Гид по «тюряжке легкого режима»
Или руководство для тех, кто «сел» по ошибке
Петр Дмитриев

Посвящается моей нежно любимой А., которая была рядом со мной и поддерживала меня все время моего заключения. Ну почти все время.

«А суп я все-таки люблю с картошкой и вермишелью одновременно».

© Петр Дмитриев, 2017

ISBN 978-5-4485-7049-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Disclaimer.

Все написанное в этой книге является плодом творчества молодого русского ученого (меня), что само по себе уже наводит на размышления относительно его, ученого (то есть меня), вменяемости, ибо в России учеными становятся только в той или иной степени психи.

Бóльшая часть заметок написана мной непосредственно во время отбывания наказания в колонии-поселении, однако в тексте встречаются и более поздние вставки и дополнения, написанные мной уже после освобождения.

Все имена, клички, фамилии, звания и названия населенных пунктов и учреждений изменены по разным причинам. Любое совпадение прошу считать чистой случайностью, не имеющей отношения к реально существующим людям, городам и «конторам».

Все остальное – события, факты и их хронология – является чистой правдой.

Ни при каких условиях не вздумайте повторять ничего из описанного в этой книге самостоятельно или с чьей либо помощью ни дома, ни на улице, ни где бы то ни было еще. Даже под присмотром старших.

Ни при каких условиях не садитесь в тюрьму. Или хотя бы постарайтесь не сесть. Нечего там делать никому. Это сплошная трата нервов, здоровья и, главное, времени. Но уж если так сложились обстоятельства и посадки вам не миновать, а вы никогда до этого не только не сталкивались с лагерной жизнью, но и избегали любого упоминания о ней, и в силу этого не знаете ровным счетом ничего из того, что ждет вас по ту сторону егозы*, то…

Вашему вниманию предлагается:

ГИД ПО «ТЮРЯЖКЕ ЛЕГКОГО РЕЖИМА» ИЛИ РУКОВОДСТВО ДЛЯ ТЕХ, КТО «СЕЛ» ПО ОШИБКЕ

который рекомендуется расценивать, не столько как путеводитель, сколько как один из образцов поведения в непредвиденной обстановке.

Так получилось, что в жизни я столкнулся с ситуацией, о которой ничего не знал. Вообще ничего. А главное, что нигде не было никакой конкретной информации. Только субъективные источники в виде знакомых «консультантов». Поэтому специально для таких, как я, и предназначается эта книга.

Пролог. «Приговор»

Статья 75. УИК РФ. Направление осужденных в колонию-поселение

1. Территориальный орган уголовно-исполнительной системы не позднее 10 суток со дня получения копии приговора (определения, постановления) суда вручает осужденному к лишению свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении предписание о направлении к месту отбывания наказания и обеспечивает его направление в колонию-поселение. В указанном предписании с учетом необходимого для проезда времени устанавливается срок, в течение которого осужденный должен прибыть к месту отбывания наказания..

В 2010 году в мае на темной скользкой дороге со мной произошло страшное ДТП. В мою машину врезалась другая машина и в нее третья. В результате пассажирка второй машины погибла, а я и водитель второй машины получили довольно серьезные травмы. Я был не виноват, но сразу после того, как меня выписали из больницы, следователь, а потом и суд, сделали меня сперва подозреваемым, потом обвиняемым, потом подсудимым, и, наконец, виновным в причинении смерти в результате ДТП. Как это так получилось, я рассказывать не буду, по крайней мере в этой книге. Это долгая и грязная история, но, к сожалению, свойственная нашей стране. Скажу лишь, что следствие и суды продолжались 4 с лишним года: журналисты, телекамеры, возвраты на доследование, взятки. Кстати, мой следователь на моем деле получил звание майора.

Итак, я проиграл все суды первой инстанции, которые назначили мне 2 года колонии-поселения. Затем я проиграл апелляцию. И мне оставалось только ждать, пока мои документы по почте придут во ФСИН (Федеральную службу исполнения наказания), после чего мне надлежало забрать предписание и самому явится к месту отбывания наказания. Добровольно…

Я ждал 2 месяца. Не удивительно, ведь документы шли почтой России. И наконец мои документы пришли в УФСИН по Московской области. То, каким будет мое ближайшее будущее, я понял еще на подъезде к территории службы исполнения наказания. Последние 200 метров дороги были похожи на постъядерный пипец. С трудом объезжая лужи глубиной в полтора колеса, заполненные вязкой жижей из земли, воды и окурков (вот такой вот сюрприз для автомобилистов), со скоростью полкилометра в час я доехал до парковки. Само собой, мест на этой парковке не оказалось, и я припарковался на обочине. По чавкающей февральской каше я добрел до КПП. Дежурный, куривший прямо в своей каморке и выпускающий дым в окошко для посетителей, хамовато предложил мне проследовать «пешим туром по горящей путевке» прямо в спецотдел. Так вышло, что именно в этот день структура ФСИН праздновала 150-летие. Для меня, как для «неместного», это означало только одно. Никого нет на рабочих местах, никто не хочет работать, все служащие слоняются по коридорам и поздравляют всех, кто в форме. Спустя час мне удалось добиться аудиенции сотрудницы спецотдела. На удивление она оказалась очень приятным в общении человеком. На протяжении всего процесса оформления моего дела, она всячески пыталась сгладить для меня все неудобства и заскорузлости бюрократической системы. Мы довольно мило и непринужденно пообщались о жизни, государстве, мировой экономике, проблемах образования в России и о предпочтениях в выборе кофе. Тем не менее, несмотря на все ее усилия, объем необходимой работы по оформлению одного!!! дела меня просто поразил. Анкеты, бумаги, заявления, вопросники, справки, ходатайства и напоследок, отпечатки пальцев. Во всех цивилизованных странах снимают отпечатки 10-ти пальцев или 2-х ладоней целиком. У нас же пальчики «откатывают» следующим образом: для начала все 10 подушечек пальцев, затем по 4 пальца правой и левой руки, соединенных вместе, затем обе ладони целиком и потом отдельно указательные пальцы обеих рук. И все это в трех экземплярах. Нужно отметить, что перед каждым отпечатком вам намазывают пальцы специальным валиком с совершенно уникальным составом. Мне вообще показалось, что это черная тушь, смешанная с клеем и с маслом. Потому что после всей этой процедуры я около 20 минут пытался с мылом отмыть руки, но у меня так до конца это и не получилось. Краска держалась еще пару дней). В результате пальцы мне откатали минут за 45—50 и, наконец, выдали мне предписание о явке в колонию-поселение в Зеленограде.

Примечательно, что та же сотрудница при оформлении следующего горе-автомобилиста вела себя уже диаметрально противоположно. Не знаю, что повлияло на ее отношение к следующему осужденному. Внешний ли вид, неспособность связать два слова или отсутствие передних зубов, спрятанное под большими «терьерскими» усами… Видимо, в УФСИН по МО работают профессионалы своего дела…

Итак, Зеленоград! Я испытал противоречивые чувства. С одной стороны, эта колония – самая близкая к Москве. Всем родственникам, друзьям и коллегам ездить ко мне на свидания будет весьма удобно. С другой стороны, я уже был наслышан об этой колонии, и информация эта была не самой приятной. Ведь колония-поселение в Зеленограде – красная зона, а значит зэкам там живется не так уж сладко. (Для тех, кто в жизни вел себя хорошо и не сталкивался с системой исполнения наказания, поясню: все исправительные учреждения с точки зрения заключенных делятся на черные и красные. Черные – те, где бразды правления – негласно, конечно – в той или иной степени находятся в руках зэков, красные – где всем заправляют люди в синей камуфляжной форме. Более подробные отличия будут упомянуты в следующих главах.) И вот с этими мыслями я и поехал из УФСИН домой. Готовиться и паковать чемоданы.

Часть 1. Лагерь

Глава 1. Карантин

Статья 75. УИК РФ. Направление осужденных в колонию-поселение

2. Осужденный следует в колонию-поселение за счет государства самостоятельно. Оплата проезда, обеспечение продуктами питания или деньгами на время проезда производятся территориальным органом уголовно-исполнительной системы в порядке, устанавливаемом Правительством Российской Федерации.

3. Срок отбывания наказания исчисляется со дня прибытия осужденного в колонию-поселение. При этом время следования осужденного к месту отбывания наказания в соответствии с предписанием, предусмотренным частью первой настоящей статьи, засчитывается в срок лишения свободы из расчета один день за один день.

В колонию привезти меня взялись двое моих друзей. Мы стартовали из дома на Алексеевской в 6 утра на вторые сутки после получения предписания. То есть 14 марта 2014 года. Всю дорогу до Зелика друзья, знающие о жизни за колючей проволокой непонаслышке, занимались инструктажем без пяти минут ЗЭКа – меня.

– Меньше говори, больше слушай. Лишний раз не светись, – начал первый.

– Ни с кем ни во что не играй ни на интерес, ни без интереса, ни «просто так», – перебивал второй, – «Просто так» – означает, что играешь на свою жопу.

– Учти, там будет много «запретов» – наркотики, «синька"*, «дудка"* – тебе решать, связываться с этим или нет. Если не хочешь «залетов», посылай все это на хрен.

– Никому не позволяй докапываться до себя. В обиду себя не давай. Если чувствуешь, что правда за тобой, можешь и в хлебальник дать. На зоне прав не тот, кто сильнее, а тот, за кем арестантская правда.

– Будь на стороже. Там наверняка будет много «козлов»*

– А это еще кто? – поинтересовался я, понимая, что смысл слова «козел» на воле отличается от смысла этого слова в зоне.

– Козел – это ЗЭК, который работает на ментов. Подслушивает, подсматривает, вынюхивает. Короче, пытается раскопать какой-нибудь запрет, а потом пойти и настучать на тебя, как дятел, получить свою благодарность в личное дело и выйти по УДО (Условно-досрочное освобождение. прим. автора).

За подобными разговорами и кратким курсом «урко-русского» языка (словарь терминов приводится в конце книги) мы быстро долетели до зоны. Вид, который открылся нам после последнего поворота, удручал. На фоне только начавшего светлеть неба высилась трехметровая стена с колючей проволокой. Посередине стены двухэтажный дом, справа и слева от него ворота и калитки с вывесками. Позже я узнал, что зона разделена этим домом и большим забором пополам. С одной стороны находится СИЗО №122 с охраной, автоматами, собаками, датчиками движения «кристалл», зэками в черной робе с нашивками, с другой Колония Поселение №222, или поселóк – вместо автоматов газовые баллончики, вместо робы вольная одежда, и множество других небольших, но приятных бонусов, по сравнению с колониями других режимов (Рис. 1).

Я простился с друганами, поблагодарил за краткий экскурс в жизнь «за стеной» и, взяв сумку с вещами, пошел к калитке. С этого момента – 14 марта 2014 года – начался мой срок заключения в 2 года или 730 дней, или 17 520 часов.

Калитка вела прямо в каморку КПП, где дежурный довольно вежливо поинтересовался, кто я, что мне надо и зачем я приехал. Я сдал свой паспорт и предписание УФСИН, после чего все вопросы у дежурного отпали (по всей видимости, сначала он принял меня за родственника какого-нибудь сидельца, приехавшего на свиданку). Меня провели в досмотровую комнату, в которой потребовали выложить вещи из сумки на стол и раздеться до трусов. После довольно беглого осмотра моих пожитков дежурный счел своим долгом, пока я одевался и собирал шмотки обратно в сумку, довести до моего сведения основные правила внутреннего распорядка (ПВР), гласные и негласные:

– соблюдай режим: подъем, отбой, проверки (в день три плановые проверки и может нагрянуть внеплановая), не «затягивай"* запретов, следи за внешним видом (не бритая щетина – это залет), ни с кем не играй, не давай и не бери ничего в долг. А, да. Еще. У нас на зоне есть два «петушка"*. У них отдельные кровати, отдельный стол в столовой, ничего у них не бери и не здоровайся за руку. Все остальное тебе расскажут сидельцы, – закончил свою тираду дежурный, довольно ухмыляясь, и повел меня по территории зоны, мимо ЗЭКов, стоявших то тут, то там небольшими группками, в небольшой огороженный глухим забором дворик под названием карантин.

Карантин оказался небольшой пристройкой с тыльной стороны основного корпуса отряда №1, полностью отделенной от остальной территории зоны забором с колючкой (Рис. 1). Дворик был размером не больше стандартной кухни в новостройках, но в нем помещались только две скамеечки с пепельницей для курения и складная сушилка для белья. Из дворика можно было попасть в пристройку, которая никак не сообщалась другими помещениями этого корпуса. От входа прямо вел длинный узкий коридор, с дверями по обеим сторонам. Первая дверь слева вела в спальную комнату на 12 двухэтажных шконарей*, напротив микроскопическая кухонька, она же столовая. Чуть глубже располагались санузел, раздевалка и ПВР (помещение для воспитательной работы) с телевизором и видиком.

По закону и здравому смыслу карантин служил для предварительной проверки вновь прибывших заключенных. Новоиспеченный ЗЭК помещался в карантин на 2 недели без возможности свиданий. За эти 2 недели, во-первых, ему обязаны были сделать медицинское обследование, в том числе на особо опасные инфекции, во-вторых, сотрудники колонии имели возможность присмотреться и понаблюдать за его поведением, провести ознакомительные беседы и психологические тесты. На деле в этой конкретной колонии все было урезано до абсурда. За неимением медсанчасти все медицинские обследования заключенных были отменены, остались только беседы с персоналом и психологические тесты.

Сидельцы встретили меня вполне дружелюбно, хотя, надо признать, что как раз первого контакта с этой незнакомой и неизвестной мне публикой я опасался больше всего. Познакомились, показали мне мою шконку на ближайшие 2 недели, выдали мне матрас с бельем и усадили за чай. Все было в лучших традициях ЗЭКов. Фаныч* с чифирем пустили по кругу (для знакомства и в знак единения арестантов). Каждый делал по 2 глотка и передавал кругаль следующему по часовой стрелке. В процессе «чаепития» с конфетками я, опять же согласно традиции, рассказывал о себе, кто такой, чем занимался по воле, кто семья, женат, дети. Бурные овации вызвала моя специальность. Ведь в дипломе у меня написано «биохимик-вирусолог». Сразу посыпались шутки о том, что мы должны открыть тут лабораторию и «варить» фен, герыч и прочую отраву.

– Мы тебе все достанем, братан! Все ингредиенты, оборудование, посуду, колбы, шмолбы, – заявляли они с воодушевлением, – будешь варщиком, станешь легендой.

Вот тут-то я понял, что допустил первую ошибку. Не стоило рассказывать о своей профессии и навыках химика. Ну или стоило как-то завуалировать, вроде биолога-ботаника или энтомолога. Впоследствии ко мне неоднократно и в шутку, и посерьезке подходили ЗЭКи всех мастей и предлагали «сварить что-нибудь такое, чтобы закайфовать не по-детски, и чтобы отпустило только к концу срока». На это я всегда отшучивался, что я «такого наварю, что те, кто не „отъедет*“ сразу, будут потом до конца жизни в дурке* тупить. Мало не покажется.»

В этот первый раз я тоже отшутился, что варить мет (см фен*) – дело непростое и долгое. Ошибешься в одном месте – и все. От ожога легких до гниения сосудов.

Разговор о лаборатории почти сразу после этого сошел на нет, и мы переключились на другие темы. В основном, те, кто «присел» не первый раз, травили байки о прежних срокáх. Кто на чем попадался и как и где сидел.

На момент моего появления в карантине было 13 человек. По статьям УК РФ их можно было разделить на четыре группы: 158, 161,162 (кража, грабеж, разбой) – первая группа, 228 (хранение и сбыт наркотиков) – вторая группа, 264 (ДТП со смертельным исходом) – третья группа и 157 (алименты!!!) – четвертая группа.

Первые 2 группы в большинстве своем были представлены рецидивистами с двумя-четырьмя судимостями. Зато все «аварийщики» и «гадские папы*» были и первоходами* и самоходами*.

Еще был один сиделец. Он держался отдельно от остальных и, казалось, немного опасался их. Как выяснилось позже, мусора поставили его руководить бытом в карантине. Одним словом это был козлик*. В свое время он сильно проигрался в карты на централе* и не смог расплатиться. Чтобы его не «опустили», он попросил убежища у мусоров, а в обмен он сдал им «котловую хату*». Для тех, кто ничего не понял, поясняю, что он сдал мусорам ту камеру, где хранился арестантский общак* всего централа. И мусора этот общак «отмели*». После такого проступка ему опасно было попадать в любой лагерь нашей страны, так как дурная слава о его «непорядочности» разнеслась мгновенно, ведь более «гадского» поступка в арестантском мире сложно представить. Когда он попал в КП-222, мусора сразу предложили ему отсидеть весь срок в карантине с новичками, чтобы не пересекаться с матерыми ЗЭКами в лагере, и, конечно, в обмен выполнять нехитрую работенку. В его обязанности входило разъяснять первоходам подробности арестантской жизни, брить их наголо, следить за порядком, зимой чистить снег во дворике, ну и по совместительству «постукивать» руководству колонии о том, что из себя представляют вновь прибывшие сидельцы, какие имеют наклонности, ожидать ли от них неприятностей, склонны ли «шатать*» режим.

После чая два бывалых сидельца отвели меня в сторону посоветовали при козлике ничего важного не говорить, больше слушать, душу не раскрывать, ничем не делиться.

