Рэмси Кэмпбелл
Усмешка тьмы

Ramsey Campbell

The Grin Of The Dark

© Ramsey Campbell, 2007

© Григорий Шокин, перевод, 2017

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Посвящается Питу и Ники, которые уберегли меня от безумия

1: Я – не Лишенец

Не успел я и палец от кнопки звонка оторвать, как интерком, кашлянув, оживает и выдает:

– М-да?

– Привет, Марк.

– Это Саймон! – рапортует Марк, семилетний сынишка Натали, затем спрашивает нетерпеливо:

– Работу нашел?

Едва я раскрываю рот, за моей спиной – где-то на волнах Темзы – гудит прогулочный пароход. Звук услужливо доносит до меня недружелюбный ноябрьский ветер. Под Тауэрским мостом проплывает баржа, расцвеченная яркими огоньками. Проезжая часть снизу идет мерцающей рябью, словно двигается, как будто мост сейчас разведут. Корабль, забитый элегантно выглядящими кутилами, скользит мимо меня. Мужчина с круглым луноподобным лицом смотрит на меня из иллюминатора и салютует бокалом шампанского – при этом улыбается так широко, что я невольно думаю: с моим внешним видом что-то не так. Но нет, все в порядке. Пароход уплывает дальше, оставляя за собой блики на воде, вскоре, впрочем, исчезающие в черноте реки, зеркально отражающей мрак вечернего неба.

По обитому сосной полу вестибюля стучат чьи-то поспешные шаги, и я уже готовлюсь улыбнуться Марку, но открывает дверь отец Натали.

– А вот и Саймон, – объявляет он. В его полном, но при этом угловатом лице больше радушия, чем в голосе. Возможно, всему виной искусственный загар – жалкая альтернатива отъезду из Калифорнии; выбеленные солнцем брови стали почти серебряными, гармонируя с короткими жесткими волосами такого же оттенка и бледно-голубыми глазами. Пока мы с отцом Натали обмениваемся крепким, несколько болезненным и коротким рукопожатием, эти глаза изучают меня.

– У тебя пальцы как ледышки, дружище, – сообщает он и тут же поворачивается ко мне спиной. – Марк говорит, у тебя хорошие новости.

К тому времени как я затворяю за собой тяжелую дверь – стены здесь толстые, дом переделан из складских помещений, – он уже карабкается вверх по лестнице из бледной сосны.

– Уоррен… – говорю я ему вслед.

– Скажешь все семье, – отмахивается он и добавляет, повышая тон, чтобы услышали во всем доме: – Наш Мистер Успех прибыл!

Жена Уоррена, Биб, появляется из главной спальни, и вид у нее такой, словно она пытается чисто на глазок угадать, не изменяю ли я Натали. Ее щекастая физиономия в обрамлении коротко стриженных по последней моде волос цвета меди краснеет на глазах от воодушевления.

– Что ж, послушаем, что он нам скажет, – говорит она и следует за мужем мимо развешанных по стенам дизайнерских журнальных обложек Натали, скрашивающих местное убранство.

Марк стрелой вылетает из своей комнаты рядом с ванной, кричит на бегу:

– Вау, Саймон!

И вот наконец сама Натали появляется в гостиной. Одаряет меня улыбкой – гордой, но в то же время понимающей, предназначенной только для нас двоих. Когда рядом ее родители, особенно заметны общие семейные черты: такие же веснушки, как у Биб, такие же рыжие волосы – если даже не короче. Чувствую себя изгоем. Разеваю рот, пробую начать:

– Послушайте, все, я…

– Придержи коней, – говорит Уоррен и идет на кухню.

Почему все-таки супруги Хэллоран здесь? Что они купили дочери и внуку на этот раз? Их деньгами тут оплачено все: плазменный телевизор, DVD-плеер, миниатюрный роутер и компьютер с корпусом, напоминающим шоколадную плитку. Надеюсь, бутылка шампанского, которую Уоррен вносит на серебряном подносе, в окружении четырех бокалов, из старых запасов.

Я прочищаю горло – во рту настоящая пустыня.

– Это ведь все не для меня, да? – хрипло каркаю я. – Меня не взяли на работу.

Уоррен меняется в лице. Он ставит на низкий столик поднос с шампанским. Хмурит брови – застывший бодрый оскал выглядит теперь нелепо. Губы Биб стягиваются в тончайшую бескровную полоску. Натали склоняет голову – в ту же сторону, куда кривится краешек ее нервной улыбки. И только Марк, похоже, в замешательстве.

– Но ты… ты был такой счастливый, – обвиняющим тоном произнес он. – Такой… такой звук выдал…

– Это был пароход, – говорю я ему.

– Неужели нельзя отличить Саймона от парохода? – спрашивает Натали Марка, и ее родители тускло переглядываются.

– Рассказывай – подает голос Уоррен.

– Ну… – приходится объяснить. – Там по реке плыл…

Прежде чем Марк дослушал, встряла Биб – и раздражение, звучавшее в ее голосе, лишь должно было казаться незначительным:

– Вот уж не думал никто, что ты подался в защитники китов. Может, сэкономишь время и найдешь-таки себе достойную работу?

– Нет. В смысле… киты тут ни при чем. Мне на них плевать. Марк, разница между мной и пароходом: пароходу, чтобы плыть, нужно паром напитаться, ну а мне, чтоб просто жить, нужно на плаву держаться.

Понимаю, не самый подходящий момент для рифмованных шуточек, но мне она показалась к месту. А вот родители Натали явно думали, что я должен сгореть со стыда прямо на месте за всю эту клоунаду.

– Почему тебя не взяли работать в журнал? – спрашивает Марк. – Ты же сказал, это то, что нужно. Ты хотел эту работу!

– Не всегда мы получаем то, что хотим, малыш, – говорит Уоррен. – Порой приходится соглашаться на то, чего мы заслуживаем.

Натали смотрит на меня – быть может, побуждая к ответу, – и произносит:

– Так и есть.

Биб приобнимает дочь за плечи.

– А еще у вас двоих всегда есть мы, ты же знаешь.

– Ты так и не сказал, – напоминает о себе Марк.

Стол редактора стоял у самого окна, и за ним были видны лондонские просторы, но когда он озвучил мне свое решение, я почувствовал себя так, будто меня запихнули в тесную коробку.

– Они бы взяли меня на работу, – отвечаю я, – если бы я не упомянул… кое-что. Одно словечко.

Биб закрывает ладонями уши Марка:

– Если это то, о чем я думаю, то мальчику не стоит его слышать.

– Да нет же, – отвечает тот. – Он про «Кинооборзение».

Она убирает руки так быстро, словно уши внука раскалились:

– Мамочка, я поражаюсь, что ты позволяешь ему слышать такие слова.

– Он видел, как я читала один из номеров. Как же быстро ты забываешь, – качает головой Натали. – Я тоже работала на этот журнал. Если бы не он, я никогда бы не повстречала Саймона.

Все взгляды сходятся на мне, и слово берет Уоррен:

– Не понимаю, как одно-единственное упоминание об этом заставило их отказаться от тебя, тогда как за Натали чуть ли не борьба шла.

– Она была всего лишь дизайнером.

– Не меньший грех, скажу я тебе.

– Не спорю. Даже побольше моего. Внешний вид журнала – целиком на ее совести, и именно благодаря ей он так хорошо продавался… Ну, а моим именем просто была подписана добрая половина статей.

– Может, тебе стоит просто не упоминать его?

– Не хочешь же ты, чтобы люди думали, что ты намеренно отлыниваешь? – добавляет Биб.

– Саймон работает. Ему нелегко, – Натали не оборачивается к родителям – смотрит куда-то надо мной. – Одна работа днем, другая ночью. Это, если хотите знать мое мнение, не так-то просто.

– Просто не слишком выгодно, – подводит черту ее отец. – Ладно, Саймон, давай отвезу тебя на работу. Нам как раз пора домой…

– Не ждите меня. Я успею на метро.

– А может, не стоит рисковать? Представь себе – только что потерял одну работу, опаздываешь на вторую…

Натали ободряюще улыбается мне, а Марк говорит:

– Пойдем, я покажу тебе мой новый комп, Саймон! Он круче того, что накрылся!

– Все лучшее для юного мозга! – восклицает Биб.

– Вложение в наше общее будущее, – поддакивает Уоррен. – Ты уж прости, Марк, но как-нибудь потом, сейчас нам надо ехать.

Супруги Хэллоран обмениваются с дочерью невинными семейными поцелуйчиками, и я вслед за ними одаряю Натали таким поцелуем, который не смутил бы Марка. А тот, отделавшись коротким «пока», уходит в свою комнату – возиться с новообретенным компьютером. Я стискиваю холодную ладонь Натали напоследок, будто извиняясь, и следую за ее родителями на подземную парковку.

Кирпичная колоннада, взирающая на нас глазками камер видеонаблюдения, бросает на каменные плиты пола решетчатую тень. Машина бибикает и мигает фарами со своего парковочного места, отзываясь на брелочную сигнализацию Уоррена. Я забираюсь на заднее сиденье и защелкиваю ремень безопасности; машина выруливает задним ходом, разойдясь впритирку со стоящим неподвижно «ягуаром». На выезде нас едва ли не скребет по крыше поднимающаяся автоматическая дверь.

– Уоррен! – взвизгивает Биб, скорее восторженно, чем испуганно.

Узкое пространство пролегшей между бывшими складами аллеи усиливает рев двигателя. Мы выезжаем на большую дорогу. Уоррен не глядя (и не особо церемонясь) втискивается в общий поток машин.

– Эй, а тормоза для чего придумали? – отвечает он на возмущенную симфонию клаксонов и включает музыку.

Первые ноты «1812 года» Чайковского обволакивают все вокруг, когда подсвеченные башни Тауэра исчезают в зеркале заднего вида. На резком повороте меня бросает вперед – настолько, насколько позволяет ремень. Уоррен, видимо, слишком захвачен музыкой, чтобы это заметить. Когда мы проезжаем Кенсингтон, он еще больше увеличивает громкость, чтобы заглушить диско, доносящееся из «тойоты», которая стоит рядом с нами на светофоре – Биб зажимает уши ладонями. Увертюра возносится к уверенному крещендо на Хаммерсмитской эстакаде, за которой виден извив Темзы и небо над ним – небо, чье спокойствие нарушено огненными сполохами и грохотом, сотрясающим даже нашу машину. Фейерверки взлетают ввысь над Кастелно и пышно расцветают один за другим – искры-осколки растворяются в вечерней тьме. К Ночи Гая Фокса они опоздали ровно настолько же, насколько опередили новогодние празднества. На Грэйт-Уэст-роуд мелодия подходит к торжественному финалу, из-за чего далекие взрывы кажутся моим бедным ушам слабыми и какими-то искусственными.

– Как тебе музыка, Саймон? – окрикивает меня Уоррен.

– Великолепно, – я сам себя едва слышу.

– Вот и мне нравится! Парень знал, что любят люди, и впаривал им это. Так много врагов не наживешь.

– Не можешь понравиться – не стоит и пытаться, – поддакивает Биб.

– Все, что я делал, – раскрывал подноготную фильмов, которые стояли на верхних строчках кассовых сборов и критических рейтингов, – раздражаюсь я. – Колин написал статью про оскароносных наркоманов. Ну да, названо было много чересчур громких имен, вот нам и заткнули глотки.

Супруги Хэллоран уставились на меня в зеркало заднего вида – так, будто бы и думать не думали про «Кинооборзение». После паузы Уоррен выдал:

– Вот поэтому и стоит быть осторожнее в выборе друзей. Их репутация может повлиять и на твою.

Не знаю, говорит ли он это мне – или обо мне. Не знаю. На Темзе рыбачат. С Хитроу взлетают самолеты – неугасимые фейерверки. А Уоррен тормозит у видеотеки – тут моя дневная работа – и, визжа шинами, выносит машину на кольцевую в Эгхем. Когда мы съезжаем с Мэйн-роуд, неподалеку от шлагбаумов Лондонского университета, Биб тычет пальцем в студента, на голове у которого дорожный конус – милое воспоминание о Хэллоуине. Машина Уоррена тормозит наверху улицы, меж двух рядов кое-как припаркованных машин.

– Открывай, а я пока подыщу местечко для машины, Саймон, – напутствует он меня.

Спешу к погнутым металлическим воротцам у дома, что принадлежит Хэллоранам, распахиваю их навстречу кривой подъездной дорожке. Низкорослый рододендрон опутал сетью большой полосатый паук. В их саду этот чахлый кустик – единственная растительность, если не считать косматых пучков травы. В свете фонарей паутина трепещет оранжевым светом, куда более ярким, чем цвет листьев, и даже сам паучара кажется светящейся лампочкой. Взбежав трусцой по ступенькам к обшарпанной двери, я с трудом проворачиваю ключ в тугом замке.

– Здрасьте! – кричу я в отворившийся проем. – Ваши хозяева прибыли!

Холл тускло освещен, тени ложатся на щербатую мозаику на полу. Тут две двери: в одну из них преграждает вход запечатленный на постере детина с мачете в руке (там живет Вул), в другую – криво нарисованный Голлум (обитель Тони). Все тут провоняло пиццей и чем-то вроде конопли. Обстановочка та еще, но, оборачиваясь к Биб, я стараюсь сохранить невинное выражение:

– Просто даю знать людям, что вы тут – вдруг они в непотребном виде.

Уоррен приближается к нам от машины, запаркованной через дорогу от дома, и она сразу рапортует ему:

– Он предупредил студентиков о том, что мы здесь.

– Свои люди – сочтемся, да, Саймон?

– Ну, когда-то и я был студентом. Не так уж и давно. Большое спасибо за то, что разрешили мне занять эту клетушку.

Смотрю, как супруги Хэллоран нога в ногу вышагивают через холл, оклеенный обоями в крупный листик, который кажется неуместным в здешней тесноте. Биб стучит в дверь Вула и сразу же пробует открыть, Уоррен проделывает то же самое с дверью Тони, но обе комнаты заперты. Биб включает свет в гостиной и одаривает меня хмурым взглядом. С чего бы, думаю я, ведь моя совесть чиста – в отличие от загаженного пегого ковра на полу. В любом случае весь этот мусор – комки газет, немытые тарелки, два фольговых контейнера с заплесневелыми пластиковыми вилочками, наполовину рассыпавшимися, босоножка со сломанным ремешком – не так уж сильно противоречит интерьеру, представленному разнообразными дряхлыми стульями, допотопным телевизором и пыльным видеомагнитофоном.

Биб собирает всё с пола и несет на кухню. В мусорном ведре, разумеется, нет места. И раковина забита до отказа.

– Ты вроде бы взрослый человек, Саймон, – жалуется она, вываливая свою ношу на стол между тарелок с присохшими заскорузлыми хлопьями. – Долго тут все это копилось?

Я бы сказал ей, где провел прошлую ночь, но Натали предпочла держать наши отношения под неким покровом недосказанности до тех пор, пока у меня не появится работа, которой мы могли бы гордиться. Храня молчание, я смотрю, как Уоррен забирает ведро, но Биб, расставляя посуду, разыгрывает такой раздражающий моноспектакль из вздохов и охов, что я вынужден вмешаться:

– Я не могу изображать хозяюшку при такой загрузке на работе.

– Студенты – точно такое же вложение средств, как и эти дома, – говорит Уоррен, затворяя за собой дверь черного хода. Ведро в его руке теперь пустое. – Инвестиции, которые мы все делаем.

– И как думаешь, Саймон, какую часть из этих инвестиций составляешь ты? – Биб протягивает мне тарелку, кивает: протри, мол.

Я кладу ее в шкафчик – несмотря на большое желание грохнуть об пол.

– Если Натали ценит меня, это кое-что да значит.

– Ах, как романтично. Ей точно понравится, – Биб вручает мне еще одну и добавляет: – Мне кажется, мы тоже кое-что значим. Мы вложили в нее чертовски много.

– Я собирался сказать ей, что мы встретили одного ее старого знакомого, – добавил Уоррен. – У него, да и у всех в его кругу, дела идут очень даже хорошо.

Мне, видимо, надо было ответить что-то в духе «чудесно, пусть выходит за него» – или найти какой-то более изящный выход? Ясно ведь было как божий день, что они только и ждали, когда Натали перестанет в меня верить. Предоставленный мне клоповник только мешал им открыто заклеймить меня как паразита. Никакие ссоры и пересуды не помогли бы. Вот и приходилось держать язык за зубами… и вытирать тарелки.

Слова Уоррена крутятся у меня в голове, пока мы все вместе поднимаемся на второй этаж. Я спотыкаюсь о дырку в ковре и чуть не скатываюсь вниз по ступеням. Биб снова охает – на этот раз из-за беспорядка в общей на весь этаж ванной. Дверь Джо заклеена постером какой-то труппы, замечательно названной «КЛОВАНЫ БЕЗ ГРАНИЦ». На стук Уоррена никто не отвечает – и, понятное дело, дверь заперта.

– Коли уж моим владениям надлежит инспекция, открою я, да простит меня Бог, – изрекаю я замогильным голосом.

– Валяй, – говорит Биб.

Я подшучиваю над ними – и если они этого не понимают, тут уж все врачи мира бессильны. Я мог бы сказать им больше – но слов не осталось, одно только чувство оплёванности. Распахивая настежь черную дверь без всяких постеров и пометок, я включаю лампу под украшенным кисточками зеленым японским абажуром – мелочь для уюта, вот как называет подобные штуки Натали. Взгляды ее родителей устремляются внутрь – хотя там, внутри, нет ничего такого, на что имело бы смысл долго смотреть, ничего такого, что можно было хотя бы покритиковать. Моя одежда хранится в покосившемся шкафу, и вчера я перетащил одеяло на кровать. Книги выстроились на полках рядом с видавшим виды рабочим столом, на котором занимает почетное место компьютер.

– Скажите, что показать, и я покажу, – подаю голос я.

– Тут все, похоже, в порядке, – говорит Биб, недобро сопя.

– Проверим остальных жильцов, – объявляет Уоррен, – и потом отвезем тебя на твою бензоколонку.

– Спасибо, не стоит, – отвечаю я. – Моя смена только через час. А пока что я тут кой-чем займусь.

– Надеюсь, чем-нибудь полезным, – хмыкает Уоррен на прощание.

Я сжимаю кулаки, глядя им вслед. Они спускаются вниз по лестнице, отсвет из моей двери окрашивает лысину Уоррена в зомбоидный зеленый цвет. Он оборачивается на секунду, улыбается мне, и эту мерзкую зеленую ухмылку я ну никак не могу принять за добрый знак. Закрыв дверь, включаю компьютер. Довольно с меня Хэллоранов. Я удивлю и их, и, быть может, Натали. Я всерьез возьмусь за свою жизнь.

2: Псевдонимы

А вот вам и вся моя жизнь – те факты, что явно пригодны для печати, и кое-что не столь пригодное в придачу: Саймон Ли Шевиц, родился 1 января 1977 года в Ланкашире. Ходил в начальную школу на Гримшоу-стрит (с 82-го по 88-й), затем – в старшую школу Уинкли (с 88-го по 95-й). Последствия: «отлично» по английской и мировой литературе, математике и испанскому, «хорошо» по физике, химии, обществознанию (про историю и географию не спрашивайте; сомневаюсь, что оценки по этим дисциплинам были бы выше, не влюбись я столь не вовремя в кинематограф и видеокассеты). Поступил в Ройал Холлоуэй[1] в Лондоне, проучился там с 95-го по 98-й. Бакалавр гуманитарных наук, особо отличился в исследованиях в области СМИ. Соавтор (на пару с Колином Верноном, но только тссс) университетского журнала о кино «Стоп-кадр», писал статьи и критические очерки. С 98-го по нулевые – кинорецензент в «Престон Газетт». Также писал статьи для «Сайт энд Саунд» и «Эмпайр». Ну а потом…

На электронную почту мне упала весточка от Колина Вернона: «Кинооборзение» будет самым дерзким журналом про кино. Его отец согласен спонсировать начинание. Колин поселит меня в своем доме в Финчли, и я буду жить там, пока не смогу позволить себе квартиру. Последние сомнения развеяны в ходе редакционного совещания, не говоря уже о выпивке с Натали. Хотя бы из-за того, что встретил ее, стоило в это ввязаться. Ну а теперь журнал обвиняют в клевете, назначен суд, но Колин сможет выступить только в следующем году. Активы журнала заморожены. Как и моя карьера, судя по всему. Ну да ладно, главное – чтобы мозги не замерзли.

2001–2002: штатный журналист «Кинооборзения». Я выделил эту строчку, стёр ее и уставился в никуда. Всякий раз, когда я буду упоминать, что обозревал фильмы, интервьюеры будут вспоминать, где именно они обо мне слышали. Мне что теперь – имя поменять? Я зашел в Интернет и стал искать генератор анаграмм. Нашелся какой-то сайт с дурацким названием «Ослослов». Забив свое имя в поле, я кликнул по клавише «Сгенерировать».

Столбик полученных анаграмм уполз вниз, далеко за пределы экрана. Но в предоставленном изобилии – ничего такого, что хоть отдаленно напоминает нормальное имя. Тем не менее некоторые результаты этой игры с буквами по-настоящему забавны. Например, Шмон Виселица или Маисей Шило. Прямо какие-то бандитские прозвища. Скопировав наиболее человеческий вариант (который все равно выглядит как женское имя и звучит как «ежемесячный плющ» – Айви Монсли, ну надо же!) в шапку моего резюме, я сохраняю изменения и выключаю компьютер. Под порывом ветра пластиковый стул стучится о столешницу выброшенного садового столика, и я представляю, как беру свое старое «я», сажаю туда, да там, во тьме, и оставляю. Если бы только у меня было время поискать сегодня вечером работу… Придется все перенести на завтрашнее утро.

Дыхание стынет, едва я выхожу за порог дома. Закрыв за собой дверь, достаю мобильник и набираю номер Натали. Паучище в рододендроне задумчиво перебирает сверкающие нитки своей ловчей сети. Я внимательно слежу за ним – до тех пор, пока ее голос не прорезается сквозь гудки:

– Алло?

– Айви Монсли на связи, – говорю я.

– Саймон? Саймон… – во второй раз мое имя из ее уст звучит как-то виновато. – Слушай, мне правда очень жаль. Мои родители… они нагрянули без спросу.

– Ну, ты же предупреждала, что они вернулись.

– Вот только не надо все время придираться к словам! – резко возражает она. А у меня и в мыслях не было к чему-то там придираться. – Я не про сам факт. Они позвонили мне на работу, я рассказала им про твое собеседование и про проблемы Марка с компьютером. Они не предупредили, что приедут к нам домой. Я и знать не знала, что так выйдет, пока они не появились у меня в дверях с шампанским и новым компом.

– Как мило с их стороны.

– Я не меньше твоего хотела, чтобы их уже не было к твоему возвращению.

