Геннадий Авласенко
Пещера

Время основного действия романа – 80-е годы ХХ ст.

Время действия всех остальных эпизодов не установлено даже приблизительно.

Ночью мне снился сон. Странный сон…

Мне снилось море, голубое солёное море, и белые крылья чаек над морем. Мне снилось море и чайки, чайки и море…

И там был я, плывущий неизвестно куда и зачем.

КУДА Я ПЛЫЛ? ЗАЧЕМ?

Я плыл, а вокруг смеялось море, смеялось солнце, а чайки кричали мне что-то сверху на удивительном птичьем своём наречии, таком насмешливом и непонятном…

НО ВЕДЬ Я ПОНИМАЛ ИХ ТОГДА! О ЧЁМ ОНИ КРИЧАЛИ?

И я даже не плыл. Просто море держало меня, держало в голубых, тёплых своих ладонях… и я словно парил, сказочно и невесомо парил на самой границе голубого неба и голубого моря. И не было страха, совершенно не было страха, а там, куда я плыл, было что-то, волшебное что-то… и мне так нужно было, так необходимо было доплыть…

КУДА Я ПЛЫЛ? ЗАЧЕМ?

А потом зазвенели колокольчики.

Сотни, тысячи, десятки тысяч… они звенели и звон их, нежный, мелодичный и еле различимый вначале, вдруг, подобно пушистому снежному кому, стремительно принялся нарастать, крепнуть, обретать неприятный металлический привкус и цвет. И я не сразу сообразил даже, что это и не колокольчики вовсе…

Звенело у меня в ушах… не звенело даже, а грохотало что есть мочи.

Боевые тамтамы дикарей-людоедов племени мумба-юмба показались бы мне сейчас, наверное, сверхангельской музыкой после этого вот всевозрастающего дьявольского грохота.

Бом-бум! Дили-бум! Бум-бом! Дили-бом! Трах-тарарах-тах!

И снова: бом-бум! Дили-бум…

И так без конца…

И так до бесконечности…

И так до…

Бедная, бедная моя головёнка-головёнушка! Выдержать такое изнутри!

Я с трудом превеликим разлепил удивительно тяжёлые и удивительно непослушные веки… и первое, что увидел, был, конечно же, потолок… знакомый такой потолок, весь в золотистых и сиреневых узорах, тоже знакомых до отвращения…

А МОРЕ? ГДЕ МОРЕ?

Море исчезло.

И море, и солнце, и ветер, и белые упругие крылья чаек… и то что-то, бесконечно далёкое что-то… то, куда я плыл да так и не доплыл… оно тоже исчезло! Исчезло всё и только сердце, замерев на мгновение в мучительно-сладкой истоме, вдруг отчаянно и тревожно затрепыхалось в груди:

– Выпусти меня! Выпусти!

ТАК ЭТО БЫЛ СОН! ВСЕГО ТОЛЬКО СОН!

Я находился дома, я лежал в кровати, не в своей комнате, правда, а почему-то в родительской спальне, а надо мной нависал оклеенный золочёными обоями потолок. А ещё нависала люстра, в которой, как в искажённом зеркале, отражалась вся комната без исключения…

В общем, всё такое родное и всё такое знакомое…

До тошноты!

СОН, ТОЛЬКО СОН…

МОРЕ, НЕБО, ЧАЙКИ… И ВСЁ ЭТО ТОЛЬКО СОН…

А в прихожей сердито и пронзительно тарахтел телефон. Тарахтел, и, казалось, аж вверх подпрыгивал от нетерпения.

Я мысленно выругался и снова закрыл глаза в слабой надежде уснуть.

Как бы не так!

Телефон настойчиво тарахтел. По всему видно было, что настроен он на это самое занятие весьма и весьма решительно.

– А пошёл бы ты! – с отчаяньем обречённого пробормотал я. – Вот не встану и всё тут, и плевать я хотел на всех своих знакомых и незнакомых тоже!

Тревожное ощущение сна по-прежнему не покидало меня. Оно было слишком необычным, чтобы исчезнуть вот так, сразу. Оно было более чем необычным. Кроме того…

Я никак не мог вспомнить, куда же я всё-таки плыл, там, во сне… а ведь это и было самое что ни на есть важное во всей этой истории.

А в прихожей нетерпеливо и немузыкально всё названивал и названивал телефон. Тарахтел, одним словом.

«Чёртова тарахтелка! – в бессильной злобе подумал я, с головой забираясь под одеяло. – Вот хвачу сейчас чем-либо тяжёлым, мигом заткнёшься!»

Но сна уже не было. Было раннее утро… синеватый рассвет медленно и лениво перетекал через подоконник, постепенно заполняя собой комнату.

А телефон всё продолжал тарахтеть. Интересно, кто это там такой настырный?

Я встал, потянулся и, не одеваясь, вышел в прихожую.

Сразу же подумалось, что звонит Витька, только Витька… и никем кроме Витьки тип этот быть не может. С него станется. Недавно, к примеру, он позвонил мне в три часа ночи и для начала вежливо поинтересовался, что я сейчас делаю. Когда же я, взбешённый как две тысячи чертей, заорал в трубку, что эти его идиотские выходки кого угодно с ума сведут, он помолчал немного, как бы собираясь с мыслями, а потом спросил, тихо так, задушевно:

– Сань, вот только честно, скажи, я хороший человек? Только честно!

Не желая вдаваться в подробности, я тогда, помниться, сначала просто положил трубку на её законное место, молча так положил, аккуратненько… а уж потом только, после всего этого, высказал ни в чём не повинному телефонному аппарату своё особое мнение относительно «хорошего» человека Витьки. Причём, кратко, всего в двух словах.