В это время в карантин зашел дежурный и пригласил меня проследовать за ним. Я надел куртку и вышел из карантина через калитку на территорию лагеря. Дежурный вел меня на прием к отряднику (начальнику отряда). Мы обогнули здание первого отряда (это оказалось тоже самое здание, на первом этаже которого был карантин) по периметру и вошли в него с противоположной стороны. Пока мы шли, ЗЭКи, кучковавшиеся на улице, с интересом меня рассматривали. Поднявшись на второй этаж, мы подошли к кабинету отрядника. На двери было написано: Начальник первого отряда Баранов, Начальник второго отряда Оленев. Меня еще позабавило такое неожиданное скопление крупного рогатого скота в одном кабинете. Я постучал и вошел. В кабинете сидел мужчина лет 50ти во ФСИНовской форме. Оленев. Морщинистый, коротко стриженный, коренастый, с неприятным, отталкивающим лицом. Он велел мне представиться: ФИО, статья, срок. Затем он усадил меня на табурет и стал медленно вносить меня в базу данных в своем компьютере. Было очевидно, что его навыки работы на PC далеки даже от уровня любителя. После этого затяжного процесса он вызвал через дежурку двух сидельцев, тоже работавших при штабе, в так называемой хозобслуге. Они принесли с собой несколько бланков заявлений, которые мне предстояло заполнить от руки: заявление на добавление родственников и близких в список лиц, допущенных к свиданиям со мной, заявление о постановке на довольствие, тесты на психологическое состояние и множество других бумажек. Я справился с этими рукописными простынями довольно быстро. Потом отрядник поставил меня к стенке, сфотографировал в фас и профиль, попросил раздеться и описал в своем бланке все мои татуировки и шрамы. «Фотосессию» он перенес с фотоаппарата на компьютер при помощи тех же ЗЭКов (сам бы он это делал очень долго), и они распечатали мне бейджик, который все ЗЭКи должны были носить не снимая весь срок, бирку на койку и на тумбочку, заламинировали на настольном ламинаторе и выдали мне на руки. После всего этого меня, наконец, сопроводили обратно в карантин, который я не покидал следующие 10 дней.

Такое вот начало.

Глава 2. Погружение

Статья 79 УИК РФ. Прием осужденных к лишению свободы в исправительные учреждения

1. Прием осужденных к лишению свободы в исправительные учреждения осуществляется администрацией указанных учреждений в порядке, установленном Правилами внутреннего распорядка исправительных учреждений.

2. Осужденные, прибывшие в исправительные учреждения, помещаются в карантинное отделение на срок до 15 суток. В период пребывания в карантинном отделении осужденные находятся в обычных условиях отбывания наказания.

Как я уже говорил, весь карантин четко поделился по статьям. Все пятеро алиментщиков были практически невидимками. Никто не брал их в расчет из-за их коротких сроков. Они заезжали в колонию в среднем на 2—3 недели. Кто-то на полтора месяца, а кто-то на 3—4 дня. Они держались особняком, своей кучкой. Все две недели карантина они смотрели телевизор, ели баланду*, разгадывали кроссворды и травили между собой анекдоты. В общем, скучные были ребята.

Из остальных сформировалась наша довольно дружная (насколько это слово применимо в лагере) компашка: я, Саша Самошин (тоже ДТПшник, мой будущий друг и будущий семейник до конца срока), Саша Палеологов (ст. 158), Русо (ст. 228), Миха (ст. 161), Макс Микромолекула (ст. 158) и Дед (престарелый ДТПшник с диабетом). Весь карантин мы отжигали, как могли. И вот лишь несколько самых запомнившихся историй о наших «подвигах».

Связь.

По правилам колонии ЗЭК из карантина никак не мог связаться с волей (в отличие от основного лагеря, где официально есть таксофон). Но еще по дороге в КП-222 мои друзья рассказали мне, что скорее всего со связью и в карантине и в зоне все будет хорошо. И не обманули. Самый опытный и бывалый сиделец из нашей тусовки в первый же день своего срока отвел в сторонку козлика Леху, и после недолгой, но суровой беседы, текст которой навсегда останется тайной для нас, оказалось, что у него спрятаны 2 трубы*: одна личная и одна общаковая, которая предназначалась ЗЭКам карантина, но по какой-то причине попала в руки к Лехе. Ее-то он и отдал нам на откуп, пообещав не «стучать» об этом в дежурку.

Отказать Сане Леха не мог. Положение его и так было шатким в силу его репутации. Да и срок его приближался к концу. В карантине он был в безопасности, но месть на воле никто не отменял, учитывая, что он и так нарушил все гласные и негласные законы воровского мира. Поэтому у него не было никакого резона обострять ситуацию. Страх – сильный стимулятор.

Тем же вечером весь карантин, выставив одного на фишку*, с удовольствием названивал родным и близким и сообщал, что с ними все хорошо.

Дороги.

Пару дней спустя мы все смотрели телек в ПВР. Окно, выходящее во дворик ШИЗО (штрафной изолятор, где содержаться сидельцы, наказанные за нарушение дисциплины), было приоткрыто, так как, в нарушение всех правил, все курили в помещении. В это время один из охранников, Рыжий, вывел арестантов из ШИЗО на плановую прогулку. Пока они курили одну сигарету на троих (в ШИЗО курить было запрещено для ужесточения наказания за нарушение режима), Рыжий подошел к нашему окну со стороны улицы и тоже уставился в телик. Там как раз начиналась Наша Раша. И тогда Макс сощурил глаза и сказал Рыжему нерусским голосом: «Приуэтт Насяльника». Рыжий заржал, погрозил кулаком и ушел. А Саня Палеологов встал и в полголоса сказал, обращаясь к нам: «Вон в ШИЗО совсем нет курехи*. Сидельцы страдают. Надо бы помочь. Он «цинканул*» на лагерь через стенку в раздевалке: вызвал на разговор ЗЭКов из жилки*. Сквозь забор, разделяющий двор карантина и жилку, (забор был выполнен из листового железа, поэтому переговариваться через него не составляло никакого труда) он выяснил, что действительно «греть*» кичу* с лагеря довольно не просто, поэтому тем, кто сидит в ШИЗО, приходилось не сладко. Стали думать, чем и, главное, как помочь. Бывалые ЗЭКи: Саша, Мак, Миха, вспоминая опыт централов*, генерили идеи одну за другой.

– Давай сделаем «ружье» и будем «застреливаться», – первое решение предложил Макс.

– Давай. А потом провесим «дорогу*».

Я с интересом наблюдал, что происходит, пока не понимая ни слова из того, что было только что произнесено.

Выяснилось, что «ружье» – это длинная трубка, склеенная из скрученных листов газеты, длинной в метр. В нее вставляется «волан» – конус из той же газеты, с куском хлебного мякиша для утяжеления. К волану привязан конец нитки. А «застреливаться» – означало сильно дуть из этой трубки в требуемом направлении, чтобы волан долетел до ЗЭКов с той стороны. ЗЭКи закрепят нитку и дорога готова.

В процессе изготовления «ружья» Саня попросил меня принести «мойку*». Я поначалу опешил. Какую, к черту, мойку? рассмеявшись, Саня перевел мне это слово на человеческий язык. Это всего лишь лезвие одноразовой бритвы, вынутое из станка и вплавленное одним концом в пластиковую ручку, так чтобы получилось что-то типа самодельного ножа. И нужна она для упрощения изготовления волана, ведь чем ровнее обрезан волан, тем дальше и прицельней он летит.

После того, как ружье было готово (на все про все ушло около 30 минут), через окно, силой Михиных легких, волан был отправлен во дворик ШИЗО. На следующей прогулке ЗЭКи из ШИЗО смогут, потянув за нитку, добыть себе грузá в виде приготовленных нами свертков с сигаретами и спичками. Это и есть дорога.

К сожалению, наша дорога проработала недолго. Мы успели передать только 2 груза. К вечеру следующего дня мусор, охраняющий ШИЗО, оборвал ее с особым цинизмом, пригрозив нам всяческими расправами.

Но «голь на выдумки хитра». Саня тут же придумал другой способ. Он оторвал от спинки шконаря железный прут и согнул его так, чтобы получился коловорот и, попрыгав на одном конце, сплющил его.

– Будем сверлить кабуру* прямиком в ШИЗО. У нас ведь с ними одна смежная стенка в раздевалке, – подхватил идею Миха.

От ШИЗО нас действительно отделяла всего лишь одна стенка толщиной в 2 кирпича. И мы стали по очереди, выставив одного на фишку, сверлить дыру в этой стене на высоте около 5 см от пола, чтобы было не так заметно. Дело это было не простое, так как сверлили мы согнутой буквой П железной палкой, выдернутой из спинки шконаря*. Мы возились несколько часов, и каждые пятнадцать минут подметали бетонные и кирпичные крошки, чтобы не оставалось следов наших подвигов на случай, если неожиданно нагрянут мусора. Пока мы сверлили, Саня занялся изготовлением маскировки. В хлебный мякиш он выдавил немного пасты из шариковой ручки и тщательно размешал. В результате получилось тесто ровно такого же нежно-голубого цвета, в который были выкрашены стены раздевалки.

После многих часов стараний и кучи мозолей на пальцах, нам удалось пробуриться в ШИЗО. Дырка вышла ровно такой толщины, что в нее спокойно пролезала сигарета. И теперь мы могли загонять на кичу сигареты в неограниченном количестве, а после осуществления таких «транзакций» дырка заклеивалась голубым хлебом, и начисто исчезала из поля зрения.

Ну ведь гениально же, черт побери. Чего только не изобретет пытливый ум человека, ограниченного в материалах и средствах.

Кстати, дырку мусора нашли только спустя пару месяцев, когда всех нас уже давно «подняли» в жилку. И то, только потому, что какие-то наши последователи недалекого ума в карантине умудрились передавать сигареты в тот момент, когда в ШИЗО зашел дежурный, который тут же спалил всю контору. В тот же день дыру зацементировали и закрасили.

Дельтаплан.

Подсадили нам в карантин еще одного арестанта. Серегу. Было ему лет 45, хотя точно по нему не скажешь. Он сидел уже не первый раз, сидел на тяжелых наркотиках, так что внешний вид мог существенно не совпадать с возрастом. На этот раз он «присел» по 158 статье, но так как предыдущая судимость у него была уже погашена и закрыта, он попал в колонию-поселение, как первоход, а не на общий режим, как рецидивист. Он был весь синий от наколок.

Как и полагается, все его наколки были сделаны в лагерях с использованием «жженки». Жженка – это самодельная краска для татуировок, полученная путем разведения в воде сажи, собранной после сгорания резинового каблука от арестантской обуви. А так как вся арестантская обувь черная, то и краска получается всегда черной (под слоем кожи она кажется синей).

Он беспрерывно рассказывал много веселых и не очень историй про «малолетку*», про общий и строгий режимы, БУР, СУС, петушка «Асечку» из какого то очередного СИЗО, который что-то такое умел, чего ни одна женщина не умеет, про бражку, вскрытые вены и животы, кишки на «кормяке*» и мусорской беспредел… В общем пережил он многое и, вследствие этого, ну или по другим причинам, он был немножко ненормальным.

Забыл сказать, что в зоне почти во всех помещениях, кроме разве что туалета и душа, и по всему периметру были установлены видеокамеры для слежки за ЗЭКами. Так что жизнь в лагере напоминала реалити шоу «За стеклом» или «Дом-2». Карантин тоже не был исключением: в спальне в углу под потолком располагался видеоглаз с инфракрасной подсветкой для ночного наблюдения.

И как-то после обеда, часа за два до пятичасовой проверки Серега вдруг выскочил из ПВР и побежал в спальню. Встав перед камерой он стал плясать и орать во все горло песню Леонтьева «Дельтаплан». Плясал как умел, размахивая руками и ногами во все стороны. Мы все собрались у входа в спальню и наблюдали сие действо. Не прошло и пяти минут, как дверь локалки с грохотом хлопнула, и в карантин ворвались двое мусоров: Амик и Арик. Оба – кавказцы, но первый – здоровенный, ладно сложенный седеющий спецназовец, ветеран Чечни, всегда спокойный и с юмором, второй – в два раза меньше по всем параметрам – от роста до возраста, но не менее спокойный и еще более веселый. (Втихаря в лагере их называли «кавказской» или «горной» сменой). Они взяли Серегу под руки и увели на КПП.

Вернулся он минут через 15, один. Немного помолчал. Потом поведал нам, что его завели в дежурку, чутка побуцкали. Не сильно. В назидание. Потом дали стакан воды, чтобы успокоился, и отправили обратно в карантин.

С тех пор Серега получил погремуху* «Дельтаплан». И во всем лагере весь его срок за ним сохранялась эта кликуха.

Разумеется, это была неофициальная кличка, ведь давать имена и определять место ЗЭКа в арестантском мире могут только ВОРы́.

А вот как информация о зэках молниеносно распространяется по всем зонам страны? Это уже следующая история.

Курсовые.

Первый способ узнать все о ЗЭКе – это конечно телефон. Например, заезжает новичок в зону. Его расспрашивают, по какой статье заехал, где раньше чалился*, кем жил, что делал по воле. А потом просто звонят знакомым на централах и по лагерям и проверяют. Знали ли такого, как себя вел, был ли порядочным арестантом или водились за ним поступки «гадские, блядские*». Молодец он или тварь.

Другой способ, на мой взгляд наиболее красивый, традиционный и ритуальный.

В день, когда я заехал на карантин, прибыло еще двое ЗЭКов. Один алиментщик и один наркоман. Вечером перед последней проверкой, Макс, взяв лист тетрадной бумаги, стал красивым почерком писать: «А. У. Е. Жизнь ворáм!..» и еще несколько строк вступления, причем некоторые слова, подчеркивались одной чертой, а некоторые двумя.

Макс рассказал мне, что это стандартная форма записки воровскому сообществу, где А. У. Е. означает Арестантский Удел Един или Арестантско-Уркаганское Единство, одной чертой подчеркивается «людское» (все, кроме пидоров, козлов), двумя – воровское, тремя – божье. Считается, что в лагере иерархия строится пирамидально. Все держится на людском, на обычных мужиках-работягах, над ними воры́, а над ворáми только бог.

Далее в этой записке, которая называлась весомым словом «курсовáя», перечисляются списком все, кто прибыл в лагерь за последнее время: ФИО, статья, срок, количество ходок, где сидели, погремухи, семейные положения. Ночью курсовая через щель в заборе ушла на основной лагерь, откуда или через родственников-посетителей, или через другие «ноги*» попала нужным людям из воровского мира.

Все. Информация отправлена, получена, принята к сведению. Если возникнет вопрос, или с воли есть что сообщить про вновь прибывших, они посылают обратку тем же путем.

Кстати, курсовая ни при каких условиях не должна попасть к мусорам. При угрозе шмона, ее лучше уничтожить, съесть, сжечь. Иначе, это серьезный залет. Тот, по чьей вине она, не дай бог, попадет не в те лапы, … В общем, как я и говорил, лучше съесть. Иначе потом «спросят, как с понимающего».

Согласитесь, красивый способ коммуникации. Несколько архаичен и не быстр, зато пользуется особым престижем. Тот, кто на лагере отвечает за курсовые, обладает множеством привилегий. Но, конечно, если информация нужна срочно, все плюют на престиж и почет и пользуются тырками (они же балалайки). В наш то век высоких технологий…

По собственному желанию.

Под конец моего пребывания в карантине к нам заехал парнишка по имени Леха. По внешности и разговору он был полнейшим лошком.

Да и сел он по статье 158 УК РФ на три года. Небывалый срок для мелкой кражи. Оказалось, что его подставил друг- подельник. Он дал Лехе дорогой мобильник и попросил сдать его в ломбард, якобы срочно нужны были деньги. В ломбарде Леху «приняли» мусора. Телефон был ворованный. Друг, естественно, пошел в несознанку, и все скинули на Леху, поскольку его взяли с поличным. По ходу следствия мусора навешали на Леху еще три «картинки» висяков, пообещав доверчивому парняге всевозможные поблажки и послабления режима. Конечно же в суде Леху раскрутили по полной и дали три года колонии-поселения. Все послабления и поблажки были лапшой на раскидистые уши наивного подсудимого. Но это все – лирика.

Саня Самошин (он же Киба) решил немного подшутить над Лехой, подговорил остальных ЗЭКов, чтобы они ему подыграли, и завел с ним такой разговор:

– Ну что, Леха. Сидеть-то тебе долго?

– Три года дали.

– Это, блин, до фига. А на волю-то хочешь?

– А кто ж не хочет-то? Понятно, хочу.

– А ты виновен?

– Да нет, говорил же. Понавешали на меня висяков и закрыли. «А Рафик ни у чем не уиноваты!» – процитировал он миниатюру Мартиросяна из Камеди Клаб.

– Ну, а че ты, как не родной-то? От коллектива отбиваешься. Бери с нас пример. Мы же тоже не виноватые все. Вчера мы все написали заявления на имя начальника колонии с просьбой отпустить нас на свободу по собственному желанию, так как нас посадили по ошибке. Теперь ждем, что нас со дня на день отпустят, а дела отправят на пересмотр. Пиши быстрее, может успеешь попасть в общую волну.

И Леха немедленно сел сочинять такое ходатайство. Все мы, посмеиваясь про себя, подсказывали ему, как правильно писать, как мотивировать и как подытожить. На ближайшую же проверку, которую проводил Оленев, Леха вышел с исписанным от руки листком А4. После переклички он вручил «рогатому» свое заявление, и в карантине повисла долгая пауза, прерываемая лишь сдержанными смешками сидельцев. После пары минут раздумий, в течение которых, мне кажется, Оленев силился понять, розыгрыш это или заявление посерьезке, он окинул Леху оценивающим взглядом и вежливо поинтересовался, не состоял ли тот на учете в ПНД и давно ли проверялся у психиатра. И тут все заржали в голос и стали активно комментировать произошедшее. Олень порвал заявление на мелкие кусочки и выбросил в урну. Леха посокрушался немного, что мы его так разыграли, но потом приободрился и повеселел. А Киба подошел к нему вечером и сказал: «Лех, без обид. Нельзя здесь быть таким наивным и доверчивым. Люди будут пользоваться этим в своих целях. Ты можешь пострадать. Впредь будь умнее и не ведись на всякую фигню».