– Пустяки, дело житейское. Скоро они услышат об Айви Монсли.

– Если это опять какая-то твоя шутка, я ее не догоняю.

– А я и не шучу. Я собираюсь взять псевдоним.

– Марк, погоди, я говорю с Саймоном. Так. Псевдоним. Ты хочешь написать книгу?

Такая идея мне в голову еще не приходила, хотя должна была бы.

– Что думаешь?

– Ну, знаешь, как говорится – у каждого из нас есть своя книга за душой.

Мне бы пришелся по душе чуть менее расплывчатый ответ. Оставляя озаренную светом монитора спальню позади, я иду к заправочной станции «Фрагойл», навстречу клаксонам, издевательски напоминающим о плачевном статусе Саймона Ли Шевица.

– Вообще, я просто хотел поставить тебя в известность о своих планах. До того как устроюсь, – говорю я ей.

– Удачи, Саймон. Я ведь могу еще называть тебя по старинке?

– Зови меня как хочешь, – отвечаю я, но голос перекрывают чертовы клаксоны нетерпеливых водил, стоящих в очереди на заправку, прямо-таки заливаются какими-то мотивчиками в три ноты, напоминающими музыкальные заставки из фильмов с Лорелом и Харди. – Люблю тебя, – добавляю напоследок, и мне хочется верить, что ответ Натали, предваривший гудки, не был всего лишь эхом моих собственных слов. Кладу телефон в карман и перехожу через дорогу.

Шарух угрюмо пялится на меня из-за кассы, когда я ступаю в его бензоколоночные владения, подсвеченные дерганым неоновым светом. Я позволяю себе маленькую роскошь: воображаю, что он даже не признал во мне рабочего – это означало бы, что я потихоньку превращаюсь из гусеницы в бабочку, в того самого Успешного Человека, каким хотел бы быть; но потом он слезает с табуретки, заправляет мятую белую рубашку в брюки и топает отпирать дверь.

– Ты опоздал, – приветствует он меня через дюймовую щелку между косяком и дверью.

Я бросаю взгляд на наручные часы. Двоеточие между циферками часов и минут весело подмигивает мне в ответ.

– Да на пару секунд же. Не спустишь такую чепуху, дружище?

– Нельзя тебе опаздывать. Работы много, – он грозит пальцем в сторону часов над стендом с сигаретами, втиснутым за узкий прилавок. – Ты медленный, – заявляет он, – и это плохо.

Я храню молчание, надеясь, что оно поспособствует сокращению сегодняшней проповеди, но он не отстает:

– Ты голодный? Ел вообще?

Я знаю этого типа слишком хорошо, чтобы не учуять подвох.

– Да так, перехватил, – отбрехиваюсь.

– Нельзя есть те сэндвичи, что просрочились. Воровство, – предупреждает он меня. – И вообще не выбрасывай их. Мистер Хан сам разберется с ними утром, если за них так никто и не заплатит.

– А, то есть это завтрак твоего папаши, да? Ну о’кей.

– Не надо издеваться. Твои остроты тут не оплачиваются, – говорит он и тычет жирным пальцем в сторону холодильного шкафа, забитого пластиковыми бутылками. – Что видишь?

– Что-то еще, что мне тут нельзя трогать?

– Там на полках пусто. А пустота не продается. Не платят люди за пустоту. Видишь пустую полку – поставь туда что положено.

А я знай себе молчу, и это его все-таки останавливает.

– Что ж, я ухожу, – говорит он и снимает свое пальто с крючка за дверью. – Все, что поставишь – запиши, мистер Хан потом проверит.

Придерживая у колен трепещущие на ветру полы, он уходит, и я затворяю за ним дверь. Его синий «мерс» выезжает с магазинной стоянки – по крыше скользят уродливые блики, и я остаюсь один, если не считать камеру видеонаблюдения, таращащуюся на здешние припасы. Если бы эта работа чего-то по-настоящему стоила, я бы относился к ней получше, но теперь, изучив установленный порядок, я прекрасно понял: все, что мне остается – валять дурака. Быть может, Айви Монсли взаправду стоит засесть за написание книги.

Из подсобки, освещенной лампочкой вдвое меньшей мощности, чем та, которую забрал домой мистер Хан, я приношу коробку пластиковых бутылок и отчетный лист. Как насчет «Продакт-плейсмента»? «Снятые на продажу», конечно, более броское название, но, подозреваю, вопрос о внедрении брендов в фильмы – это не достаточно прибыльная тема. Вспарываю ножом скотч. Может, тогда «Сцены смерти»? В кино их полно, фильмы живут ими, и я могу изучить, как их представление изменилось с самых ранних картин – реконструкций повешения – и то, как с ними работают различные актеры в разных жанрах. Или слишком уж мрачное направление я выбрал, непозитивно-непродаваемое? А что, если осветить тему популярного австралийского кинематографа? Или…

Пока я раздумываю и втискиваю две бутылки в пустующее пространство на полке, белый «вольво» въезжает на переднюю площадку. Я бреду к стойке, чтобы включить нужный насос, но когда лицо водителя показывается над краем распахнувшейся дверцы, замираю и сжимаю руки в кулаки. Тут же хочется брякнуться на пол, дабы не показываться ему на глаза: визита этого человека я страшился уже не один месяц.

3: Предложение

Покончив с бутылками и захлопнув стеклянную дверь холодильника, я расправляю плечи – смысла прятаться все равно уже нет. Водитель натыкается на меня взглядом – и забирается обратно в «вольво». Машина задом отъезжает от насосов, будто пытается покинуть мое поле зрения, удаляется за край бензоколоночного окна… И когда я уже почти уверен в том, что спасен, водитель решительно шагает к дверям из-за угла здания, от парковки.

Водитель этот – Кирк Питчек, мой бывший преподаватель-киновед.

Его румяное лицо кажется еще длиннее, чем у оставшегося в моей памяти образа – как будто косматая шевелюра и черная борода, закрывающая почти всю нижнюю часть лица, растянули его двумя магнитами. Он одет во все черное – водолазку, брюки, кожаную куртку, перчатки. Поняв, что дверь заперта, он прислоняется к стеклу.

– Саймон? – спрашивает он, и я скорее читаю свое имя по губам, чем слышу. – Можно к тебе?

Мистеру Хану, если тот вздумает проверить записи с камер видеонаблюдения, такая моя выходка не придется по душе, и я борюсь с искушением воспользоваться этим предлогом, чтоб не впустить Питчека сюда. Ветер треплет его волосы, и я могу представить, какой холод сейчас гуляет по его незащищенной шее. Проблема в том, что я не смогу не впустить его, каким бы нелепым ни получился наш дальнейший разговор. Я отпираю дверь, и он протягивает мне мягкую холодную ладонь:

– Извини, что отрываю от дел. Мне сказали, что тебя можно сыскать здесь.

Хм, здорово, тогда моя репутация пала еще ниже, чем мне думалось раньше.

– И кто же вам сказал?

– Джо – или Джоуи, не помню точно. – Он ждет, пока я закрою дверь, затем скрещивает руки и смотрит на меня. – Что ты здесь делаешь, Саймон?

– Давайте назовем это так – отдыхаю.

– С точки зрения актерской игры ты сейчас довольно убедителен, не спорю. Но ты хоть понимаешь, куда катишься? – Такой же дотошно, преподавательски настойчивый, как и всегда. Из-за этого его любили далеко не все. Из-за этого я его сейчас ненавижу. – Не знаю, говорил ли я тебе, но ты написал лучшую дипломную работу из всех, какие мне только доводилось оценивать.

– Ну спасибо, – отвечаю я. Плохо закрепленная в лотке бутылка заваливается и катается туда-сюда, будто напоминая мне о том, что неплохо бы и работой заняться. – Большое вам человеческое спасибо.

– До сих пор помню, какое мощное вступление. Я прочитал его некоторым моим коллегам – как раз тот пассаж, где ты говоришь, что старый добрый Полонски[2] – величайший кинорежиссер со времен Орсона Уэллса, и почти все решили, что речь идет о Романе Полански. Не могу вообразить себе более показательный случай утраты репутации.

– Может, именно это – показательная утрата – происходит сейчас со мной.

– Нет твоей вины в том, что твой журнал впутался в тяжбу, – взгляд Питчека падает на глянцевые ряды порнографических журналов на самой верхней полке. – Разве не лучше было бы тебе писать, а не торговать вот этим вот?

– Если у вас на уме есть хоть какой-нибудь редактор, которому можно меня порекомендовать, я был бы вам дьявольски признателен.

– Не уверен, что мне удастся убедить кого-нибудь взять тебя.

Я ставлю еще одну бутылку в холодильный шкаф, но даже повернувшись к нему спиной, не могу скрыть горечи:

– Ну тогда я лучше займусь тем делом, за которое мне хоть что-то платят.

– Могу я отнять у тебя буквально несколько минут?

Захлопнув шкаф, я внимательно-внимательно смотрю на Питчека.

– Забирайте хоть все.

– Вот, это уже больше похоже на моего старого ученика. – Он тянет себя за бороду, будто проверяя, не фальшивая ли она, потом говорит: – Слышал что-нибудь о завещании Тикелла? Чарльз Стэнли Тикелл, один из наших студентов межвоенного периода. Подлинный рыцарь искусства, законченный книжный червь – сдается мне, самым большим «ужасом войны» для него были разбомбленные библиотеки. От него университету теперь перейдет много денег. Вот только он четко оговорил их использование – мы должны издавать на них книги.

– Разве этим уже не занимаются?

– Занимаются, да не так, как ему нравится. Нужны книги об искусстве прошлого века. Разумеется, и про кино – в том числе. Меня спросили, может ли кто-нибудь из моих студентов заняться написанием такой книги, и ты, наверное, уже понял, чье имя я упомянул сразу же. Вот почему нет смысла водить тебя по редакторам. Если нам будет по плечу это дело – а я на все сто процентов уверен, что оно нам по плечу, – твое имя останется в анналах.

Мне – и такую ответственность? Слишком круто, чтобы быть правдой. Тут я отчетливо понимаю, что не имею права сейчас мешкать.

– Знаете, вообще я прикидывал кое-какие идейки для книг.

– Какие же?

– Ну… «Конец фильма». Про самые последние работы известных режиссеров того времени, ну и про то, что мы можем в целом узнать о кино, смотря их. «Умираю – хочу эту роль» – про постановку сцен смерти персонажей, понятное дело. «Мы в кадре» – про то, как кино вторгается в нашу повседневную жизнь столь активно, что мы иногда не видим границ между вымыслом и реальностью. Ну, или что-нибудь о ремейках и плагиате в кино. Можно назвать «Где-то мы это уже видели».

Далее пришлось импровизировать – ибо Кирк смотрит на меня слегка разочарованно. Ты можешь круче, говорит этот его взгляд.

– Может, про дубляж, – говорю я в некотором отчаянии. – Я могу брать интервью у актеров озвучки. А название… название будет «Они говорят за себя». О, а как насчет книги о фильмах, которые были запланированы, но так и не сняты? Вы знаете, что «Призрака оперы» студия «Хаммер» делала совместно с Гербертом Ломом – с прицелом на Кэри Гранта в главной роли? А Хичкок почти снял «Счастливчика Джима». Кто знает, сколько всего неснятого лежит по полкам – а то ведь, если покопаться, такое можно найти!..

– И лучший копатель, какого мы только можем себе позволить, – ты, Саймон, – говорит Кирк Питчек, поглаживая бороду. – Но сейчас нам желательнее получить быстрый результат. Думаю, тебе нужно опубликовать свою диссертацию.

Я уже открываю рот, чтобы начать громко восторгаться, но потом расчет берет верх.

– То есть мне за нее заплатят?

– Хорошо заплатят – если сможешь пересмотреть ее настолько, чтобы она выглядела как новая работа. Могу я предложить?..

– Конечно. Вы мой редактор.

– Если сможешь сделать ее интереснее – рули в этом направлении. Я не говорю, что твоя работа скучна в том виде, в каком она есть, но чем большую аудиторию мы сможем охватить, тем лучше. Углубись – там, где материала достаточно для углубления. Я бы с удовольствием почитал побольше о… как там звали того комика времен немого кино, вымаранного из всех архивов?

– Табби Теккерей. О нем почти ничего не известно.

– Именно. Ты здорово о нем написал – особенно об этой путанице с Роско Арбаклом[3]. На него ополчились только из-за того, что он был слишком уж похож на Толстячка, если я правильно помню. О нем должна быть как минимум отдельная глава.

– Не думаю, что смогу найти больше, чем уже найдено.

– Ты должен. Любые расходы на исследования – не вопрос, мистер Тикелл покроет их.

– Вот даже как! – Я стараюсь не выглядеть побирушкой, но не выходит. – А аванс есть?

– Увидишь его сразу же, как только контракт будет подписан. Как насчет десяти тысяч сразу и еще двадцати после выхода книги?

Больше, чем я скопил бы за два года, вкалывая на нынешней работе.

– Думаю, мне стоит сказать вам огромное спасибо…

– За следующую твою книгу мы, быть может, сумеем увеличить гонорар, – говорит Кирк, похоже, немного опечаленный проступающим у меня на лице щенячьим восторгом. – Но, как говорится, не кажи гоп. Дай мне свой емэйл, и завтра я вышлю тебе договор.

Он изымает ручку и блокнот из внутреннего кармана пальто. Десятки курчавых волос на его запястье топорщатся, когда он снимает перчатку.

– Давайте сам напишу, – беру у него ручку и старательно вывожу на чистом листке simonles@frugonet.com. – И да, стоит ли мне брать псевдоним?

– Определенно не стоит. Подумай о восстановлении доброго имени. Посмотрим, как оно пойдет.

– Посмотрим.

«Триумф» паркуется рядом с колонкой. Водитель, конечно же, плюет от всей души на знак, уведомляющий о том, что сначала нужно заплатить. Он машет мне насадкой шланга, и я иду включать насос.

– Не смею более отвлекать, – говорит Кирк и протягивает мне руку через прилавок, устеленный стареющими газетами. Мы обмениваемся на прощание понимающими улыбками. Потом, отвернувшись от водителя «триумфа», я и вовсе скалюсь в тридцать два довольных зуба. Эта смена точно пройдет в радужных тонах, и сейчас я сожалею только об одном – что уже слишком поздно звонить Натали и делиться радостью. Но до завтрашнего дня уже не так долго.

Возможно, это будет первый день моей новой – настоящей – жизни.

4: Списки

Табби Теккерей

Дата /место рождения: 1880?/Англия

Дата смерти (подробно):?

Биография: Теккерей Лэйн начал карьеру в Инглиш-мьюзик-холле. После… (показать больше)

Фильмография

Актер:

1. Пусть себе смеются (1928) (в титрах не указан) – водитель

2. Табби говорит правду (1920, не выпущено)

3. Табби на трех колесах (1919)

Я сразу понял – что-то здесь не так, и виной тому явно не «Интернет Муви Датабейз». Листая список до конца, я старался не обращать внимания на типа за соседним компьютером, мурлыкавшего себе под нос мотивчик в несколько нот, вполне подходящий для фортепианного аккомпанемента в сцене погони в немом кино.

4. Табби скалит зубы (1919)

5. Табби и его выводок (1919)

6. Табби против телефонисток (1919)

7. Табби становится черепахой (1918)

8. Табби в поезде (1918)

9. Табби и ужасные тройняшки (1918)

10. Табби играет в теннис (1917)

11. Табби за чашечкой чая (1917)

12. Табби сплетничает (1917)

13. Табби ест торт (1916)

14. Табби читает мысли (1916)

15. Табби смотрит в телескоп (1916)

16. Табби и мишурное деревце (1915)

17. Троянский конь Табби (1915)

18. Табби и полные штаны проблем (1915)

19. Табби буянит (1915)

20. Табби принаряжается (1914)

21. Табби – тролль (1914)

22. Табби пробует двадцатый век на зубок (1914)

23. Смеха ради (1914) – аптекарь Аполлинериус

24. Лучшее лекарство (1914) – фармацевт Фолли

Сценарист:

1. Пусть себе смеются (1928) (в титрах не указан)

Архивные материалы:

1. Золотой век юмора (1985)

Кнопка «Биография» на боковой панели дает мне ссылку на Surréalistes Malgré Eux (издательство Nouvelle Anne, 1971). Вот и все, и в каком-то смысле этого более чем достаточно – потому как все даты в списке неверные.

Что бы ни положило конец карьере Табби – это никак не мог быть скандал с Роско Арбаклом. Вечеринка, на которой умерла Вирджиния Рапп – и в смерти которой потом обвинили Толстячка, – имела место в День труда 1921-го, год спустя после последней роли Табби в кино.

И с чего это я решил, что Табби и Арбакл связаны? Откуда я вообще это взял – из Интернета или из какой-то книги в читальном зале Британского киноинститута? По сути, это не так уж важно, но меня вдруг раздражает собственная короткая память. Я жму на биографию, чтобы прочитать побольше. Не знаю, что уж такого с ним случилось – быть может, он настолько отъелся, что сцена однажды провалилась под ним, или слишком много (и непристойно) шутил про телескопы и пироги, а может, дело было в том, что все названия его фильмов были слишком тупые даже для начала двадцатого века… Что угодно могло быть причиной этого забвения, потому что ссылка на биографию не работала. Плюнув на нее, я отправился ловить Теккерея Лэйна в Интернете.

Оказалось, что Теккерей-лэйн – это целых две улицы в Англии. А еще это имя носил профессор средневековой истории, чьи работы хранились в Манчестерском университете. А вот ссылку на комика эпохи немых фильмов с таким именем я найти не смог. Поиск Табби Теккерея не дал никаких результатов, в каталоге библиотеки о нем тоже ничего не знали. Институтская сводная информационная база киноиндустрии содержала список его фильмов, а в Национальном архиве кино- и телефильмов не упоминался ни один из них. Даже «Золотой век юмора».

Я не сдерживаю стон разочарования – который, очевидно, привлекает внимание моего певучего соседа. Тот отлипает от своего монитора и тянется заглянуть мне через плечо. Когда я обращаюсь к нему лицом, солнечный свет, льющийся из ближайшего окна, ослепляет меня. Его лицо вдруг кажется мне каким-то неестественно бледным и неестественно раздутым. Быть может, все дело в том, что нас с ним разделяет от силы пара дюймов. Пока я хлопаю глазами, как вытащенный из норки крот, этот тип встает и шмыгает куда-то за стеллаж с книгами. Мне же ничего иного не остается, кроме как топать на абонемент. Экран над столом оповещает, что книга под названием «Тихие тайны» уже принесена из хранилища и дожидается читателя по фамилии Мур.

– Нашли что искали? – осведомилась у меня библиотекарь.

– Честно говоря, рассчитывал на большее.

Она склоняет голову, на ее губах играет легкая вопрошающая улыбка.

– А вы о Табби Теккерее, часом, не слышали? – бросаю я пробный камень.

– Имя знакомое, – она задумывается. Покачивает головой, становясь серьезнее. – Нет, похоже, я подумала о ком-то другом. О нужном вам Табби я вряд ли слышала.

– А кое-кто – слышал!

Я оборачиваюсь – но не могу определить, кто это сказал. Все читающие сидят молча, со склоненными головами. На слух я даже не смог бы прикинуть расстояние до говорившего.

– А это что было? – спрашиваю я у библиотекаря.

– Простите? Я сказала, что…

– Не вы. Кто-то другой.

Она явно недоумевает.

– Ну, кто-то сейчас сказал, – бормочу я, несколько сбитый с толку.

– Простите, но я ничего не слышала.

Но как она могла не слышать – говорили ведь громко!

– Прошу прощения, – заранее извиняюсь я и обращаюсь к читальному залу лицом. – Так кто тут знает что-то о Табби Теккерее? – почти кричу я.

Недоуменное молчание. Мне что, упомянуть еще и то, что он был комиком?

А может быть, тот самый тип, что сидел рядом со мной, и сказал это? За стеллажами было, похоже, пусто. Видимо, он бросил свои слова на прощание, уже у дверей.

Я выбегаю наружу, в оживленный гомон Стивен-стрит. Никого и близко похожего на того мужчину не просматривается до самой Тоттенхэм-Корт-роуд. Такого было бы сложно не узнать – комплекция весьма внушительная.

Перестав пялиться на спешащих к обеду клерков, я нетвердым шагом иду следом за ними. Так мне будет проще – и быстрее – добраться до Натали.

Сворачиваю за угол. Где-то на ветру хлопает порвавшийся навес – звучит, будто чьи-то шаги, большие такие, абсурдно длинные шаги, настигающие меня. Спасаюсь через Оксфорд-стрит, вышагивая позади автобуса, полного детей с размалеванными лицами, прохожу украдкой сквозь парад ранних рождественских покупателей к Сохо-сквер. В парке, под темными облаками, наливающимися вот-вот готовым пролиться дождем, какой-то мужчина в мешковатой одежде без единого звука разевает рот, словно разговаривает сам с собой.

Ресторанчик «Ограниченный выбор» – прямо через площадь от меня, рядом с офисами киноцензоров. От него три шага до бара, украшенного фотографиями деятелей кино, имевших проблемы с цензурой. Есть там и постер Кена Рассела с автографом, и плакат с жирной моськой Майкла Виннера. Стены обшиты панелями из темного дерева. Натали сидит за столиком в полукруглой беседке, и над ее головой горят буквы «ЖИЗНЬ – ЭТО ФИЛЬМ». Завидев меня, она вскакивает с обитой кожей скамейки.

– Саймон! Я никак не могла дозвониться до тебя.

Неудивительно: я забыл включить звук на телефоне, выйдя из библиотеки.

Два бокала, стоящие в сторонке на ее столике, кажется, объясняют смущенно-виноватое выражение ее лица. Со стороны туалета с шутливой табличкой «ОСОБО НЕЦЕНЗУРНО!!!» нам навстречу уже идут ее родители.

– Признайся, Нат, ты выбрала это местечко? – недовольно тянет Биб. И в этот момент, выходя вперед, конечно же, замечает меня. – О, здравствуй, Саймон.

– Я выбрал это местечко, – признаю я. – А что с ним не так?

– Весь женский туалет обклеен похабщиной. Уоррен говорит, в мужском дела не лучше.

– Мы были в Уэст-Энде, вот решили позвонить Натали, – поравнявшись со мной, отец Натали берет меня за локоть. – Мы можем уйти, если вы надумаете праздновать без нас.

– А допивать кто будет? – насмешливо указываю я подбородком на бокалы.

– Уж точно не ты, у тебя будет своя выпивка, – Уоррен осклабился. – Шучу! Бармен, белого вина нашему гостю!