Вот и сейчас. Стоило мне только приподнять трубку, как я сразу же понял, что, увы, ни на грамм не ошибся. Витькин трёп я распознаю за полкилометра.

– Аллёу! – знакомо вякнула трубка. – Санёк, энто ты?

Пришлось признаться, что энто действительно я. А что поделаешь!

– А энто я! Не ожидал?

– Ожидал! – язвительно процедил я сквозь зубы и зевнул так, что аж в челюсти что-то хрустнуло. – Вот с вечера всё сидел и ожидал! А ты чего так поздно, а? Самое время в три… ну там, в четыре, куда не шло, а сейчас уже (я посмотрел на часы… господи, всего пять утра, совесть у него, изверга, где?)… Ты чего так запаздываешь, а?

– Не пыхти, лопнешь! – в трубке послышались некие звуки, отдалённо напоминающие бодрое лошадиное ржание. – Побереги нервные клетки… они, я слышал, не всегда восстанавливаются. – Вновь лошадиное ржание, как бурное восхищение собственным своим остроумием. – Вообще, должен вам заметить, сударь, характер ваш последнее время становится каким-то… – Витька замолчал, собираясь с мыслями. – Ну, неуравновешенным, что ли… Вы не находите?

– Не нахожу! – ответствовал я самым ледяным тоном, на который только был способен. – У тебя всё?

Но с Витьки как с гуся вода. Плевать ему с четырнадцатого этажа на температурные тональности моего голоса.

– Слушай, а, может, я тебя разбудил?

Он ещё спрашивает, нахал!

– Разбудил, а? Ты потому такой злой?

– Ну, разбудил, разбудил! – рявкнул я в трубку, да так, что даже сам себя испугался. – Если это всё, что ты хотел узнать…

– Ну, ты и соня, старик!

– Слушай, Вить, – почти умоляюще сказал я. – У тебя бессонница, я понимаю, но я то тут причём! Я то за что страдать должен! Я, ты понимаешь, спать хочу!

Странное тревожное ощущение чего-то полузабытого, но важного, чрезвычайно важного. Куда же я всё-таки плыл… что было там, впереди? Ведь мне так необходимо было попасть туда…

Куда попасть?

И тут я вспомнил! Я вспомнил, куда плыл!

Там, впереди был остров… маленький зелёный остров, один среди безбрежной водной стихии. Необитаемый, а может и обитаемый…

Очнувшись, я ошалело посмотрел на трубку в руке, вспомнил Витьку, медленно поднёс трубку к уху в слабой надежде услышать короткие гудки.

Как бы не так!

Трубка вовсю тараторила Витькиным голосом, и через минуту-другую я с удивлением узнал, что сегодня суббота, что погода на улице – «высший класс», что человеческая жизнь, просто сама по себе, уже есть преотличнейший повод для оптимизма.

Здесь он перевёл дыхание и доверительно сообщил мне, что дрыхнуть до сей поры есть самое элементарнейшее свинство и ни минутой меньше…

– Все беды человеческие, – закончил он свою мысль блестящим предположением, – происходят от чрезмерного сна и только от сна!

Здесь я позволил себе немного не согласиться с оратором и высказал своё, несколько отличное предположение на сей счёт. Большинство человеческих несчастий – скромно заметил я – происходят по совершенно иной причине, а именно по причине чрезмерно длинного языка.

– Что же касается бессонницы, – невозмутимо продолжал Витька, – так вот, что же касается вопросов бессонницы, то издавна известно одно устное изречение некоего древнего мудреца-философа, кое гласит, что ни один здравомыслящий индивидуум не отрицает фактора субъективного влияние отсутствия сна…

Слушать Витькину ахинею мне мешали колокольчики (они же барабаны), всё ещё звеневшие (грохочущие?) в ушах, да ещё странное тревожное ощущение чего-то полузабытого, но чрезвычайно важного для меня самого…

КУДА Я ПЛЫЛ? ЗАЧЕМ?

Впрочем, «куда» уже выяснено. Но вот зачем? Зачем я плыл туда? Что могло ожидать меня там, на маленьком зелёном этом островишке?

Витька, кажется, совершенно выдохся и, наконец-таки, немного угомонился.

– У тебя всё? – осторожно спросил я, боясь хоть как-то, ненароком, потревожить, спугнуть то необычное внутри себя.

– Всё? – удивился Витька. – Старик, да я только начал! Так вот, о выходных… Как сказал один мой знакомый…

Колокольчики в голове вновь превратились в барабаны, и страшно хотелось пить, и чертовски хотелось спать. И вообще: поток полезной (а равно и бесполезной) информации вредно принимать натощак, а уж тем более в таких вот лошадиных дозах.

Я закрыл глаза и тотчас же синие волны вновь подхватили меня в мягкие тёплые свои ладони. И понесли, плавно перебрасывая друг дружке, куда-то вдаль, наверное, туда, к маленькому зелёному островишке посреди синего бушующего моря. И, может, сейчас я наконец-таки узнаю волнующую его тайну. Вот уже сверху так знакомо кружат надо мной белокрылые чайки. И кричат, кричат мне что-то сверху…

Странно только, что кричат они (чайки то есть) таким противно-знакомым, явно Витькиным голосом. А впрочем…

Да, увы!

– Дошло? – истошно вопит в трубке этот психопат ненормальный. – Ну, чего ты молчишь? Я ж тебя русским языком спрашиваю: дошло, устраивает?

– Ну, ещё бы! – машинально отвечаю я, не в силах вот так, сразу и полностью вырваться, выпутаться из обволакивающе-мягких объятий сна (да я и не желаю из них выпутываться, чёрт вас всех побери, я спать хочу!)