Забегая вперед расскажу, что не прошло и месяца после того, как нас «подняли» из карантина в лагерь, Леха устроился работать на главные ворота, и поэтому впоследствии он получил погремуху Вратарь. Когда подъезжали фуры или когда приходило время ехать в СИЗО за баландой, он под присмотром мусора вручную открывал огромную тяжеленную отъезжающую створку ворот. И делал он это несколько месяцев, пока на воротах не починили мотор, и Леха стал не нужен. И тут он умудрился попасться на очередную Санину шутку. После карантина все старались поскорее трудоустроиться, потому что это сразу давало некоторые преимущества. Во-первых, это была какая-никакая зарплата. Во-вторых, рабочим людям иногда прощалось нарушение распорядка дня. И, в-третьих, рабочих людей могли отпускать на выходные домой, при соблюдении некоторых условий, о которых я расскажу позже. И вот однажды Саня прибежал в отряд, подошел к Лехе и стал рассказывать о том, что он только что трудоустроился на выездной объект. На ферму, где нужно следить за коровами и овцами. И что там еще есть несколько мест. По всем вопросам обращаться к Оленю. Леха со всех ног побежал к нему. Еще бы, работа! Да еще и не в лагере, а на выездном объекте, где режим мягче и досмотра меньше. Пусть не самая чистая работа, но уже хоть что-то. Через десять минут он вернулся в отряд грустный под дружный хохот всех тех, кто был свидетелем этого развода. Он рассказал, что Оленев наорал на него, обозвал «блаженным идиотом» и «раззявой» и отправил восвояси.

Эти два случая еще очень долго путешествовали по просторам лагеря, передавались из уст в уста и обрастали небывалыми подробностями. Под конец моего заключения они звучали уже почти как легенды. Большинство ЗЭКов уже не помнило, с кем произошли эти эпизоды и в какое время, но все равно они неизменно вызывали бурю смеха и веселья.

Такой вот карантин.

Глава 3. Жилка

Статья 81 УИК РФ. Отбывание осужденными к лишению свободы всего срока наказания в одном исправительном учреждении

1. Осужденные к лишению свободы должны отбывать весь срок наказания, как правило, в одном исправительном учреждении либо следственном изоляторе, в том числе в случае назначения им в период отбывания лишения свободы нового наказания, если при этом судом не изменен вид исправительного учреждения.

После десятидневного пребывания в карантине, о котором частично я уже рассказал, а частично расскажу позже, меня и еще четырех человек «подняли» в жилку*. Среди них был и мой будущий «семейник*», с которым мы переживем множество ситуаций, плохих и хороших. Саша Самошин. Тоже ДТПшник, с таким же сроком, тоже не виновен. У нас было только одно различие. Его «потерпевшие» успели вчинить ему иск на целых 2 миллиона рублей, а мои опоздали с датой подачи иска. Поэтому иска у меня не было.

Нас четверых с баулами и машками* вывели из карантина и повели в лагерь на распределение по отрядам. Распределение длилось всего секунду. Нас всех поселили во второй отряд – длинный одноэтажный барак, облицованный тошнотно-желтым сайдингом. Меня, Сашу и Макса Микромолекулу определили в первый кубарь*, а алиментщика, которого подняли с нами, – в третий (всего их во втором отряде 4). Кроме нас в кубаре жил еще 31 сиделец, 30 из которых – ДТПшники.

Встретили нас мирно и без эксцессов. Мы разложили матрасы и понемногу стали осваиваться и приспосабливаться к месту, где нам предстояло провести ближайшие годы.

Весь лагерь, как оказалось, состоял (и по сей день состоит) из карантина, двух бараков (первого и второго отрядов), столовой, комнаты длительного свидания (КДС), комнаты краткосрочного свидания (ККС), банно-прачечного комбината (БПК), небольшого футбольного поля, ангара, в котором располагался спортзал, штаба и промки* (Рис.1). По всей территории то тут, то там располагались камеры видеонаблюдения за ЗЭКами. Было много слепых зон на промке, но жилку они охватывали почти целиком.

Дальнейшее подробное хронологическое изложение событий довольно скучно, так как в 90% случаев день в лагере никак не отличался от следующего или предыдущего:

6:00 – Подъем.

7:00—8:00 – Завтрак.

8:00 – Утреннее построение и вывод на работу.

12:00—14:00 – Обед.

17:30 – Дневное построение и съем с работы.

16:00—20:00 – Ужин.

21:00 – Вечернее построение.

22:00 – Отбой.

После подъема и до отбоя прикасаться к спальному месту не разрешалось. Ни прилечь, ни поспать. После отбоя и до подъема наоборот, не разрешалось находиться нигде, кроме шконки* или туалета. Выходные отличались от будних только тем, что подъем и отбой были на час позже.

Чтобы не утомлять вас рутиной, я решил продолжить свой рассказ серией сюжетных ретроспектив.

Глава 4. Маски-шоу

Статья 82 УИК РФ. Режим в исправительных учреждениях и его основные требования

5. Осужденные, а также помещения, в которых они проживают, могут подвергаться обыску, а вещи осужденных – досмотру. Личный обыск проводится лицами одного пола с осужденными. Обыск жилых помещений при наличии в них осужденных допускается в случаях, не терпящих отлагательства.

Этимология слова Шмон. Происходит предположительно от ивр. «шмоне» – «восемь». В Одесской тюрьме, ещё до революции, в восемь утра в камерах устраивали обыск. И заключенные ассоциировали слово шмоне (восемь) с восьмичасовым обыском.

Вечером на второй день после того, как нас подняли на лагерь, в курилке перед вторым отрядом Вадик отозвал меня в сторону от камер и ушей. Он достал из кармана черной кожанки пачку табака и машинку для закручивания папирос, скрутил гильзу и прикурил «зиппой». Закрываясь от ветра американской армейской кепкой, он сказал: «Завтра Великий Шмон. Если есть запреты, прячь поглубже.» Докурил, многозначительно подмигнул и убежал в спортзал играть в настольный теннис. Тогда я еще не понял, ни какую услугу оказал мне Вадим, ни что такое Великий Шмон, ни чем я заслужил такое доверие, да и запретов у меня еще не было, если не считать мойки*, которую я сделал еще в карантине.

Вадим. Мы познакомились с ним еще тогда, когда меня выводили из карантина в отряд заполнять бумаги и заявления. После того, как я справился с той кипой писанины, меня должны были отвести обратно, но дежурный куда-то отлучился, попросив меня подождать пару минут в курилке. Там-то и сидел Вадик в своей неизменной кожанке с неизменной самокруткой в зубах. Мы разговорились, и оказалось, что он весьма умный и образованный человек (большая редкость в подобных учреждениях, как среди ЗЭКов, так и среди мусоров). Он тоже ДТПшник со сроком ни много ни мало 5 лет. Статья 264, часть 5 УК РФ. На вид ему было около сорока лет. По воле он занимался компьютерными комплектующими, программированием и немножко бизнесом. А так как к моменту нашего знакомства от уже оттрубил три с половиной года из своего срока, то к его уму и эрудиции добавилась доля здорового пофигизма в философской оправе. В общем, побеседовать с ним было полезно и познавательно. Он не захотел говорить о зоне и отвечать на мои вопросы типа: Как оно тут? Сказал только, что все будет хорошо. Слово за слово, и мы уже неожиданно для нас обоих вели оживленный спор об окислительно-восстановительных реакциях в химии. Одним словом, нашли друг друга. Думаю, поэтому он и предупредил тогда еще малознакомого меня о грядущем шмоне.

Как бы то ни было, факт оставался фактом. Завтра шмон. И не простой, а Великий. Я передал новость Сане Самошину, Сане Палеологову и всем своим ЗЭКам из карантина. Они подивились, откуда у такого неопытного первохода такая ценная информация, и разбежались прятать все, что запрещено.

Очевидно, что спустя полчаса через меня и других посвященных, цепной реакцией все 280 зэков нашей колонии уже знали о предстоящем событии. И до отбоя все в зоне передвигались быстрее обычного, шуршали пакетиками и говорили только об одном. Я же, поскольку еще не знал, о чем идет речь, вернее не представлял себе масштабы бедствия, особо не переживал. Запретов-то у меня тогда не было. Еще не было.

Новый день – новое начало… После подъема на утреннем восьмичасовом построении, которое обычно проходило на футбольном поле перед вторым отрядом, Гущин, зам. по тылу, невысокий дядька, как потом оказалось, вообще непорядочный и нечестный человек (но об этом в других главах), чуть картавя объявил: «Никто не заходит в отряд. Всем, кто не трудоустроен, собраться в ПВР. Повторяю, в Пэээ Вээээ ЭЭЭЭрррр.» Последняя картавая ррр вызвала смешок в рядах зэков. «Сегодня отряд ОМОНа из Управления будет проводить досмотр всех помещений колонии в присутствии наблюдателей из общественной палаты. Также будет произведен обыск осу́жденных». В это время за нашими спинами со стороны дежурки послышался топот берцев. Все стали украдкой оглядываться. И было на что. Перед КПП построились в ряд около двадцати добротных мужичков в брониках, черных масках, шлемаках и с «ракетками*».

Двое наших вертухаев в ускоренном темпе сделали перекличку осу́жденных, отправили трудоустроенных по рабочим местам, а остальных спешно препроводили в ПВР.

ПВР (помещение воспитательной работы) находилось на первом этаже здания первого отряда и представляло из себя большую комнату с относительно большой плазмой на одной стене, десятью рядами мягких стульев и тремя шкафами с книгами у противоположной стены. ПВР по совместительству было еще и библиотекой, и комнатой обучения. Самый дальний от телека угол был занят четырьмя деревянными табуретками. Это места обиженных.

Всего нормальных сидячих мест в ПВР было около восьмидесяти. Нетрудоустроенных зэков – около 150-ти. Так что сидели только самые проворные и самые авторитетные. Остальные или стояли или сидели на подоконниках, а кто-то прямо на полу. У каждого окна и у входа поставили по ОМОНовцу. Зэки включили по видику какой-то боевик, по моему «ПЛАН ПОБЕГА» с Арни и Сталлоне. Потом еще один, и потом еще…

Нас промариновали в ПВР около пяти часов. В туалет выпускали строго по одному и в сопровождении бойца. Потом зашел какой-то незнакомый дядя в форме, видимо, тоже из Управления, и сказал всем разобраться по пятеркам и выходить из помещения.

Началось столпотворение, ведь все рвались выйти на улицу первыми и наконец-то покурить (не курящих на зоне было всего человек пять или шесть). Наконец, и наша пятерка приблизилась к выходу из ПВР, и по коридору мы вышли на долгожданный свежий воздух, где нас ждали пятеро омоновцев с ракетками* типа «АКА». Каждый из них взял себе по зэку и стал прозванивать все с головы до ног: шапку, воротник, рукава, капюшон, ремень. обувь. Потом они отложили ракетки и стали в перчатках ощупывать карманы и складки одежды. Искали телефоны, симки, наркотики. Ничего не найдя, нас отпустили в курилку, а из ПВР вывели свежую пятерку. Но это были еще цветочки по сравнению с тем, что ждало нас в отрядах.

Минут через тридцать обыск сидельцев закончился ничем. Ни у кого ничего не нашли. Оно и понятно, ведь все заранее были предупреждены. ОМОН направился к дежурке, а нас распустили по отрядам. И вот тут самое веселое…

Заходим мы с Саней в отряд и видим прямо с порога гору шмоток, сваленную в продоле вперемешку. Обувь, одежда, баулы, пакеты, – все в одной большой куче. Нечто подобное творилось и в кубарях, только кроме одежды и обуви между шконками* валялись вспоротые подушки, матрасы, обломки тумбочек вместе с их содержимым. И так выглядит шмон в присутствии официальных наблюдателей. Можно себе представить, что происходит без их участия.

Весь оставшийся день мы занимались штопаньем матрасов, постелей, починкой мебели, поиском и стиркой своих личных вещей и баулов. Мне повезло больше остальных. Мой баул был просто вскрыт, но не вывернут наизнанку. Почти все содержимое осталось внутри него. Да и тумбочку мою обошли стороной. Только матрас распороли по диагонали. Санина сумка была порвана пополам, а шмотки он находил во всех уголках продола. Зато его постель уцелела.

К вечеру мы уже оправились от последствий шмона и с весельем наблюдали, как «радуются» такому сюрпризу сидельцы, прибывшие с работы.

Столовую (Рис. 1) нам убирать не пришлось. Там наводили порядок дневальные по столовой, или баландеры*.

За весь шмон мусора отмели* трое мозгов*, одну сломанную балалайку*, 21 нож из столовой (ножи были, незаконно конечно, почти у каждой семьи*, а как иначе готовить еду?). Все…

Семья. Для упрощения быта в колонии-поселении люди объединяются по 2—5 человек. Это называется семья, а люди из одной семьи – семейники. В моем карантине, например, было 2 семьи. Алиментщики, которые сидели на баланде и почти все свободное время смотрели телек, и мы. Мы готовили себе сами на кипятильниках и шлёнках, по очереди. И в свободное время играли в нарды, травили байки, бурили стены, пытались разнообразить монотонные будни.

В жилке первый месяц мы сохраняли семью, но потом, после того как мы приняли еще пару челов, стало понятно, что наша семья слишком большая и неудобная. Готовить на 10 человек довольно не просто в тюремных условиях, даже посменно. Так что мы с Саней Самошиным откололись в отдельную семью. Затащили на зону свой холодильник (спасибо моим друзьям на воле) с разрешения хозяйки*. Не удивляйтесь. Так делали все, кто мог. Места в общаковых холодильниках на всех не хватало. К тому же они все время ломались. Так что многие привозили небольшие холодильнички с воли один на троих и пользовались весь свой срок, а потом передавали колонии в безвозмездное пользование. Нам удалось добыть целых пять ящиков в столовой (хотя каждому сидельцу полагалось только по одному, но мы задружились с Доком – главным по столовой). А поток продуктов нам обеспечивали друзья и родственники, которые приезжали к нам на свидания с большими передачками.

БОЛЬШОЕ ВАМ СПАСИБО, ДОРОГИЕ МОИ ДРУЗЬЯ И БЛИЗКИЕ, ЗА ПОДДЕРЖКУ И ПОМОЩЬ В ЛАГЕРЕ.

Небольшую часть гостинцев мы уделяли на общак, остального нам вполне хватало для существования и даже в некотором смысле роскоши.

Саня Самошин. Он же Киба, он же Пузан. Мой хороший друг, семейник*. Заехал на карантин на три дня раньше меня. По той же статье, по той же части, с таким же сроком и тоже не виновен. Его тоже подставили, перевернули все дело и сделали крайним. Сам он был из города Железнодорожный. Не очень высокий, слегка полноватый и чутка лысоватый. 32 года, но ладно и крепко сложенный. Хромал на одну ногу, так как в ноге у него после аварии была здоровенная железка и 8 шурупов.

Саня очень позитивный человек и постоянно рассказывал смешные истории из армейки, из банка, где он работал кредитным менеджером, из Госдумы, где он был поваром, из конторы по распространению средств для потенции, где он работал до отсидки и где зашибал по 200 косых в месяц. Говорил он много, интересно и с удовольствием, что и помогало ему столько зарабатывать, ведь он продавал свои «колеса для потенции» по телефону. Он мог уболтать любого ЗЭКа и любого мусора, что неоднократно помогало нам в сложных моментах. Одна из баек стала источником одной из его погремух*.

В армейке «деды» «духам» запрещали курить сигареты с фильтром. А Саня в первый день службы по незнанию пошел курить Марльборо в туалет, где его и застукал «дед».

Он немедленно стал кричать:

– Что, совсем охренел, говно? «Слабости ловишь*»? Ну-ка быстро в Кибу.

Саня в недоумении переспросил:

– Че?, какая Киба?

– Не знаешь, что такое Киба?! Дневальный, быстро сюда, – позвал он. Прибежал дневальный и встал в позу «руки за спиной, ноги чуть согнуты в коленях и расставлены на ширине плеч». И «дед» с разбегу прописал ему ногой в «душу» так, что тот отлетел спиной в противоположную стену туалета.

– Ну че, понял, что такое Киба? Еще раз увижу, будешь сам кишками плеваться.

Эту историю Саня рассказал в карантине ночью после отбоя. И на следующий день все уже звали его «Киба». Ну а Пузаном его прозвали уже в «Зеленоградстрое». Просто по фигуре. Причем, первым ему эту погремуху дал Ваня. Амбал под 2 метра ростом и под 150 кг живого веса. Так что по стройке у нас ходили Пузан и Пузан-2 – Саня и Ваня. Но об этом в следующих главах.

С едой в нашем «пионерском лагере» ситуация была довольно плачевной. По закону государство должно было бесплатно кормить заключенных. Но в законе не прописано, чем! Так вот, баланда в КП-222 была наимерзейшая. Это я понял еще в карантине. Есть ЭТО можно было только пару раз в неделю, когда давали картошку с тушенкой или перловку. Все остальные блюда выглядели так: Супы – это вода, в которой плавали либо несколько макаронин с горошком, либо несколько кусков картошки с консервированной рыбой. Причем, из расчета 2 банки рыбы на ведро воды. Все каши на воде, гречневая сварена не из гречки, а из гречневой шелухи. Чай – ржавая вода. Рыба – разваренная путассу с костями и без соли. Мясо? Нет, не видел! Единственная ежедневно съедобная еда – это хлеб. С ним нам повезло. Свежайший мягкий белый хлеб в кирпичах. Это потому, что колония покупала хлеб прямо с Зеленоградского хлебозавода. А всю остальную баланду на телеге возили из СИЗО №122, которое находилось от нас за стеной. И готовили всю эту муть зэки. В этом СИЗО, кстати, сидел одно время актер, сыгравший Петруху из Белого солнца пустыни. За наркотики сидел…

Доставкой еды из СИЗО в КП-222 и ее раздачей занимались специально обученные ЗЭКи – баландеры. А тачка, на которой они возили котлы, называлась соответственно «БАЛАНДРОВЕР». Должность эта. была не очень почетная. Она относилась к разряду хозобслуги или «хозбанды*». Зато всегда сытый, платят зарплату, и можно в меру шатать режим: спать днем, ночью перемещаться по лагерю, втихаря заряжать «тырки*» всему лагерю от розеток в столовой. Так что, для тех ЗЭКов, кто не стремится приобщаться к воровскому миру, и у кого не так много родственников и не много денег на воле – это вполне сносный способ пережить свой срок без особых сложностей, не голодая, и не замерзая.