– Буду через минутку, – мне по-мальчишески любопытно узнать, что же так оскорбило мистера и миссис Аристократ в оформлении туалетов. Оказалось, на стенах, отделанных белым кафелем, висели в рамочках кадры из старых порнографических комедий, но тела актеров были столь тесно переплетены, что едва ли можно было угадать их формы. Ничего такого, что задержало бы меня на пути к ближайшему писсуару, – отвлекал лишь хлопающий звук где-то за окном. Раненая птица, что ли? Вообще, звук такой, будто какой-то чокнутый извращенец раздобыл парашютные сумки единственно для того, чтобы подсмотреть, как я справляю нужду, и сейчас как раз активно ими пользуется. Быстренько застегнув ширинку, я побежал к дверям, и тут за моей спиной кто-то отрывисто кашлянул.

А, ну конечно. Сушилка для рук.

Родители Натали сидят рядом с ней на приплюснутой лавочке. Биб похлопала рядом с собой:

– Садись, тут и для тебя заказано.

– Мы здесь надолго не задержимся, – говорит Уоррен, – и Натали кое-что сказала такое завлекательно-привлекательное…

Что за ерунду он несет? Какая вообще связь между этими двумя его репликами? Я отстраненно набираю полный рот вина – или того, что здесь выдают за вино, – и тут Биб спрашивает:

– Как думаешь, этот твой журнал – он не помешает твоему издателю печатать тебя?

– Он мой старый преподаватель, – отвечаю скорее автоматически – после того, как шумно сглатываю.

– Значит, в университете он больше не работает, так?

– Нет, почему. Он выпускающий редактор университетских изданий. Им там недавно перепала куча денег от одного фанатика – как раз на публикацию книг о киноискусстве. Таких, чтоб все их читали и всем было интересно.

– Надеюсь, у них получится. За спонсора!

Бокалы стукаются стеклянными стенками: дзынь.

– Итак, ты планируешь серию книг? – интересуется Уоррен.

– Нет, пока у меня просто несколько хороших идей.

– А нам с Уорреном казалось, что тебя наняли писать всю серию. А о чем тогда твоя книга, Саймон? Расскажи нам, – тараторит Биб.

– О людях, чья слава угасла.

– О, это твоя тема, – она многозначительно подмигивает, и я почти раздражаюсь. – Тема твоей диссертации, верно?

Не знаю, действительно ли она имела в виду именно это – или просто заполировала необдуманные слова.

– Именно, – отвечаю я холодно. – Кирк хочет, чтоб я переработал ее для печати.

– Наверное, предстоит много работы. Все переделывать придется, да?

– Почему вы об этом так говорите? – вдруг встает на мою сторону Натали. – У Саймона была одна из лучших работ. Конфетка! Сам Питчек это признал!

– Твоя мать намекает, – разъясняет Уоррен, – что придется все переделать, для того чтобы не выглядело, будто университет раз за разом издает одну и ту же удачную конфетку в разных обертках.

– Такого не будет, – я подзываю официанта и прошу еще бокал. – Я планирую найти очень редкую информацию. Буду писать про актера, которого все забыли.

– Поиски – это всегда трата времени и денег, – качает головой Уоррен.

– Я знаю! Но они покроют все мои расходы.

– Пока грант не кончится, – не к месту встревает Биб.

– Это не грант, мама, – протестует Натали даже раньше меня.

– Грант, дотация, неважно. Я имею в виду те деньги, которыми университет будет держать его на плаву. У твоей книги есть название, Саймон?

– Да. «У них тоже были роли».

– А как называлась твоя диссертация? Не так же?

– «Забытые образцы кинематографического искусства». Куда более официально, правда? – допрос Биб начинает бесить меня не на шутку, и кто знает, что бы я еще ляпнул, если бы не появились официанты. Один нес мой бокал, другой – поднос с заказанным обедом.

«Ограниченный выбор» задумывался как тематический ресторанчик для кинокритиков, и, конечно же, в меню здесь тоже фигурировали малопонятные панибратски-профессиональные приколы на тему зацензуренных фильмов – «внутренняя кухня» в прямейшем смысле слова. Поэтому Уоррену досталось мясное блюдо под названием «Последний дом слева»[4] (классика), мне – отбивная «Плюю на ваши могилы» (святая простота). Натали с удовольствием взялась за «Заводной апельсин», фаршированную утку (тут даже ребенок поймет), и лишь Биб кисло глядела на тарелку с запеканкой «Резня на Марди-Гра».

– Пахнет вкусно, – пристает она к официанту, – но почему такое название?

– Не знаю, мэм, – простодушно пожимает плечами тот. – Надо спросить.

– Ой, не спрашивайте! – она щелкает пальцами, указывая на меня. – Вот у нас сидит знаток, он пусть и ответит.

– Я и сам не знаю, – отвечаю я, и это правда.

– О, дорогой мой, – протягивает Биб, – не так уж и много ты знаешь про кино, как думаешь.

Как бы она ни пыталась меня спровоцировать, присутствие официанта делает ее выпад болезненным уже почти на физическом уровне. Я на секунду полностью выпадаю из реальности – мой мозг замерз. Когда чувства возвращаются ко мне, все ведут себя спокойно, будто ничего и не произошло. Натали смотрит с сочувствием и мольбой в глазах: не теряй самообладания. Нетвердой рукой я берусь за вилку и нож. Нет, я не буду встревать в перепалку с Биб. Не буду отвечать на ее слова… но запомню их. Моя решимость от злости лишь крепнет: пора доказать всему миру, что опасно забывать о таких ребятах, как я. И как Теккерей «Табби» Лэйн, если уж на то пошло.

5: Потеря данных

«Резня на Марди-Гра» оказалась дешевой однодневкой-ужастиком, в 1971 году его запретили к показу прямо в день премьеры. По сюжету, некий галантный джентльмен регулярно выходит на ночные прогулки и снимает девочек в местных барах. Платит много, предупреждая, что любит нестандартные игры, ничего не подозревающую жертву у себя в покоях привязывает к импровизированному алтарю, мажет маслами, а потом берет в руки жертвенный кинжал и принимается за работу, которая заканчивается вырезанием сердца. Ну и старье. Дирекции «Ограниченного выбора» определенно стоит не скупиться и печатать к своим долбаным блюдам карточки с пояснениями.

Вызнав все про «Резню» на «Интернет Муви Датабейз», я еще раз зашел на страничку Табби Теккерея. Все ссылки на фильмы – глухие, страницы отсутствуют, обсуждения на форуме тоже нет.

Зайдя на «Эйббукс», я поискал «Surréalistes Malgré Eux» – книга оказалась в наличии в трех магазинах. Самый дешевый экземпляр (с многочисленными карандашными пометками на полях, как поясняло описание) пришлось выписывать у букиниста из Квебека. Заплатив за экспресс-доставку, я пожелал себе такой же удачи в поисках «Золотого века юмора».

Сайт-гид по немому кино услужливо сообщил мне, что к этому альманаху, помимо известных актеров, приложил руку и «второй эшелон» – Чарли Чейз, Табби Теккерей, Макс Линдер, Гектор Манн, Макс Дэвидсон. Одна вот только была проблема: на «Амазоне» товара не было в наличии, частных предложений тоже не наблюдалось, и лишь на «иБэй» мне свезло выловить у продавца с ником «кинопсих_1» копию за 2,5 фунта – в последний день аукциона. Повозившись с регистрацией и оформлением заказа, я облегченно выдохнул – монитор чуть запотел от моего дыхания. Взяв из ящика стола тряпочку, я потянулся вытереть его… и тут он погас.

Чертыхаясь, я пытаюсь оживить машину. Зажимаю раз за разом большой потертый кругляк кнопки включения. На пятый или шестой раз это помогает, и моим глазам предстает старый добрый экран смерти. Бессмысленные строчки бегают туда-сюда по экрану. Я ничего в этом не смыслю, но кое-что все-таки ухватываю – и мне сразу становится понятно, в какой заднице я очутился.

ПОТЕРЯ ДАННЫХ, пишет мне равнодушная система. ПОТЕРЯ ДАННЫХ. ПОТЕРЯ.

Выдав односложный яростный звук, я грохаю локти об столешницу. Замечательно. Очень вовремя. Нет, конечно, ничего такого не произошло, куча данных скопирована на диски, диссертация распечатана. Катастрофы никакой – так, временное неудобство. Я пытаюсь найти номер телефона компьютерной мастерской среди кучи чеков и квитанций в ящике стола, когда в дверь начинают стучать – сначала робко, потом все уверенней.

– Саймон? – спрашивает мой сосед Джо. – Саймон, это ты?

– А кто же еще?

– Войти можно?

Я не хочу отвлекаться, но, видимо, у меня нет выбора. Я поднимаю голову от столешницы и убираю ящик с колен – углы оставляют две пыльные буквы Г на брюках. Водворяю ящик обратно в нишу и иду к двери – хватаюсь за дверную ручку аккурат тогда, когда ее уже поворачивают:

– Чего тебе надобно, Джо?

Он делает шаг назад, машет руками, и я почти ожидаю увидеть, как он спотыкается о мешковатые обшлаги собственных джинсов и падает. Поверх свитера на нем футболка с девизом «ДАВАЙ СМЕЯТЬСЯ ВМЕСТЕ». Его светлые волосы выглядят так, будто он не причесывался неделю. Лицо – красное, одутловатое, формы весьма и весьма близкой к идеальному кругу. Он подмигивает мне и протягивает пакетик леденцов осиной полосатой расцветки:

– Хошь?

– Не сейчас, спасибо.

Он сует леденец в рот, срывает обертку зубами, шумно выплевывает обслюнявленный целлофан. Смотрит поверх моего плеча на экран компьютера:

– О, накрылся. Так это поэтому ты завывал?

– Я не завывал, Джо.

– Не сдерживай эмоции, друг! – Пальцы Джо скатывают обертку в мокрый комок. – Будь в гармонии с собой. Позволь мне помочь.

Он пытается войти в комнату, но что-то не очень мне хочется доверять этому типу свой рабочий компьютер:

– Я вызову мастера.

– Ну да, в компах ты не мастер.

– Зато кое-что понимаю в кино.

– «Сыграй-ка это снова, Сэмми, друг!» – выдает он и щурит светлые глаза. – Из какого это фильма, а?

– Ни из какого. В «Касабланке» не было такой фразы.

– Хорошая попытка, но оваций не жди. Это Вуди Аллен.

– Вуди тоже такого не говорил.

– Бог ты мой, да это же всего лишь киношка. Друзья по таким глупым поводам не должны ссориться, – Джо протягивает мне слюнявый обер-точный комок, явно намекая на то, что выбросить его нужно в мое ведро. – А что до мастера компов – так вот он я, твой мастер.

– Пусть лучше ребята из магазина, которые собирали эту штуку, ею и займутся.

Он хочет сказать что-то еще, но тут входная дверь начинает трястись. По дереву скребут лапы явно не самой маленькой собаки. Догадка подтверждается, когда я слышу лай.

– К ноге, мальчик! К ноге! – приказывает псине там, снаружи, Уоррен.

Он и Биб начинают напоминать мне непрошеные всплывающие окна в Интернете.

Джо, роняя свой фантик, грузно спешит вниз по лестнице:

– Секундочку, мистер Хэллоранн! Я вам открою!

Я еще даже не сел обратно за компьютер, как уже слышу возню в коридоре.

– Сядь, черт бы тебя побрал! – ругается Уоррен. – Привет, Джо. Как дела?

– Справляемся, мистер Хэллоранн, здравствуйте. Собачка хочет конфетку?

– Вот это я понимаю – налаживание дружеских контактов! Конечно. И я одну возьму. Как мое имущество поживает? Чем все заняты?

– Ну, я вот хотел Саймону с компом помочь, а он меня пускать не хочет.

Ответ Уоррена тонет в ухабистом гав-гав-гав.

– Эй, Саймон! – восклицает он, едва собака утихает. – Иди сюда, глянь на Нюхача.

Нюхач? Это что, какая-то шутка? Если нет – есть ли у меня повод для паники? Моя трубка где-то в комнате, и я не набивал ее уже неделю – закончилась последняя травка, которой меня в качестве утешительного приза снабдил Колин. Отсиживаться в комнате значило признать вину, и потому я поспешно сбежал вниз. Впрочем, я не успел проделать и полпути – огромный черный бугай встал поперек лестницы и грозно наклонил голову. Я так и застыл.

– Не давай ему повода думать, что боишься, – посоветовал Уоррен откуда-то снизу. – К тому же повода ведь и вправду нет?

– Нет, если вы умеете сдерживать это чудовище.

Собачья голова с напряженно прижатыми ушами возвышается над краем лестницы, за ней вскоре появляется и сам хозяин. Неужто хочет посмотреть, как пес отреагирует на меня? Едва он снимает черного монстра с поводка, тот бросается вперед и тычет мокрым носом мне в карман брюк.

– Похоже, у тебя новый друг, – говорит Уоррен.

Зачем весь этот абсурд? Улыбка отца Натали не выдает ничего, но глаза у него начеку.

– Уж простите меня, – отвечаю я ему так, чтобы не звучало слишком подозрительно, ибо дальше мне придется лгать, – но я не очень люблю собак.

– А Натали говорила, ты в них души не чаешь. У меня, наверное, проблемы со слухом? Или с памятью?

– Ну, это вам решать.

Штанина мокнет – собака зарывается подтекающим носом все глубже в складки ткани.

– Если бы вы просто…

– Ты можешь двигаться рядом с ним, Саймон. Только не слишком быстро. Подними мусор. Ты что, совсем тут не убираешься?

Чертова слюнявая обертка Джо лежит на ковре. Когда я наклоняюсь за ней, собака принимается так громко лаять, что моя маленькая тесная комнатка начинает звучать, как проклятая аэродинамическая труба. Стала болеть голова. Хочется развернуться и заехать Нюхачу тапкой по морде – если бы я не был уверен в том, что эта дрянь только того и ждет. Я представляю, как Уоррен, покачивая головой, говорит: ну же, Саймон, будь мужчиной, это всего лишь три пальца на ноге. Я предупреждал тебя. Я думал, ты знал, что нельзя бить животных.

– Вот! В мусорке. Всё, – я многозначительно киваю на ведро. – Что-нибудь еще?

– Что с твоим компьютером?

– Не знаю. Не разобрался пока.

– Гарантия еще действует?

– Нет, но…

– Давай я починю! – голова Джо суется в дверной проем. – Там все просто!

– Да не нужна мне твоя помощь! – срываюсь на крик я. – Пожалуйста, уй…

Нюхач рычит.

– Тихо, мальчик, тихо. Саймон не желает никому зла, – приговаривает Уоррен. – Джо, сколько ты возьмешь за свои услуги?

– С корешей не беру, – гордо мотает головой Джо.

– Хм, отлично.

Интересно, если компьютер окончательно выйдет из строя после манипуляций Джо, Уоррен возьмет на себя ответственность? Они с Биб заменили компьютер Марку. Могли бы и мне подогнать что-нибудь поновее.

– Раз «отлично», флаг вам в руки, – бросаю я.

Джо кладет свой леденцовый пакетик рядом с моей клавиатурой и втрамбовывает свои слоновьи ягодицы в мое кресло.

– Системные диски дашь? – спрашивает он.

Я открываю ящик стола, запоздало вспоминая, что там лежит трубка. Чуть вдвигаю его обратно – так, чтобы хватило пространства достать пластиковую коробочку с дисками. Джо кривится, едва завидев их:

– Ну и дерьмо, неудивительно, что накрылось. Я тебе установлю последнюю версию.

После того как Джо возвращается с дисками из своей комнаты, Уоррен привязывает собаку на лестничной клетке и садится на край моей кровати.

– Ну что, нашлось что-нибудь сегодня? – он смотрит прямо на меня и, вероятно, именно ко мне и обращается.

– Скажи Биб, это была «Резня на Марди-Гра».

– Лежать! – прикрикивает Уоррен на собаку. Нюхач скребется в дверь и слезливо подвывает, но вроде как угомоняется. – Зачем моей жене эта информация?

– Ее вчерашнее блюдо названо в честь этого фильма. Она спрашивала, что за фильм. Такой себе, дешевка. Неудивительно, что я о нем не знал. Пустая порча аппетита для тех, кто в курсе.

Звук царапанья в дверь заглушается трескотней клавиатуры. В толк не могу взять, что там с ней делает Джо – судя по звуку, совокупляется.

– Как твоя исследовательская работа? – не унимается Уоррен.

– Раскопал кое-что, но о том, о чем я собираюсь писать, еще никто не писал.

– Ну, в таком случае, быстрее работать, наверное, не получится. Смотри, издатель тянуть не будет.

– Ты никогда не говорил мне, что собираешься издаваться, – с упреком в голосе замечает Джо, вытаскивая диск из компьютера. – Как ты находишь время на учебу, а?

– Я не учусь больше.

– Лежать! – да чего Уоррен так раскричался? Не так уж сильно и шумит этот пёс. – Кстати, Саймон скоро переезжает, Джо, ты знал? – обычным будничным тоном заметил он.

Вдох застревает у меня в глотке.

– Хотите сказать, вы меня выселяете?

– Мы с женой посоветовались и решили, что твое нахождение здесь несправедливо по отношению к другим нашим арендаторам. Мы не хотим, чтобы они думали, что кто-то под этой крышей числится на особом счету и живет здесь льготно, хотя вполне мог бы жить где-то еще.

– А я не против Саймона, он классный чел, – говорит Джо.

– Ну и когда вы с ней надумали вытурить меня?

Я-то думал, что Уоррен хотя бы начнет отнекиваться – мол, что ты, Саймон, совсем не это имелось в виду. Но он отвечает коротко и ясно:

– Даем тебе срок до конца года.

– А, вот как. Получится такой подарок на день рождения.

– Сегодня твоя днюха? – кричит Джо, скармливая компьютеру очередной диск. – Вот здорово! Тогда, получается, моя починка – подарок тебе! А я-то даже не знал!

Неужто Уоррен и правда не уловил сарказм? Судя по улыбке – нет.

– Нет, не мой, – объявляю я. – Мой – под Новый год.

– Не вешай нос, у моих предков есть гараж, – говорит Джо. – На них можно положиться.

– Спасибо, – чеканю я.

– Лежать! – кричит Уоррен. – Саймон, я, пожалуй, пойду. Нюхач будет мешать твоей работе.

Джо оставляет диск в компьютере, разворачивает леденец, сует его Нюхачу и на пару с Уорреном отводит его вниз. Собака уничтожает карамельку в два мощных чавка, ступени скрипят под ее тушей. Едва входная дверь закрывается, Джо возвращается ко мне, комкает обертку и бросает в мусорное ведро. Вынимает диск, возвращает его в коробочку.

– Вот теперь ты получил, что хотел, – говорит он с порога.

Интересно, о чем это он – о помощи с компьютером? О своей вымученной опрятности – ведь всем известно, что Джо скорее бросит сразу, нежели донесет до ведра? О решении Уоррена выставить меня вон? Я смотрю на компьютерные иконки, а его отражение в оконном стекле, позади монитора, улыбается мне – столь широко, что остается только удивляться, как уголки рта не треснули. Там, на краю поля зрения, его голова как-то странно ходит вверх-вниз, будто вот-вот свалится с плеч, и я думаю, как же так…

Резко оборачиваюсь в кресле:

– Что…

В комнате я один. Дверь слегка приоткрыта, и я слышу, как Джо хлопнул своей. Я быстро поворачиваюсь обратно к окну, и улыбающаяся голова еще там, хотя я живу на верхнем этаже. Плавает в воздухе, словно медуза. Смотрит на меня своими круглыми-круглыми глазами. Глаза не мигают. Да и не могут они мигать, они всего лишь нарисованы. Это шарик. Уже слегка сдувшийся воздушный шарик, с легким резиновым чмоканьем стукающийся об оконное стекло.

Лицо на шаре кажется клоунским – оно живо напоминает мне о плакате, который Джо снял с двери после того, как я купил билеты на «Клованов без границ». Приходится приложить немало усилий, чтобы выбросить образ на шарике из головы – из-за него я чуть не отказываюсь от похода в цирк с Натали с Марком; но, возвращаясь-таки к своим насущным делам, я скармливаю дисководу компьютера установочный диск «Фрагонета», чтобы вернуть доступ ко всем своим аккаунтам.

6: «Ли Шениц»

Я сижу в гордом одиночестве, работаю, но кому-то вздумалось тарабанить во входную дверь. Натали? Или, что куда вероятнее, Марк? Я сохраняю результаты последних пяти минут работы над «У них тоже были роли» и бегу к двери. Там меня дожидаются отхаркнутые щелью для писем бумажки. Выглядят довольно официально – наверное, счета за коммунальные услуги. Подбираю их с пола, без особого энтузиазма тасую – и тут влетает еще одна весточка.

Это, как выясняется, уведомление: «Товар не может быть доставлен по адресу».

Адресовано мне. Ну, почти мне.

Выбежав на улицу, я все-таки успеваю нагнать почтальона. Он все еще тут, копается, водворяя обратно в сумку мою посылку. Несмотря на то что день зимний и холод кусается не на шутку, на парне коротко обрезанные шорты.

– Погодите! – кричу я ему. – Стойте!

Он качается мне навстречу, будто влекомый тяжестью собственной сумки. Его рябое лицо покрывает такая бледность, что цвет кажется искусственным, похожим на грим. Когда взгляд его белесых глаз падает на мою руку с уведомлением, в них промелькивает тень какой-то разумной мысли.

– Вы Саймон Ли Шениц? – уточняет он.

– Ли Шевиц, через «В». Так точно.

Он прищуривается, читая наклейку на бандероли. Уголки его губ вздрагивают, кривясь куда-то вверх, затем поникают.

– Тут написано – Ли Шениц.

– Это ошибка. Наш постоянный почтальон меня знает.

Похоже, слово «ошибка» его не радует. Он продолжает кривить рот:

– Есть что-нибудь, удостоверяющее, что вы – это вы?

Это уже какой-то клинический идиотизм, но мне нужна эта посылка. Там, внутри – кое-что, что может помочь мне в работе.

– Сейчас принесу. Никуда не уходите.

Я оставляю входную дверь открытой, бросаю конверты на стол в зале и мчусь в свою комнату. Заставка, которую Джо установил на компьютер, производит звуковые волны, чтобы успокоить меня, что система все еще функционирует, хотя на экране ничего нет. Я забираю из ящика свой паспорт, стыдливо прикрывающий курительную трубку, бегу вниз. Почтальон осоловело смотрит на документы у меня в руке, пока я сам не открываю для него нужную страницу.

– Тут написано, что вы Ли Шевиц, а не Ли Шениц, – жалуется он.

– Вы меня вообще слышали? Это мое правильное имя.

– У вас есть права?

– Да, и обязанности тоже есть. Вы совсем сдурели?

Уголки его рта снова вздымаются и поникают.

– Не ругайтесь. Я про водительские права.

– Нет. Я не вожу автомобиль.

– Просто у вас в паспорте нет этого адреса.

– Я живу здесь. Могу показать вам, – протестую я голосом, все меньше напоминающим мой собственный. Вытаскиваю ключи и сую в замочную скважину. – Видите?