– Значит, ты поддерживаешь?

– Обеими руками! Ты это здорово придумал, молодец!

– Вообще-то, это не я… вернее, не совсем я… – мнётся Витька. – Но, с другой стороны, что б они без меня… А правда, здорово?

– Ну, я же сказал. Танцую от восторга! Теперь всё?

– Теперь всё!

Я решаю отложить до лучших времён исследование причин столь бурного восторга с моей стороны по поводу пока неизвестного мне Витькиного предложения. Я элементарно хочу спать. Ещё я хочу попасть на маленький зелёный островок своего сна. В конце концов, могу я, наконец, узнать, куда это я плыл всю ночь напролёт! То есть, не куда, а зачем? Зачем я плыл к островишке этому заурядному?

Но бросить трубку как всегда опаздываю.

– Ну, вот и чудненько! Ты, значит, давай пока собирайся… ну а через, скажем так, полчасика мы за тобой заскочим. В общем, собирайся и жди.

– Мы это кто?

– Мы это мы!

– Кто это мы? – не сразу доходит до меня. – Куда это мне прикажешь собираться? Алло! Витька! Алло! Фу ты, чёрт!

Трубка, словно тоже издеваясь надо мной, противно пищит-попискивает коротенькими частыми такими гудочками… а в бедной голове-головушке моей тяжело и надрывно бухают громадные боевые барабаны-тамтамы этих, как их, мумбов-юмбов или юмбов-мумбов… или, что более вероятно, и тех, и других разом, а во рту у меня противный металлический привкус, и язык мой шершав аки наждачная бумага. И чертовски хочется спать!

Некоторое время я ещё тупо и очумело таращусь на злосчастную эту трубку, продолжающую издевательски попискивать в правой моей руке, а потом вдруг ясно и совершенно отчётливо начинаю осознавать, что уснуть сегодня мне уже, увы, не удастся.

День, как говорится, начался!

Я вздохнул и, со всего размаха шваркнув ни в чём не повинной телефонной трубкой по ни в чём не повинному телефонному аппарату, уныло поплёлся в ванную.

Нет, в всё-таки интересно было бы узнать, что было, что ожидало меня там, на маленьком зелёном этом островишке, что я…

Фу ты, чёрт!

Уже подходя к двери ванной, я внезапно остановился, как громом поражённый. Да и было отчего.

Оказывается, я совершенно не помню, как вчера вечером очутился у себя дома. Вечером или ночью, дело не в этом. А в том, собственно, дело, что я, хоть убей, ничего этого не помню. Вот не помню и всё тут!

Отступление. За трое суток до начала событий

Нина

– Нина Алексеевна! Нина Алексеевна!

– Что случилось, девочки?

– Нина Алексеевна! Петров…

– Что, Петров? Опять Петров!

– Нина Алексеевна, он там череп нашёл…

– На берегу…

– На палку нацепил…

– Нас пугает!

– Подождите, подождите, не все сразу! Я ничего не поняла. Какая палка, какой череп?

– Обыкновенный, человеков.

– Надо говорить: не человеков, а человеческий.

– Нина Алексеевна, мы первые его нашли!

– Он из песка торчал, а мы подумали – камень.

– А этот Петров…

– Нина Алексеевна, вы его больше на экскурсию не берите! Он только всем мешает!

– А череп такой страшный, такой коричневый весь! Я сегодня всю ночь спать не буду!

– Девочки, девочки, успокойтесь! Петров! Иди сюда! Не прячь, не прячь, всё равно я уже видела!

* * *

Холодные струи душа буквально впивались в кожу тысячами мелких острых буравчиков… и тут же, сменяя их, сверху обрушивались на меня целые потоки обжигающе-горячей воды. Рискуя замёрзнуть или свариться вкрутую, я лихорадочно менял воду: горячая, холодная, горячая, холодная… вновь горячая… Я менял воду и отчаянно, без особого успеха, впрочем, решал извечный философский вопрос: вопрос о первичности…

Бытие или сознание? Сознание или бытие?

Подводило сознание. А именно, был один, не вопрос даже, так, вопросишко… но он буквально ставил меня в тупик очевидной своей неразрешимостью…

Как, когда и коим образом очутился я дома вчера?

А действительно, как?

Ответ на этот вопрос, конечно же, существовал… во всяком случае, должен был существовать. Я подозревал, что он, ответ этот, скорее всего, просто затаился где-то в самых дремучих уголках моего подсознания. Ещё я подозревал, что извлечь его из этих самых укромных уголков на свет божий будет делом далеко не из лёгких. Потому-то всё продолжал и продолжал с каким-то поистине садистским ожесточением хладнокровно истязать ослабленную свою организму.

Хотя, нет, ежели «сам» да «свою же собственную» – это уже мазохизм, кажется?

А впрочем, какая чёрт разница?!

Холодная, горячая, снова холодная…

Итак, всё началось вчера.

А что, собственно, началось вчера?

А вчера было…

Впрочем, начну по порядку…

Небольшое отступление на тему: «Что же было вчера»

А вчера ко мне не вошёл, а буквально ворвался Витька, неистово размахивая небольшой сиреневой книжицей, крепко зажатой в кулаке правой руки.

– Видал?!

– Что это? – я старался говорить спокойно, но сердце моё уже застучало на несколько тактов быстрее. – Моя?

– Твоя, старик, твоя! – он бросил книжицу мне на колени, потом театрально-отработанным жестом выхватил из сумки бутылку шампанского. – Алле оп! Вообще-то, это с тебя причитается… ну да ладно! Где наша не пропадала! Тащи бокалы!