Столовая. Это длинное одноэтажное здание того же желтого цвета, что и второй отряд (Рис. 1 или карта). Оно делилось на три помещения. Большой зал с кучей столов и табуреток, где, собственно, и происходила арестантская трапеза. Вдоль одной из стен в этом зале стояли многоярусные стеллажи до потолка с ящиками и номерами на них. Каждому ЗЭКу полагалось иметь по одному ящику для непортящихся продуктов питания и посуды. В противоположной стене было шесть окон. Один из углов в столовой был выделен. Один стол стоял поперек, не так как остальные. И табуретки вокруг него стояли самые грязные и старые. Это был угол обиженных. Им было запрещено прикасаться к вещам, которыми пользовались остальные сидельцы, так что у них на столе стоял отдельный чайник, посуда, плитка для готовки. Сидельцы обходили этот угол стороной. Следующее смежное помещение было кухней. В ней было 6 плит по 4 конфорки, 5 раковин для мытья посуды, 4 микроволновки, 4 электрочайника и здоровенная бочка для пищевого мусора. И самое маленькое помещение предназначалось для хранения продуктов. В нем стояли 2 огромных промышленных холодильника общего пользования и около десяти маленьких частных холодильничков, которые затягивали себе сами ЗЭКи.

Баландеров было трое. Периодически кого-то увольняли, кого-то нанимали, но в целом их число почти всегда оставалось неизменным. Они дежурили по очереди, посменно. Три раза в день смена на Баландровере ехала в СИЗО, брала здоровенные котлы с едой и возвращалась в лагерь. Сначала они снабжали баландой карантин и только потом везли ее в столовую, где их поджидала толпа голодных сидельцев. После раздачи они мыли котлы и до следующей трапезы или отдыхали или наводили порядок в столовке и на кухне: расставляли столы, стулья, убирались, чистили плиты, холодильники, раковины. Иногда им давали спецзадания. Например на 9-е мая они по поручению начальника колонии варили всю ночь 2 ведра гречки с тушенкой. На утро они загрузили ее в походно-полевую кухню времен войны и возили на центральную площадь Зеленограда кормить ветеранов. Но такие задания бывали редко. Главным из баландеров был Док, которого я уже упоминал. Он командовал сменами, распределял ящики и места в холодильниках. А для тех, кто с ним дружил, например нам с Саней, делал некоторые маленькие дополнительные услуги. Например, выдавал дополнительные ящики, заряжал телефоны в столовой (ведь с зарядками на зоне тяжело, мусора внимательно следят за всеми розетками), варил нам супы, пока мы были на работе (просто потому, что ему иногда было нечем заняться).

Баланду употребляли в основном те сидельцы, к которым редко приезжали родственники, и у которых не было доходов. Остальные же готовили себе сами. Мы с Саней не исключение.

Во-первых, к нам обоим регулярно приезжали друзья и близкие с огромными сумками круп, консервов, макарон, овощей, фруктов, вкусняшек и другой насущной еды.

БОЛЬШОЕ ВАМ СПАСИБО ЕЩЕ РАЗ.

Мои кофейные банки даже стали в некотором роде легендой. Тесть присылал мне эксклюзивный Израильский кофе в красных жестяных пол-литровых банках с завинчивающейся крышкой, на которых не было ни слова по-русски. Только иврит и английский язык. И помимо того, что сам по себе кофе был очень вкусный, с привкусом ванили, и многие ЗЭКи периодически его клянчили, так еще и пустые банки из-под него были очень удобные в хозяйстве. И я их всем раздавал. За мой срок в колонии накопилось столько этих банок, что их можно было встретить практически в любом помещении: в ПВР в качестве подставки для ручек и карандашей, в отрядах в качестве подставки для зубных щеток и расчесок, в курилках в качестве пепельниц, на стройке в качестве подставки под столовые приборы, ну и конечно в нашей столовке, где в них хранили приборы, крупы, сахар, печенье, муку и другие сыпучие продукты. Иногда даже в эти банки с крупой закапывали телефоны на время обысков.

Во-вторых, мы оба довольно быстро устроились на работу, что приносило нам несколько тысяч рублей в месяц, которые некуда было тратить, кроме как на еду. Сразу после трудоустройства мы написали заявления о снятии с пищевого довольствия и питались едой собственного приготовления (тем более что Саня был по первому образованию повар). А с появлением личного холодильника (спасибо моим коллегам с вольной работы) мы вообще зажили почти припеваючи. Мы могли покупать сосиски, пельмени, яйца, масло и другие скоропортящиеся продукты, и наша тюремная диета стала более менее полноценным рационом. За исключением алкоголя, конечно!

Док помогла нашему здоровому питанию, как мог. Как я уже говорил, ему было скучно торчать целый день на работе в столовой. И пока мы трудились на стройке, он готовил нам изысканные супы. Ведь он мог находиться в столовой, даже когда она была закрыта для остальных сидельцев, и не ограничивался полутора часами для приготовления пищи.

Док. Как не трудно догадаться, на воле он был врачом. Высокий, лысый, худощавый человек, довольно умный и хорошо образованный. С ним приятно было побеседовать в те моменты, когда от арестантского «базара» уже сворачивались уши. Он старался избегать всего этого жаргона в речи. А сел он по статье… тадааам… поджог. И как водится, он был не виноват. Его подставил сосед, который хотел «отжать» его квартиру. Он то и поджег, со слов Дока, ларек рядом с их домом и свалил все на него. А Док перед тем, как сесть, успел сделать генеральную доверенность на жену. Так что сосед не смог провернуть свои темные делишки с его квартирой. А еще в нашем лагере в нарушение всех правил и законов не было медсанчасти. И Док был здесь единственным человеком с медицинским образованием. (Заезжал правда еще один доктор, врач скорой помощи, внешне напоминал Ленина, но он заезжал по алиментам на 3 недели, так что это не в счет). Естественно, ему приходилось периодически лечить ЗЭКов от простуд, ссадин, недомоганий, ну и откачивать нариков после передоза, чтобы они не сдохли до приезда скорой. Эту часть своего призвания он очень не любил. Кому охота делать искусственное дыхание наркоману, захлебывающемуся в собственной крови и блевотине, да еще учитывая тот немаловажный факт, что, как минимум, треть зэков в зоне была ВИЧ-инфицирована. Я уже молчу о других менее страшных болячках. Но клятву Гиппократа никто не отменял. И Док несмотря на смертельную опасность, скрипя зубами и скрепя сердце выполнял свой долг врача. Кстати, для тех кто не знаком с этой клятвой, рекомендую:

«Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигиеей и Панакеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и славе у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Но мы несколько отвлеклись от темы. Продукты мы могли получать из трех источников: передачи родственников, «чипок*» на территории КП-222 и вольные магазины. С передачками все понятно. Позвонил, продиктовал список необходимого, привезли на выходных. О походах в вольные магазины я расскажу позже. А вот о нашем «чипке» парой слов надо обмолвиться обязательно.

Такой вот досмотр с пристрастием.

Глава 5. Чипок

Статья 88 УИК РФ. Приобретение осужденными к лишению свободы продуктов питания и предметов первой необходимости

1. Осужденные к лишению свободы могут приобретать продукты питания и предметы первой необходимости за счет средств, заработанных в период отбывания наказания, а также за счет получаемых пенсий, социальных пособий и переводов денежных средств.

7. Перечень продуктов питания и предметов первой необходимости, запрещенных к продаже осужденным, и их количество устанавливаются Правилами внутреннего распорядка исправительных учреждений.

В колонии-поселении, в отличие от остальных исправительных учреждений, можно иметь наличные деньги. Соответственно, на территории колонии должен был быть магазин, где эти наличные деньги можно было потратить на продукты и предметы первой необходимости. Вот и у нас в КП-222 напротив столовой была одноэтажная кирпичная будка, в которой располагался ларек (Рис. 1). Вы спросите, что там можно было купить? Да почти ничего. Три вида сигарет (Ява, Бонд и Парламент), хлеб, майонез, чай, сахар, макароны, горбуша в банках, паста зубная и вафельные полотенца. Вот и все. Прожить можно, теоретически, но особо не пошикуешь. Зам. по тылу делал несколько попыток увеличить ассортимент, но ничего путного из этого не вышло. Ненадолго в продаже появились яйца и болгарский перец, но потом снова пропали. Зато цены были вполне сносные. Ниже, чем в Москве. Работал наш Чипок 2 часа в день, три дня в неделю: понедельник, среда, пятница с 10:00 до 12:00. Продавщицей в нем работала одна из сотрудниц штаба. По совместительству. Многие ЗЭКи считали ее симпатичной. Наверное, сказывалось влияние сугубо мужского общества лагеря. Некоторые даже ходили в магазин поглазеть и «побазарить» с ней, ничего не покупая. Пофлиртовать и порисоваться. На мой взгляд, правда, она была, мягко говоря, своеобразной. В помощь ей «хозяйка» отрядил одного ЗЭКа из хозбанды. Он помогал разгружать товар и расставлять на прилавки. Мужики ему завидовали, ведь он столько времени проводил с продавщицей наедине, пока выполнял свою работу. Так что по лагерю ходило множество слухов, от простецких до самых невероятных и изобретательных. Одним словом, с точки зрения продуктов Чипок был на зоне не популярен, а с точки зрения досуга – весьма.

Такой вот магазинчик на диване.

Глава 6. Субботник

Статья 106 УИК РФ. Привлечение осужденных к лишению свободы к работам без оплаты труда

1. Осужденные к лишению свободы могут привлекаться без оплаты труда только к выполнению работ по благоустройству исправительных учреждений и прилегающих к ним территорий.

3. К указанным работам осужденные привлекаются в порядке очередности в свободное от работы время, их продолжительность не должна превышать двух часов в неделю. Продолжительность работ может быть увеличена по письменному заявлению осужденного либо при необходимости проведения срочных работ постановлением начальника исправительного учреждения.

День на третий нашего пребывания в карантине после обеда к нам пришло сразу много людей в форме. Я тогда в лицо их всех не знал. Двое прапорщиков оказались дежурными смены, еще один молодой – лет 26—28 – с оттопыренными ушами и маленькими крысиными глазками представился оперативником. (Позже в лагере мы узнали, что «ушастый» – такое у него было погоняло – был порядочной скотиной, но об этом позже). Еще один, майор, назвался замом по БОР (безопасности и оперативному розыску). По фамилии Марданлы. И последний, самый младший по званию, но самый старший по возрасту, капитан Трутников, занимался трудоустройством ЗЭКов. Всех сидельцев карантина собрали в кухне, Марданлы с «ушастым» расположились в спальне, а Трутников в ПВР. Нам было предложено по очереди проходить на беседу к операм, потом к заму по работе. Наши бывалые ЗЭКи – Макс и Саня Палеологов, пошли первыми. И по возвращении рассказали, что опера просто знакомились, задавали вопросы о жизни на воле, о профессии, образовании, о криминальном прошлом, были ли ходки, по каким статьям. Понятно, что они и так все это знали из личных дел и приговоров. Разговор нужен был скорее, чтобы понять, что можно было ожидать от конкретного ЗЭКа психологически. Шел ли на контакт, каких придерживался принципов, ждать ли от него неприятностей.

Зато Трутников, к которому чуть позже присоединился один сиделец – «нарядчик*» (очень не почетная в зоне должность, но наделяющая огромными возможностями, привилегиями и властью), во-первых, предлагал трудоустраиваться, а во-вторых, давал всем подписывать согласие со списком статей УИК, со 103 по 108. Первое было вполне хорошо, так как простому мужику в зоне работать не западло. Работать неприемлемо только ворáм и стремящимся к ворáм, причем, не только в тюрьме, но и на воле. Второе было гораздо хуже. Ведь в списке статей была статья 106. Бесплатные работы по благоустройству территории лагеря. Иначе говоря, субботники. И вот такие работы вообще неприемлемы для порядочного арестанта. Логика в этом есть. Работать на благоустройство лагеря, да еще и бесплатно, означает, по сути, помогать колонии существовать и функционировать. Какой же порядочный ЗЭК захочет помогать структуре, которая его посадила и осуществляет его наказание?! Так что, с одной стороны, подписать такое согласие означало заслужить неуважение и презрение ЗЭКов, с другой – не подписать его означало отказаться от работы, что является грубым нарушением порядка отбывания наказания с занесением в личное дело. И тогда ни о каком УДО (условно досрочное освобождение) можно было даже не думать. (Тогда я еще был наивен, как ребенок, и всерьез надеялся на УДО).

Подошла моя очередь, и я со всеми этими противоречивыми мыслями, направился к мусорам, решив ориентироваться на ходу. Конечно, меня сопровождало некоторое беспокойство в душе. Беседа с óпером и Марданлы прошла на удивление быстро и легко. На вопрос о жизни на воле я рассказал все как есть. Что я ученый, имею высшее образование МГУ, по специальности биохимик-вирусолог, свободно владею английским языком, женат, дочери всего три месяца. Все это я произнес, как пулемет, быстро, как будто по бумажке, отчего они оба слегка опешили. Несколько мгновений они со скрипом обрабатывали полученную информацию, удивленно глядя на меня. Стало понятно, что среди их подопечных не часто попадаются такие, как я. Немного смутившись, «ушастый» стал причитать, что как же это меня угораздило, почему мне не дали условный срок, тем более, что это первая судимость, да еще и грудной ребенок. На это я возразил, что судился 4 года, но против волосатой руки с чемоданом денег в нашей стране бороться очень тяжело. Он покивал, вздохнул и с трудноуловимой издевкой в голосе произнес: «Все это – несовершенство нашей судебной системы. Но мы-то всего лишь исполнители и ничего поделать не можем». Прозвучало это довольно наигранно, как будто эту фразу он говорил по десять раз на дню. Марданлы сидел молча, периодически делая пометки в блокноте. На этом вопросы закончились, и опер вкратце описал мне мои права и обязанности и добавил: «Будешь соблюдать правила распорядка, не конфликтовать ни с ЗЭКами, ни с сотрудниками, и жизнь твоя будет спокойной». С этим напутствием меня отпустили и попросили позвать следующего. Я вышел из спальни, крикнул Кибу и пошел к Трутникову.

Нарядчик сразу пригласил меня присесть в отличие от оперóв, беседуя с которыми я все время стоял. Передо мной уже лежал бланк с перечнем статей УИК. Трутников велел мне ознакомиться с этим документом и, если возникнут вопросы, сразу их задавать. Пока я читал, Трутников завел долгую популяризаторскую речь о взаимопомощи, о хорошем поведении, о трудолюбии и исправлении. Затем последовал вопрос о моей профессии. Я в очередной раз ответил, что я биохимик-вирусолог. Он заметно погрустнел.

– Ты не сварщик и не электрик? – с надеждой спросил он. И получил отрицательный ответ.

– И никогда не сталкивался с этими профессиями, например, на даче? – не унимался он, из чего я понял, что на зоне дефицит именно таких кадров. Я снова покачал головой.

– Ладно. По профессии, как ты понимаешь, мы тебе ничего не найдем, но куда тебя пристроить, подумаем. Будешь работать, получать зарплату, поощрения за работу в личное дело, а это большой плюс на УДО. Иск есть? Нет? Тем проще. Судьи по УДО не любят не погашенных исков. Да и из зарплаты у тебя тогда ну будут ничего вычитать в счет иска. Ты же не собираешься отказываться от работы? – с вызовом проговорил он. – Тогда подпиши это согласие. По нему в числе прочего колония может тебя привлекать на 2 часа в неделю к безвозмездным общественным работам на территории лагеря. Ну там подкрасить бордюры, посадить цветочки, подмести дорожки, почистить снег и так далее.

– А можно этого как-то избежать. Я слышал, что это не очень почетное занятие в лагерях, – напрямую спросил я – и таких «работников» не очень-то жалуют.

– Ааа, тебе уже, я смотрю, в уши нассали, навешали этого воровского дерьма? Кто это здесь умный такой? Этот пухленький, что перед тобой заходил? Максим, кажется? И не таких обламывали. Все это – херня, – не стеснялся в лексиконе Трутников. – Не подпишешь – значит отказ от работы. Еще и в ШИЗО сядешь. (Я здесь чутка сократил количество брани и нецензурных выражений. В оригинале все было гораздо красочней). Бери ручку и подписывай.

Я подумал пару мгновений, взял ручку, подписал бумагу, а потом просто заштриховал в перечне статей ту самую злосчастную сто шестую. Вроде как я подписал все, кроме нее. Трутников даже рот раскрыл в немом негодовании. Похоже, что такая светлая мысль никому в голову до меня не приходила.

– Так нельзя! Так никто не делает. Только бланк испортил – затараторил он.

– Я же подписал согласие. Я от работы не отказываюсь, я наоборот только за. С работой и срок быстрее пройдет, – я пробовал быть спокойным, – но подметать я не хочу.

Он поворчал еще минуту, потом, не найдя что ответить, велел звать следующего. Выйдя я успел передать мою технологию уклонения остальным. Так что когда Трутников уходил из карантина, у него на руках было четыре отказа от работ (от бывалых сидельцев, которым неприемлемо работать) и три подписанных согласия с вычеркнутыми «стошестыми». Алиментщиков даже не собеседовали в виду непродолжительности их срокóв.