Вот только ключ почему-то не проворачивается. Я вытаскиваю его, и только тут понимаю, что он от квартиры Натали, а не моей – хорошо еще, что мои дергания не испортили ни замок, ни ключ.

– Ну вот, – выдыхаю я, исправив свою оплошность. – Входите.

– Не хочу, мистер. Что-то вы подозрительно выглядите, даже дверь с ходу открыть не можете, – хитрая ухмылочка гуляет по губам почтальона. – Берите, это, наверное, ваше.

Я вынимаю ключи и опускаю в карман. Беру посылку. Почтальон вдруг протягивает руку:

– А вот это я заберу.

Пока до меня доходит, что он имеет в виду не паспорт, а уведомление о неудавшейся доставке, проходит еще несколько мучительных мгновений. Потом я наконец запираю дверь и включаю свет в коридоре.

Большая часть пришедшей почты – моя. Куча бесполезных предложений завести кредитную карту, как будто моей «Фраго-Визы» недостаточно. Я рву их, даже не читая, и запихиваю в корзину под раковиной. Берусь за распаковку конверта с амортизирующими пухлыми стенками. Внутри видеокассета, и это, несомненно, «Золотой век юмора».

Остается лишь надеяться, что пленка в лучшем состоянии, чем футляр. Старая VHS-кассета, и я готов зуб дать, что дистрибьютор – компания «Видеоизобилие» – давно уже свернул дела, да и при жизни много не заработал. На футляре – дилетантский коллаж из лиц комиков немого кино, одно из этих лиц затерто до неузнаваемости. У меня нет причин считать, что именно это – Табби Теккерей, хотя выглядит этот затертый некто массивнее коллег. Описание на обороте практически не читаемо из-за дурацкого шрифта и, опять же, потертостей. Угадываются лишь отдельные слова: «Помнят …аши бабушки и дедушки… смеялись до самой см… утки не были пошлым… ля всей семьи». А зачем оно мне вообще, это описание, если можно взять да и посмотреть? Я заваливаюсь в общую гостиную и включаю видеомагнитофон. Внутри уже что-то есть, какая-то кассета без отметок, от которой я не могу найти коробку – приходится пристроить ее на каминную полку, подвинув пустые банки и бутылки. Доверив магнитофону «Золотой век юмора», я сбрасываю коробку от пиццы с кресла и усаживаюсь поудобнее. Яркость цветопередачи явно стремится выжечь кинескоп, но, к счастью, лишь самое начало пленки – ролик с лейблом «Видеоизобилия» и вступительные титры – повреждено, и, как выяснилось, ситуацию можно немного улучшить, поиграв с настройками при помощи пульта, липкого после чьих-то жирных пальцев.

Альманах «Золотой век юмора» был составлен Чарли Трейси; его же голос читал закадровый текст – вот и вся полезная информация, которую сообщили мне титры.

«Кто счастья в буднях не нашел, спешил ночами в мюзик-холл», – певуче затянул голос с сильным ланкаширским акцентом, и прежде чем я задаюсь про себя вопросом, весь ли закадровый текст зарифмован, снаружи громко хлопает шлагбаум, пропуская чей-то автомобиль.

Выглянув из окна, я убеждаюсь, что это белый «пунто» Натали. Она собственной персоной уже стоит снаружи, говорит по телефону. Хлопает дверь, и появляется Марк. Я ставлю «Золотой век юмора» на паузу и иду впускать гостей.

Натали еще говорит по телефону, а Марк уже кричит:

– Так мы идем в цирк, да?!

– Да, только дай маме поговорить по телефону.

– Ой, извини. Что делаешь?

– Смотрю фильм.

– Ужастик, наверное?

– Нет, это по работе.

– Жаль.

Натали обнимает меня свободной рукой. Наши губы чуть соприкасаются – недолго, так, чтобы не смущать лишний раз Марка.

– Фильм? А там ничего такого?.. – спрашивает она тихо.

– В смысле, ты волнуешься, можно ли его смотреть Марку? Конечно. Нарезка из немых комедий.

– Тогда оставлю тебя с ним. Сама пока отъеду в Виндзор.

– Такая спешка! Что-то случилось?

– Не знаю, – легкая тень падает на ее веснушчатое лицо. – Марк взял трубку, пока я была за рулем. Что бабушка сказала? – прямо обратилась она к нему.

– Хотела, чтобы я спросил, можешь ли ты быстро приехать, а потом бросила трубку.

– И какой у нее был голос?

– Такой, будто звонок очень важен, но она не захотела сказать мне, что стряслось.

– Вот. Теперь ни ее телефон, ни трубка отца не отвечают. У нас ведь еще целый час?

– Где-то в районе часа, – соглашаюсь я.

– Мне хватит, я управлюсь. Встречусь с вами прямо в цирке, если не придется по какой-то причине остаться с ними. Билет будет у меня, на случай если я припозднюсь. Ты же не против?

– Нет, – отвечаю я прежде, чем осознаю, что она обращается к Марку.

Он резко мотает головой, взъерошивая свои рыжие вихры.

– Могу я помочь тебе с твоей книгой?

– Однозначно можешь. Хочу узнать твое мнение об одном допотопном комике, о котором никто не слышал. Посмотрим, как он будет смотреться на фоне современных клоунов.

Когда Натали покидает нас и я остаюсь наедине с Марком, я не могу – до сих пор не могу – избавиться от чувства легкой неловкости. Закрыв дверь, я поворачиваюсь к нему и широко и открыто (как мне кажется) улыбаюсь. Что ж, по крайней мере, я не достаю его вопросами об успехах в школе.

– Хочешь пить?

– Можно кока-колу?

Я приношу нам по банке, и мы заваливаемся в скрипучие кресла. Марк сбрасывает с подлокотника бумажную тарелочку и по привычке подворачивает под себя ноги. Вид старого телевизора и видака явно его не впечатляет.

– Тут кто-нибудь играет в игры?

– Не-а.

– Мне казалось, студенты – те еще задроты.

Я еле сдерживаю смешок:

– Ты откуда набрался таких слов, герой?

Марк пожимает плечами.

– Ты бы видел мою новую игру! Нужно искать сокровища и бегать от мертвяков.

– Твоя бабушка это одобряет? – я тут же чувствую себя предателем, спрашивая об этом.

– Она ее не видела. Не говори ей, пожалуйста. Если увидит – непременно отберет.

– Обещаю не говорить твоей бабушке ничего такого, что она, по-твоему, не должна слышать – если обещаешь сделать то же самое для меня. Уговор?

– А то! – он хлопает меня по ладони сильнее, чем я мог ожидать. – Ну что, давай смотреть фильм.

– Не возражаешь, если я перемотаю сразу на то место, которое нужно мне для работы? Остальное всегда сможем посмотреть потом.

Ускоренные фильмы его всегда смешат, но сейчас он даже не улыбается. Может, просто хочет показаться вежливым. Разные артисты горделиво вышагивают по сценам мюзик-холлов, старинные самолеты и автомобили проносятся так быстро, что невольно думаешь об эволюции коммерческого кино – столь же быстро, столь же блистательно. Вот Лорел с Харди воюют за место на верхней полке купе, вот Бастер Китон скачет по извивающейся кинопленке с кадра на кадр. Гарольд Ллойд воюет с привидениями – два его пальца, потерянные при неудачном исполнении трюка, все еще при нем. Толстяк Арбакл в женской одежде носится по спальне… Мог ли исполнитель, с которым его путали, идти следом? Я отпускаю кнопку перемотки.

– …скандальная известность Роско, которую принесла ему смерть Вирджинии Рапп, затмила талант того, кто, по мнению некоторых критиков, во многом превзошел Чаплина.

Марк подается вперед – наверное, следуя моему примеру. Снова идет начальный кадр – подмостки мюзик-холла.

– На выступлениях Теккерея Лэйна в мюзик-холлах было столпотворение по всей Англии. Привлеченный блеском его таланта, режиссер Оруэлл Харт решил, что с тем же успехом Лэйн может сниматься в немых комедийных фильмах, – говорил комментатор. – Перед нами все, что сохранилось от одной из их самых известных совместных лент.

Насколько известных? И что это за фильм? Мне удается разобрать только слово «Табби», а затем густая бахромчатая полоса помех наползает на экран, загораживая начальные кадры. Я отматываю чуть-чуть назад и пытаюсь настроить воспроизведение, но помех меньше не становится, и приходится смотреть дальше. Меня подхлестывает нетерпение – так же, как и Марка. Потому как загадочный Табби наконец-то предстал перед нами. Мы увидели его.

Табби стоит в магазине игрушек. Возможно, его черный галстук и щеголеватый смокинг должны намекнуть зрителю, что он недавно ушел с вечеринки – возможно, навеселе. Голова его венчает овальное туловище на длинных ногах, и для этого туловища она как-то уж слишком мала – Табби выглядит буквально рожденным для комедии, даже стоя и не двигаясь. Его обескураживающе круглые глаза невинно взирают на нас, черные волосы – столь глянцевитые, что кажутся нарисованными, – чем-то напоминают монашескую тонзуру. Цветопередача и почтенный возраст копии фильма нанесли дополнительные белила на его облик. Он оглядывает магазин и замечает чертика на пружинке напротив игрушечной коляски, а потом с улыбкой смотрит на зрителей – как будто может видеть их.

Улыбка открывает большие, почти лошадиные зубы, и визуально как-то так расширяет его лицо, что оно кажется почти круглым. Снискав зрительское участие, Табби сажает чертика в коляску и притворяется продавцом – до тех пор, пока настоящий продавец не появляется в кадре с престарелой леди-покупательницей под руку. Он катает коляску взад-вперед – видимо, желая продемонстрировать ее качество, и тут из нее на пружинке выскакивает круглая голова с лукавой рожицей Табби. Старушка-покупательница закатывает глаза и падает в обморок.

Хорошо, что Биб нет рядом – хихиканье Марка приличным по-любому не назовешь.

Возмущенный продавец приводит старушку-покупательницу в чувство, опахалом ему служит платочек. Судя по всему, он и есть хозяин магазинчика – оставляя несчастную на попечение запрыгнувшего в кадр ассистента, он бежит выпроваживать Табби.

Мастер комедии прячется за полками, уставленными чертиками в коробочках. Одна за другой, оскаленные головы подпрыгивают на своих пружинках, пока хозяин мечется взад-вперед в попытке ухватить смутьяна – задача непростая, учитывая, что все как один чертики чем-то напоминают Табби. И вот комик будто бы дал маху – рванулся куда-то за стеллаж, и хозяин, победоносно размахивая кулаками, бежит следом. Но как только он достигает конца ряда, толстый комик материализуется прямо у него за спиной и хлопает в ладоши у хозяина над ухом. Тот рвет на себе волосы цвета соломы и дует в свисток, призывая на помощь ассистента, – труба, служащая музыкальным сопровождением действа, задиристо ухает в этом месте.

Труппа пижонски одетых ассистентов накидывается на Табби – и тут-то оказывается, что смутьян существует не в единственном экземпляре. Один раскатывает по магазину на детском трехколесном велосипеде – знай себе мелькают короткие ножки толстяка. Другой, на роликах, проносится мимо стеллажа и одного за другим высвобождает оставшихся чертиков из их коробчонок. Третий скачет через скакалку. Фильм смонтирован таким образом, чтобы казалось, что троица взаимодействует друг с другом – обмениваясь не только сардоническими оскалами, но и смешками, озвученными ухающей трубой.

Наконец всех троих удается вытолкать взашей. Хозяин магазина растрепан и измотан, повесив на дверь табличку «ЗАКРЫТО ИЗ-ЗА НАПЛЫВА СУМАСШЕДШИХ», он поднимается к себе и готовится ко сну. Умываясь, он глядит на себя в зеркало – оттуда вместо его собственного отражения скалится круглое лицо Табби. Сценка простенькая, классическая, но поставлена неуютно – даже в смешки Марка закралась какая-то нервная нотка.

Запрыгивая в кровать, хозяин магазина накрывается одеялом с головой – и фильм дает и ему, и зрителю небольшую передышку-обманку; чуть погодя по очертаниям становится понятно, что под одеялом прячутся два человека. Один из них – конечно же, Табби… Интересно, это задумка оператора – снимать его круглое лицо так, чтобы казалось, будто оно светится бледным светом, словно луна?

А фильм тем временем заканчивается – лицо Табби проступает на простынях и на подушках, несчастный хозяин бьется в ужасе. И вот обстановка резко сменяется: спальня превращается в палату, кровать – во врачебную каталку, и мы видим беднягу пристегнутым к ней ремнями, в смирительной рубашке. Трое санитаров в белых халатах увозят каталку прочь – спеленатое тело на ней барахтается скорее реалистично, чем комически-наигранно. Безо всякого перехода пленка обрывается, и на экране появляется задумчивый Оливер Харди – он явно кого-то ищет. Далее комментатор ведет речь уже про него.

– Может, посмотрим еще раз? – Марк наклоняется ко мне, потертое кресло жалобно скрипит под ним. – Хочу взглянуть еще раз! – просит он.

– Поосторожнее с этим креслом, Марк.

Он гораздо более требователен, чем обычно. Возможно, именно наедине со мной он ведет себя развязнее.

– Тебе, я смотрю, это кино понравилось. А почему именно – можешь сказать?

– Ну, это было смешно. Посмотрим еще раз?

– Больше ничего сказать не хочешь?

– Нет, – он раздумывает. – Ну, вообще-то, да. Хочу посмотреть еще разок!

Интересно, какой была бы его реакция, живи он в ту эпоху, когда был выпущен этот фильм. По мне, юморная часть вышла с кислинкой, не без натянутости – ничего такого, что смогло бы снискать создателю популярность. Но, возможно, Табби взаправду сильно опередил свое время, раз его творчество так высоко оценено современным требовательным мальчишкой.

– Мы же не хотим опоздать в цирк, да? – говорю я и извлекаю кассету. – Я отдам ее твоей маме, когда закончу с ней работать. А пока давай одеваться, пойдем в парк.

Плеск несуществующих волн заставки о столь же несуществующие скалы встречает меня в прихожей. С постера на двери Джо на меня хищно взирает какая-то злодейка из компьютерной игры, обряженная в черную униформу. Когда я выключаю компьютер, финальный всхлип набегающей волны напоминает смешок, эхом прокатывающийся, как кажется, до первого этажа.

А в комнате снова оживает оркестр, трубы выводят задиристые ноты. Табби снова в магазине игрушек, его лицо занимает весь экран.

Подняв с подлокотника кресла пульт, я одним щелчком отправляю его в небытие.

– Пойдем, Марк. Говорю же, времени нет. Вернемся – может, посмотрим еще раз.

Нервно хихикнув, Марк говорит:

– Я не трогал пульт.

– То есть кассета сама собой запустилась? – я достаю «Золотой век юмора» из плеера и возвращаю в коробочку. Надо же, какой я стал забывчивый – ушел весь в своих мыслях и не достал ценную находку из видака, с которым местное население вроде Джо сотоварищи вечно творит, что хочет.

Марк хлопает показушно невинными глазами:

– Эй, я серьезно. Я…

– Все, хватит. Твоей маме не понравится, что ты рассказываешь небылицы.

– Но…

– И уж точно это не понравится твоей бабушке, – я выключаю телевизор и жду, пока он обует кроссовки. – Пошли, – мой голос звучит уже дружелюбнее, – еще посмеемся.

7: Тотемы

Мы доходим почти до конца улицы, поравнявшись с заправочной станцией, а ночное небо прорезает малиновая кромка заката, когда я окликаю:

– Марк, нам не обязательно так спешить.

Он продолжает идти, словно увеличенные буквы в середине вывески «Фрагойла» поторапливают его, и возражает мне вполоборота:

– Ты же говорил совсем другое.

– Нет, я говорил, что мы не должны до последнего момента сидеть перед видаком. Раз уж мы уже вышли, на представление никак не опоздаем, – возражаю я, поравнявшись с Марком на обочине. – Я не старая кассета, не нужно меня ускорять.

Он оглядывается на меня через плечо.

– Это было бы забавно, – говорит он, не отводя взгляда.

Но не его слова заставляют меня вздрогнуть.

– Марк! – ору я, но не успеваю еще закончить его имени, когда он ступает на дорогу.

Его маленькое тело вспыхивает, охваченное направленным на него ярким, словно от прожекторов, светом. Это фары грузовика, надвигающегося на Марка с громким ревом. Я нахожусь слишком далеко, чтобы оттолкнуть его с дороги, но что можно крикнуть ему, чтобы помочь? Я ужасно боюсь, что блеск и шум надвигающейся погибели скуют его движения, но в ту же секунду Марк уворачивается от грузовика буквально в ярде от удара и падает на дорогу.

К тому моменту, как я добираюсь до противоположного тротуара, он уже бежит вверх по холму, мимо бензоколонки.

– Марк, – окликаю я его, сжимая ладони подмышками.

Он останавливается, при этом упав на корточки, готовясь, видимо, к следующему этапу гонки.

– Чего?

– Вернись сюда. Мы никуда не пойдем, пока ты не выслушаешь меня.

Он плетется по тротуару между входом и выходом со станции.

– Что? – бормочет он.

– Хочешь меня вывести, Марк?

Он бросает на меня взгляд и хихикает.

– Ты как бабушка. Она вечно говорит, что ее хватит удар из-за меня.

– Ты этого почти добился, но дело не в этом. Хочешь, чтобы мы с твоей матерью расстались?

– Но вы ведь не собираетесь?

Свет, льющийся с бензоколонки, преображает его лицо, и оно кажется таким бледным, что невольно наводит на мысль о клоунских белилах.

– Разве ты не любишь меня? – с мольбой произносит он.

– Я просто не одобряю то, что ты только что сделал. Если Натали доверила мне присмотреть за тобой, а ты так ведешь себя, то вряд ли она захочет снова иметь со мной дело.

– Ты ведь не расскажешь, правда? Мы же поклялись не жаловаться друг на друга.

– Эта история останется между нами, если больше ничего такого не произойдет. Договорились?

– Да, – выпаливает Марк, которому не терпится снова отправиться в путь. Шарух наблюдает за нами из окна магазина при бензоколонке, и я думаю, станет ли он жаловаться, что я впустил Кирка. Возможно, его остановит тот факт, что я не его штатный работник. Пока он не подкараулил меня, я быстро следую за Марком.

Через минуту мы уже у Ройал Холлоуэй. Длинный пятиярусный кирпичный фасад с башенками над воротами так ярко освещен, что резко выделяется на фоне ночного неба, погружая в атмосферу французского замка. Длинноногие тени, такие же высокие, как дымовые трубы, тихо бродят вокруг здания, но не успеваю я рассмотреть их обладателей, как стена преграждает мне обзор. Марк вырвался далеко вперед, так что к тому времени, как я дошел до конца стены, он уже пересекал проселочную дорогу. Пока я перехожу, две клоунские физиономии появляются перед ним из сумрака. Одна из них находится явно намного ближе к земле, чем должна быть, но я сразу понимаю, что с человеком это широкоротое нечто не имеет ничего общего. Его компаньонка вступает в свет уличного фонаря, и я вижу, что ее рот измазан помадой с той же небрежностью, с какой создает свою первую картину ребенок. Я никак не могу отделаться от мысли, что у ее ног не бульдог, а тяжело дышащая и фыркающая женщина. Я оббегаю их вслед за Марком, когда сзади до меня доносится хриплый голос:

– Поторапливайтесь!

Я готов был думать, что эта реплика адресована мне, потому что понятия не имел, где в парке находится цирк. Я ожидал, что вскоре покажется толпа, но вокруг не было ни души. Тень Марка в свете уличных фонарей играла с моей тенью в «великана и карлика», пока мы спешили вверх по склону. Участок окружающего нас парка простирается далеко от главной дороги и проезжей части, и я вдруг осознаю, что он может быть таким же огромным, как небо над нами. Марк вдруг останавливается; я уж было решил, что он хочет спросить дорогу, но он говорит:

– Вон там.

И указывает на вход, к которому ведет дорога. Сначала единственное, что я смог увидеть, – тень какой-то фигуры на массивной стене. Казалось, из ее черепа пузырится некая субстанция. Она попадает в поле моего зрения – и оборачивается клоуном с вроде бы искусственной копной белых кудрей, обрамляющих голову. Клоун поднимает к нам нелепое широкоротое лицо, глядя на нас с неким огорченным ликованием. Я достаю билеты – один на «Клованов Безграниц», другой на «Кволанов Гезбраниц» – и протягиваю их. Клоун кивает, а его пальцы в белых перчатках в это время проделывают в воздухе некий стремительный жест. Я хватаю Марка за плечо, на случай если тот рванет через дорогу. Как только движение стихает, я провожаю его до ворот.

Клоун, словно заводная уточка, отступает на шаг и приглашает нас вперед своими чудовищными руками. Его мешковатый цельный костюм и маска из грима не позволяют определить половую принадлежность. Где же шатер? Через неосвещенные зеленые насаждения тропа ведет к пруду, на дальнем берегу которого расположен некий объект, возвышающийся над деревьями, словно страж. Пока я бегу за Марком, из сумерек проступают лица – почти все с вытаращенными глазами и растянутыми ртами. Это тотемный столб, еще одна местная достопримечательность, по-видимому, откуда-то привезенная. Мы уже почти дошли до конца тропы, как вдруг от основания тотема отделяется лицо и поднимается, чтобы встретить нас. Оно принадлежит клоуну, который сидел на складном стуле. Едва я показал билеты, как клоун затряс своими гуттаперчевыми руками, указывая путь, ведущий в темноту.

Над головой безмолвно молятся голые дубы. Их ветви кажутся напечатанными на черном небе. Не помешало бы оснастить это место хоть каким-то освещением. Тропа резко сворачивает влево, и Марк мог бы врезаться в неуклюжий ствол, если бы из-за него не выскочил клоун и не указал нам направление. Его фигура танцует меж деревьями, то появляясь, то исчезая из виду, виляя блестящей головой и так дико размахивая руками, что кажется – они без костей.

Выбежав из аллеи, мы видим белый шатер, который весь как-то сжимается в размерах по мере приближения, словно пейзаж, попавший в видоискатель линзового фотоаппарата. Вероятно, какие-то игры с перспективой – шатер, возведенный посреди зеленых насаждений, не совсем симметричен; холстяная пирамида наклонена немного влево, отчего кажется небрежной, покосившейся на вид. Пока мы пересекаем поляну, я мельком ловлю взглядом длинноногую тень, чей обладатель, видимо, пытается догнать нас, но больше никаких признаков сопровождения не наблюдаю.

Шатер окружают следы – наверное, таких же, как и мы, посетителей, заблудившихся в поисках входа. Я протягиваю билеты низкорослому клоуну, и пухлая рука в белой перчатке отдергивает занавес в сторону, открывая проход. Белила насмешливо-трагической маски нанесены столь густо, что понять, кто перед нами – карлик или просто ребенок – невозможно. Вместе с Марком мы ступаем под своды шатра, и публика оборачивается, чтобы взглянуть на нас.