Не слушая его, я во все глаза смотрел на невзрачную, почти невесомую эту книжицу. Дороже всех толстенных фолиантов мира была она мне сейчас. На сиреневой обложке стояли моё имя и фамилия. Наконец-то!

– Э, да ты, старичок, меня совсем не слушаешь!

– А? Что? – очнулся я. – Ты о чём?

– Обалдел на радостях! – грустно констатировал Витька, хлопнув меня по плечу. – Сочинитель!

– А где ты её взял? – перевёл я тему. – Книжку, я имею в виду.

– Где взял, где взял! Купил! – Витька довольно ухмыльнулся. – Неподалёку отсюда, в книжном. Очередище… человек пятьсот, не меньше! И все лезут, и все ругаются, и все орут чего-то! Крик, гам! Подавайте нам сейчас же Волкова, который Александр и баста! И никого нам больше не надо, кроме Волкова, который Александр! Представляешь картину?

– Представляю!

– Некоторые по сто штук хватали. Не веришь?

– Трепач!

– Кто?

– Да так, один мой знакомый!

– А, ну… как-нибудь познакомишь. На чём я остановился?

– Кофе будешь?

– Кофе потом! – отмахнулся Витька. – Ты бокалы притащил?

– Да вот же они!

– А, ну да… вижу. Разливай! Ну, бум?

– Бум!

Мы чокнулись, выпили.

– Так вот, насчёт очереди… – снова начал Витька. – Ты знаешь, я сначала тоже стал… стою себе тихо, мирно… а потом вижу… Э, не! Этак можно и в дураках остаться, до чего озверели люди! Я тогда прямо по головам, по головам, да и к прилавку. И тоже как заору. Граждане! – кричу – Товарищи мои дорогие! Пропустите, кричу, без очереди! Это же друг мой наилучший… мы же с ним ещё в роддоме познакомились!

– Может в дурдоме?

Витька вздохнул.

– Может и там. Много чего кричал.

– Ну и как, помогло?

– Сам видишь! Вот он – я, а вот она – книжка!

– Когда?

– Что, когда?

– Трепаться, говорю, когда перестанешь?

Витька вздохнул вторично.

– Ладно, считай, что уже! Наливай!

– Налито, не замечаешь?

– Замечаю! Тогда, что? Бум!

– Бум!

Вот так всё и началось вчера…

– Ну, за тебя, старик! – провозгласил Витька, в очередной раз поднимая бокал. – За твои, так сказать, творческие и прочее, и прочее! Сам я, признаться, в поэзии не бельмеса… но, знаешь – всё равно приятно! Бум!

Мы чокнулись.

– Слушай, а ты чего один? – спросил Витька, вновь наполняя бокалы. – Где твои?

Я махнул рукой.

– Батя в экстренной командировке какой-то. Здесь где-то, неподалёку от города. Что-то там такое нашли архидревнее, череп, что ли. В общем, рыть начали…

– А мать?

– А мать в отпуск укатила. На юг, в санаторий. Я ж тебе вроде говорил, забыл что ли?

– Ну да, припоминаю что-то такое… – Витька задумчиво потёр подбородок краем бокала. – Так ты, выходит, один?

– Аки перст!

Витька завистливо вздохнул.

– Везёт же некоторым!

– А тебе что, не везёт?

– Как в чём, старичок, как в чём… – туманно ответил Витька и картинно поднял свой бокал. – Давай за…

– Слушай, а давай Серёге позвоним!

– А что, идея! – Витька оживился. – Звони!

Серёгин телефон общаться с нами наотрез отказался. Чего, впрочем, и следовало ожидать в это время суток.

– Наверное, он в общаге у Натали! – глубокомысленно изрёк Витька. – Какой там телефон, не помнишь случайно?

Случайно я помнил телефон Наташиной общаги, но я помнил и нечто другое. Не зовут там к телефону! Никогда, никого, ни при каких обстоятельствах. Традиция у них, видимо, такая, а традиции надо свято беречь…

– И потом, – добавил я, – неужели ты думаешь, что они сейчас в общаге сидят!

– А вдруг!

– Вдруг можно только упасть. Ежели поскользнёшься…

– Ну, и ладно! – утешился Витька и окинул задумчивым взором пустую бутылку. – А у тебя в холодильнике найдётся чего-нибудь этакого?

– Чего-нибудь найдётся обязательно! – Я встал. – Коньяк вас устроит, сэр?

– Тащы!

Я мигом «прытащыл» початую бутылку армянского коньяка, а к нему коробку конфет, тоже початую, и два лимона (нетронутых). Гулять, так гулять!

– Такое событие, как рождение поэта, и притом, поэта крупного, с большой, как говорится, буквы… такое не каждый день случается! – философствовал Витька, одновременно с этим артистически выковыривая пробку из бутылки, вернее, пытаясь её оттуда выковырять. – А по сему, старик, предлагаю… Да что это за пробка, мать её за ногу!

Отобрав у философа бутылку, я мигом, хоть и не артистически, её откупорил и сразу же вслед за этим плеснул по рюмкам содержимое. Не всё, разумеется, сколько влезло. После этого я медленно поднял свой бокал.

– Ну, будь!

– Буду!

Мы выпили. Витька немедленно завладел бутылкой и вновь наполнил рюмашки.

– А хорошо сидим! – мечтательно произнёс он. – Почаще бы так!

– А кто против?

Мы снова выпили и закусили конфетами с лимоном.

Мне действительно было здорово и легко, как никогда. В голове уже чувствовалось некое приятное кружение, напротив, за столом, сидел Витька, старый мой друг, а на столе, как раз между нами, лежала эта вот тонюсенькая книжица в невзрачном сиреневом переплёте. И я вновь взял её в руки и, хоть всю, слово каждое, помнил наизусть, бережно открыл самую первую страницу и, не спеша, с наслаждением, принялся перечитывать такие знакомые строчки. Не вслух, разумеется, про себя.