Через месяц после карантина, в конце апреля, в начале мая на территории лагеря уже полностью сошел снег, показалась земля, покрытая прошлогодней листвой. И конечно, весь мусор, накопившийся в снегу за зиму, оказался на виду. Логично, что начальство решило организовать субботник по уборке всей территории лагеря, включая промку. Выражаясь тюремным сленгом – «подтянуть всех ЗЭКов по «стошестой». Об этом на утренней проверке всем объявил зам по тылу Гущин. Затем он разделил строй на четыре примерно одинаковые части. Первой группе поручено было подмести промку, второй – площадь между столовой и отрядами, третьей – собрать граблями листья со всех газонов в мусорные мешки, и четвертой – подмести площадку у КПП. Из строя сразу, без криков и скандалов, вышли человек пятнадцать и сказали, что работать не будут и готовы писать объяснительные с занесением в личные дела. Все они были бывалыми, не раз сидевшими на разных режимах ЗЭКами. Таким, во-первых, не имело смысла рассчитывать на УДО, так как для них и без того малая его вероятность сводилась к нулю, а во-вторых, многие из них относили себя к «стремягам*» – людям, стремящимся стать ворáми, которым и работать – западло, и подавать на УДО – тоже западло. Считалось, что если по их статьям (158, 161, 162, 228) «стреляет» УДО, то, значит, они за него продались, то есть совершили какой-нибудь гадский поступок. Настучали, сдали кого-то, например. Поэтому такие сидельцы даже не пытались никогда на него подавать. Эти пятнадцать человек пошли в дежурку писать объяснительные «простыни». Остальные направились получать инвентарь. В голове у всех был один вопрос – как «пропетлять*» и не работать, но не нарваться на мусоров. Мы с Саней попали в группу по сбору листьев. Нам выдали грабли и мешки. Перчаток на всех не хватило, что в принципе не удивительно. Это же Российское государственное казенное учреждение. Бюджета нет… И пошли к газонам. Тут я предложил незаметно перебраться в группу по уборке промки, ведь группы были большие, ЗЭКом больше, ЗЭКом меньше – никто не заметит. Мы воспользовались тем, что были относительно новенькими, и не все мусора знали нас в лицо и в каких мы отрядах. Так что нам удалось затеряться в группе №1, в которой по счастливому совпадению были и наши приятели с карантина. Мы вышли за внутреннюю локалку* и поплелись на промку. По ходу бывалые ЗЭКи учили нас, как правильно «петлять». Наша группа рассеялась по всей территории промки, кто-то приступил к подметанию. Мы же вшестером с граблями наперевес свернули к стене столярного цеха и начали так называемый «обход». Медленно ходили по периметру промки, а при приближении мусоров делали вид, что только что прервали работу, чтобы перекурить. За 2 часа мы обошли всю гигантскую промзону несколько раз, полазили по вагонам с щебнем, зашли на продовольственные и вещевые склады, в столярку, слесарку, гараж, на свалку. После такого детального ознакомления с лагерем, стало очевидно, что теоретически убежать с зоны незаметно – проще, чем покурить в туалете. Начнем с того, что ворота – гигантские железные двери, через которые вагоны с щебнем заезжали на территорию зоны для перегрузки силами ЗЭКов в самосвалы, – закрывались не до конца, оставалась щель в полметра. А за воротами в нескольких десятках метров проходили пять или шесть рельсовых путей, по которым раз в два часа проходили товарняки. Кроме того, во внешней локалке мы насчитали около пяти дыр, достаточно больших, чтобы в них пролез человек. Это так. К слову. Заметки на будущее.

Через два часа наступило время обеда, мы сдали инвентарь и пошли в столовку. Вот так удачненько мы провели наш первый субботник. Залог успеха – не выпускать из рук грабли, лопату или любой другой инструмент. Можно было часами прогуливаться с места на место, а мусора думали, что мы усердно трудились на благо КП-222.

Такой вот весенний субботник.

Глава 7. Религия

Статья 14 УИК РФ. Обеспечение свободы совести и свободы вероисповедания осужденных

1. Осужденным гарантируются свобода совести и свобода вероисповедания. Они вправе исповедовать любую религию либо не исповедовать никакой религии, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные убеждения и действовать в соответствии с ними.

2. Осуществление права на свободу совести и свободу вероисповедания является добровольным, при этом не должны нарушаться правила внутреннего распорядка учреждения, исполняющего наказания, а также ущемляться права других лиц.

4. К осужденным к принудительным работам, аресту, содержанию в дисциплинарной воинской части или лишению свободы по их просьбе приглашаются священнослужители, принадлежащие к зарегистрированным в установленном порядке религиозным объединениям, по выбору осужденных. Личные встречи предоставляются без ограничения их числа продолжительностью до двух часов каждая с соблюдением действующих на территории учреждения, исполняющего наказание, правил внутреннего распорядка в присутствии представителя администрации учреждения. По заявлению осужденного и с письменного согласия священнослужителя личная встреча, в том числе для проведения религиозных обрядов и церемоний, предоставляется наедине и вне пределов слышимости третьих лиц с использованием технических средств видеонаблюдения. В учреждениях, исполняющих наказания, осужденным разрешается проведение религиозных обрядов и церемоний, пользование предметами культа и религиозной литературой. В этих целях администрация указанных учреждений при наличии возможности выделяет соответствующее здание (сооружение, помещение) на территории учреждения, исполняющего наказание, и обеспечивает соответствующие условия, определяемые соглашениями о взаимодействии с зарегистрированными в установленном порядке централизованными религиозными организациями.

4.1. В целях обеспечения свободы совести и свободы вероисповедания осужденных в учреждениях, исполняющих наказания, федеральный орган уголовно-исполнительной системы заключает с зарегистрированными в установленном порядке централизованными религиозными организациями соглашения о взаимодействии. Территориальные органы уголовно-исполнительной системы в соответствии с указанными соглашениями вправе по согласованию с федеральным органом уголовно-исполнительной системы заключать соглашения о взаимодействии с зарегистрированными в установленном порядке централизованными религиозными организациями. Требования к содержанию соглашений о взаимодействии, обязательные для включения в указанные соглашения, утверждаются федеральным органом исполнительной власти, осуществляющим функции по выработке и реализации государственной политики и нормативно-правовому регулированию в сфере исполнения уголовных наказаний.

Сейчас я уберу улыбку с лица и сформулирую: «Мы живем в правовом и многофункциональном государстве». Смешно, не правда ли? В общем, верующие ЗЭКи по закону имеют право изредка посещать молельные учреждения. Но так как в исправительных учреждениях большей части страны исторически есть только православные церкви, то этим правом могли пользоваться только христиане или им подражающие.

Я рос в православной семье. В детстве даже ходил в воскресную школу. И я верю в Бога. В КП-222 было две возможности посетить храм: небольшая церковь на территории СИЗО №122 за стенкой (Рис. 1) и церковь на воле, в самом Зеленограде, неподалеку от лагеря. Всего за весь свой срок я дважды посетил церковь в СИЗО и три раза сходил на волю.

Чтобы попасть в храм, нужно было, чтобы случились 2 вещи: в течение рабочей недели записаться в специальный список у отрядника, и чтобы этот список одобрил и подписал «ушастый» опер. Опер мог исключить из списка любого ЗЭКа или ЗЭКов по миллиону причин. Например, если список слишком длинный, или в качестве наказания за нарушение, или из личной неприязни. Утвердили тебя или нет, можно было узнать в субботу вечером в дежурке. А в воскресенье после проверки часов в 9 по громкой связи, которая ветвилась и расцветала своими матюгальниками абсолютно по всей зоне, избранных по фамилии вызывали на КПП. Минут за десять все собирались на пятачке перед дежуркой. В среднем это человек 15, причем 8—9 из них, так сказать, постоянные клиенты, которые ходили в храм почти каждый раз. Среди них был Вадик, Рома, «отец Сергий» – ЗЭК, получивший это прозвище за то, что все время читал библию, Витя, Копалко.

Копалко. (Имя?) Вовсе непонятный был человек с непонятной фамилией Копалко. Молодой парень, глухой на оба уха, с двумя слуховыми аппаратами, в следствие этого с невнятной дикцией. Невысокий, немного тормозной, даже придурковатый. В зоне он был дворником. Мел дорожки, выносил мусорки, одним словом, шнырь*. Но создавалось такое впечатление, что он не понимал этого, или не придавал этому значения. Он не понимал, что хорошо, что плохо, что приемлемо, а что западло, с кем можно дружить, а с кем нет, о чем можно говорить, а о чем лучше молчать. Он мог рассказывать все, что видел и слышал, как любому ЗЭКу, так и любому мусору. Идеальный стукач, который даже не понимал, что он стучит, как заправский дятел. Если ему что-то не нравилось, или его кто-то обижал, он кричал со своим своеобразным произношением: «Мой ддуг Мавданлы пвидет и спасет меня. Вот тогда я вам всем покаву». Ну, вы же помните, кто такой был Марданлы? Не удивительно, что при Копалко никто ничего запрещенного старался не делать.

Так вот, все собирались на КПП, всем выдавали их «мультипаспорта» (Рис. 3). «Мультипаспорт» – это Удостоверение осужденного. Изготавливается для каждого заключенного взамен общегражданского паспорта, который весь срок хранится в сейфе у начальника колонии. При краткосрочных выходах за пределы КП-222 (на работу, в церковь, в магазин) – ЗЭКу давали этот документ на руки. На всякий случай.

Потом кто-то из дежурной смены вел всю толпу или в СИЗО, или через парк мимо небольшого прудика в вольный храм. Помню, как первый раз я ходил в храм в СИЗО и нас вели 100 метров по воле от входа в КП до входа в СИЗО. Глоток свободы. Самый первый после посадки. Непривычный, незнакомый, страшный. Страшный, потому, что я вспомнил, что у меня в потайном карманчике на трусах лежат «мозги*». Для тех, кто не знает, почти все мужские трусы спереди двухслойные. И если с изнанки «мойкой*» сделать надрез, получается карман, который мусора из нашей КП-222 прощупывать брезговали. Или стеснялись. В такой карманчик легко помещался даже небольшой телефон, не говоря уже о симках, зажигалках и наркотиках. И как раз в таком «курке*» у меня лежали «мозги». Я попросту забыл их выложить и перепрятать перед проверкой. А на СИЗО ведь досмотр намного более тщательный, чем в КП. Мой хороший друг, когда приезжал меня навестить, перепутал двери и сначала пошел в СИЗО. Там передачку, которая предназначалась мне, перетряхнули всю вплоть до разворачивания каждой конфеты и вскрытия каждой пачки чая и печенья. Вот я и опасался, что сейчас мои «мозги» найдут и посадят меня за них в шизняк*. Конвойный, как назло шел последним, и при нем я не мог залезть в штаны и скинуть симку. Будь, что будет, подумал я. Главное держаться уверенно. Если что, я ее съем прямо при мусорах.

Мы дошли до СИЗО, прошли в первый тамбур, за нами с грохотом захлопнулась дверь. Женщина за решетчатым окном попросила нас по трое проходить за следующую дверь, за которой нас ждала рамка металлоискателя и дюжий мусор с «ракеткой». Мои нервишки начали пошаливать. Но, как выяснилось, зря. Одно из двух: или симки не ловятся металлодетекторами и АКАшками, или и то и то не работало, а было простой показухой. Так что я вместе со всеми остальными прошел через все проверки и обыски и оказался внутри СИЗО. Впечатлений была масса. В отличие от КП, там была тройная внешняя стена с «егозой*», контрольно-следовая полоса (КСП) с датчиками движения и рыхлой землей (чтобы были видны следы беглецов), по периметру прогуливались мусора с алабаями. Все бараки были с «решками*» на окнах. Все канализационные люки с замками!!! По периметру стояли вышки с автоматчиками. (Позже я узнал, что именно в этом СИЗО снимался известный русский олдскульный блокбастер «По прозвищу «Зверь» с Дмитрием Певцовым, еще в те времена, когда СИЗО и КП были одной исправительной колонией общего режима). ЗЭКи здесь носили одинаковую черную робу с нашивками (номер, ФИО, статья). Настоящий централ*. Сам храм располагался сзади от всех бараков и выглядел цветным островком на фоне черно-серого окружения. Все бараки, стены, подсобные помещения и дорожки были примерно одного цвета – мокрого асфальта, а храм был ярко-кирпичный, да еще и золоченым куполом. Он был довольно маленький. В него помещалось всего человек пятьдесят, не больше. Батюшка приехал незадолго до нас на черной Camry в топе. На автобусе приехало еще двое вольных парней. Один был дьяконом, второй – хором. Кроме нас, на службе из ЗЭКов было только трое человек местных сидельцев. Служба была немного укороченная, по сравнению с вольным вариантом. В конце нее нас причастили, и батюшка прочитал очень неплохую проповедь о терпении. Хороший оказался дядька. Обратно нас вернули тем же маршрутом, но на входе в КП-222 нас не досматривали вовсе. Забрали «мультипаспорта» и все. Мои «мозги» чудесным образом остались при мне.

Походы в вольный храм были дольше и интереснее. До момента выхода из КП процедура была такой же: список, вызов, сбор, «мультипаспорт». Потом официально, конвой должен был сопровождать нас всю дорогу до вольной церкви. А на деле оказалось чуть-чуть по другому. В такие походы нам в сопровождение давали неизменного «генерала» Мочалкина. Тогда еще старлея. А он был ужасно ленив и себялюбив. За воротами он переводил нас через дорогу, так чтобы мы скрылись из зоны видимости внешних камер наблюдения, садился в свой Фольксваген Гольф и говорил: «Дорогу вы знаете. Идите напрямик через парк. Я вас буду ждать на месте. Если что, ай-ай-ай будет. Накажу».

Мочалкин. Был редкой поганкой, но об этом я узнаю еще через пару месяцев после первого похода в вольный храм. Но однажды, хочется думать, что в наказание за его мерзкий характер, его лень ему аукнется. При очередном таком походе, пока он рассекал на своем автó, двое парней-наркоманов сбежали, за что Мочалкин получил по шапке (примечание автора, сделанное уже после освобождения). А тогда он казался мне просто посредственным упырем. На зоне он следил за порядком, чтобы все были побриты, пострижены, зажигалок чтобы не носили, бейджики не снимали и прочие мелочи быта. Докапывался до ЗЭКов по любому поводу и без него. Причем обычно в грубой нецензурной форме. «Генералом» его прозвали за сходство с Наполеоном и за то, что он очень много мнил о себе и пытался казаться очень важным и незаменимым, хотя по сути был никем. Он был очень маленького роста, тщедушный, чернявый, с большим носом, шепелявый мордвин. Женат был на женщине, в несколько раз превосходящей его по всем параметрам, физическим и умственным. Наверное, дома его угнетали или подавляли, поэтому всю накопившуюся злость он вымещал на тех, на ком мог – на ЗЭКах.

Мы шли пешком мимо чудесного ухоженного пруда, через тенистый парк. Дорога занимала около 15 минут. Люди, гуляющие в парке, мамаши с детьми, молодые парочки, даже не подозревали, что мимо них идет толпа зэков, осужденных за различные преступления на срокá от полугода до 6 лет. В конце пути мы выходили на извилистую улочку, на которой нас уже ждал «генерал». Он доходил с нами 200 метров до храма и чаще всего уезжал по своим делам, договорившись встретиться на том же месте в полдень. Только однажды он прождал всю службу сидя в припаркованной машине. Наверное потому, что кто-то на него настучал, что он оставляет ЗЭКов без присмотра. Территория была огорожена высоким деревянным забором, внутри которого высился довольно большой деревянный резной храм. Так как мы посещали его только по воскресеньям, он всегда был полон народу всех возрастов. Наверное, в Зеленограде не так много церквей, и весь народ собирался здесь. А может быть эта церковь была знаменита чем-нибудь и привлекала внимание верующих. Я точно не могу сказать. В храме был шикарный звучный женский хор. Все три батюшки были добротного, крепкого телосложения и читали неплохие проповеди после служб. Но один мне запомнился особенно. Я стоял к нему на исповедь одним из последних в очереди. Все прихожане проводили у него не больше двух минут, моя очередь стремительно приближалась. Я проговорил в голове список грехов, «вольных и невольных», которые совершил «словом, делом или помышлением». И вот я подошел к нему, сказал одну лишь фразу: «Я сижу в колонии». Я ЗЭК». Он как будто ждал чего-то необычного, нового очень долго. И дождался. Поток его речи был непреодолим. Начал он с поучений, что преступать закон плохо. Когда мне удалось ввернуть пару слов о том, что я невиновен, что меня подставили, он стал рассказывать мне о смирении и о божьем промысле. Потом о своей биографии. И что он – шестой ребенок в семье. И как он неожиданно для всех решил стать священником. И как Бог помогал и наставлял его во всем. Потом о том, как он любит выпить. Потом опять о смирении и покаянии. Мы беседовали (вернее сказать, он повествовал, а я слушал, хотя обычная исповедь проходит ровно наоборот) минут двадцать пять. Стоящая за мной бабушка уже начала причитать и цыкать. Ведь до причастия оставалось совсем немного времени. Но наконец батюшка опомнился, улыбнулся, сказал, что грехи – дело поправимое, положил мне на голову епитрахиль и прочитал молитву. Последнюю бабушку он исповедовал меньше 30 секунд. Меня поразило, удивило и обрадовало сие действо. Человек был со мной искренен, не зная меня лично, не имел предрассудков о том, что я ЗЭК, в отличие от многих людей на воле, много и с удовольствием беседовал со мной на любые темы.

Нас причащали. И после проповеди мы собирались у выхода и шли к Мочалкину. Далее все по тому же сценарию. Он уезжал на машине, мы шли пешком, но уже не через парк, а по улице. Так было длиннее, но зато по дороге были магазинчики, в которые нам разрешено было ненадолго заходить. Некоторые даже в церковь записывались не ради церкви, а ради магазина. Накануне собирали заказы у своих семейников и приятелей и покупали все, что нужно, без алкоголя конечно. В результате мы с полными пакетами еды и газировки приходили к зоне, где нас встречал Мочалкин, заводил нас в КП-222, досматривал содержимое покупок и запускал в жилку. А внутри уже ждала толпа «страждущих» в надежде получить свои заказы.

Такое вот общение с Богом.

Глава 8. Общага

Статья 99 УИК РФ. Материально-бытовое обеспечение осужденных к лишению свободы

1. Норма жилой площади в расчете на одного осужденного к лишению свободы в исправительных колониях не может быть менее двух квадратных метров, в тюрьмах – двух с половиной квадратных метров, в колониях, предназначенных для отбывания наказания осужденными женщинами, – трех квадратных метров, в воспитательных колониях – трех с половиной квадратных метров, в лечебных исправительных учреждениях – трех квадратных метров, в лечебно-профилактических учреждениях уголовно-исполнительной системы – пяти квадратных метров.