Тут в основном семьи с детьми, раскиданные по пяти рядам скамеек, неотличимых по виду от обычных ступеней. Они не просто смотрят – они смеются над нами, и, даже учитывая наше опоздание, это не очень-то вежливо. Марк поначалу неуверенно смотрит на меня, но потом его взгляд соскальзывает куда-то мне за спину, и на его лице расцветает первоклассная улыбка. Шумная толпа клоунов всех цветов и размеров на мягких лапках вытанцовывает прямо позади меня.

Марк спешит присоединиться к зрителям. Натали нигде нет. Когда мы с ним садимся на среднюю скамейку, кто-то, сидящий чуть выше, тихо говорит:

– Может, они думали, это еще не началось.

– А мы и думали, что раньше Рождества ничего не будет, – бормочет невидимый собеседник.

– Раньше Нового года глупо было ждать.

Трудно понять, кто ответил – может быть, тот же первый голос, может быть – кто-то еще.

Последний клоун вышел на арену и уставился на меня, как будто это я сейчас болтал. Решив подыграть, я в шутовском жесте поднимаю руки, как бы говоря: я тут ни при чем. Он – если это, конечно, мужчина – мгновенно повторяет жест, как будто мы с ним соревнуемся в искусстве мима на скорость, и, чуть не запутавшись в собственных ногах, запрыгивает в общий круг. Клоуны формируют кольцо – их тринадцать; двое – меньше пяти футов ростом, еще две ходульные фигуры, видимо в качестве своеобразной компенсации, смело побивают планку в восемь футов. Хотел бы я увидеть, как они входят – проход был от силы на пару сантиметров выше меня. Четыре клоуна выглядят знакомо – наверное, те самые, с которыми мы уже успели повстречаться по дороге. Вот же бесшумные бестии!

Круг обращается к аудитории без единого звука. Безмолвная пауза затягивается – некоторые дети уже начинают ерзать на своих местах. Клоуны кажутся неподвижными, словно застывший кадр кинопленки, и вдруг начинают пятиться задом, передвигаясь по кругу на арене. Их немигающие взгляды направлены куда-то сквозь зрителей. Даже фигуры на ходулях на противоположной стороне арены не выбиваются из шага. Свет прожекторов у подножия скамеек создает искаженную игру теней на полотне над сиденьями. Все это действо больше напоминает странный ритуал, чем цирковой номер, пока вдруг маленькая девочка не начинает смеяться. Парад мгновенно останавливается, так как клоун, пристально смотрящий прямо на нее, начинает опрокидываться на спину.

Глядя на твердую выпуклость у него между ног, логично предположить, что это мужчина. Но даже отвлекшись, он все равно не падает на опилки. Искривив тело, скрытое мешковатым костюмом, он возвращается в вертикальное положение, не коснувшись земли, не изменив выражение своего раскрашенного лица и не издав ни звука. Он не мог так низко склониться к земле, как казалось со стороны, но этот трюк напомнил мне фильмы, которые смотришь на перемотке. Глядя на девочку, он подносит свой толстый палец к полным губам, а его коллеги копируют этот жест. Когда она прикрывает рот рукой, а родители гладят ее по плечу, клоуны возобновляют движение по кругу, все еще держа пальцы у губ.

Что смешного во всем происходящем? Сейчас меня больше волнует Натали. Если все клоуны сейчас выступают, а не направляют опоздавших, то как она найдет цирк? Возможно, она позвонит мне, но тогда на моей совести будет разговор по мобильному во время шоу. Думаю, Марк слишком увлечен зрелищем, чтобы думать о ней. Внезапно он заливается безудержным смехом.

Один из высоких клоунов пялится на него. Мне интересно увидеть, как отреагирует артист, и подозреваю, что Марком движет такое же желание. Когда шествие снова останавливается, гигантская фигура заваливается назад, но восстанавливает равновесие, не коснувшись земли. Не только раскрашенная физиономия, но и широкие немигающие глаза кажутся частью грима. Я настолько впечатлен тем, как искусно он владеет ходулями, что не могу удержаться от смеха и хлопаю руками, как ребенок.

Клоун устремляет взгляд на меня. Кажется, что тот способен обездвижить мои внезапно неуклюжие руки и лишить меня голоса. Я напоминаю себе, что это очередная шутка, но вдруг замечаю, что долговязая фигура внутри свободного костюма расположена уже не вполне вертикально. Столь плавно, что я не могу уловить движений, клоун начинает склоняться ко мне.

Нас с ним разделяет добрый десяток шагов – расстояние немаленькое, даже с учетом его удлиненных ходулями ног, – и потому мое внимание намертво приковано к его неподвижному разукрашенному лицу, которое все приближается. Зрители настолько притихли, как будто их нет вовсе. И как – в такой рисковой позе – этот парень не падает? Я уже готов разбить замерзшую тишину вымученным смехом, но меня опережает другой звук – далекая сирена «скорой помощи».

Высоченная фигура рывком возвращается в вертикальное положение, и клоунский круг рассыпается в разные стороны – паника эта кажется столь мастерски срежиссированной, что я готов побиться о заклад: это был скрытый сигнал. Посреди арены два ходульных гиганта опасно сталкиваются – раз, еще раз – и, запутавшись в длинных ногах друг друга, падают на опилки: один громкий шлепок тела, другой.

Звук до озноба болезненный. Да и последствия выглядят не лучше. Они откатываются друг от друга, встают на нетвердые, но, похоже, невредимые ноги, опрокидываются на спины вновь. Их экзальтированные корчи взметают облачка опилочной пыли. Выпуклости у них между ног абсурдно большие – кажется, кто-то из родителей подметил сей факт, многозначительно хмыкнув. Остальные клоуны молчаливо взывают к аудитории гримасами и жестами, будто умоляя кого-то из зала помочь или хотя бы вызвать врача. Услышав в ответ лишь несколько самодовольных смешков, они пытаются сами решить проблему. Самый толстый из них – быть может, это лишь костюм создает такое впечатление, потому как голова на этом массивном теле смотрится ужасно маленькой, – выхватывает из-под скамьи в первом ряду шины и повязки, пока четверо мелких клоунов прижимают руки и ноги пострадавших к полу. Пузан вываливает добытый скарб в центр круга, и горе-спасатели начинают драться за право оказать первую помощь.

Выявившиеся победители подхватывают молотки и деревянные планки. К планкам они прибивают ноги пострадавших – но не те, что выглядят сломанными, а здоровые. Головки молотков лупят куда попало, бесправные жертвы корчатся в тисках своих собратьев, а толстый клоун с жеманной улыбкой обращается лицом к арене и жестами приглашает поучаствовать в операции зрителей.

– Можно я? – шепчет Марк мне прямо в ухо, когда немигающие клоунские глаза вдруг находят его.

Биб или Уоррен непременно запретили бы ему, но разве это дело?

– Что бы сказала твоя мать? – шепотом же спрашиваю я.

– Разрешила бы.

Он смотрит так решительно, что его взгляд мало отличается от застывших клоунских.

– Иди тогда, – говорю я, и он с готовностью мчит к арене.

Клоун призывает других детей присоединиться к Марку. Некоторые так и делают, спросив (или выпросив) разрешения у родителей. Молодая мамочка смеряет Марка и меня пристальным взглядом, будто обвиняя в том, что это мы соблазнили ее дочь принять участие в представлении. Карлики уже выполнили свою задачу, хотя прибинтовали ноги гигантов как угодно, но только не прямо. Некоторые дети явно разочарованы тем, что им не дали поорудовать молотком.

Гиганты раскачиваются и встают на ноги. Шаткой-валкой походкой прогуливаются по арене. Пухлыми руками они обнимают друг друга за плечи, вместо взаимной поддержки подвергая друг друга еще большей опасности потерять равновесие. Их отчаянно шатает из стороны в сторону. Клоуны ростом поменьше за их спинами передразнивают их неуклюжие попытки, и мне почему-то не смешно. Клоун-толстяк жестами зовет детей присоединиться к кривлянию, остальная труппа занимает свободную скамейку в первом ряду – теперь шуты и маленькие зрители поменялись ролями.

Когда Марк обращает ко мне вопросительный взгляд, я предостерегающе поднимаю руки. Со своего места ему, должно быть, не видно мое волнение, потому как предупреждение он принимает за одобрение. На цыпочках он подкрадывается к шатающимся гигантам, и дети выстраиваются в ряд за его спиной. Толстяк жестами показывает, что от них требуется передразнивать «ходульщиков»; маленькая девочка, стоящая ближе всех к Марку, обнимает его за плечи, хихикая и поглядывая на родителей. Остальные дети тоже с большей или меньшей охотой образуют пары.

Марк и его спутница возглавляют детский парад, расшатываясь из стороны в сторону с полнейшей самоотдачей. Пара мальчишек за их спинами следует их примеру с усердием двух начинающих алкоголиков, и тут из зала слышится женский голос:

– Лиз, довольно!

Кажется, это мама компаньонки Марка. Девчушка замирает неуверенно, а следом за ней – и все остальные дети. Лишь «ходульщики» продолжают качаться туда-сюда, да карлики гримасничают, спрятавшись в их тени.

– Пойдем, – говорит мать малышки, спускаясь к арене. – Пора домой.

Девочка закусывает губу. Мать берет ее за руку. Клоуны вскакивают со своей скамейки и окружают их. Упав на колени, они взывают к ним – просительно простирая руки, без единого звука, не говоря уже о словах. В коленопреклоненных позах их раздутые промежности только сильнее подчеркиваются.

– С дороги, пожалуйста, – говорит женщина более резким, чем до этого, тоном.

Но вовсе не ее слова заставляют клоунов вскакивать и разбегаться. Они пытаются завлечь обратно тех родителей, которые тащат упирающихся детей к выходу. Вряд ли их уже очевидные эрекции поспособствуют успеху. Когда последнее беглое семейство исчезает, Марк подбегает ко мне и хватает за руку:

– Давай досмотрим, а?

Наверное, он надеется на продолжение шоу. Клоуны знай себе куролесят, манят пальцами тех детей, чьи взгляды все еще прикованы к ним, со стороны смахивая на заговорщиков, обменивающихся тайными знаками.

– Что ж, давай, – неохотно соглашаюсь я.

«Ходульщики» ковыляют к выходу, всем своим видом показывая, что вот-вот падут, подобно гневу господнему, на головы тех, кто пытается сбежать. Остатки труппы гарцуют рядом с уходящими, тиская свои выпирающие причиндалы и заливаясь беззвучным смехом. Эти ужимки и прыжки окончательно подрывают терпение тех, кто остался сидеть, – во всяком случае, родителей. Они тоже ведут – или, в иных случаях, тащат – детей к выходу, удостаиваясь тех же грубых фортелей. Я так и не заметил среди уходивших тех мужчин, что разговаривали, когда мы пришли, но, бросив взгляд через плечо, я понимаю: мы в шатре единственные терпеливые зрители.

Что ж, если Марк не хочет уходить, я настаивать не стану. На детских каналах можно увидеть вещи и позабористее. Усевшись прямо и сложив руки на коленях, я устремляю максимально доброжелательный взгляд на сцену. Марк следует моему примеру. Клоуны с готовностью усаживаются на самую нижнюю скамейку напротив нас, образуя симметричный ряд – клоун-толстяк в центре, карлики по бокам. «Ходульщики» замирают у выхода и сцепляют вытянутые руки, формируя живую арку.

Похоже, труппа ждет, что кто-то из нас шелохнется – чтобы начать нас передразнивать. Их застывшие взгляды и намалеванные двусмысленные ухмылки не дают ни намека на их намерения. Я вскоре начинаю ерзать – поза оказалась слишком уж неудобной, но при этом меня не оставляет чувство, что ни я, ни Марк не должны были первыми нарушать это воцарившееся в шатре оцепенение. Быть может, мы ждем новых посетителей? Разве что Натали все же явится – а что, это было бы забавно. Я делаю сдавленный вдох, Марк тихонечко хихикает, а потом мы оба чуть вздрагиваем – тишину прорезает рингтон мобильного.

Клоун с маленькой головой оборачивается – костюм плотно обтягивает его массивные телеса – и достает откуда-то из-за спины трубку. Не отвечая, он протягивает ее нам.

– Я возьму? – шепотом спрашивает Марк.

– Валяй.

Когда Марк бежит за телефоном, его тень скатывается с холщовой ткани шатра позади клоунов и сжимается, встречаясь с ним в центре арены. Главный в труппе указывает на меня мобильным телефоном и вкладывает его в руку Марку. Трубка раз за разом выдает один и тот же скрипучий звук – звонок телефона из прошлого века, пока Марк несет ее мне. Он так возбужден, что мне хочется верить: хотя бы этот номер не окажется сплошным разочарованием. Я тыкаю кнопку, чтобы принять звонок, и держу мобильный телефон так, чтобы Марк мог услышать голос звонящего.

Голоса нет – только какие-то помехи. Когда я прижимаю трубку к уху, я понимаю: звуковые волны слишком причудливые, чтобы быть случайными. Хотя шипение и усиливается, становясь все более резонансным, я все же узнаю звук – закадровый смех. Догадываюсь включить громкую связь, чтобы Марку тоже было слышно, и смех заполняет шатер от края до края, словно сотрясая холщовые стенки… или это лишь ветер? А сами клоуны – они что, тоже смеются? Их лица дрожат, как желе, они обнажают свои выпирающие зубы и хватаются за животы, но все это экзальтированное веселье как будто исходит из одной-единственной глотки.

Мобильный в руке вдруг тяжелеет, однако я в таком смятении, что даже не могу пошевелить ею. Но вот смех стихает – вместе с беззвучным весельем клоунов, теряется в волне шипения, растворяется в непрерывной статике… Наконец телефон гаснет.

Марк смотрит на меня во все глаза. Клоуны не менее пристальны. В чем фишка номера, мне, похоже, не суждено понять. Телефон больше не подает признаков жизни.

– Что-нибудь еще покажете? – интересуюсь я вслух.

Можно было и не тратить попусту слова. Когда я протягиваю телефон клоунам, ответа, по сути, нет, и тогда, пожав плечами, я кладу его на скамью справа от Марка. С какой стати мне подыгрывать дальше? Веселить публику – задача этих ребят, не моя. Мне даже хочется озвучить эту мысль, как вдруг я замечаю, что фигуры их уже не столь безответны, как мне казалось. Их глаза в унисон поворачиваются влево – и снова обращаются к нам. Так происходит несколько раз, пока до меня не доходит, что таким вот образом нам указывают на выход.

– Значит, всё на сегодня, – бормочу я.

Марк выглядит вполне счастливым. Его подкупило то, что представление вышло таким, мягко говоря, необычным. Когда мы направляемся к выходу, внутренне я весь подбираюсь в ожидании последней шалости, но клоуны остаются смирно сидеть на своих местах. Их взгляды скрещиваются на нас, и они, подняв руки, перебирают воздух пальцами – видимо, в прощальном жесте. Когда я отворачиваюсь от них, никто не скачет за нами следом. Даже гиганты на ходулях явно не намерены грохнуться на нас. Марк глазеет на них – с восхищением, ожиданием и трепетом, но я увлекаю его во тьму, подальше от их шатких опор.

Снаружи нет никого – ни следа разбежавшейся публики. Мы направляемся к тусклой затенённой аллее за тентом, когда земля под ногами внезапно темнеет, проглатывая слабую тень Марка – и мою заодно. Все огни внутри шатра погасли, и без этого белесоватого свечения он напоминает какой-то древний памятник. Мне становится интересно, каково клоунам там, во мраке. Быть может, они сейчас высыплют на улицу? Хотя с какой стати. Глупо было бы торчать тут и ждать их появления.

– Знаешь, пожалуй, у нас будет время еще раз глянуть фильм, – говорю я, чтобы поторопить Марка.

Темнота под дубами стала еще гуще. Переплетенные ветви словно нарочно не пропускают свет, льющийся из обрывков неба. Мощные стволы подогнаны друг к другу неожиданно плотно – никогда еще мне не приходилось видеть такой частокол из дубов. Маленькая холодная рука Марка крепко зажата в моей – мы рысцой бежим посредине аллеи. Мне бы не хотелось, чтобы он вырвался вперед и столкнулся с чем-то… неизвестным. Неужели мы заблудились? Тотемный столб мелькает за деревьями слева от нас, физиономии таращат на нас свои круглые глаза. Будто какое-то чудовище из сказки – многоглавое, с лапками, как у больного паука, – прячется от нас за деревьями всякий раз, когда я стараюсь разглядеть его получше. Может быть, где-то там нас поджидает один из клоунов-«ходульщиков»? Тогда где его напарник? Когда я оглядываюсь назад на аллею, та невинно демонстрирует поистине постапокалиптическое безлюдье, хотя дальний ее конец все еще перекрыт громадой шатра.

Марк сжимает мою руку крепко-крепко, и в этот момент в воздухе разливается трель.

Всего лишь мелодия моего мобильника – «Запомни, что любовь – одна из вечных тем…»[5]. Песня из «Касабланки» звучит совсем не так привлекательно здесь, средь мрачных дубов. Марк ослабляет хватку, мы продолжаем путь вместе. Я отвечаю на вызов.

– Что с твоим телефоном? – Натали, видимо, не нужен ответ, поэтому она сразу же переходит ко второму вопросу: – Где вы?

– Идем по дороге мимо «Фрагойла».

– Значит, уже все кончилось.

– Да, вроде как.

– Я подхвачу вас у ворот.

– Где… – начинаю я, но она кладет трубку.

Марк тянет меня куда-то влево, к повороту, за которым аллея уводит прямо к тотемному столбу у воды. Как только мы выходим из-под тени деревьев, лица со столба одобрительно ухмыляются нам. При виде фонарей по другую сторону пустыря я облегченно вздыхаю. Я отпускаю руку Марка, и мы выходим к воротам.

«Пунто» Натали уже поджидает нас.

– Понравилось? – спрашивает она у Марка, усевшегося на переднее сиденье.

– Да, было смешно!

– Очень смешно, – добавляю я, закрывая за собой заднюю дверь. – Что там у твоих родителей? Что им было нужно?

Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.

– Расскажу позже, – говорит она, и я уже понимаю, что ничего хорошего не услышу.

8: Двусмешник

С Оруэллом Хартом тоже было что-то не то.

Он работал на Мака Сеннета, когда в поле его зрения попал Табби Теккерей. Сценарии они писали на пару – во всяком случае, к ранним фильмам; позднее в титрах значился один лишь Теккерей. А вот режиссировал Харт от начала и до конца. Как только софиты отвернулись от Табби, Харт устроился работать на студию Хэла Роуча – сценаристом; при случае сел в режиссерское кресло «Всемогущих Братцев» с Оливером Харди и Джеймсом Финлейсоном. На протяжении нескольких лет он, вроде как, был связан с жанром короткой комедии – до 1932 года, когда вышел «Чокнутый Капальди», его первый полнометражный фильм. «Самая крутая гангстерская киношка Уорнеров», — так прокомментировал эту работу некто под ником «Двусмешник» на «Интернет Муви Датабейз». Запретили в Бриташке, зацензурили в Штатах в угоду возмущенной общественности, а выпущенная покоцанная версия оказалась пшиком. Я смотрю на эти слова, и до меня доходит смысл, заложенный в них – возможно, умышленно.

Харту, видимо, не стоило сходить с комедийного русла, и в 1934 году он снова пробует себя в этом жанре, написав сценарий для пародии на «Франкенштейна» «Мозгов бы мне!» с Тремя Балбесами Мо, Кёрли и Ларри в роли непутевых горбатых помощников доктора. «Для Кёрли эта киношка едва не закончилась печально», — авторитетно заявил Двусмешник. В 1935 году Харт попробовал возродить звезду Чарли Чейза – или свою? – сняв второй фильм-полнометражку «День Дурака». «Сумасброд нелепейшшим образом испортил свою карьеру», — так отозвался Двусмешник об этой попытке. Опередил ли Харти свое время или тупо ссошел с ума? Решшайте сами, если сумеете откопать это старье.

Когда Харт стал снимать третий фильм, «Щекочущее Перо», студия так и не получила шанс оценить реакцию публики. «Перо» было задумано первым из серии комедийных вестернов об индейце-чероки с таким вот нелепым именем. «Ну, тут у нас, короче, едет он в маленький городок на осле по имени Недди Кантер, ниччего не напоминает?» Намек Двусмешника я не понял… И уж полнейшей тайной для меня осталось то, каким образом этот критик-язва узнал какие-то подробности о сюжете фильма, коль скоро тот так и не был выпущен.

В этом-то и крылась главная странность: и Оруэлл Харт, и Табби Теккерей окончили свои карьеры фильмами, не попавшими на экран. Понятное дело, почему после этого они оказались невостребованными; интересно другое – почему две разные студии отказались от полностью отснятых фильмов?

Но этот вопрос не смог отвлечь меня от мыслей о том, что хотела сообщить мне Натали. Вчера вечером я лелеял надежду, что она все-таки расскажет мне – пока Марк будет сидеть внизу и смотреть фильм по второму разу, но она отвезла меня домой, а Марка и вовсе не выпустила из машины.

– Я свяжусь с тобой, – сказала она на прощание.

Какое-то время я искал в Интернете информацию о труппе «Клоуны без границ», пробуя варьировать написание, но даже сайт, на котором я заказал билеты, оказался заблокирован. Возможно, эти парни вызвали такое отвращение у зрителей, что и сами поняли – гастролей им больше не видать. В конце концов я лег спать, с грустью представляя себе, что стоит мне открыть глаза, как окажется, что я окружен этими мерзкими клоунскими рожами. В перерывах между приступами лихорадочного забытья я думал, не захотела ли Натали обсудить ситуацию с Марком с глазу на глаз, прежде чем выложить все мне.

И вот сейчас – позднее утро воскресенья. Я могу позвонить ей, но боюсь услышать в ответ что-то вроде «перезвони потом, сейчас я не хочу говорить». Конечно, она бы уже давно позвонила, если бы случилось что-то серьезное. В этом я себя и убеждал, дочитывая про Оруэлла Харта, дедушку «режиссера фильмов для взрослых Вилли Харта».

Полюбовавшись на плашку «Только для взрослых», я перехожу на персональную страницу Вилли и вижу, что в его фильмографии имеется порнушная комедия под названием «Допиус, Гропиус и Копиус». Вернувшись на страницу Оруэлла, я возвращаюсь к фильмографии Табби, надеясь найти там что-нибудь, ранее упущенное из виду.

Кое-что изменилось.

Все ссылки на фильмы стали рабочими.