Моя! Даже не верится…

Господи, сколько же меня «промариновали» в издательстве, вновь и вновь откладывая на «неопределённый срок». А потом, когда всё уже было решено, и были утрясены самые последние формальности, и рукопись пошла в набор, каждое утро, просыпаясь, ждал я этого вот дня. Ждал и уже почти не верил, что он когда-нибудь настанет на самом деле.

А он, день этот, ворвался ко мне в образе Витьки так неожиданно. И это было ещё приятнее, чёрт побери!

Я быстро пробегал глазами строчки, одну за другой… и вдруг словно споткнулся.

Поправили! Улучшили! Усилили, так сказать, благодетели!

В сборнике их было несколько, таких вот «улучшений». Вообще-то, их должно было быть гораздо больше, но некоторые мне удалось-таки оспорить, отстоять первоначальную чистоту строк, а вот тут вот, не смог! И теперь, почти физически ощутил явную инородность сего «улучшения» в живой плоти стиха. Это, как нож под лопаткой!

– Тьфу ты, чёрт! – не удержался я и с досады так саданул кулаком по коленке, что стало больно и тому, и другому. – Ну, что ты будешь делать!

– Ты чего? – не понял Витька.

– Ничего! – я вновь наполнил рюмки коньяком и, подняв свою, принялся любоваться нежно-золотистыми переливами её содержимого. – Как говорится, в бочке мёда да чтоб без ложки этого самого… Так же не бывает, верно? Давай-ка лучше тост!

– Айн момент, геноцвали!

Вот такой это был день, суматошный и весёлый. У меня дома, а потом и в ресторане, куда меня «затащыл» таки Виктор свет Андреевич, мы всё поднимали и поднимали рюмахи и бокалы. Боже, за что мы только не пили! И за мои дальнейшие творческие (что естественно), и за процветание, как нашей поэзии в целом (бред какой!), так и отдельных поэтов в частности (ну, это ещё куда ни шло!). Где-то, в самой глубине зала, Витька узрел вдруг каких-то своих знакомых (противоположного, разумеется, пола), и, через минуту-другую, эти самые знакомые, в количестве двух молодых симпатичных особ, уже усаживались за наш четырёхместный столик.

Ай да Виктор Андреевич! Ай да сукин кот!

– Люся! Таня! – деловито знакомил он нас. – А это – Александр Волков, один из известнейших поэтов нашего времени!

Девчонки недоверчиво посмотрели на меня и дружно захихикали.

– Не верите?! – даже обиделся Витька. – Ну, ладно!

Он повернулся и моментально исчез из ресторана.

– Интересно, куда это он? – спросила та, которая Таня.

– Смылся! – сказал я и вздохнул. – Мы, вообще-то, всегда так делаем в ресторанах. Сначала он смывается, я следом… ну, а дамам приходится брать на себя все финансовые обязательства. Вы так никогда не пробовали?

– Нет! – сказала та, которая Люся. – Никогда не приходилось.

– Зря! Вы попробуйте когда-нибудь. Очень удобно, особенно с финансовой точки зрения.

– А ты что, и вправду поэт? – поинтересовалась та, которая Люся.

– Да пошутил он! – почему-то смутился я. – Я, вообще-то, студент. Идём лучше танцевать!

– Так музыки же нету!

В это время заиграла эта самая музыка, и мы пошли танцевать. С той, которая Люся.

В голове у меня уже порядком гудело, но, к своему большому удивлению, на ногах я держался твёрдо, да и соображал довольно-таки сносно, особенно для той, прямо скажем, сверхлошадиной дозы, какую, каюсь, успел принять во внутрь. Мы танцевали, болтали всякую чепуху и я, при более близком рассмотрении, пришёл к выводу, что эта самая Люся, вообще-то, очень даже ничего. Особенно на ощупь. Даже, более того!

А может и правда, как любил говаривать Виктор свет Андреевич, нет некрасивых женщин – есть мало водки?

В это время, лёгкий на помине, в дверях показался и он сам, собственной персоной, а в руках у него я увидел целую охапку тоненьких книжиц в сиреневых переплётах.

– Ты знаешь, Люсь, – сказала та, которая Таня, когда танец, наконец-таки, завершился, и мы снова оказались у нашего столика, – а он и вправду поэт!

Холодная… Горячая… Холодная… Горячая…

И вновь холодная!

Бр-р-р-р!

Ну и что же было потом?

Я смутно помнил, как подписывал эти самые книженции сначала Люсе, а потом и Тане (или наоборот?). Потом я подписывал их ещё кому-то, и ещё кому-то, и даже адрес свой записывал с телефоном, идиот!

Я даже вспомнил, как мы всей развесёлой гурьбой (а нас было уже, кажется, не четверо, а гораздо больше) вывалились из ресторана наружу. Там, кажется, было уже совсем темно, или, во всяком случае, темнело. Потом… потом я, кажется, читал стихи у какого-то памятника… и это всё, кажется, что я вспомнил! Хотя нет, не всё! Да и не у памятника это было, а где-то ещё! А потом… потом была чья-то квартира… Господи, ведь точно, квартира чья-то была, теперь я начинаю припоминать!

А что потом?

Холодная… Горячая… Ещё раз холодная…

Так что же было потом?

Ответа не было. Подсознание моё умело хранить тайны даже от своего хозяина и истязать его далее просто не имело смысла.