2. Осужденным предоставляются индивидуальные спальные места и постельные принадлежности. Они обеспечиваются одеждой по сезону с учетом пола и климатических условий, индивидуальными средствами гигиены (как минимум мылом, зубной щеткой, зубной пастой (зубным порошком), туалетной бумагой, одноразовыми бритвами (для мужчин), средствами личной гигиены (для женщин)).

3. Минимальные нормы питания и материально-бытового обеспечения осужденных устанавливаются Правительством Российской Федерации. За счет средств предприятий, привлекающих к труду осужденных, им может быть организовано дополнительное питание сверх установленных норм. Нормы вещевого довольствия осужденных утверждаются федеральным органом исполнительной власти, осуществляющим функции по выработке и реализации государственной политики и нормативно-правовому регулированию в сфере исполнения уголовных наказаний. Осужденные, не работающие по не зависящим от них причинам, осужденные, не получающие пенсии, обеспечиваются питанием и предметами первой необходимости за счет государства.

4. Осужденные, получающие заработную плату, и осужденные, получающие пенсию, возмещают стоимость питания, одежды, коммунально-бытовых услуг и индивидуальных средств гигиены, кроме стоимости специального питания и специальной одежды. С осужденных, уклоняющихся от работы, указанные расходы удерживаются из средств, имеющихся на их лицевых счетах. Возмещение стоимости питания, одежды, коммунально-бытовых услуг и индивидуальных средств гигиены производится ежемесячно в пределах фактических затрат, произведенных в данном месяце.

5. Осужденным, освобожденным от работы по болезни, осужденным беременным женщинам и осужденным кормящим матерям на период освобождения от работы питание предоставляется бесплатно. Осужденным, содержащимся в воспитательных колониях, а также осужденным, являющимся инвалидами первой или второй группы, питание, одежда, коммунально-бытовые услуги и индивидуальные средства гигиены предоставляются бесплатно.

6. Осужденным беременным женщинам, осужденным кормящим матерям, несовершеннолетним осужденным, а также больным осужденным и осужденным, являющимся инвалидами первой или второй группы, создаются улучшенные жилищно-бытовые условия и устанавливаются повышенные нормы питания.

7. Сверх установленного статьями 88, 121, 123, 125, 131 и 133 настоящего Кодекса размера средств, разрешенных к расходованию на приобретение продуктов питания и предметов первой необходимости, осужденные могут за счет собственных средств дополнительно приобретать разрешенную к использованию в исправительных учреждениях одежду, в том числе спортивную, оплачивать дополнительные лечебно-профилактические и иные предоставляемые по их желанию услуги, определяемые Правилами внутреннего распорядка исправительных учреждений.

Я никогда не служил в армии. Сначала у меня была отсрочка на пять лет, потому что я был студент МГУ, потом на три года, потому что я был аспирантом института полиомиелита, а потом я уже был подозреваемым, обвиняемым, подсудимым и так далее, а таких «не берут в космонавты». И я уже никогда, к сожалению или к счастью, не послужу, потому что стал слишком стар для призыва.

Но зато в силу профессии (биохимик-вирусолог) я часто и надолго ездил на выезды, практики и командировки. Еще в школе (учился я в биоклассе гимназии 1543) после 9-го класса мы на месяц всем классом ездили на практику в деревню Молдино, где девчонки ночевали внутри большого деревянного дома, а мальчики – на чердаке в спальниках в относительно спартанских условиях. После десятого класса мы снова на месяц всей толпой ездили на Белое море, где жили в палатках по 4 человека. После первого курса биофака мы полтора месяца провели на Звенигородской биологической станции, а после второго – месяц на Беломорской биологической станции, и месяц в биологической общаге в Пущино.

Все это я рассказываю к тому, что до отсидки я уже имел некоторый опыт проживания в больших группах людей, знал основные правила общежитий и коммуналок. Например, что нужно жить, кем жил, не выпендриваться, не обманывать, не лезть на рожон, если не чувствуешь за собой правды. Любая социальная группа наказывает за подобные проступки, и это эволюционно оправдано. Иначе эта группа станет разобщенной и неконкурентоспособной.

Сидельцы, которые служили в армии, довольно часто в разговорах отмечали сходство армии и КП. И там и там суровый режим: подъем, отбой, построения, переклички, и там и там нельзя иметь сотовый телефон, нельзя пить, нельзя нарушать субординацию. За каждое нарушение в армии наряды вне очереди и «губа», в колонии – объяснительные и ШИЗО. По сути – одно и то же. И там и там могут наказать физически. Пробить в душу, например, или отмолотить полотенцами с мылом, завернутым в них. И там и там, есть стукачи, подлецы, выслуживающиеся перед руководством. Но, удивительное дело, все отмечали, что в нашей КП прав у ЗЭКов больше, чем у солдат в армии, беспредела меньше, никакой дедовщины (ну, вернее, почти никакой). Даже наоборот, ЗЭКи частенько защищают и выгораживают друг друга перед лицом общего врага арестантов в лице администрации колонии.

После карантина меня с Саней поселили во второй отряд. Длиннющий желтый одноэтажный корпус (Рис. 1). Вход в него располагался с торца, ближайшего к СИЗО, так что мы регулярно слышали лай сторожевых собак через стену. Слева от входа была раздевалка: 4 ряда вешалок, под которыми располагались полки для обуви. За ней слева была «баульная» – небольшое узкое помещение со стеллажами для баулов. Напротив баульной был душ/туалет, состоящий из трех помещений. В основном помещении было 8 раковин для умывания (одна гашéная, для обиженных), напольная раковина для помывки ног и четыре стиральные машины, по одной на каждый кубрик отряда. Умывалка сообщалась с двумя комнатками поменьше: вечно прокуренным туалетом, в котором изредка улавливались ароматы травки, и душем. Туалет был оборудован четырьмя писсуарами и четырьмя кабинками с унитазами с деревянными двустворчатыми дверками, как в салунах на диком западе. Одна такая кабинка тоже была гашéная. Душевая представляла собой облицованную дешевым кафелем комнатенку с пластмассовой вытяжкой и шестью «лейками*», одна из которых также предназначалась для обиженных.

Следующей по коридору комнатой слева был кабинет отрядника. Потом коридор сужался в небольшую арку, пройдя через которую можно было наконец добраться до кубарей. Всего их было четыре: два слева и два справа. Мы жили в кубаре номер один. Этот кубарь не носил специального названия. В нем проживало около 30—35 человек. Место обиженного было отгорожено от остальных шконок проходняком*. Два ряда двухэтажных шконарей занимали почти все пространство. У стен между шконарями стояли двухэтажные тумбочки. И на шконках и на тумбочках висели бирки с именами занимающих их сидельцев. Все шконари были заправлены «по-белому». «Заправка по-белому» – особый вид скручивания постельного белья, принятый в колонии, внешне напоминающий пилотку. Второй кубарь почти ничем не отличался от первого. Третий кубарь носил имя «Титаник» из-за своего размера. В него помещалось около 55 человек. И четвертый кубарь был меньше всех, всего на 20 человек. Он назывался «Красный уголок», потому что когда то в него селили хозбанду и «козликов*».

В продоле между кубарями стояли общие складные сушилки для белья, с обоих концов висело по матюгальнику громкой связи и по камере.

Второй отряд был в три раза больше первого. В нем всегда было людно, громко, суетно. Кто-то стирался, кто-то мылся, кто-то галдел, кто-то курил. И в таком вечно живом неусыпном улье мне предстояло просуществовать два года.

Наш первый кубарь был почти целиком ДТПшный. И, по ходу, самый безобидный и неконфликтный из всех. В него селили только адекватных людей, и если кто-то из его обитателей проявлял себя не с лучшей стороны, его сразу же переселяли в Титаник. У нас не было бомжей, не было наркоманов. Помещение периодически проветривалось, поэтому не было неприятного спертого запаха мужского общежития в отличие от других кубарей второго отряда. В дальнем от входа углу висели две иконы. Около двери было большое зеркало. На окнах висели занавески. На подоконниках стояли комнатные растения. На одной стене даже одно время висел автоматический освежитель воздуха (пока мусора его не разбили вдребезги во время шмона). Вы уже поняли, к чему я? Наш кубарь был самым элитным кубарем для не блатных осужденных. (Для блатных самым элитным считался третий кубарь первого отряда, в котором мне довелось пожить чуть позже).

Мы трое (я, Саня и Макс) плотно осели в этом кубаре, задружились почти со всеми его обитателями и начали потихоньку привыкать к местному быту.

Через некоторое время к нам в кубарь подселили чела по кличке Тырж, с которым мы успели пересечься в карантине. Он заехал за пару дней до того, как нас «подняли» в жилку*.

Это был молодой парнишка лет двадцати двух. Сидел по статье 158 (кража), за то, что спер телевизор. Так как он был молодой, его определили к нам в кубарь, чтобы «оградить его от пагубного влияния бывалых ЗЭКов». Забегая вперед, скажу, что это не помогло, и после нескольких залетов с синькой и пары дебошей его отправили досиживать на общий режим.

И с появлением Тыржа у нас в кубаре появился личный будильник. Дело в том, что Тырж регулярно говорил во сне. На протяжении всей ночи он мог тихонько бурчать какую-нибудь неразборчивую чушь, но ровно в 5:30 (за пол часа до подъема) он коротко, но во весь голос орал различные ругательства и оскорбления: «Отъе… тесь от меня, пид… сы» или «идите на хрен, твари», или «ты че, охренел?». И весь кубарь сквозь чуткий утренний сон понимал, что спать осталось ровно полчаса, скоро по громкой связи объявят подъем и придет дежурный всех будить.

Много раз мы пробовали различные методы предотвращения его воплей. Пробовали трясти его, говорить с ним, накрывать его подушкой, поливать его водой, ничего не помогало, и ровно за полчаса до побудки он неизменно кричал на весь кубарь.

В нашем кубаре на некотором отдалении от остальных шконок стояла одна особая. На ней обитал один из «обиженных*» – дневальный нашего кубаря – Миня. Большую часть времени он вел себя совершенно незаметно. Как и большинство дневальных, он тихо выполнял свою работу, которая заключалась в уборке кубаря, «продолов*» и санузлов. Периодически стоял на «фишке*», когда было нужно. Лишний раз не отсвечивал и особого внимания к себе не привлекал. Как и у всех обиженных*, у него был отдельный душ, туалет, стол в столовой, посуда, раковина (подробнее об обиженных читайте в пятой части этой книги в главе «Обиженка»), так что его быт практически не пересекался с бытом остальных сидельцев. Постороннему наблюдателю могло показаться, что он вполне нормальный и адекватный человек.

Если бы не один маленький нюанс. Дело в том, что примерно раз в пол года Миня уезжал на пару недель в «дурку*». Его спонтанные приступы случались всегда по разным причинам, но всегда выражалось примерно одинаково. Он начинал что-то делать и не мог остановиться. Один раз он начал стирать в тазике свои вещи и не мог закончить в течение 24 часов, постоянно перестирывая уже постиранное белье. На все вопросы он говорил, что не контролировал свое тело, и странно при этом улыбался. В другой раз его кто-то по доброте душевной угостил кусочком спайса. Накурившись, Миня посреди ночи стал горланить никому не известные песни и пел до вечера следующего дня, когда за ним приехал наряд санитаров. Параллельно он рисовал карандашом в блокноте какие-то схемы, и громко напевая, комментировал, что это чертеж бомбы. Во времена приступов он не мог ни есть, ни спать, ни заниматься чем-либо еще, и, естественно, это неизменно заканчивалось скорой помощью и дуркой*. После пары недель он возвращался вполне нормальный, без следа помешательства, и так до следующего приступа. Наступление очередного приступа и конкретное его проявление никак нельзя было предсказать, так что можно сказать, что у нас в кубаре жила «бомба замедленного действия». Сидельцы даже периодически шутили, что однажды ночью ему причудится, что он Джек Потрошитель, и тогда он возьмет ложку или вилку и начнет пырять спящих ЗЭКов. Шутки шутками, но доля истины в этих словах присутствовала. Мало ли, что может прийти в голову человеку в момент измененного сознания. И история его посадки вовсе не добавляла нам оптимизма. Его посадили за поджог имущества, как Дока. И он также, как Док, заявлял, что его подставили враги, и он не имеет отношения к поджогу продуктового ларька, которым он владел пополам с другом. Но после всего увиденного и пережитого, многие сидельцы уже не были столь уверенны в невиновности Мини.

Но Миня был не единственным психом в нашем лагере. Был еще один персонаж по прозвищу НТВ.

Погремуху* такую он получил за то, что у него были огромные оттопыренные уши, похожие на спутниковые тарелки, поэтому, когда он крутил головой, все говорили, что он настраивается на спутник и ловит сигнал.

Он заехал на карантин немногим позже меня. Был он совсем молодым и глупым. Посадили его за то, что он в совершенно пьяном состоянии сел за руль, и они с друзьями поехали кататься. Очнулся он уже в кювете в перевернутой тачке. Неподалеку от них валялся снесенный фонарный столб. Из четырех человек выжил только он. Кроме всего этого НТВ был еще и наркоманом с трехлетним стажем употребления героина. И в результате этого у него еще был гепатит С и ВИЧ.

Но как будто этих несчастий ему было мало, судьба нанесла ему еще один удар ниже пояса. Спустя три недели после его посадки его мать умерла от рака. И это событие навсегда изменило его мозги. Начальник колонии, конечно, разрешил ему одним днем съездить на похороны в сопровождении отрядника, тем более, что это было предусмотрено законом. Но с тех пор он начал чудить. То, сходив в душ он надевал чужую одежду, то голодал несколько дней, не зная как открыть банку тушенки, то без веской причины бегал по всей зоне от мусоров. Однажды он даже вытащил все вещи из своего баула, залез в него сам и сидел так до конца дня.

Финальной точкой его ментального расстройства было трудоустройство. Все сидельцы долго убеждали его устроиться на работу, чтобы иметь хоть какой-то источник дохода, потому что из родни у него осталась только сестра, которая не имела возможности часто приезжать к нему и помогать с едой и с деньгами. И спустя несколько недель он записался в бригаду «прищепочников» (цех по сборке прищепок и других изделий из пластмассы). Но в первый же день его работы случилось непредвиденное происшествие. После утренней проверки он довольный отправился на промку к месту своей будущей работы, но пройдя половину пути он остановился. И выключился. С виду это напоминало ситуацию из фильма «Терминатор-2», когда жидкий терминатор воткнул в Арни лом, и у Арни перед глазами появились надписи о неисправности и остановке деятельности, а потом и вовсе погас свет. Так же и НТВ просто взял, остановился, опустил голову на грудь, закрыл глаза и замер. Никакие окрики, дерганья, тычки и потрясывания не вызвали в нем включения «резервного питания». Он простоял на одном и том же месте, не подавая признаков сознания, два с половиной часа, ровно до приезда скорой помощи.

В «дурке*» он протусил больше месяца. Вернувшись, чувствовал себя гораздо лучше, но периодически некоторые закидоны и странности все равно давали о себе знать.

Такое вот житье-бытье.

Глава 9. Общее

Общее – (разг.) то, что принадлежит всем, всему обществу в целом

Викисловарь.

Как и почти в любом другом лагере, в нашей колонии был общак*. Он состоял из двух частей: денежно-продуктовый баул и вещевой баул. За каждым баулом был назначен смотрящий, в задачи которого входило вести учет содержимого и выдавать содержимое по мере надобности всем страждущим.

Вещевой баул состоял из нескольких здоровенных пластиковых сумок, куда ЗЭКи отдавали не нужную им одежду при освобождении или при покупке новой. И потом, если в колонию заезжали сидельцы, которые нуждались в этой одежде (одинокие или привезенные этапом из далека, или неимущие), им предлагалось брать ее «совершенно безвозмездно, то есть даром».

Денежно-продуктовый баул имел аналогичное предназначение (снабжать неимущих сидельцев) с той только разницей, что в нем хранились деньги, сигареты и самая простая еда, которую некоторые сидельцы добровольно жертвовали для этих целей: чай, сахар, конфетки для чи́фира, печенье, макароны, крупы, супы-кирпичи (они же бомж-пакеты) в разных вариациях, иногда консервы. Кроме того, продуктовый баул регулярно использовался при отправке парней на перережим. Им всегда выдавали с собой немного рассыпного чая, сигарет, сладенького, чтобы не бедствовали «на этапе».

Сам по себе общак* – дело хорошее, гуманное и благородное. Но, как и при любой другой кормушке в нашей стране, а может и не только в нашей, врать не буду, у нее есть две неприятные особенности. Во-первых, управление и учет содержимого баулов, во-вторых, нецелевое использование содержимого баулов.

Начнем по порядку. Смотрящих за баулами выбирали на общем собрании (сходке*, базаре) заключенных. Иногда предыдущий смотрящий рекомендовал на свое место следующего. Но чаще всего разные группы ЗЭКов выдвигали своих кандидатов, потом происходило обсуждение плюсов и минусов каждого кандидата и голосование. Побеждало большинство. Формально. Но неизменно мнение большинства совпадало с мнением авторитетных сидельцев. Ведь существенное количество ДТПшников и алиментщиков не считали себя частью лагерного мира или просто стеснялись открыто высказывать свою точку зрения перед всей колонией, поэтому им было проще согласиться с мнением «знающих авторитетов». За время моего срока сменилось великое множество смотрящих за баулами. По разным причинам. Кто-то освободился, кого-то отправили на перережим за синьку или наркоту. Но важно не это, а то, как каждый из них справлялся со своими обязанностями.