Может, кто-то внес свежую информацию? В общем-то, неважно – нового там все равно почти ничего: название фильма, в главной роли Табби Теккерей, режиссер Оруэлл Харт. Только у одного фильма – «Табби и его выводок» – появилось краткое описание: «Табби и его маленькие племянники учиняют погром в дорогом магазине». Я бы принял его на веру, если бы не комментарий Двусмешника: «Ппочти полносстью вошло в «Золотой век юмора» – нассколько извесстно, единсственная сохранившаяся кинолента с Табби».

Интересно, все ли, что пишет Двусмешник, так же взято «от фонаря»? Может быть, он – я почему-то уверен, что это мужчина, – путает «Выводок» с каким-то другим фильмом, и если да, то может ли этот фильм быть еще одной лентой с участием Теккерея? Сайт не позволяет напрямую связаться с другим пользователем, но зарегистрированные пользователи могут создавать новые обсуждения. Коль скоро я обращаюсь вслепую к никнейму, а не к человеку, почему бы и мне не стать ненадолго личностью-тенью? Залогинившись как Айви Монсли, я создаю тред с заголовком «Ошибка в описании» и пишу сообщение:

Боюсь, что Двусмешник написал отзыв о каком-то другом фильме. Фильм, вошедший в «Золотой век юмора» – вне всяких сомнений, «Табби и ужасные тройняшки» (о трех взрослых копиях Табби). Может ли кто-нибудь прояснить, соответствует ли описание «Выводка» реальности, и если да – возможно ли где-нибудь посмотреть этот фильм?

Создав тред, я возвращаюсь на страницу, посвященную Табби. Мне хочется еще раз прочитать его биографию, но теперь ее кто-то удалил. С какой стати?

Пытаюсь найти что-нибудь о «Видеоизобилии» – быть может, если хоть какие-то их контакты сохранились, я смогу узнать, откуда они взяли материалы о Табби, – но ничего не всплывает. В самом разгаре поисков звонит телефон.

– Ты занят? – спрашивает Натали с ходу.

– Для тебя – никогда. Как там Марк?

– Сидит за компьютером. Хочешь с ним поговорить?

– Да нет, я просто…

– Тут лишних ушей нет, если в этом дело. Прости, что вчера все пошло наперекосяк. Но, по-моему, у тебя новый фанат.

– Ну, я надеюсь, он знает, что я один из его фанатов.

– Фанат этого твоего Табби, – после выразительной паузы говорит Натали. – Всю дорогу домой только о нем и трещал.

Означает ли это, что он решил не рассказывать ей о том, что случилось в цирке?

– Напомни ему, что мы можем вместе еще раз посмотреть этот фильм.

– Не думаю, что это ему нужно. Наверное, он даже во сне хихикает, – доверительным тоном она добавляет: – Вообще, он тобой жутко гордится, тут и думать нечего.

– Рад слышать.

– А я-то как рада!

– А я тогда рад вдвойне! И да, кстати, о чем ты хотела рассказать? – рискую я.

– Прости, что так долго молчала. Я бы, наверное, сорвалась, если бы позвонила прямо из Виндзора, – она коротко вздыхает. – Не удивлюсь, если мои предки специально не брали трубку, чтобы я не узнала, зачем они меня высвистали, пока не явлюсь лично пред их очи.

Что ж, по крайней мере, родители Натали не имеют ничего против того, чтобы оставлять Марка со мной – если только это не какая-то уловка, благодаря которой меня можно будет объявить человеком ненадежным.

– Ну, и чего им было нужно?

– Хотели свести меня с одним из старых знакомых.

– Не с тем ли самым парнем, который, по их словам, поднялся по жизни?

– Я не знала, что они говорили с тобой об этом.

– Было дело. Когда они подвозили меня от твоего дома. Я думал, уже вылетело из головы.

– Но почему-то не вылетело, и голос у тебя недовольный.

– Правда?

Язык морской волны слизывает с монитора все результаты поиска по «Видеоизобилию», и я щелкаю мышкой, чтобы убавить звук заставки.

– Я правда не мешаю тебе работать? – уточняет Натали.

– Правда… Ну ладно, мешаешь, но я этого даже хочу.

Мне в голову вдруг приходит мысль, что нужно поискать в Интернете Чарли Трейси – составителя «Золотого века юмора».

– Больше они мне ничего не сказали, – оправдываюсь я. – Я даже не знаю, кто он.

– Его зовут Николас. Я ходила с ним в школу. У него издательское дело, он предлагает мне работу.

– Натали, я дико извиняюсь. Конечно, нужно было спросить у Кирка, не сможет ли он как-то пристроить тебя к гранту. И я спрошу, обещаю.

– Да не стоит. Могут возникнуть проблемы.

– Не вижу в корне никаких проблем. А что, к слову, он тебе предлагает?

– В общем, он выпускает журнал по современному искусству. И этому самому журналу надо подновить дизайн. Николас считает, что мне это по плечу. Он видел «Кинооборзение».

– Неужели твои родители не встали на дыбы от одного упоминания этого названия?

– Ты удивишься, но нет.

Можно было бы и удивиться, и даже выказать некоторое недоверие, но я был слишком увлечен изучением картонного футляра «Золотого века юмора». Компания-дистрибьютор, если верить сведениям на нем, базировалась в Олдхэме.

– Так ты получила эту работу?

– Мне, конечно, придется явиться на собеседование, но, похоже, дело обстоит так: если я захочу, то меня возьмут без вопросов.

– А ты хочешь?

– Платят больше, чем я получаю сейчас, и работа интереснее.

– Ну так чего ты ждешь? – я зажимаю телефон между ухом и плечом, набирая «Чарли Трейси, Олдхэм» на поисковой странице «Бритиш Телеком». Мой голос, по идее, должен звучать ободряюще, но Натали так не кажется:

– Не надо было звонить, да? Ты, по-моему, хочешь побыть один.

– Да нет. Тебя я всегда рад слышать. Просто нашел хорошую зацепку, вот и все, – и это правда, потому что я, похоже, только что откопал номер телефона Чарли Трейси.

– Тогда – не смею мешать.

– Погоди, – говорю я, слегка встревоженный натянутыми нотками в ее голосе. – Есть хоть какие-то причины, по которым тебе не стоит браться за эту работу?

– Не могу придумать ни одной.

– Тогда – вперед. Когда мы сможем увидеться?

– Как только отлипнешь от своего компьютера – так сразу.

Звучит до боли несправедливо, но я не подаю виду:

– Есть какие-нибудь планы на вечер?

– Хочу подготовить наброски к собеседованию.

– Хорошая идея! Если не встретимся и не поговорим раньше – держи меня в курсе.

Прозвучало ли это как вежливая замена короткому и экспрессивному «отвали» – или нас просто разъединило? Благоразумный повод, чтобы перезвонить Натали, не идет мне на ум. Поэтому я набираю номер с монитора.

Гудки звучат так, словно доносятся то ли из глубины, то ли из невообразимой дали. Через некоторое время они сменяются каким-то музыкальным мотивчиком в духе фильмов с Лорелом и Харди. Через пару повторов в трубке щелкает – и я слышу голос самого Чарли:

– Мультфильмы, кино – веселья полно. Не уходите, не оставив нам сообщения. Или позвоните на мой мобильный номер, если промедление для вас смерти подобно.

– Мистер Трейси? – говорю я в трубку. – Я Саймон Ли Шевиц. Изучаю все, что связано с Табби Теккереем, по заданию Лондонского университета. Хотел узнать, не могу ли я привлечь вас к сотрудничеству в качестве эксперта. Дайте мне знать, можно ли устроить с вами небольшое интервью. Будет очень любезно с вашей стороны, – сказав это, я начитываю свой контактный телефон.

Надеюсь, прозвучало это не слишком неуклюже. Азарт охотника подсказывает, что у Чарли может быть много интересного материала по Табби Теккерею – вполне вероятно, даже тот фильм, на который ссылается Двусмешник.

Выключив компьютер, я забираю кассету и сбегаю вниз. Сбросив новую – или ту же самую? – коробку из-под пиццы с подлокотника кресла, я ставлю «Золотой век юмора» на повтор, с тридцатой минуты.

Как только Оливер Харди приступает к своей сцене еще раз, я проматываю его. Все остальное на пленке знакомо до зубовного скрежета, и я пристально смотрю на подбрюшье неба, окрашенное пыльным стеклом окна в еще более серый, чем есть, оттенок, пока пленка мотается на начало. Как только грохот пластмассовых бобин извещает меня о конце процесса, я нажимаю Play. Прежде чем говорить с Чарли Трейси, мне определенно следует послушать его комментарии ко всему фильму.

Белые полосы помех длятся дольше, как мне кажется, чем следует. Кассета не была полностью перемотана, когда я смотрел ее с Марком. Я ускоряю пленку щелчком липкой клавиши пульта, заставляю кресло жалобно скрипнуть, всем телом подаваясь вперед. По экрану бегают серые чаинки, а фильм все никак не начнется. И тут, аккурат на уже знакомой тридцатой минуте, на экран выскакивает Оливер Харди – и изображение стабилизируется.

Я отматываю на несколько минут назад, колдую с трекингом, но все тщетно. Первые полчаса пленки – включающие, в том числе, фрагмент, посвященный Табби Теккерею, – пусты, если не считать помех, в чьем шипении мне слышится злобное ликование.

9: Немного смысла

Голос прорезает гладь белого шума:

– Саймон… Саймон…

Волны экранной заставки убаюкали меня, и, поначалу сладко дремавший, я даже возмущен этой попыткой возвратить меня в реальность. Потом в голову вплывает тревожная мыслишка, что взяться этому взывающему ко мне голосу вроде как неоткуда. Не удосужившись даже откинуть в сторону липкое от пота одеяло, я перевожу себя в сидячее положение и нахожу глазами монитор. Там никаких волн нет – он выключен, угольно-черен. Значит, волны все это время были во сне, а ритм им задавала моя собственная кровь. Одна мысль о них – таких одинаковых, набегающих раз за разом, – убаюкивает, но тут меня снова кличут откуда-то из-за двери. Я понимаю это по проступающему поверх голоса стуку.

– Саймон… Саймон…

– Да, так меня зовут, – бормочу я под нос, потом ору: – Какого черта тебе нужно, Джо?

– Ты один? У меня для тебя кое-что есть.

Я заворачиваюсь в одеяло и спотыкающейся походкой бреду открывать дверь. На лестнице атмосфера царит еще более призрачная, чем в моей комнате, заполненной полумраком, буквально созданным для того, чтобы сбивать только что проснувшихся людей с толку и мешать точно определить время суток. На Джо мешковатый джинсовый комбез, дутые белые кроссовки и футболка с надписью «НЕ ПОМНЮ – ЗНАЧИТ НЕ БЫЛО». У него в руках большой конверт, но прежде чем отдать его мне, он смотрит куда-то мне за плечо, в комнату, и спрашивает:

– Все нормально, все путем?

– Да вроде как, – отвечаю я с подозрением. – Это мне, что ли?

Он мнется и отвечает не сразу.

– Да вот… давненько уже пришел.

– С какой стати его отдали тебе?

Он приглаживает ладонью непослушные светлые волосы. Пятна пунцовой краски уже ползут по его овальному лицу.

– Ну… для этого же и нужны друзья, правда?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто в прошлый раз из-за ошибки на одну букву в фамилии мне чуть не пришлось вырубить почтальона, чтобы забрать свою посылку.

– Ух, жестко-то как! Наверное, ты смотришь не те фильмы.

– У меня по крайней мере нет в компе мегабайтов порнушки.

Джо выглядит обиженным.

– Ну что ж, – говорит он, – тогда я лучше вернусь к своим мегабайтам.

– Спасибо, что побыл почтальоном, – я чувствую, что должен это сказать – просто чтобы сгладить ситуацию. Говорю – и закрываю дверь у него перед носом.

Швырнув одеяло на кровать, я кладу конверт на стол. С одной стороны он надорван – видна кривая линия степлерных скрепок, которые едва-едва держатся. Значит, кто-то заглядывал внутрь? Возможно. Скорее всего, таможня придралась к нему где-нибудь в Квебеке. Разорвав конверт, я вытряхиваю серую набивку в окно, не обременяя себя трудом донести ее до ведра.

В конверте – маленькая книга, обернутая в газету на французском языке. ANARCHIE! – жизнерадостно восклицает заголовок. Скомкав вместе конверт и газету, я закидываю их в мусорную корзину и несу свою добычу в постель.

Даже для старого покетбука она выглядит не шибко. Когда-то мягкая обложка была не то коричневого, не то малинового цвета, но сейчас она настолько затерта, что едва ли сохранила цвет в принципе. Ее прежний хозяин будто пытался вымарать фамилию автора, которую я чуть не прочитал как «Монстр». Титульный лист слегка прояснил ситуацию: в руках у меня была «Surréalistes Malgré Eux» за авторством некой Эстель Монтре, опубликованная в Париже издательством «Éditions Nouvelle Année». Я понадеялся на иллюстрации, но их в книге не было. Собственно говоря, в ней не было даже банального содержания. Я пролистываю страницы на предмет заметок о Табби Теккерее – и понимаю, что все поля пусты.

К плюсам по части сохранности издания это вряд ли можно было причислить, но в описании товара было четко оговорено, что книга содержит примечания. Поднеся одну из страниц к свету, идущему из окна, я с трудом разбираю остатки стертых слов, написанных столь мелким почерком, что невольно начинаешь подозревать его обладателя в излишней скрытности. Кому понадобилось это все уничтожать? В самом низу страницы я почти разбираю одно слово – «судьба», или, быть может, «свадьба». Остальная часть стертых слов не подлежит расшифровке, и факт этот выбешивает – на странице упомянут Теккерей, и заметки вполне могли быть всецело посвящены ему.

Глава называется «Обратная сторона комедии», но это все, что я в силах перевести. Что ж, снова потребуется помощь компьютера. А перед очередной отсидкой за монитором неплохо было бы ополоснуться. Подтянув вчерашние трусы, я выхватываю полотенце из покосившегося шкафа и бегу в общую ванную комнату. Потерявший форму белый обмылок, весь в щербинах и отпечатках пальцев, торчит из слива ванны, растянутый носок свисает с бачка унитаза, влажное полотенце, выглядящее так, будто им оттирали обильный макияж, пристроилось перед дверью. Зеркало над раковиной столь изощренно заляпано, что я не могу сосредоточиться на собственном отражении. Затычка без цепочки валяется в раковине, и я сую ее в слив. В ванне я отмокаю ровно столько, сколько требуется. На обратном пути в комнату меня сопровождает звук компьютера Джо – тихое такое чириканье маленькой птички, запертой в клетку. Убедившись, что назойливый мир за пределами моей комнатушки остался за дверью, я пытаюсь совместить два разноплановых занятия – собственное облачение и включение компьютера.

Поисковик подсовывает мне бесплатный сайт под названием Frenglish. Перепечатав во входное поле начало главы, я кликаю на «Перевести» – и получаю:

Мак Сеннет был отец комедии, а Табби Теккерей был его анфан террибль. За пять лет в студии Кистоун он сделал двадцать фильмов, изнасиловавших все то, что даже Сеннет хранил в храме. Кистоунские копы перенесли арену цирка на улицы; для Чаплина целые города были лишь полигонами для оттачивания болезненного остроумия. Но Табби Теккерей весь мир считал цирковым тентом, который следует обрушить на головы зрителей. Он был больше чем клоуном по призванию, он был клоуном по рождению. Если бы за умение смешить людей судили, Табби был бы приговорен к высшей мере наказания. Мы никогда не приглашали его на наши собрания, но когда мы отходили ко сну, он был режиссер наших мечтаний. Неудивительно, что сюрреалисты неизменно собирались на показах его фильмов в тот короткий промежуток времени, что предшествовал их запрету в Европе и Великобритании. Их картины – великое свидетельство того, как Табби почти выпустил этих самых опасных зверей в цирке – клоунов – из их клеток. Его тихий смех служил музыкальным сопровождением актам насилия, силу которых сложно охватить самым смелым рассудком. За концом его карьеры, возможно, должен следовать всеобщий вздох облегчения. Научи он кого-нибудь быть подобным ему или его Мастеру – что бы эти ученики сделали со всем миром?

Я скармливаю переводчику еще несколько абзацев – на случай если они могут поведать что-то еще о Табби. Эстель Монтре полагала, что именно Табби вдохновил Фрица Ланга на создание образов Калигари и Мабузе – безумцев, балансирующих между шутовством и жестокостью; сам Ланг якобы отзывался о Табби как о «единственном настоящем комике всех времен и народов». Отсюда следовала довольно сомнительная гипотеза, что «фильмы ужасов – это чистейшая форма комедии». Братья Маркс и Три балбеса, по мнению Монтре, выглядели «жалко» в сравнении с Табби. Вся эта субъективщина никак не могла помочь мне в моем исследовании. Да и ценность самого первого фрагмента была сомнительна. Внимательно сверяя оригинал и перевод, я пришел к выводу, что «двадцать фильмов, изнасиловавших все, что даже Сеннет хранил в храме» – это всего лишь «двадцать фильмов, перевернувших стандарты Сеннета с ног на голову», а «тихий смех» – на деле «беззвучный смех». О каком Мастере шла речь в последнем предложении, я так и не понял – похоже, текст книги был рассчитан на куда более информированного читателя, чем я.

И все же была одна зацепка. Отработать ее я отправился на сайт Британского совета по классификации фильмов.

В те времена, когда Совет являл собой инструмент жесткой цензуры, не одна комедия пострадала от его ножниц. Сокращен был один фильм Бастера Китона, два фильма Гарольда Ллойда, три фильма Чаплина, четыре – братьев Маркс, целых пять – с участием Лорела и Харди. Но Табби Теккерей отличился особо: зацензурены были не только «Табби и полные штаны проблем», «Табби смотрит в телескоп» и «Табби читает мысли» – вообще всем двадцати фильмам с его участием отказали в сертификации.

Я решил, что добавлять информацию о Табби на «Интернет Муви Датабейз» я буду только после выхода книги, но сейчас у меня есть иная причина наведаться на сайт. Читая информацию на странице Вилли Харта, я заметил, что в ссылках на источники был упомянут контактный электронный адрес его агента. Набросав для него несколько вопросов касательно загубленной репутации дедушки, Оруэлла Харта, я отправил письмо и вернулся на страницу о Табби. В моем треде появился ответ от Двусмешника.

Вообщще не поннимаю, что за чушшь несет эта ОШИБКА В ОПИСАНИИ, если это вообщще она. Ее/ (его?) постов я вообщще здессь никогда не видел, по крайней мере под ником Айви Монсли. Давайте все подождем, пока Айви прочтет заголовок в верхней части страницы. Заголовок глассит: Т.а.б.б.и. и е. г.о. в. ы.в.о.д.о.к. «Тройняшки», конечно, подраззумевают цифру три, но так обычно говорят о детишшках, а в фильме они никакие не детишшки. Эй, может быть, именно поэтому в названии нет ни слова о тройняшшках. Может быть, ОШИБКА В ОПИСАНИИ и фильм-то никакой не видела. Может быть, ей стоит большше никогда не писать на этом сайте и не тревожить людей, которые знают что-то о ффильмах.

Не думаю, что этот пост заслуживал чего-то большего, нежели смешка в ответ. Если Двусмешник распространяет дезинформацию о Табби – что ж, это делает мою книгу только полезнее. Тихонечко – из страха, что Джо захочет узнать, чего это я веселюсь, – я хихикаю в ладошку. Тут внезапно звонит мой мобильник.

– Это университет? – требовательно спрашивает мне прямо в ухо мужской голос.

– Нет, простите.

– В прошлый раз мне ответили, что да, – прежде чем я успеваю возразить, следует новый, еще более недоуменный по тону вопрос: – А как, вы сказали, вас зовут?

– Я не говорил, но – Саймон Ли Шевиц.

– Ну, вот так вы и сказали. Человек из университета. Так зачем вам я?

Теперь я узнаю его. Я слышал его голос на автоответчике и на кассете с «Золотым веком юмора», только теперь он кажется старше.

– Мистер Трейси? Спасибо, что позвонили. Я видел составленный вами киноальманах, «Золотой век юмора». Хотел бы поговорить с вами о Табби Теккерее, если у вас найдется время.

– Поговорить, значит, – его ланкаширский акцент проявляется все больше и больше по мере разговора. – А вы сказали, будет интервью.

– А что вы предпочитаете?

– А за что больше заплатят?

– А на сколько вы рассчитываете? – с удовольствием пасую я.

– Не думайте, что у меня куча свободного времени, – предупреждает меня Трейси, хотя я ничего такого и не утверждал. – У меня и моего проектора все расписано на месяц вперед. Есть еще люди, которые хотят смотреть старые фильмы не по телевизору, да и все равно, для телевизора такое кино не предназначено, – видимо, осознав, что это несколько противоречит его участию в создании кассеты «Золотой век юмора», он добавляет резко: – Три сотни – вот моя цена, на одно утро.

– Меня устраивает, – говорю я. – Мое издательство покрывает такие расходы.

– Вам придется прийти ко мне.

Говорит он таким тоном, будто предупреждает меня не совершать глупостей.

– Когда вам будет удобно?

– Завтра. Для вас будет лучше, если вы застанете меня в хорошем настроении. Вся неделя у меня загружена приватными кинопоказами.

Эти его слова – определенно повод спросить:

– Будете показывать фильмы Табби Теккерея?

– Не думаю, что это старье подходит для детских утренников.

– Почему бы и нет? Тот фильм, что включен в ваш альманах, довольно смешной. Он у вас один? Или удалось раздобыть еще?

– Наш разговор не записывается? Это же не часть интервью?

– Нет, я просто интере…

– Наш разговор не записывается, – это не просто утверждение, это что-то вроде приказа. – Оставьте все вопросы на завтра. И да, готовьте деньги.

– Могу я хотя бы спросить, какой фильм Табби попал в ваш альманах?

– Из нашего разговора мне показалось, что вы смотрели его. Там же все сказано.

– На моей кассете проблемы со звуком.

– Если вы знаете хоть что-то о Табби, вы сами догадаетесь.

– Ну, я решил, что это «Ужасные тройняшки».

– Ну и зачем тогда спрашиваете? – его голос звучит подозрительно. – А где вы вообще раздобыли эту кассету?

– Заказал в Интернете через вторые руки. Если бы я знал раньше, как выйти напрямую на вас, купил бы у вас. Кстати, можно?

– А зачем вам?

– Я стер нужную мне часть записи. Не спрашивайте как.

– На меня не рассчитывайте. Вы – единственный обладатель кассеты, которого я знаю.

Трудно поверить, что у него не сохранилась копия.

– Почему же она такая редкая?

– Спросите мудаков, выпустивших фильм. Они вляпались по уши, издав кое-какой незаконный контент.

– По-моему, к «Золотому веку юмора» это не относится.

– Они просто не снизошли до получения сертификата, вот «Век» и попал под раздачу вместе со всем остальным. Они сдали все свои архивы полиции и даже не воспользовались услугами адвоката. Перепугались, что он влетит им в копеечку, – усмехнувшись, Трейси добавил: – Да, не впервые у старика Табби проблемы с законом.