Я не стал применять к героическому своему подсознанию ещё более садистские (мазохистские?) методы дознания и, махнув рукой на все вопросы, сложил их аккуратной стопочкой и отложил на потом.

И воду выключил. И холодную, и горячую. Всякую.

Из стихов Волкова Александра

В мире есть и добро, и зло…

Бьётся бабочка о стекло!
Бьётся бабочка о стекло
и не может понять:
«Там, за окнами, так тепло!
Это время моё пришло!
Просто время моё пришло!
Что же держит меня?!»

Хмуро бросив: «Не повезло!»,
я опять дышу тяжело.
От досады скулы свело…
И, дороги кляня,
бьюсь, как бабочка о стекло…
Мне назад пути замело,
а за окнами так тепло…

Что же держит меня?!

* * *

Из ванной выходило уже не то опухшее, заморенное существо, кое ещё столь недавно, кряхтя и стеная, еле вползало в живительно-влажные её стены. Человек, покидающий ванную, был свеж, аки утренний огурец, бодр, аки йог возле проруби и на удивление жизнерадостен.

Спать ему уже не хотелось совершенно, барабаны (они же, колокольчики) уже не лупили изнутри в его черепную коробочку… ну а само воспоминание о далёком загадочном острове как-то съёжилось, поблекло и, потеряв всякую чёткость очертаний, казалось теперь наивной детской сказочкой, в общем-то, забавной, но далеко не интересной в моём-то возрасте. Вот так-то!

Надо, надо умываться, по утрам и вечерам!

Насвистывая какую-то бравурно-весёлую мелодию и немилосердно при этом фальшивя, человек-огурчик пулей вылетел из ванной и в чём мать родила помчался разнузданно-разудалым верблюжьим галопом по направлению к родительской спальне. Но уже не спать, разумеется, одеваться. Влетел туда человек-огурчик и… застыл на пороге, остолбенело разинув рот.

Перед зеркалом у окна стояла спиной ко мне стройная и совершенно обнажённая девушка. Её пышные, светло-золотистые волосы, небрежно разбросанные по плечам, ещё чётче подчёркивали почти шоколадный загар безукоризненно изящного тела, загар, прерываемый лишь двумя более светлыми полосками в местах обычно прикрываемых лифчиком и трусиками. Девушка стояла у окна и сосредоточенно рассматривала себя в зеркало, я же (как уже было упомянуто выше) остолбенело застыл у порога с выпученными на манер лягушки глазами и до предела отвисшей нижней челюстью.

Скорее всего, она увидела моё отраженье в зеркале, потому что, прежде чем повернуться ко мне, девушка протянула руку к, лежащему на пуфике, халату, одним неуловимо-быстрым движением завернулась в него. Лишь после всего этого она соизволила обернуться и посмотреть в мою сторону.

Я судорожно сглотнул, плотно сдвинул челюсти и вдруг вспомнил, что и я, в сущности, тоже не одет совершенно. Вспомнив об этом, я машинально попятился и, совсем не изящно, сел, минуя стул, прямо на ковёр. При этом я ещё и ухитрился опрокинуть на себя целую уйму отцовских книг (чёрт бы побрал эти толстенные фолианты с превеликим множеством острых углов в каждом!). Так мы и смотрели некоторое время друг на друга: она, красивая и удивительно свежая даже после сна, и я, наверное, здорово «припухший» после вчерашнего своего «отмечания», с мокрыми спутанными волосами, картинно обрамлявшими, обросшую суточной щетиной, исключительно несимпатичную физиономию, да ещё и одетый в более чем лёгкую «одежду» из многоцветных книжных томов. В общем, чучело-чучелом, и притом, гороховое!

Девушка вдруг улыбнулась и подошла ко мне вплотную, а я, при её приближении, лихорадочно шаря вокруг рукой, нащупал и натянул на себя ещё несколько книг пообъёмнее.

– Где у тебя душ? – спросила она, и голос девушки, чистый и звонкий, привёл меня в ещё большее смятение. Она была так неправдоподобно красива, что я даже начал подозревать, что, в сущности, ещё сплю. И в то же время отлично понимал, что никакой это не сон, а самая, что ни на есть, суровая действительность.

– Там, прямо по коридору, – хрипло выдавил я, от всей души проклиная себя за то неизящное положение, в которое сам же себя и поставил, вернее, посадил. – Прямо и налево, то есть, направо! В общем, иди прямо по коридору, потом…

– Спасибо! – Девушка вновь улыбнулась. – Я найду!

Она подошла к кровати, тихо, не торопясь, подобрала, разбросанную в беспорядке прямо по ковру, одежду (и как это я, остолоп, умудрился не заметить этой одежды?!), потом девушка, искоса взглянув в мою сторону и в третий раз мне улыбнувшись, быстро скинула с плеч халат. Ещё мгновение, и она уже вышла из комнаты, плотно затворив за собой дверь. Тут только я перевёл дух. Надо ж, ситуация!

Одевался я живо, как солдат-первогодок. Потом сразу же врубил отцовскую электробритву и за то короткое время, пока она, упрямо жужжа, вела героическую борьбу с возмужавшей суточной щетиной, попытался хоть немного просушить мокрые волосы, отчаянно лохматя их маминой массажной щёткой то в одну, то в другую сторону.

Чисто выбрившись (слава немецкой электротехнике!), я, посредством двух зеркал, подверг самому тщательному и критическому осмотру свою собственную физиономию, подверг и пришёл к выводу, что, хоть следы вчерашнего возлияния оказали на неё некоторое пагубное воздействие, но, как говориться, могло быть и хуже.