Должность смотрящего за баулом, как и все руководящие посты, напоминала двустороннюю медальку. С лицевой стороны была относительная власть, доступ к ресурсам и относительная привилегированность по сравнению с остальными сидельцами. С черновой стороны тяжким грузом давила ответственность перед осужденными и напряжение отношений с администрацией. Общак, ведь, было дело незаконное, потому что поощрял и пополнялся он в том числе от карт, всяческих общелагерных турниров по нардам и прочих азартных игр. Поэтому, как только мусора узнавали, кого назначили смотрягой (а узнавали они это от своих стукачей моментально), с ним сразу начиналась «оперативная работа»: склонение к сотрудничеству, «крепеж*», давление, угрозы «отмести» общие баулы и прочие неприятные процедуры. За все эти «неудобства» смотрящему за баулами полагалось довольно много бонусов от сидельцев. Например, он никогда не заботился никакой другой общественной нагрузкой. И даже если объявляли субботник, и он выходил на него вместе со всеми, чтобы не привлекать лишнего внимания мусоров, то всю работу за него делал кто-нибудь другой. Если в душе или в магазине была очередь, его пропускали вперед. При совместной попойке ему всегда наливали чуть больше остальных. И даже если он немного косячил перед ЗЭКами, ему многое прощали. И многие в погоне за этими привилегиями и бонусами старались заслужить право быть смотрягой. Но далеко не все справлялись с бременем ответственности и соблазнами.

Когда я только «поднялся» из карантина, смотрящим за продуктовым баулом был молодой парень, сильно моложе меня, сидевший по статье 228. С виду он неплохо справлялся со своими обязанностями. Но когда его отправили на общий режим за наркоту, оказалось, что он прихватил с собой помимо продуктов, полагавшихся ему «на этап», еще и часть собранных по лагерю денег. Около сорока тысяч рублей. Никто не ожидал от него такого крысятничества. Естественно, это не прошло для него безнаказанно. За него отзвонились в ту зону, куда его перережимили, и рассказали все, как было. Я точно не знаю, что конкретно с ним стало: побили его, поставили дневальным мыть полы или «опустили». Но денег, конечно, уже было не вернуть. Некоторые другие смотряги тоже подворовывали из общака*, но не в таких масштабах. Чаще всего они подворовывали сигареты для себя и своих ближайших корешей и деньги на наркоту и выпивку.

Поэтому отношение к «баулу» у ЗЭКов не всегда было хорошее. Многие считали, и имели право считать, что если деньги и продукты расходовались не на те нужды, для которых они предназначались, что они и не будут тогда «уделять на общее». Ни у кого не было желания за свой счет кормить наркоманов-крыс и их приближенных. Тем более, что лагерная жизнь и без этого была не очень-то простой.

Надо отметить, что ситуация с вещевым баулом была гораздо менее напряженная. Ведь в нем хранилась старая поношенная одежда. И ее брали только совсем неимущие ЗЭКи, которых было довольно мало. Воровать из него было по сути нечего. И поэтому у смотряги за него не было никакой ответственности. Да и мусора за него совсем не «крепили». Пару недель даже я был смотрящим за вещевым баулом, после того, как освободился предыдущий сиделец. За время своего управления я провел ревизию всех вещей в бауле (который выглядел как огромных размеров клетчатая пластмассовая сумка для «челноков»), выкинул совсем уже прохудившиеся вещи и разложил остальное по категориям: майки отдельно, свитера отдельно, штаны отдельно, куртки отдельно. Потом я уехал в санаторий (но об этом я расскажу позже) и передал правление Тыржу.

Занятно, но после моего возвращения из санатория ситуация с общаком* в корне изменилась. И связано это было с тем, что его поставил на личный контроль самый авторитетный сиделец, которого я встречал за время моего срока, – Сорвиголова.

Сорвиголова был высоким пятидесятилетним дядей среднего телосложения. Внешне он немного напоминал Олега Янковского. Его речь, несмотря на легкую картавость, выдавала в нем до невозможности умного и хитрого человека, весьма эрудированного и образованного. Он никогда не повышал голос, но ему не стоило никакого труда привлечь всеобщее внимание. Когда он говорил, все остальные замолкали. За его плечами было много разных срокóв за разные разбойные деяния. В этот раз он сидел за незаконное ношение оружия и сопротивление при аресте (в колонию-поселение его посадили как первохода*, потому что предыдущие его судимости были к тому времени погашены). На его теле было несколько татуировок, но их было немного и они не бросались в глаза. Он был настоящим представителем воровского мира. Большую часть жизни он провел именно в нем. На воле он был смотрящим за целым городом в московской области. То есть без его ведома в этом городе не происходило ничего незаконного, начиная от мелких краж, сбыта краденного, разбойных нападений и угонов, и кончая подпольным игорным бизнесом, крышеванием и подкупом чиновников и сотрудников различных органов всевозможного калибра. Повидал он всякое, ведь его бурная молодость пришлась как раз на лихие девяностые: участвовал в перестрелках, выезжал на разборки. Одним словом, был «бандито-гангстерито». (Я думаю, ему ничего не стоило отмазаться от этой судимости при его связях и положении. Но, как он сам мне говорил, «порядочному бандиту иногда полезно «присесть» на пару тройку лет», чтобы не забывать, кто он и кем жил». Тем более, что нахождение в лагере никак не мешало ему вести свои дела на воле. Естественно, у него была «тырка*» и не одна. К тому же, к нему почти ежедневно приезжали его соратники для того, чтобы сообщить о результатах их деятельности и для получения дальнейших инструкций). Сорвиголова имел эклектичные взгляды на повседневную жизнь. В нем гармонично сочетались современные молодежные увлечения, такие как катание на горных лыжах и на сноуборде, свободное владение всевозможными гаджетами и примочками, интерес к достижениям науки и техники, с настоящими «олдскульными» традициями: честь, совесть, уважение к старшим, увлечение зарубежной музыкой 70-х и 80-х годов, игрой на гитаре старого доброго рок-н-ролла. В его радиоприемнике, который он слушал перед сном, неизменно играли близкие мне, но так далекие от всех остальных ЗЭКов, звуки Pink Floyd, Uriah Heep, ELO, Duran Duran.

Он назначил смотрягой за баулом относительно надежного человечка, учредил правила ведения учета содержимого общего баула и регулярно проверял его лично. Была заведена специальная тетрадочка учета поступлений и расходований содержимого, в которой смотрящий точковал* все манипуляции с баулом. Кто сколько уделил, кому и сколько было выделено и на какие нужды: на этап, по нужде, в награду за заслуги и прочее. С завидной регулярностью (один или два раза в месяц) стали проводится общелагерные турниры по нардам, в которых выигравший сиделец уделял половину призового фонда на общее. А это были относительно существенные вливания, учитывая, что вход в турнир стоил 50 рублей или пачку сигарет, а участвовали в среднем от 50 до 100 сидельцев.

Как вы сами можете догадаться, путем продолжительных кропотливых усилий и неустанного контроля Сорвиголова добился более уважительного отношения большинства сидельцев к общаку* и, в следствие этого, увеличения объема этого общака*. Люди стали более уверены в целевом использовании собранных средств и стали охотнее «уделять на общее».

К сожалению ситуация снова стала ухудшаться после освобождения Сорвиголовы. Но об этом уже ближе к концу моей истории.

Такая вот благотворительность за решеткой.

Глава 10. Женская тюрьма

Статья 74 УИК РФ. Виды исправительных учреждений

1. Исправительными учреждениями являются исправительные колонии, воспитательные колонии, тюрьмы, лечебные исправительные учреждения. Следственные изоляторы выполняют функции исправительных учреждений в отношении осужденных, оставленных для выполнения работ по хозяйственному обслуживанию, осужденных, в отношении которых приговор суда вступил в законную силу и которые подлежат направлению в исправительные учреждения для отбывания наказания, осужденных, перемещаемых из одного места отбывания наказания в другое, осужденных, оставленных в следственном изоляторе или переведенных в следственный изолятор в порядке, установленном статьей 77.1 настоящего Кодекса, а также в отношении осужденных на срок не свыше шести месяцев, оставленных в следственных изоляторах с их согласия.

4. В исправительных колониях общего режима отбывают наказание осужденные мужчины, кроме перечисленных в частях пятой, шестой и седьмой настоящей статьи, а также осужденные женщины.

Однажды в пятницу, спустя месяц или полтора после карантина меня и еще несколько сидельцев по матюгальнику вызвали к начальнику отряда. Я пришел в кабинет, а в нем уже были Трутников и оба отрядника. Беседа была короткой:

– Хочешь работать? Собирайся. В понедельник едешь в Пикшу. Подробности узнаешь у пацанов, которые там уже работают. Отказы не принимаются. Иначе ШИЗО. Свободен.

Примерно такой же текст озвучили и остальным. Меня одолели противоречивые эмоции. С одной стороны, наконец-то работа, после многочисленных заявлений и ходатайств. Рабочему человеку и сидеть легче, и срок летит быстрее. Конец вечной скуке на лагере, где совершенно нечем заняться, кроме книжек и телевизора. Даже спать нельзя. От скуки я даже затянул себе учебники по итальянскому языку и начал его учить. И чтобы не терять вокабуляр, я попросил привести пару книг по-английски. С другой стороны, я вообще ничего пока не знал про Пикшу.

Я вышел из отряда и пошел искать Макса – качка, который, как я узнал, уже больше полугода там трудился (не путать с Максом Микромолекулой, который был со мной в карантине). Нашел я его в отряде, он вешал на сушилку только что выстиранное белье. Я угостил его жвачкой, после чего он начал свое повествование. Пикша – это Исправительная Колония (ИК) №111 в селе Новотришино, что недалеко от Пикши. Для нас это выездной объект, и берут туда не всех. Это женская колония общего режима. Работать там надо много, копать, таскать, грузить, разгружать и прочее. Работаешь и живешь прямо там же с понедельника по пятницу, на выходные привозят обратно в КП-222.

На этих словах я призадумался. Из тюрьмы ехать в тюрьму, да еще и в общий режим, как то не хотелось. Но выбора уже не было. Отказ от работы, объяснительная, ШИЗО и прощай УДО.

Все выходные мы пятеро – я, Валера Колобок, Леха Длинный, Женя Баландер и Рома Качок – ходили как пришибленные. Но к понедельнику собрали шмотки на неделю и были готовы стартовать.

В понедельник после построения мы пятеро новеньких и еще двое давно работавших в Пикше с баулами собрались на КПП и стали ждать. Минут через тридцать подъехал автозак (Уазик с решетками на окнах и с зеленой полоской на боках), нас погрузили в него, заперли и мы тронулись…

Ехали мы около часа. Я первый раз в жизни передвигался в автозаке (за все четыре года следствия и судов я не был арестован и перемещался самостоятельно). Довольно своеобразные ощущения, надо признать. Очень тесно, темно, везде решетки. Зато весело, всю дорогу ЗЭКи травили смешные истории и анекдоты. Когда мы остановились, водитель выпустил нас во двор перед каким-то гаражом снаружи от самой зоны, в котором стояли ФСИНовские КАМАЗ и Газель. Бывалые парни рассказали нам, что этот гараж – наша спальня минимум на ближайшую неделю. Вернее не сам гараж, а коморка сзади гаража. В ней ютились три двухэтажных шконки и один раскладной диван. А также столик, плитка, чайник и холодильник. Места для стульев не было. Мы выгрузили баулы на кровати, снова залезли в Уазик и поехали дальше. Когда в окошко стали видны стены зоны, я прикинул, что гараж находится примерно в километре от нее. Уже хорошо. Жизнь вне стен! Почти на свободе, хоть и в довольно стесненных условиях. И, кстати, без удобств. Ни душа, ни туалета. Вместо туалета поле и лесок за гаражом, зубы чистить в умывальнике с ведром.

Нас довезли до местного штаба тюряжки и повели знакомиться с «хозяйкой». «Хозяйкой колонии оказалась женщина средних лет, чернявая, Мария Владиховна. Она бегло осмотрела нас, велела не хулиганить, голос у нее был высокий и резкий, и отправила работать. На большее у нее фантазии не хватило. Непосредственным начальником над нами поставили «капитоса» Игоря. Как оказалось позже, отличного мужика. Без выпендрежа и вертухайских предрассудков. А задания нам выдавала рыжая молодая вертухайка с прической «пальцы в розетку» Анфиска. Ужасная стервь.

В первый день нам было поручено ни много ни мало сдвинуть бордюр в сквере перед штабом на метр в сторону, чтобы расширить дорожку. Видите ли, к столетнему юбилею колонии они решили облагородить лужайку перед тюрьмой. Какая прелесть, черт побери. Так трогательно. Собственно, это задание мы растянули на всю неделю. Ведь для этого надо было выкопать сначала канаву под бордюрный камень длиной метров 60, потом выкопать сам камень (60 штук соответственно), перенести, выровнять по линии (причем в местах клумб надо было выложить камнями овал) и по уровню закопать. И все это под жарким майским солнцем. На это отвели четырех человек. Остальные разгружали грузовики с землей для лужайки, продуктами на склад, строй материалами, одним словом, работали грузчиками. Зона-то была женская, и рабочей силы был дефицит.

Сама работа в ИК-111 была довольно однообразной, и не так чтобы уж очень утомительной, чтобы о ней много писать. Спина и руки, конечно, побаливали. Но не критично. Зато быт был довольно своеобразный. Как я уже говорил, жили мы в гараже. Режима, в отличие от лагеря, у нас не было. Работа начиналась в девять. А спать можно было хоть до 8:45, а не подскакивать в шесть утра. Никто не приходил нас будить, устраивать построения и досмотры. Мы вставали, быстро умывались и пили чай с бутерами. Потом пешком шли к штабу, где нас встречал наш «прораб» капитан Игорь. Он отводил нас на 3-й участок зоны на склад инструментов. Это же была зона общего режима, а не наш недообщий полупоселóк. И вход в нее был соответствующим. Чтобы попасть на промку, а именно к 3-му участку, надо было пройти четыре кордона. Причем каждая следующая железная дверь не открывалась, пока не закрыта предыдущая. Но все это была видимость строгости и безопасности. Нас обыскали и «прозвонили» только в первый день. Всю остальную неделю охрана, узнав наши рожи, пропускала нас без проверок, да еще и по рации передавала, что пришли поселенцы, и их нужно везде пустить. При желании мы могли легко затянуть девкам-сиделицам что угодно. Балалайку, наркоту, синьку… (Кажется, кто-то из нас пару раз это провернул. Но я лично не видел и фонарик не держал). Но почему-то охрана считала нас невинными и безобидными. Третий участок оказался огромным по площади крытым помещением с остатками гигантских слесарных и столярных станков. Очевидно, что когда-то, когда ИК-111 была «малолеткой» – колонией для несовершеннолетних преступников, здесь было хорошо налаженное производство на этих промышленных мощностях. Сейчас участок выглядел плачевно. Большая часть помещения пустовала, только на полу остались промятые следы от станин. В одном углу был склад инвентаря, огороженный сеткой рабицей: лопаты, грабли, ломы, болгарки, молотки, тачки. Оттуда-то мы и брали все, что нужно для бордюрных работ, и шли обратно через все кордоны к скверу перед штабом. В 12:30 был обед. Мы бросали инструменты, умывались в туалете штаба, и опять в зону. Но уже не на третий участок, а в жилку к столовому корпусу. Нам давали одного охранника из дежурной смены в сопровождение. Говорили, что для нашей же безопасности. Мол, у девчонок у всех срокá большие, сидят они давно, условия тяжелые, девки все голодные до мужиков, мало ли что может произойти. В столовую мы проходили уже после обеда всех отрядов осужденных. Поэтому столовка была полностью в нашем распоряжении. Местная баланда в отличие от Зеленоградской, была просто великолепной. Девчонки готовили сами, как для себя. Еда была вкусной, почти домашней, всегда горячей и в больших количествах. По дороге с обеда мы то и дело встречали группы ЗЭЧек, убирающих территорию или вешающих белье для сушки. Ужас и кошмар. Основная их масса – здоровенные мужеподобные бабы без «витрин*», синие от татух, плюющиеся, матерящиеся и смолящие приму. Даже нам с нашим длительным воздержанием было стремно на них смотреть. Правда, изредка попадались симпатичные наркоманочки. Даже несмотря на то, что все фигуры скрывала одинаковая черна роба и зеленые головные платки, некоторые были очень даже ничего. Игорь рассказывал, что основной перечень статей в этой зоне был: 105-ая – убийство – и 228-ая – наркота. Причем большая часть сто пятых была совершена с особым цинизмом и жестокостью, в основном на почве ревности, измен и другой бытовухи. Расчлененки, кислота, пилы, утопленники, молотки и прочие сопутствующие ужасы были почти в каждом втором деле. Женщины все такие суровые и мстительные, если их довести. Кроме убийц и наркоманок в ИК-111 сидело много вороваек и мошенниц.

Пару раз в ИК-111 по дороге из третьего участка мы встречали толпу цыганок бомжеватого вида по колено в грязи. И руки у них были по локоть в чем-то, очень напоминающем дерьмо. Зрелище – не пожелаешь врагу в кошмарах. Половина беззубые, другая половина с золотыми зубами. Волосы свалялись в патлы. Объяснение этим непонятным существам в зоне было банально простое. Оказалось, что ИК-111 содержит небольшую свиноферму, и эти благоухающие леди работали там свинарками. Они в натуре все были перемазаны дерьмом большую часть рабочего дня. Но удивительное дело: несмотря на то, что никто (ни ЗЭЧки, ни мусоришки) не любил иметь с ними дело из-за их внешнего вида и «амбре», как только время доходило до забоя животных, все чуть ли не из штанов выпрыгивали, выпрашивая их отложить им кусочек посочнее. А вообще в женской колонии встречалось множество разнообразных групп, классов и типов сиделиц: коблы, ковырялки, чепёхи и другие непонятные слова.

После обеда мы снова отправлялись на работу. Часов до 5. Затем у нас был выбор: идти на ужин в зону или идти в гараж, отправив в жилку за едой одного гонца. Естественно мы выбирали гараж. Обычно Макс, как самый опытный, гонял за едой. А мы употребляли ее уже в нашей коморке перед телевизором. Иногда по дороге от зоны до гаража мы заходили в киоск за газировкой, сладостями и другой мелочью. Пару раз за неделю мы даже совершенно свободно купили водки и с удовольствием выпили ее за гаражом. Нас ведь в Пикше никто не проверял и не досматривал. И мы стали потихоньку «ловить слабости*».