– А когда…

– Бесплатных слов я наговорил достаточно. Слышали? Потерпите до завтра. Я встречу вас на станции, если назовете точное время. Не путайте рамс.

– Простите, что?

– Не путайте рамс, сыщите-ка Мамс, – выдал он с нервическим смешком, слившимся с трескотней помех в трубке, и оставил меня наедине с моим недоумением.

Я поискал в Интернете расписание поездов – и уловил шутку. Чарли, видимо, ссылался на станцию с названием Олдхэм Мамс. Добраться туда из Эгхема можно за шесть часов, сделав пять пересадок. Пожалуй, все-таки надо было научиться водить машину. Наверное, подростком я бы сдал на права, вот только задача оказалась куда сложнее и ответственнее компьютерных гонок, в которые я тогда постоянно играл. Я звоню Трейси, чтобы сказать, что буду после часа дня, но он либо куда-то ушел, либо просто не берет трубку.

Проинформировав автоответчик о своих планах, я возвращаюсь к своему треду на «Муви Датабейз».

Прошу покорнейше извинить меня за то, что приходится ссылаться на факты, но составитель «Золотого века юмора» подтверждает мою правоту.

И да, мое имя – не ОШИБКА В ОПИСАНИИ. Это даже не мой ник.

Не слишком ли язвительно? По сравнению с коленцами Двусмешника – очень даже скромно. Поэтому я отправляю сообщение. Я не рассчитываю на его скорый ответ, но если он снова встрянет, мне останется только припечатать его своей книгой. Он и так отвлек меня от работы. Но завтра у него этот фокус не пройдет. Пусть зубоскалит в одиночестве.

10: Торфяники

В электричке мне выпадает сомнительная честь сидеть напротив какого-то долговязого подростка, который на протяжении трех часов залипал в игру на своем ноутбуке. У него такие длинные ноги, что его коленки упираются в мои. Я пытаюсь отвлечься на пейзаж за окном, но в сером безликом небе нет ни капельки утешения. Дорога выглядит настолько однообразной, что я теряю ощущение пространства и времени. На Манчестер-Пикадилли я понимаю, что сыт поездами по горло, и на своих двоих добираюсь через весь город до станции Виктория, торопливо лавируя между спешащими на обед обывателями. На поезд я еле-еле успеваю, запрыгиваю в последний вагон. Под аккомпанемент собственной одышки я, минуя ряды клерков, уткнувшихся в свои экранчики, добираюсь до ближайшего свободного сиденья и бухаюсь на него. Звонит телефон.

– Алло? – выдыхаю я с трудом.

– Кажется, вы удивлены? Или чем-то обеспокоены?

– Ни то, ни другое, – я делаю глубокий вдох. – Если вы, конечно, не звоните, чтобы сказать, что все отменяется.

– И как вам такое в голову пришло?

– Не знаю. Как-то.

– Ладно, замнем. Вы оставили мне сообщение?

– Да. Я назвал вам время приезда.

– Только и всего? Час дня, я помню. Ну, и где вы сейчас?

– Отъезжаю от Манчестера.

– Выйдите на той остановке, что после следующей.

– Что-то вы рамсы путаете. Мне нужно выйти на Мамс.

– Нет, – холод, звучащий в его голосе, буквально просачивается мне в ухо – кажется, он недоволен тем, что я вывернул его шутку наизнанку. – На той, что после следующей, – и Чарли Трейси дает отбой.

Поезд приближается к станции, напоминающей какой-то грубый набросок – начатый, но не завершенный проект. Под стальными навесами ютятся скелетоподобные лавчонки. Солнце вспыхивает на хромированных поручнях и бьет мне прямо в глаза, и прежде чем я смаргиваю эту болезненную белизну, мы уже подъезжаем к следующей, нужной мне остановке. Выглядит так же, как предыдущая. По крайней мере, я ощущаю твердую платформу под ногами, какой бы призрачной она ни была. По бетонному пандусу разбросан с десяток листовок, призывающих ВЗРЫВАТЬ МЕЧЕТИ и ОБЪЕДИНЯТЬСЯ БЕЛЫМ МЕНЬШИНСТВАМ. Пандус сбегает вниз, к улице, к ближайшему дому – вытянутому зданию без окон, чья серая кладка – почти такого же цвета, как хмурое небо над головой. Едва я ступаю на пандус, белый автофургон-развалюшка, припаркованный в тени здания прямо на разделительной линии, подмигивает мне фарами. На ржавом борту фургона все еще читается надпись «МУЛЬТФИЛЬМЫ, КИНО – ВЕСЕЛЬЯ ПОЛНО».

На сиденье водителя с трудом умещается мужчина – на нем серый спортивный костюм слоновьего размера; круглое лицо с мелкими чертами собрано в такую образцовую маску недовольства, что всякое дружелюбие хочется оставить при себе. Когда я залезаю к нему на переднее сиденье, то чуть не сбрасываю на пол массивный старый кинопроектор.

– Вели показ сегодня? – спрашиваю я, пока он открывает дверь и спрыгивает на дорогу.

– Нет, с чего вы взяли, – бурчит он в ответ. Я жду, пока он вразвалочку шагает к задним дверям фургона, отпирает их и ставит кинопроектор внутрь. Нутро фургона пусто. На полу я замечаю небольшой отрезок пленки – видимо, слетевшей с бобины проектора. Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, убеждаюсь, что Чарли не смотрит, и поднимаю ее. Короткая – всего семь или восемь кадров; я не успеваю еще ничего рассмотреть, как задние двери с грохотом захлопываются, борта фургона сотрясает дрожь, из-за которой я чуть не роняю пленку. Но все же успеваю аккуратно смотать находку и сунуть в задний карман.

Чарли возвращается на водительское место. Оценивающе смотрит на меня, цыкает зубом.

– Деньги вперед, – коротко сообщает он.

Ничего не попишешь: я передаю ему конверт с новенькими, только-только из банка, хрустящими купюрами, он внимательно пересчитывает их. Надеюсь, интервью будет стоить того.

За окнами фургона – безрадостный пейзаж. Серое небо по-прежнему нависает над нами, городские виды все чаще перемежаются угрюмыми лесопарковыми зонами. Плавно, практически без зримого перехода, моим глазам предстал торфяник, поросший молодым вереском – наверняка весь в гадюках, выжидательно свернувшихся почти на каждой кочке. Торфяник черный и, насколько я могу судить, простирается от горизонта до горизонта. Одинокая придорожная стоянка, забавно контрастирующая с окружающей природой, пуста, если не считать фургона Чарли и старого столика для пикников с изрезанной вдоль и поперек деревянной столешницей.

Мы выходим. Чарли идет к столику и занимает большую часть скамейки, обращенной к дороге. Я же сажусь напротив.

– Мы здесь не случайно, – сообщает он. – Это что-то вроде моего личного места для уединенного времяпрепровождения. Здесь мобильный не ловит, – он ухмыляется. – А ведь они знай себе ждут, когда я выйду на связь.

– А о ком речь? – не совсем понимаю я.

– Ну вот, пожалуйста: какой-то чудик написал мне вчера посреди ночи и сказал, что хотел бы продать кое-какие фильмы, что могут показаться мне интересными. Прислал адрес, но когда я приехал по нему, оказалось, что дома с таким номером не существует. Я только что оттуда. Поэтому и захватил проектор – проверить на месте, есть ли там что-нибудь стоящее.

Его в открытую обвиняющий тон заставляет меня призадуматься.

– Погодите-ка, это не об этом ли сообщении вы меня сразу спросили? Вы что, подумали, что его оставил я?

– Ну, я же вас не знаю, – его взгляд тяжелеет. – Просто загвоздка в том, что, по словам этого неизвестного шутника, среди фильмов на продажу были и картины Табби Теккерея… Немного подозрительное совпадение, правда?

Под его тяжелым взглядом меня начинают терзать кое-какие подозрения.

– Продавец представился?

– Да, каким-то дурацким именем, вроде тех, какими в Интернете подписываются. Это точно были не вы?

– Не я, но, возможно, часть моей вины тут есть. Не стоило вас в это впутывать.

– Впутывать? Во что?

– В один спор о том, какой из фильмов с Табби вы использовали в альманахе. Вот почему я спросил вас об этом по телефону.

Чарли почему-то отводит взгляд, делая вид, что смотрит на дорогу… или, быть может, на торфяник. Может, он использовал фильм, игнорируя авторские права?

– Это спор в Интернете, – уточняю на всякий случай я, – и я просто решил отстоять правду.

– Вот как.

– Простите, если доставил вам лишние хлопоты. Вас, наверное, не стоит упоминать в книге?

– В книге? Ну, назовите меня Чак Трейс. Посмотрим, признает ли кто.

Не уверен, что моя улыбка уместна, но я улыбаюсь. Возможно, именно это проявление человечности с моей стороны сподвигает его перейти прямо к делу:

– Ну так что, приступим к тому, ради чего мы здесь, а?

– Если честно, сгораю от желания посмотреть что-нибудь с участием Табби.

– Может, сначала послушаете о нем? – Трейси наклоняется через стол, понижает голос, и под его локтями хлипкая древесина столешницы жалобно поскрипывает. – Знаете, что я вам скажу – так, для разогрева? Мой дед однажды видел его вживую.

– Вот как? – удивляюсь я, памятуя о том, что все, что скажет мне этот человек, может быть сильно приукрашено. – На сцене?

– В Манчестере. Табби официально выступал на публике в первый и последний раз тогда. Если верить дедушке, там чуть бунт не вспыхнул.

– Почему? Из-за того, что Табби объявил об уходе?

Трейси хохотнул как-то по-знакомому.

– Потому что он их чересчур завел.

– Завел? – повторил я эхом.

– Понимаю, звучит двусмысленно, – Трейси хихикнул еще разок. – Он сделал так, что они стали подшучивать друг над другом. Заставил их так сильно смеяться, что некоторые попросту не смогли остановиться.

– Но вы сказали – бунт…

– Часть публики повалила на улицу. А кто-то так и остался покатываться со смеху внутри. Директору театра пришлось вызвать полицию. Мой дед сказал, что обстановочка сложилась погорячее, чем тогда, когда гремели забастовки. Он, кстати, никогда не ладил с профсоюзами.

– Это ведь было не то представление, на котором был Оруэлл Харт?

– Нет, это было другое, неофициальное, на юге страны. Табби не то чтобы гастролировал – скорее, спасался бегством. Не все соглашались принять его, когда узнавали о приезде Теккерея.

– И что же такого было в этих его представлениях?

– Я покажу вам. Но позже.

Как только искусительный огонек в глазах Трейси угас, я произнес:

– А я как раз раздумывал, что же такого в нем нашел Харт.

– В одном из интервью голливудской газетенке Харт заявил, что Кистоунские копы по сравнению с Табби – просто горстка святош. Вот так он, собственно, и продал его Маку Сеннету. И все-таки вы не знаете, как Табби вел себя на встрече с Хартом. Пытался унять свою натуру изо всех сил.

– Всего лишь пытался?

– Вы же видели его на моей кассете?

– Ну да.

От ветра серая шкура торфяного болота идет рябью, начинают содрогаться распахнутые двери фургона – будто кто-то невидимый пытался пробраться внутрь. Пригладив растрепавшиеся волосы, Трейси говорит:

– Это он выступал далеко не на полную катушку. Умеренная серединка.

– В таком случае, хотел бы я посмотреть на него, когда он уходит в полный отрыв.

Трейси открывает рот, обнажая нижнюю десну и зубы, но пока я недоумеваю, что должно означать это выражение, к нему возвращается дар речи:

– Мой дедушка не давал папе смотреть фильмы с Табби, даже те, которые у нас были.

– У вас есть какие-то догадки, почему некоторые из них были запрещены?

– Люди вроде дедушки подняли шумиху. На том неудавшемся выступлении случился сердечный приступ у нескольких женщин… от смеха. Кое-кто начал глубоко копать, и много всего интересного попало в газеты. На показах его фильмов часто случались казусы. А в одном кинотеатре в Экклсе вроде как произошло нечто такое, о чем даже в газетах написали далеко не всю правду.

– Да, в наши дни такое не укрылось бы от публики.

– Да в наши-то дни что угодно можно спрятать под ковер, – не соглашается со мной Трейси. – Мир показывают не таким, какой он есть на самом деле, а таким, каким его хочет видеть большинство.

– В таком случае странно, что вы не рассказали правду о Табби в «Золотом веке юмора».

– Наверное, надо было. Я интересовался им именно потому, что у него были проблемы с законом. Но я был слишком юн. Хотелось как-то обелить его. Но да, именно из-за этих повсеместных запретов его карьера пошла под откос.

– И что же случилось с ним потом? – спрашиваю я, когда пауза затягивается.

– Он писал сценарии для юмористических короткометражек. Некоторые даже шли в работу. Но сделать полноценный фильм ему не позволяли. Он подбил Хэла Роуча на фильм «Пусть себе смеются», но заметить его в этой ленте можно только в конце, да и то – если спецом присматриваться. Там он за рулем машины. Играет водителя.

– А дальше?..

– Дальше он пытался скормить пару идей Стэну Лорелу, но тому они не пришлись по душе. Тогда Табби подался в цирковые артисты. – За спиной Трейси гладь торфяника рябит, словно некачественное изображение на старом телеэкране. Дверцы фургона снова поскрипывают. – Хотел таким образом вернуться к истокам.

– Я думал, он устроился в мюзик-холл, – коль скоро единственной реакцией Трейси на мои слова служит чуть отвисшая нижняя губа, я пробую закинуть еще одну удочку: – А откуда вам все эти подробности известны?

– От парня по имени Шон Нолан. Он продал мне фильмы с Табби.

– Как думаете, мне стоит лично поговорить с ним?

– Лично поговорить? – уголки губ Чарли резко взлетают вверх, будто вздернутые рыболовными крючками. – Да дерьмо вопрос. Не вижу причин, почему бы хоть прямо сейчас к нему не съездить.

– А потом вы покажете мне какой-нибудь фильм с Табби?

Ухмылка Чарли увяла, зато в глазах появился какой-то непонятный блеск.

– Хотите, значит, увидеть, из какого теста он был сделан.

– Все, что вы могли бы продемонстрировать мне, пришлось бы очень даже к мес…

Я не то чтобы недоговариваю – я мигом забываю, как оканчивается начатое мною слово, потому что Трейси вдруг встает и хватается за живот обеими руками. Поначалу я думаю, что у него какой-то приступ – и только потом понимаю, что он весь трясется от беззвучного смеха. Его губы поначалу крепко сжаты – но вот они разъезжаются в стороны, как ставни, открывая полосу зубов. Это уже не вполне улыбка – скорее, оскал, да и в прорывающихся наружу смешках есть что-то не вполне человеческое, что-то от гиены или шакала. Наконец, как гром посередь ясного неба, следует раскат нечеловечески громкого хохота – и даже меня этот неожиданно живой и четкий звук, столь невообразимый здесь, в торфяниках, повергает в нервную дрожь. Я весь так и подскакиваю – колено больно ударяется о столешницу.

– Какого черта! – вскрикиваю я, хватаясь за ушибленное место.

Он мигом смолкает и как-то сникает – будто этой гротескной сценки и вовсе не было.

– Вот так, – заявляет он отстраненным голосом. – Вот так это и бывает. А хочешь больше?

– Хочу, – произношу я, опомнившись, – только, может, теперь лучше мне сесть за руль?

– Ну нет. Ни за что не выпущу проектор из виду. Он мой самый старый и самый лучший друг. Кормилец.

Мы идем к фургону, Чарли останавливается у задних дверей, открывает их и кивает мне – мол, залезай.

– Путь недалекий, – успокаивает он, когда я оказываюсь внутри, и захлопывает створки – отрезая меня от света внешнего мира.

11: Захоронения

Когда фургон с ревом стартует со стоянки, я забиваюсь в угол. Хорошо хоть, едем под горку. Я весь подбираюсь – дороги из кузова не видно, но ощущение такое, будто мы резво скачем с полосы на полосу. Мимо проносятся на скорости другие машины – или это лишь порывы ветра, гуляющего по торфяникам? Если это ветер, то он невероятно сильный – крайний порыв, по моим ощущениям, едва не скинул нас в кювет. Впрочем, мимо нас просто могла промчаться дальнобойщицкая фура. Я прижимаю руки к металлической стенке – так они меньше трясутся. Мы минуем – опять же, если верить звукам, – целый кортеж из автомобилей, или это какие-то стены, или еще какие-то объекты, стоящие вдоль дороги?

Звуки снаружи сливаются в волнообразный ритм, напоминающий дыхание – во мраке они чуть ли не погружают в транс. Чем сильнее я прислушиваюсь, тем громче они кажутся. Какой-то странный шум доносится из кабины, где сидит Чарли, – и унять мою тревогу совсем не помогает тот факт, что двигаться мы стали тоже как-то странно, резкими рывками.

Вскоре я начинаю понимать, что звуки мне-то как раз знакомы – простенькая, в два такта, мелодия, сигнализирующая о полученном на мобильник текстовом сообщении. Надеюсь, Трейси не тыкается в телефон, будучи за рулем, хотя наши заваливания и рывки говорят как раз таки об обратном.

– Не дрова везешь! – кричу я, но реакцией на мои слова служит очередной рывок, отправляющий меня в перекат из одного угла в другой; колено, ушибленное о стенку, пронзает болезненный спазм. Мы что, свернули с основной дороги? Если да, то почему на развилке Чарли не сбросил скорость? Металлические стены вибрируют – не то от злого ветра, не то от резко ухудшившегося качества дорожного покрытия, и этот давящий шум порождает в голове полнейший сумбур. А тут еще фургон закладывает такой резкий и сильный вираж, что я вообще перестаю понимать, в какую сторону мы движемся. Похоже, мы на полной скорости вписываемся в поворот и резко тормозим – и я снова прикладываюсь об днище кузова.

Я слышу, как открывается водительская дверь. Прямо сейчас покидать относительно безопасное нутро фургона у меня нет никакого желания – по крайней мере, сперва стоит убедиться, что мы уже остановились. Кабину заполняет свист ветра, от чего звук шагов Чарли Трейси становится практически неразличимым. Я жду, когда он откроет задние двери, но ожидание как-то совсем уж неприлично затягивается, и, молотя ладонью по стальной стенке, я начинаю голосить:

– Эй! Ты там про меня не забыл? Выпусти!

Быть может, ветер заглушает мои протесты – как и все звуки снаружи. Я луплю по металлу, пока он не начинает дрожать, как барабанная мембрана, а мой голос не тонет в этом пружинистом дрожании. Вот уже и задние двери подхватили этот ритм, а кулак начинает саднить. Мне кажется, или дребезжат они как-то уж слишком свободно? Встав, я налегаю на дверные ручки – и створки распахиваются, едва не вываливая меня за собой наружу.

Итак, я на кладбище. Видок несколько обескураживающий – я отшатываюсь назад, будто от края пропасти. Мощеная алея передо мной ведет к невысокой белой церкви с пирамидальным шпилем, за которым виднеется вышка телефонной связи. Подбрюшье стремительно темнеющего неба опаляет низко садящееся солнце, и окна церкви вспыхивают длинными плоскими бликами, ловя его прощальный свет. Ветер блуждает средь памятников, пригибая одинокие деревья – как бы подчеркивая почти фотографическую неподвижность всего остального кладбища. Фургон скрипит от очередного порыва, бьющего в борта, пока я забрасываю ноги за край днища и спрыгиваю на темные плиты.

Неужто все то время, что Трейси меня вез, двери были неплотно закрыты? Не на шутку разозлившись, я чеканным шагом иду к открытой кабине – но внутри нет ни его, ни мобильника. Он не мог уйти далеко – проектор остался на пассажирском сиденье. Я захлопываю дверь – вовсе не потому, что беспокоюсь об имуществе Чарли, а в надежде, что звук вернет его сюда. Но вскоре понимаю, что он не появится, и, лишенный альтернативы и сбитый с толку, иду к кладбищенским воротам.

Внизу простирается заводской район. Узкие улочки, серые дома, торжество бетона и камня, холм бросает тень на заводские амбары с возвышающимися над ними трубами, из которых тянутся вымпелы черного дыма. У подножия холма ползет поезд – его мелькающие окна похожи на кадры стремительно перематываемой кинопленки. А больше никакого движения я не вижу. Никаких признаков Чарли Трейси. Дорога, ведущая к погосту, тянется куда-то к болотам, а в той стороне пусто. Наверное, он бродит где-то среди могил или зашел в церковь… Иначе где же еще ему быть?

Звать его в такой обстановочке почему-то не хочется. Я пытаюсь идти по аллее ровным шагом, но ветер толкает меня в спину, едва не опрокидывая. Погруженные в черные бассейны собственных теней, бледные памятники выглядят двумерными картинками – плоскими, как и небо над головой. Тени сгорбленных деревьев полощутся на растущей у их подножий траве, серой от изморози. В церкви, похоже, какой-то праздник – размытые силуэты качаются взад-вперед на абстрактных витражах, изнутри доносится грохот множества ног о дощатый пол. Прихожане – или какие-то люди внутри – танцуют. Меня либо подводит зрение, либо маленькая неприметная дверь взаправду приоткрыта и ходит вперед-назад на ветру.

Пока я раздумываю, уместно ли войти и посмотреть, что там у них творится, в воздухе разносится неожиданно громкая трель мобильника. Источник звука явно где-то за церковью, но сама мелодия уже говорит о многом – это «Кукушкина песня», заглавная тема фильмов Лорела и Харди. Чья-то рука в белой перчатке – теперь уже сомнений быть не может – показывается из-за двери, но я сейчас никого не хочу видеть, кроме Чарли Трейси, и поэтому бегу мимо церкви на звук.

Дорога идет через еще один участок торфяников. Высоко надо мной в небе кружит ворон, борясь с налетающим ветром. Резные ангелы, охраняющие тропу, придают этому месту какой-то фантасмагорический вид – неестественные безразмерные белые фигуры, встроенные в темную подкладку пейзажа. Я ожидаю найти Трейси за одной из них, но за ними – лишь растянутые тени, вычерняющие торф до угольной невыразительности хмурых небес. Там, за ангелами – только ряды надгробий, но Трейси нигде нет. Телефон продолжает заливаться веселым мотивчиком, издевательски неуместным здесь. Со стороны церкви не доносится никакой музыки, хотя силуэты за витражами раскачиваются еще более исступленно – похоже, репетируют какое-то торжество. Отвернувшись от церкви, я ищу злосчастный мобильник – и вскоре нахожу его.

Он покоится на одном из самых новых надгробий. Пока я иду к нему, заиндевевшая трава хрустит под ногами. Последние лучи солнца, играющие на камне, исчезают – на землю падает моя тень. Приходится напрячь зрение, чтобы различить имя и дату – могила принадлежит Шону Нолану, умершему в этом году.