После этого я слегка успокоился и, приводя в порядок кровать, ещё хранившую в своих недрах тепло этой, незнакомой мне девушки, постарался вспомнить хоть что-либо из дальнейшей вчерашней своей эпопеи, в слабой надежде пролить воспоминанием сим хоть капельку света на…

Ну, в общем, ясно на что!

Люся? Таня?

Таня? Люся?

Да нет же, нет! Не подходит, ну не подходит совершенно, ни та, ни другая! У обоих были (хорошо помню, молодец!) короткие такие стрижки, что-то, типа «а ля тифозник»… да и сами волосы куда темнее были и у той, и у другой. Да и не идут они обе ни в какое сравнение с этой! «Крокодилы» они, если честно, в сравнении с ней! И где это я только её смог подцепить вчера?

Мне вдруг пришло в голову, что я ведь, в сущности, спал с ней на одной кроватке, пусть даже и двуспальной.

Спал? Или всё же…

Чёрт! У меня даже голова закружилась, и так тягуче-сладко заныло под ложечкой. Честно говоря, как-то даже не ожидал от себя подобной прыти! И неужели у нас с ней ночью что-то такое было?

А впрочем…

Было там или не было, но если ты об этом не помнишь совершенно, то какая, к чёрту, разница! А хорош же я был, наверное, вчера?

Представив себе себя вчерашнего, я вновь потускнел и, повесив нос, уныло поплёлся в свою собственную комнатёнку, которая тоже изрядно удивила меня уже при самом первом, беглом осмотре.

А я то грешным делом надеялся, что вчера, приволокшись неизвестно откуда, неизвестно когда и неизвестно с кем, сюда и не заглядывал. Оказывается, и ещё как заглядывал!

Из стихов Волкова Александра

Бродил застывшею рекою,
где лёд прозрачнее стекла.
Срывал озябшею рукою
с рябины капельки тепла.
Они горчили на губах…
А мне казалось: лес пропах
от кроны до корней рябиной…
Она хрустела на зубах,
она горчила на губах,
как поцелуи нелюбимой…

* * *

Специалисты считают, что всякая, мало-мальски уважающая себя система должна, даже нет, не должна, а прямо-таки обязана стремиться к максимуму беспорядка. Вот обязана и всё тут! Иначе никакая она и не система вовсе!

Я смутно знаком с энтальпией и энтропией (не мой хлеб), но по отношению к бытовым условиям существования, специалисты безусловно правы. Вот за это я их и уважаю, специалистов.

Ещё специалисты утверждают, что самого максимума достигнуть всё-таки невозможно (приблизиться можно, а остальное – ни-ни!), и вот тут-то они ошибаются. Ещё как возможно!

Наверное, нет правил без исключения.

Моя комнатёнка, к примеру, уже никуда и ни к чему не стремилась. Как говорится, полный и законченный кавардак.

Особенно поражал меня своим неприглядным видом мой старый добрый письменный стол, за коим не далее как вчера мы с Виктором свет Андреевичем, культурно беседуя, пили сначала шампанское, а затем и коньячок, закусывая всё это лимончиком и импортными конфетками типа «Ассорти». Теперь же на бедном многострадальном моём столе чего только не было!

Кроме обрывков газет, пустых консервных банок из-под кильки в томате и залежалых сардинок в масленой заливке, а также превеликого множества дешёвых сигаретных окурков, возвышалось аж четыре порожние посудины из-под популярного креплённого винца, именуемого в народе ласково «чернильцем» (бр-р-р! гадость редкостная!).

Стол, выделяясь особо, как-то оттенял, затушёвывал великолепное безобразие царившее буквально по всей комнате (что, впрочем, не делало безобразие сие хоть чуточку менее безобразным). Чрезвычайно усиливал впечатление и незримо витавший в комнате крепчайший дух табачного дыма, винного перегара и ещё чего-то неопределённого.

В общем и целом, комнатка моя ситуацию не прояснила. Наоборот, скорее…

В ванной вдруг зашумела-заплескалась вода, и я, вспомнив о прекрасной своей незнакомке, представил себе, как мы с ней лихо оприходуем на пару четыре баночки этой чернильной гадости, активно закусывая её (гадость, то есть) подержанной килечкой и сардинками такой же консистенции. Да, ещё мы вдвоём выкуриваем при этом чёртову уйму самых дешёвых сигарет. Потом встаём, шатаясь, и, продолжая пошатываться, неторопливо шествуем в спаленку.

Нет, нет и нет! Что-то тут не то! Не вяжется, ну, не вяжется совершенно эта прекрасная (а так оно и есть) девушка со всем этим (глаза б мои на него не смотрели!) безобразием на столе и, вообще, в комнате! Не могу в это поверить!

Но стол – вот он, стол! И комнатка моя… вот она, вся как на ладони, комнатка…

Рассматривая печальным взором наглядное подтверждение отрицательного влияния алкоголя на организм и окружающую его среду, я вдруг, совершенно неожиданно для себя, сделал новое, важное и поистине ошеломившее меня открытие.

В правом углу дивана, из-под целой кипы простынь, газет и всякого другого барахла, торчали чьи-то ноги в обтрёпанных рыжих ботинках.

Вот это да!

Я обессилено прислонился к дверному косяку и вытер тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб.

Так, постараемся рассуждать логически. Витька мне звонил, значит…

А не многовато ли для одного утречка?!

Я затравленно зыркнул в сторону ванной, потом вновь уставился на эти, невесть откуда взявшиеся ноги.

Итак, Витька мне звонил, а по сему ноги в рыжих ботинках Витьке принадлежать не могут! Ясно, как божий день!

Но ведь ног без хозяина не бывает, значит…

Кому-то они всё-таки принадлежат!

Вопрос: кому?