С телефоном там тоже было все почти «по зеленой». Я привез с собой из КП-222 билайновские «мозги». А сами трубки мы брали у «старичков» – у Макса и Димона. Димон, он же Круглый, почему то по-началу опасался давать нам «тырку», но выхода у него особо не было, нас ведь было больше, и все мы были ЗЭКи, а ЗЭКи должны помогать друг другу, и со временем он угомонился.

Вообще, хочу отметить, что у мусоров, отвечающих за трудоустройство и организацию работ в зонах, есть поразительный и уникальный навык. В качестве «бугров*», бригадиров и прочих старшúх из всех ЗЭКов они сходу выбирали самого ответственного, самого трудолюбивого и самого трусливого сидельца. Они за все отвечали, выполняли львиную долю работы сами, и опасались любых запретов, тщетно увещевая всех остальных не употреблять их. Но все их нытье обычно никто не брал в расчет, все действовали по своему разумению. Бугры почти никогда никого не сдавали, в силу своей трусости, опасаясь мести и расправы. Круглый был как раз одним из таких. Опасался открытого использования телефонов (свою трубу прятал так, что ее потом нужно было пол часа откапывать), очень нервничал, когда мы выпивали, филонили или спорили с начальниками в погонах. Хотя нам ни разу ничто реально не угрожало.

Как я уже говорил, в гараже не было никаких удобств, кроме маленького умывальника. А работали мы на улице под палящим солнцем, сдобренные выкопанной землей и дорожной пылью. Да и сама работа была утомительная и потовыделяющая. Одним словом, душа очень не хватало. На третий день труда мы уже окончательно превратились в грязных, небритых, вонючих мужиков. Такая обстановка нас не устраивала в корне, и после обеда мы всей кодлой пошли брать штаб штурмом. Мы собрались у кабинета Владиховны, постучали и ввалились в приемную, ультимативно заявив, что больше работать не будем, если нам не организуют помывку. Любую. Душ, баню, бассейн – что угодно. Хозяйка умилилась такому акту борьбы за гигиену и обещала нам в тот же день организовать поход в душевую на зону. «Тем более, что там как раз отремонтировали банно-прачечный комплекс. Как раз и опробуете». После работы мы «по шурику*» откопали в баулах «мыльно-рыльные» принадлежности, чистую одежду, тапки, полотенца и пошли в зону. Как обычно, нам дали одного охранника. Банный комплекс находился на полдороги к столовой, сразу за бывшей церковью, которую во времена Советского союза переделали в литейный цех. По дороге мы не встретили ни одной ЗЭЧки. Скорее всего они были на ужине. Нас завели в корпус. Он действительно оказался только что отремонтированным. Новая плитка, новые «лейки», новые окна, вешалки и прочие атрибуты душевой. Кроме одной детали. Душевая находилась на первом этаже, а штор, даже самых примитивных, на окнах еще не было. Мы с удовольствием и пристрастием приступили к помывке, и как раз на середине процесса в зоне закончился ужин. Сотни голодных до мужиков женщин, девушек и бабищ стали проходить мимо нас. Обычно они передвигались по зоне строем, как положено по правилам внутреннего распорядка, и хором пели «Марусю», но когда они увидели через окна голых мужиков в душе, строй немедленно сбился, смешался, пение смолкло, и начали раздаваться вздохи удивления и похабные выкрики. Много выкриков. И возбужденного смеха…

В общем, когда мы выходили из душевого комплекса, у девок началось построение, и мы вынуждены были пройти мимо всего строя. Несмотря на начальство и идущую перекличку, нам стали хлопать, приглашали остаться на ночь, остаться навсегда, устроить групповую оргию. Прямо сейчас, так сказать, не отходя от кассы.

Словом, мы подняли всем, кроме мусоров, настроение. Больше на этой неделе нас в душ не водили.

В пятницу часов в семь вечера нас погрузили в автозак и повезли на выходные в родную КП-222. Но до нее мы доехали только к 11. Угадаете, почему? Правильно. Во-первых нескончаемые пробки из-за дачников с рассадой под задним стеклом, во-вторых ехали мы на Уазе. Старом Уазе. Он просто не справился со службой и сломался по дороге. И мы около часа ждали, покуривая на обочине, пока водятел его починит.

В выходные выяснилось, что в Пикше уже почти все готово к празднованию юбилея ИК-111, и больше столько работников не требовалось. Бригада сокращалась до трех человек. Это означало, что я больше не поеду туда, а останусь в лагере и буду искать другую работу. Так и закончилось мое недельное знакомство с ИК-111.

Примечание к главе. Позже я узнал, что Владиховна – «хозяйка» ИК-111 – являлась тещей нашего заместителя по тылу Гущина, а наша самая симпатичная оперша – жена Василия Васильевича, сотрудника Главка, прикомандированного к Пикше. Другими словами, в структуре ФСИН были очень популярны служебные романы, семейственность и родственное покровительство. Чужих людей на всех руководящих постах практически нет. Вот как-то так.

Такая вот женская доля.

Глава 11. Артист

Знаменитости, которые сидели в тюрьме

Алексей Ягудин. Наш прославленный олимпийский чемпион обвинялся в вождении в нетрезвом виде, после того, как дорожная полиция Коннектикута остановила его «Мерседес» за превышение скорости в 16 километрах к западу от Хартфорда. 23-летний фигурист был отпущен через два часа после задержания под залог в 250 долларов.

50 Cent – был арестован в 1994 году при попытке продать кокс. В 2005-м условно-досрочно освобожден, но побыл на воле недолго до того, как напал на полицейского с помощью бутылки воды.

Актер Aidan Quinn. 21-го апреля 2005, его остановил дорожный патруль. Тест на алкоголь показал, что в его спирте 12% крови (или наоборот). Отделался $500 штрафа и 90 днями лишения прав.

Аль Пачино арестован в 1961 году за незаконное ношение оружия.

Дрю Бэрримор. Сколько раз она привлекалась за наркоту, наверно, сама со счету сбилась. Еще с детства ее постоянно угощали спиртным, и очень скоро Дрю запила всерьез. Через несколько лет она пристрастилась к наркотикам, проводила целые дни в ночных клубах, а когда вскоре ее слава начала меркнуть и предложения от киностудий стали сокращаться, Дрю впала в настоящую депрессию. А ведь тогда ей было всего 14 лет. Роли, на которые приглашали Берримор были чаще всего отражением беспутного образа жизни, который актриса вела в реальности – как пример можно взять фильм «Ядовитый Плющ» /Poison Ivy, 1992/ или «Историю Эми Фишера» (The Amy Fisher Story, 1993).

Майкл Тайсон. Обвинений в изнасиловании больше, чем официальных боев.

В КП-222 сидел с нами один артист по фамилии Пролинков. Довольно забавный персонаж по многим причинам, кроме своей профессии. Он постоянно хвастался своей дружбой с Кончаловским и Михалковым, а экзамен в театральном училище Щукина у него принимал сам Иннокентий Смоктуновский. (Вспоминается эпизод фильма «Иван Васильевич меняет профессию», где актер Пуговкин пытается распознать в царе какого-нибудь знаменитого актера в гриме, в том числе Иннокентия Смоктуновского. Помните его мимику в этот момент?) Но это ему никак не помогло ни только не сесть, но даже и срок сократить. Ролей в кино он имел довольно мало, и те эпизодические, да еще в русских сериалах. В театре вообще не играл. Зато он любил наркотики. Вернее, не их самих, а состояние измененного сознания. Поэтому на воле он курил, нюхал и глотал все, до чего мог добраться. Собственно, так он и сел. Однажды он вез двоих своих маленьких детей на машине в состоянии наркотического опьянения. Слетел в кювет, перевернулся, но, слава Богу, без жертв. Пара синяков у него и у одного из сыновей. Жена, узнав о его состоянии, накатала на него заяву, и его посадили на два года. На своем суде он умудрился ляпнуть, что курил и впредь будет курить траву, и никто не вправе его ограничивать. В результате он отсидел весь срок, и ни одно УДО у него не сработало. Даже последнее, поданное за месяц до освобождения. Судебное заседание назначили за неделю до выхода. И все равно ему отказали с мотивировкой «Не достиг социальной справедливости». За 2 года он, по мнению суда, не исправился, а за оставшуюся неделю своего наказания он должен спешно встать на путь истинный. (Про эту формулировку Зеленоградского суда я еще много буду рассказывать, уж очень она занятная).

Бытность его в лагере тоже сопровождалась множеством залетов, один другого глупее и смешнее. Он регулярно покуривал траву, когда она заходила в лагерь. Либо покупал сам, либо его угощали. В часы прихода он впадал в задумчивое настроение и любил побеседовать об эзотерике, инопланетянах и скрытых возможностях мозга. Вспоминал разные истории, которые происходили с ним на воле по обкурке и охотно делился ими со всеми, кто соглашался слушать, или хотя бы делал вид, что слушает. Самыми популярными среди сидельцев стали две байки. Первая о том, как артист наелся таблеток с друзьями и пошел гулять по центру Москвы. И у них случилась массовая галлюцинация. Все они видели летающую тарелку, пролетающую над Тишинской площадью. При этом она была покрыта шерстью, как насекомое, летела с еле слышным гулом, а по кромке имела целую гирлянду разноцветных фонариков. Размеров она была необъятных. На несколько мгновений она закрыла собой небо над всей площадью. Потом довольно быстро улетела в сторону Тверской и скрылась за домами.

Вторая история повествовала о том, как артист сидел дома на кухне посреди ночи в обычном для него измененном сознании и пил чай. На окне инеем был нарисован лик девушки. Молодой, красивой, длинноволосой девушки в мельчайших подробностях и детальной прорисовке. Он с минуту рассматривал эту картинку, потом решил, что это уникальное явление нужно запечатлеть для потомков (не поверят же иначе), и кинулся за фотоаппаратом. А когда вернулся, картинка уже исчезла. Окно было идеально прозрачным.

А однажды уже в зоне незадолго до отбоя артист, порядочно накуренный, встал посреди футбольного поля и долго смотрел в темнеющее небо. Потом вдруг громко крикнул, не отрывая глаз от небосвода: «Заберите меня отсюда к себе, на звезды».

Во времена трезвости он всегда был очень печальный и потерянный. Все время ныл и жаловался. И, чтобы хоть как то развлечься, спорил со всеми о походах Мулдашева в Тибет, о звездных лазерах, о пирамидах, Шамбале и прочей небывальщине.

К запретам он естественно относился довольно халатно. Когда у него была трава, он носил ее просто на кармане и мог достать прямо под камерой. Телефон у него тоже частенько бывал при себе. И заряжал его он в умывальной комнате второго отряда. И там же иногда устраивал просмотры порно для желающих. Толпа ЗЭКов собиралась вокруг розетки. Артист втыкал зарядку в свой дешевенький смартфон и включал порево. Спустя пару сеансов он сообразил, что дело это популярное. И стал собирать по 50 рублей за просмотр.

Как-то в этом же телефоне у него сломался внутренний динамик, и по нему можно было говорить только на громкой связи, что он и делал, прямо не отходя от розетки. Как будто не понимал, чем рискует. А, как я уже говорил, умывалка находилась прямо напротив кабинета отрядника. Так что в один прекрасный момент, когда он беззаботно беседовал с женой по громкой связи, повернувшись к двери спиной, он почувствовал, как кто-то хлопает его по плечу сзади. Не поворачиваясь, он стал отмахиваться и, посчитав, что это кто-то из сидельцев над ним прикалывается, стал нецензурно посылать всех подальше и требовал оставить его в покое. Его похлопали повторно. На этот раз он обернулся. За ним стояли оба отрядника и еле сдерживали смех. Один из них, Баранов, сказал шепотом: «Ты давай прощайся с женой потихонечку и пошли к нам в кабинет. На беседу». То ли от восторга, вызванного смелостью артиста, то ли из сочувствия его тупости они не стали составлять в этот раз рапорт, а просто отобрали «тырку» с зарядкой и «мозгами» и предупредили, что в следующий раз будет по другому: рапорт, злоска*, суд, перережим и этап на общий.

Артист от скуки все время просился на работу. Но нигде не работал дольше месяца. Он успел отметиться в Пикше, в Зеленоградстрое, на «Базе», на прищепочном цехе. И везде ему было то трудно, то скучно, то слишком холодно, то слишком маленькая зарплата. Так что большую часть срока он провел на лагере, развлекая солагерников намеренно и не очень.

Такой вот тюремный Голливуд.

Глава 12. Зеленоградстрой

Статья 103 УИК РФ. Привлечение к труду осужденных к лишению свободы

1. Каждый осужденный к лишению свободы обязан трудиться в местах и на работах, определяемых администрацией исправительных учреждений. Администрация исправительных учреждений обязана привлекать осужденных к труду с учетом их пола, возраста, трудоспособности, состояния здоровья и, по возможности, специальности, а также исходя из наличия рабочих мест. Осужденные привлекаются к труду в центрах трудовой адаптации осужденных и производственных (трудовых) мастерских исправительных учреждений, на федеральных государственных унитарных предприятиях уголовно-исполнительной системы и в организациях иных организационно-правовых форм, расположенных на территориях исправительных учреждений и (или) вне их, при условии обеспечения надлежащей охраны и изоляции осужденных.

2. Осужденные мужчины старше 60 лет и осужденные женщины старше 55 лет, а также осужденные, являющиеся инвалидами первой или второй группы, привлекаются к труду по их желанию в соответствии с законодательством Российской Федерации о труде и законодательством Российской Федерации о социальной защите инвалидов. Несовершеннолетние осужденные привлекаются к труду в соответствии с законодательством Российской Федерации о труде.

5. Производственная деятельность осужденных не должна препятствовать выполнению основной задачи исправительных учреждений – исправлению осужденных.

6. Осужденным запрещается прекращать работу для разрешения трудовых конфликтов. Отказ от работы или прекращение работы являются злостным нарушением установленного порядка отбывания наказания и могут повлечь применение мер взыскания и материальную ответственность.

Одним из самых запоминающихся и приятных этапов моего срока был Зеленоградстрой. Очень много хороших и не очень людей, выдающихся и попроще, целая куча курьезных ситуаций, моментов и происшествий. Но обо всем по порядку.

После работы в Пикше, а точнее после сокращения пикшинской бригады, я с неделю сидел без работы и умирал от скуки. Каждое утро после построения я подходил к заму по работе и требовал меня трудоустроить. Все по закону. И вот в субботу меня и еще двоих парней вызвали в дежурку, где в досмотровой комнате сидел Трутников и копался в бумагах. Собеседование с ними длилось 14 секунд.

– Пойдете в Зеленоградстрой с понедельника? – сказал Трутников, не поднимая головы.

– Да – хором отозвались мы.

– Хорошо. Сегодня ответственный – Волочков, наш начальник. Сейчас подготовим приказ, он подпишет, и в понедельник будьте готовы. Свободны.

К тому времени мой семейник Саня Самошин уже около двух-трех недель работал в Зелике – так сидельцы коротко называли Зеленоградстрой. Ему удалось успешно приболтать зама по БОР и убедить его сразу устроить его в Зелик. Поэтому я уже был наслышан о всех преимуществах этого места из первых уст. Через два дня я постепенно и сам начал постигать все прелести Зелика.

В выходные мы с Саней наготовили еды, обедов на всю неделю вперед, благо теперь уже у нас был холодильник для ее хранения, и разложили ее по пластиковым контейнерам. И в понедельник на утреннюю проверку шли уже с одним из них и с рабочей одеждой в пакетах. После переклички дежурный начал вывод ЗЭКов на работу и первым делом назвал Зеленоградстрой. Из строя вышли 14 человек, включая, наконец то, и меня. В дежурке мы сняли бейджики и получили наши «мультипаспорта» для выхода за территорию колонии. За воротами нас уже ждал автобус ЛИАЗ, современный, новый, с эмблемой стройки на боку. За рулем сидел водитель по имени Баха. Судя по непринужденному общению с ЗЭКами и тем пакетикам, которые он достал из-под руля и выдал некоторым из них, он давно работал на этом месте и возил сидельцев на работу. (В пакетиках оказались телефоны, которые сидельцы оставляли на ночь водителю, но об этом позже). Он отвез нас через весь город к строящемуся 23-му микрорайону Зеленограда, и высадил возле рабочего городка, состоящего из длинных рядов бытовок. Как только мы вошли в нашу небольшую «кондейку», произошло нечто, вселившее в меня немедленно радость, предвкушение и надежду на лучшее. ЗЭКи, не получившие от водителя ничего, из разных нычек и курков* тоже стали доставать телефоны, да не просто «фонарики» (обычные кнопочные мобильники), а смартфоны, один другого больше и круче. И все это даже до того, как начать переодеваться в рабочку и идти на объект. Дальше больше. Половина людей сразу же пошла в столовую напротив бытовки «завтракать», а вторая половина села за дубок* и стала играть в козла (карточная игра). О работе никто и не вспоминал. Другими словами, ЗЭКи здесь совсем не боялись использовать запреты. Совсем не как в Пикше. Все по зеленой: тырки, карты, синька, гашик. Как я узнал позже, во время обеда изредка приезжали сотрудники колонии посчитать людей, не убежал ли кто, и если им везло, они успевали застукать кого-нибудь с телефоном или зарядкой. Но рапорты они все равно не составляли. Ведь это означало, что телефон нужно сдать в камеру хранения колонии, а телефоны то тут, в отличие от колонии, были хорошие и дорогие. Почти планшеты. Поэтому мусора забирали их себе и считали инцидент исчерпанным. На следующий же день, спасибо моему другу Вове, я обзавелся своим смартфоном. Все, что было недоступно в зоне (почта, социальные сети, месенджеры, поисковики, сервисы он-лайн), стало реальностью. Впервые после начала срока. Информационное голодание прекратилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.