Видимо, тому самому Шону Нолану, что, по словам Чарли, продал ему фильмы с Табби.

Я все еще смотрю на эту каменную плиту, что подвела черту под семидесятичетырехлетней жизнью, когда мобильник наконец затихает. Мне, наверное, следовало ответить – звонящий явно рассчитывал быть услышанным. Взяв замолкшую трубку, я бреду до конца кладбища в поисках Чарли, но упираюсь в витую ограду, за которой – один лишь торфяник. Вся моя компания – ворон, сражающийся с ветром. Он все рвется куда-то вперед, но ветер сносит его обратно, раз за разом, как будто сценка эта – только часть закольцованной пленки. Я щелкаю клавишами телефона, пытаясь найти последний звонивший номер, и вот ряд циферок высвечивается на миниатюрном экране, но прежде чем я успеваю различить их, очередной порыв ветра проносится по торфяникам – и, будто сникая в страхе перед этой природной яростью, экран телефона гаснет, рассыпаясь черными квадратиками, а сам телефон, разрядившись, выключается.

12: Эрос

Чарли Трейси я так и не дождался.

Бродя в раздумьях по кладбищу, я вдруг осознал, что могу попросту не попасть домой. Найденный телефон я бы оставил в церкви, если бы не обнаружил, что дверь заперта – странные прихожане тихо улетучились, пока я обыскивал окрестности. В конце концов я оставил мобильник в самом темном углу кузова фургона – коль скоро водительская дверь самолично захлопнулась ранее, и поспешил вниз по холму. Мне пришлось ждать почти час поезда в Манчестер – лондонский уехал, а без него я никак не смог бы поймать следующую в Эгхем электричку.

Что ж, придется искать пристанища у Натали.

Похоже, по Темзе шастает тот же самый прогулочный пароход, что и в прошлый раз. И я почти уверен, что тот же самый луноликий гуляка ухмыльнулся мне из иллюминатора. Я давлю на кнопку звонка, ожидая увидеть Натали или Марка, но когда дверь открывается, вижу какого-то мужчину.

Он выше меня, шире в плечах, с лаково блестящими короткими черными волосами. Застегнутое на все пуговицы черное пальто сужается книзу, вдобавок его обветренное лицо почти идеальной квадратной формы – все это делает его похожим на змею.

– Спасибо, что открыли, – говорю я и пытаюсь проскользнуть внутрь мимо него.

– Вы к кому? – с подозрением спрашивает он, преграждая мне проход. Выражение лица у него при этом – как у типичного держиморды.

Я утомлен и немного сбит с толку всем произошедшим, и этот тип меня совсем не радует.

– А что, по-вашему, я не могу жить здесь?

Он преграждает мне путь рукой и обращает взгляд к табличкам с именами жильцов.

– Если вы живете здесь, назовитесь.

– А я и не сказал, что я живу. Я спросил, почему это я не могу тут жить.

– Чутье, старина. В моей работе без него никак.

Мне отнюдь не интересно, кем этот чурбан работает.

– Что ж, в этот раз твоя чуйка тебя подвела. А теперь, извини меня…

– Не извиню, – говорит он и закрывает дверь у себя за спиной.

Я смеюсь, но меня напрочь заглушает гудок парохода.

– Ты что, прикалываешься так, приятель? А ну, завязывай.

– Я хочу, чтобы вы ушли, немедленно, у меня на глазах, – чеканит он.

– Да кто ты, мать твою, такой? – возмущаюсь я.

– Вам я могу адресовать тот же самый вопрос – без ненужной плебейской лексики.

Интересно, это от злости он так побледнел, или дело в диодном освещении? А еще эти его волосы – они сошли бы за клоунский парик, если бы не длина и цвет.

– Я к Натали Хэллоран.

– Она меня о вас не предупредила, – говорит он, и прежде чем я успеваю спросить, с какой стати она вообще должна его о чем-то предупреждать, добавляет: – Вы все еще никак не назвались.

Потому что имею на это полное право, кретин.

– Айви Монсли, – стараясь звучать максимально убедительно, говорю я.

Он оборачивается и тычет в звонок напротив таблички с именем Натали затянутым в черную кожу перчатки пальцем. Я корчу недовольную мину его спине.

– Кто? – спрашивает ее иссушенный электроникой голос.

– Налати, это Николас. У меня тут парнишка, говорит, что ты его знаешь.

– А как его зовут?

– Он утверждает, что Айви Монсли.

– Не знаю никого с таким именем.

– Натали, это я, Саймон! – со смехом встреваю я.

Он поворачивает свой тяжелый профиль ко мне.

– Тогда почему вы назвались иначе?

– Натали знает почему. Такая шуточка. Между нами.

Возможно, она не оценила ее – потому как долгое время из интеркома ничего не доносится, кроме плеска воды. Пауза как-то уж слишком затягивается, но потом Натали все же говорит:

– Все в порядке, Николас, я его знаю. Пусть идет.

Наружная дверь с жужжанием открывается, но Николас загораживает собой проход:

– Ты уверена, что стоит пускать его, когда вы с Марком одни? Как по мне, он выглядит подозрительно.

– Да, уж с ним-то я смогу сладить.

Когда этот невыносимый Николас с его неуместной заботой пропускает меня к двери, я хватаюсь за ручку. Дергаю ее на себя. Дергаю еще раз. С трудом удерживаюсь от того, чтобы пнуть – он такой жест вряд ли оценит.

– Из-за тебя ее снова замкнуло, ковбой, – хмыкаю я.

Невыносимо неспешно, будто в замедленной съемке, он снова обращается к табличкам и снова давит на кнопку. Я крепко сжимаю кулаки.

– Ну, что там у вас еще? – устало спрашивает Натали несколько мгновений спустя.

– Твой друг, похоже, не смог войти.

– Вы, двое, сдурели там внизу?

Входя, я стараюсь оставить все свое раздражение за порогом. Конечно, мое отношение к этому типу никак не сможет навредить карьере Натали, но едва мы оказываемся в коридоре, я оборачиваюсь к нему:

– Она прошла собеседование?

– Да, конечно. Она нам подходит.

– Саймон! – Натали окликает меня с лестничной клетки. – Ты что, пришел остаться на ночь?

– Жду тебя на работе, Налати, – просекает все сразу Николас, поднимая руку – не то в прощальном, не то в предупреждающем жесте. – У тебя есть мой номер, не стесняйся звонить.

Все, что есть у нее, есть и у меня, так и подмывает меня ввернуть, но я молчу. Николас уходит – скрип кожаного пальто сопровождает его дурацким саундтреком до самого Тауэрского моста. Натали провожает его взглядом, затем смотрит на меня. Ее первые слова не дышат радушием:

– Саймон! Что ты творишь?

– Прости, если спугнул этого агента Людей-в-Черном. Не ожидал, что он заявится сюда.

– Заходи уже, – тихо-тихо говорит она и отступает на шаг назад. Едва дверь закрывается за нами, она продолжает не повышая голоса: – Мы с Марком поужинали с ним, а потом он вернулся сюда, выпить пару бокалов. Что-нибудь еще, о чем ты хотел бы знать?

– Мне послышалось, или он называл тебя Налати?

– О, да. Он присылал мне валентинки в школе. Страдал дислексией, поэтому я всегда знала, кто их посылал. Такая шуточка. Между нами.

Я ведь сказал то же самое Николасу – она повторила за мной намеренно, или это просто совпадение? Желая поскорее закрыть вопрос, я подвожу черту:

– В общем, денек удался.

– Да, ему понравились мои работы.

– Дурак бы он был, если бы не понравились.

Мы целуемся. Ее язык оставляет на моих губах слабый привкус алкоголя. Она за руку ведет меня в гостиную.

– А как твой день?

– Долгий и какой-то непонятный. Честно, не знаю, что и сказать о нем.

– Раз так, не говори ничего. Выпьешь? Или сразу в кроватку?

– Второй вариант мне больше по душе.

– Постарайся сильно не шуметь.

Смысл ее слов доходит до меня, пока я иду к ее спальне. Пока она моется, я сижу на софе и жду. Легкий, еле уловимый запах кожи указывает на то, что Николас побывал здесь до меня… но сама возможность абсурдна.

Включив телевизор, я приглушаю звук, чтобы не разбудить Марка. Еще до того как экран светлеет, я на слух распознаю песенку «Один чудесный день в году» из «Пижамной игры»[6], но вскоре приходит Натали, и вместе с ней – моя очередь. Оставив немых комиков с их неуклюжей возней на экране, я чищу зубы автоматической щеткой из шкафчика за зеркалом. Покончив с приведением себя в порядок, я на цыпочках крадусь обратно в спальню – и слышу заспанный голос:

– Кто там?

– Спи, Марк, – отвечает Натали. – Завтра рано вставать.

– Но кто там пришел?

– Это я, Саймон.

– Я хотел тебе кое-что показать на компьютере.

– Сейчас уже поздно, – вмешивается Натали. – Иди спать.

– Я непременно посмотрю завтра! – обещаю я Марку и ныряю в спальню Натали.

Она приглушила свет. В полумраке стилизованные розы на простынях и обоях светятся – как и ее большие глаза. Но я так вымотался за день, что, скорее, меня просто подводит зрение – картинка тускнеет, как на мониторе с пониженной в целях энергосбережения яркостью. Я раздеваюсь и складываю свои вещи поверх одежды Натали на стул в изножье кровати. Скользнув под одеяло, я льну к ней, но она отстраняется, прижимает палец к моим губам и шепчет:

– Давай сперва убедимся, что он спит.

Я опускаю голову на подушку и кладу руку на ее голое плечо. Мы смотрим друг другу в глаза, и в душе у меня наконец-то, впервые за этот долгий день, воцаряется покой.

– Стоило туда ехать? – тихо спрашивает она.

– Пожалуй, да. Меня снабдили кое-какими сведениями. Но фильм, увы, я не раздобыл. Надеюсь, Марк не расстроится.

– С чего бы ему расстраиваться?

– Я пообещал показать ему тот фильм с Табби еще раз, но кассета каким-то образом испортилась. Одним словом, Табби стерся.

– Может, он позабудет. Он все время пытался изобразить этого твоего Табби для меня. Показать, как он выглядит. Поначалу я смеялась, но потом мне это поднадоело.

– Может, стоит спровадить его к твоим родителям, – не лучшее предложение, и я это прекрасно понимаю, но теперь у меня есть повод ввернуть: – Кстати, они собираются меня вытурить.

– Они не знают, что ты здесь, да даже если бы и знали…

Мне интересно услышать конец этой фразы, но – приходится пояснить:

– Я должен выселиться из их дома до своего дня рождения.

– Что ж, здесь – не их дом.

– Ну, они ведь купили его?

– И отдали мне. Поэтому я решаю, кому тут жить, а кому – нет.

Надеюсь, Николас в этот твой белый список не входит, думаю я, а вслух говорю:

– Я думал, ты не любишь споры.

– Бессмысленные споры – верно, не люблю. А ты что, спорить собрался? – она вдруг отстраняется от меня, и этот жест меня озадачивает, а потом я понимаю, что она просто хочет рассмотреть выражение моего лица получше. – Если что-то принадлежит мне – оно моё.

– Тут и не поспоришь.

Натали поднимает голову и прислушивается к тишине в комнате Марка. Ее прохладные мягкие пальцы забираются под одеяло и хватают меня за чувствительное местечко.

– Вот и не надо спорить. Давай-ка я немного восстану против родительской воли.

– Я, как чувствуешь, уже восстал.

– Ах, Саймон, – негромко произносит она, но не слишком укоризненно, потому что шутка вышла слабее, чем ее предмет. Она ложится на спину, и я начинаю целовать ее веснушки одну за другой – процесс, который ведет под одеяло и заставляет ее прижаться ко мне. Я играюсь с ней так долго, как только мы оба можем вынести, но перед самым моментом сближения замираю.

– Что это за звук? Это компьютер Марка?

Натали приподнимается над нашим стилизованно-цветочным ложем.

– Я ничего не слышу.

– Наверное, я просто устал. Но не слишком, – говорю я, и она принимает меня в себя. Когда мы достигаем определенного ритма, мне кажется, что я слышу шум снова, но к тому времени все мое внимание отдано Натали – ее гладкие руки обнимают меня все крепче и крепче, ее необыкновенно живые голубые глаза утопают в моих глазах.

А потом она засыпает в моих объятиях. Я бы с радостью присоединился к ней в царстве Морфея, если бы не этот странный периферийный звук. Возможно, это чей-то телевизор – звук довольно-таки искусственный. Наверное, это он и есть – включенный телик в чужой квартире. Но, затаивая дыхание, я вполне могу себе представить, что затяжные всплески монотонного смеха входят в структуру стен.

13: В Сети

Как только фургон останавливается на парковке цокольного этажа, к нему подбегает Марк и прилипает лицом к оконцу в левой створке задних дверей. На его губах играет улыбка, голова качается взад-вперед, как болванчик, в беззвучном приступе веселья.

– Выпустишь меня, дружище? – спрашиваю я через пару секунд.

Он сегодня должен был быть в школе, но занятия отменили – персонал тестировал новую компьютерную систему. Он не слушает меня, продолжая кривляться на манер Табби, пока его не окликает Натали:

– Эй, Марк, выпускай уже нашего рака-отшельника из раковины!

Двери распахиваются – а он знай себе бежит к лифту, ухмыляясь через плечо, и запрыгивает в кабину. Всю дорогу от Эгхема я провел в обнимку со своим компьютером, вот и сейчас не выпускаю сумку из рук. Натали вытягивает раздувшийся от одежды чемодан, и его колесики звонко стучат о землю.

– Марк, не убегай! – кричит она.

Я резко распрямляюсь – и, как назло, стукаюсь головой о низкий железный потолок фургона. Боль от макушки разбегается прямо по извилинам, и образ лифтовых створок как-то сразу меркнет перед глазами. Они закрыты, а Марка почему-то не видать. Мой бедный череп пульсирует в такт шагам, когда я подгребаю к лифту и стучу по ним:

– Марк, где ты там?

Боль срывает мой голос на крик, хотя он явно не мог уехать далеко.

– Спускайся, Марк! – присоединяется ко мне Натали. – Побыстрее!

До нас доносится его приглушенное хихиканье. Кабина с позвякиванием опускается.

– Марк, какого черта ты делаешь? – интересуется Натали, когда двери разъезжаются.

Он кривовато ухмыляется.

– Кто-то хотел подняться. Я думал – захвачу его и вернусь.

– Ну, и где этот кто-то?

– Не знаю.

– Мог бы и что-нибудь получше придумать, Марк.

– Да я серьезно! Лифт поехал, но на этаже никого не было.

– Ладно, не было – значит не было. Спустился по лестнице, – вздыхает Натали. – А почему ты хихикал?

– Чье-то лицо.

– Так кто-то там все-таки был?

– Нет, только его лицо. Да не смотри на меня так! Поднимитесь – сами увидите!

– Надеюсь, при Саймоне ты не будешь все время так себя вести, – говорит Натали и заходит в лифт. – Поднимемся все вместе.

Они ждут, пока я загружу в кабину несколько чемоданов на колесиках, и я уже готов захлопнуть двери фургона и присоединиться к ним, как вдруг Марк снова чудит – нажимает на кнопку, и лифт уходит вверх. Кабина останавливается на первом этаже, и из шахты я вскоре слышу грохот колесиков. Следом – голос Натали:

– Вызывай лифт, Саймон! Мы пойдем по лестнице.

Пожав плечами, я так и поступаю. К тому моменту, как они спускаются, я уже вытащил все сумки из фургона и парочкой самых увесистых заблокировал лифтовую дверь, чтобы не мешала при погрузке. Первым в кабину мы заносим большой круглый стол, купленный по дороге в Эгхем, и я решаюсь спросить:

– Ну что, увидели кого-нибудь на лестнице?

– Никого, – бросает она, и мне кажется, что ее резкость направлена не на Марка. – Мы же через это уже проходили?

– Марк, – обращаюсь я к нему. – Только честно, приятель, там кто-то был?

– Говорю же, – настаивает он и пинает металлическую стенку с такой силой, что кабина содрогается в шахте. – Там было лицо на полу.

– Картинка?

– Объемнее, чем просто картинка.

– И что оно делало?

– Как может такая штука вообще что-то делать? – вмешивается Натали и нажимает кнопку подъема. – А ты, Марк, прежде чем лупить что попало ногами, научись контролировать эмоции. Порча имущества – это не шутки. Да и вообще, опасно так делать в лифте.

Лично я сомневаюсь, что даже самый яростный удар Марка способен хоть как-нибудь навредить лифту. Он поворачивается ко мне, словно ища защиты, но так мне только кажется – на деле же он отвечает на мой вопрос:

– Оно смеялось.

Не знаю, что он хочет этим сказать, но развивать тему при его матери как-то нет желания. Я поворачиваюсь к дверям, и когда они открываются, рот у меня непроизвольно тоже открывается.

Я это вижу.

Оно бесшумно скользит по полу к приоткрытой двери в квартиру Натали.

Дверь напротив в ту же секунду так же тихо закрывается.

Какая-то игра света, не более. Кто-то уронил пакет, на котором было изображено лицо, и только что сграбастал назад – его-то, видимо, и описывал Марк.

– Пойдемте, – нарочито бодро говорю я. – Будем распаковываться потихоньку.

Самую тяжелую ношу я беру на себя. Натали тем временем следит за тем, чтобы Марк не перебрал с весом. Мои чемоданы мы на пару закидываем в ее спальню. После того как все мои вещи находят хотя бы временное пристанище, она говорит:

– Пойду отпущу фургон.

– Не возражаешь, если я останусь и разложусь?

– Я могу помочь тебе собрать стол? – спрашивает Марк.

– Не стоит мешать Саймону. Составишь мне компанию, а потом мы прогуляемся вместе по набережной, – предлагает Натали.

Марк мгновенно сникает и, ссутулившись, тащится по коридору, а Натали подмигивает мне и выходит следом за ним. Оставшись один, я наконец-то перевожу дыхание. Вернее, стараюсь – потому как знаю, что не смогу успокоиться, пока не удостоверюсь, что компьютер пережил путешествие. Но чтобы пристроить его, нужен стол.

Инструкция по сборке, по-видимому, сделана единственно для того, чтобы показать мне, как много других языков в мире помимо английского. То, что нарисовано, и то, что находится в коробке, – явно с разных планет. Все мои попытки подступиться к тайне сборки стола заканчиваются плачевно, и когда я кое-как устанавливаю каркас, ладони у меня уже скользкие от пота и доски просто валятся из рук. И все-таки мне удается одолеть эту конструкцию. Водрузив компьютер на столешницу, я подключаюсь к сети.

Сердце уходит в пятки, когда экран ненадолго подвисает, но вот появляется знакомый рабочий стол, заставка, иконки – и я облегченно выдыхаю. Во «Фрагонете» меня дожидается письмо от Кирка Питчека:

Мистер Ли Шевиц!

Не могли бы вы выслать мне какие-нибудь начальные наработки, пару глав, если есть возможность? Они нужны мне для предварительной каталогизации – пора бы уже издательскому миру узнать Ваше имя.:) Кроме того, проверьте свой банковский счет и не забудьте отправить мне информацию о ваших текущих рабочих расходах.

По секрету всему свету!

Кирк Питчек

Издательство Лондонского университета (ИЛУ)

Редактор киноведческой литературы

Я залез в закладки браузера и кликнул ссылку на онлайн-банк, которая в последнее время не пользовалась моим расположением. Чтобы добраться до счетов, приходится вбить один за другим три разных пароля. Наконец мои расходы выплывают на экран – одна неприглядная строчка за другой. Одно хорошо – сегодня пришел перевод из ИЛУ, десять тысяч фунтов.

И я снова выдыхаю – на этот раз не сдерживаясь. Где-то за пределами моего рассудка червячок сомнения в том, что удача вернулась ко мне, все еще скребется, но теперь мне хотя бы не страшно взглянуть на расходы по кредитке «Фраго-Виза». Всего полторы тысячи? С этим я могу рассчитаться сразу. Сделав онлайн-платеж, я оставил сотню фунтов на расчетном счете, остальное перегнал на депозит – процентов ради. Конечно, я все еще должен Кирку материал, но у меня на руках достаточно карт. Уже сейчас можно написать о «Табби и ужасных тройняшках». Но я не могу устоять перед соблазном и лезу на «Муви Датабейз» – проверить, затих ли этот тролль под ником Двусмешник.

Значит, все, ччто говворит мисстер Ошибка-в-Описании – правда, просто потому что он так ссчитает, да? Поднимите руки те, кто ссогласится поверить кому-то, кто ддаже не подписался насстоящим именем. Насстолько уверен в ссебе, что пошел к чуваку, который ссделал пиратсскую подборку с кучей ошибок, и сстал допытываться. Впрочем, сстал ли? Или проссто уселся царьком и сслеп и глух к тем, кто что-то да знает про фильмы? А я вссе равно скажу. Этот фильм – ТАББИ И ЕГО ВЫВОДОК. ТАББИ И ЕГО ВЫВОДОК. Заруби это ссебе на носу, мисстер Ошибка в Описании. Повтори и запоммни, чтобы не выглядеть натуральным сскоморохом.

Да, я вполне мог бы наплевать на его пустые разглагольствования… если бы был на все сто процентов уверен, что это не он увел у меня Чарли Трейси тогда, на кладбище.

Маловероятно, но вдруг?

Если кто-то здесь и выглядит натуральным скоморохом, то только тот, кто несет чепуху, и это явно не я. Я – журналист-киновед, собирающий информацию о Табби Теккерее. Ждите откровений, когда я закончу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ройал Холлоуэй – один из лучших университетов Англии с мировым именем, известен научными исследованиями в области гуманитарных и естественных наук.

Вернуться

2

Абрахам Полонски (1910–1999) – американский кинорежиссер и сценарист. На родине был преследуем за коммунистические убеждения. Его режиссерский дебют, фильм «Силы зла» (Force of Evil, 1948) не снискал успеха в США, но был признан шедевром в Англии.

Вернуться

3

Роско К. Арбакл по прозвищу Толстячок (1887–1933) – американский актер немого кино, комедиант, режиссер и сценарист.

Вернуться

4

Этот фильм Уэса Крэйвена, снятый в 1972 году на скромный бюджет в $90 тыс., подвергался жесткой цензуре в разных странах за откровенные сцены насилия. В Великобритании картина была запрещена вплоть до 2002 года.

Вернуться

5

Песня в оригинале начинается словами «You must remember this, a kiss is still a kiss…». В фильме «Касабланка» она звучала в исполнении Дули Уилсона, популярность же приобрел кавер Синатры («As Time Goes By», 1962).

Вернуться

6

Имеется в виду экранизация (1957) одноименного мюзикла по роману Ричарда Биссела «7,5 центов», снятая Джорджем Эбботом и Стэнли Доненом.

Вернуться