Теряясь в догадках и готовый ко всякого рода неожиданностям, я медленно двинулся по направлению к дивану, не отводя от него настороженных глаз.

Ра-а-а-з!

Целая кипа газет, простынь и всего прочего барахла оказался на полу. А на диване…

На диване я узрел совершенно незнакомого мне парня с рыжей, под цвет собственных ботинок, шевелюрой. Он сладко посапывал вздёрнутым, густо усыпанным веснушками носом и просыпаться явно не собирался.

Машинально, я вновь обернулся в сторону ванной, и мне как-то сразу и резко поплохело.

Ничего себе утречко!

Из ванной, чуть приглушённый расстоянием и плотно закрытой дверью, доносился ровный шум падающей воды, и рыжий на диване сладко посапывал ему в унисон.

Я очумело потряс головой, собираясь с мыслями, но так ни с одной и не собрался. Потом вновь, самым внимательнейшим образом посмотрел на рыжего.

Ноль просвета, ноль привета! Не помнил я его, ну, совершенно не помнил!

Но тогда как же он очутился здесь, в моей комнатке и даже на моём диванчике, заботливо укрытый газетками с ног до самой рыжей своей макушки? И стол этот великолепнейший…

Правда, девушку я тоже не помнил, так что…

Я мысленно возблагодарил небо за отсутствие родителей и тихонечко потряс рыжего за плечо.

– Вставай, приехали! – сказал я, но не в полный голос а, почему-то, шёпотом.

– А? Что? Где? – сонно забормотал рыжий, чуть приподнимаясь на локте. – Сейчас я, это… Ну, и… вот…

И вновь завалился на диван, тщетно пытаясь завернуться в остатки газет.

Отобрав у рыжего все газеты, я снова потряс его, на это раз чуть посильнее. Уж очень хотелось мне поскорее разузнать хоть что-либо из вчерашних моих приключений.

– Ну, вставай, вставай!

Низкое неопределённое мычание было мне единственным ответом. Потеряв надежду вернуть газеты, рыжий видимо решил попросту обойтись без оных.

И тишина. Лишь в ванной шумит, плещется вода, и даже вроде слышится что-то, пение какое-то…

Да чёрт бы их всех побрал!

Рассвирепев окончательно, я ухватил рыжего за широкие плечи, чуть приподнял его и, переведя из горизонтального в вертикальное положение, ловко прислонил к стене.

И ещё встряхнул. Для верности.

На этот раз, кажется, подействовало.

Рыжий зевнул, осторожно повертел буйной взлохмаченной шевелюрой и, чуть приоткрыв заспанные гляделки, окинул меня мутноватым взором, но не без интереса.

– Доброе утро! – как можно более вежливо сказал я. – Как спалось?

– А, чёрт… – голос у рыжего был хриплый и сонный, как в трубу. Он тупо огляделся вокруг, но, кажется, так ничего и не разглядел. Тогда он вновь зевнул и, закрыв глаза, принялся быстренько валиться на левый бок.

Но я был начеку.

Рыжий снова открыл глаза.

– Башка трещит! – доверительно сообщил он мне.

– Бывает! – посочувствовал я. – С кем не бывает!

Рыжий вновь принялся осматриваться по сторонам, на этот раз куда более осмысленно.

– А мы это где? Не в вытрезвиловке часом?

– Хуже! – в тон ему ответил я. – Мы у меня дома.

Рыжий хмыкнул.

– Хуже… сказал тоже!

Я всё пытался вспомнить, откуда он взялся на мою голову, этот рыжий, конопатый! Пытался и никак не мог вспомнить.

Рыжий тоже рассматривал меня с всевозрастающим интересом.

– Слушай, а ты кто такой будешь?

– А ты? – в тон ему спросил я.

– Жоркой меня зовут! – доверительно сообщил он и снова зевнул, да так сладко, что я невольно последовал его примеру.

Имя Жорка мне решительно ничего не говорило. Ладно, пойдём дальше.

– А меня Санькой! – бодренько произнёс я. – Как говорится, будем знакомы, что ли…

– Чего? – не сразу врубился Жорка. – А, ну да!

Мы продолжали внимательно и настороженно рассматривать друг друга. Ни дать, ни взять две незнакомые шавочки, случайно и неожиданно столкнувшиеся нос к носу в тихом безлюдном переулке. Разве что не обнюхивались и хвостиками не виляли по причине полного отсутствия оных.

Взгляд Жорика с каждой минутой становился всё более осмысленным. Он (в который раз уже!) недоуменно осмотрелся вокруг, а я с тоской подумал, что, кажется, о вчерашнем развесёлом вечере мой милейший гость знает столько же, сколько и я. Ежели не менее того…

– Слушай, – снова начал Жорка, – а как это я к тебе…

Хотелось бы мне и самому это знать.

Шум воды в ванной прекратился, и я действительно услышал пение. Хороший у неё голос, заслушаешься.

– Кто у тебя там? – Жорка показал головой в сторону ванной. – Жена, что ли?

Стоп! Стоп-стоп! Стоп-стоп-стоп! Кажется, что-то начинает проясняться!

– Слушай, а ты с кем вчера был? – спросил я как можно более безразличным тоном. – С девчонкой, да?

Жорка пожал плечами, задумался.

– С Лёхой мы вчера были, – объявил он, но полной уверенности в голосе моего гостя не наблюдалось. – Фикса ещё клеился… потом отлепился… – Жорка замолчал, ожесточённо почесал пятернёй лохматый затылок. – А мы с Лёхой, вот… И как это я к тебе? И где Лёха?

То, что оба моих утренних гостя, кажется, совершенно незнакомы друг с другом, ситуации, естественно, не прояснило, но сам сей факт меня почему-то здорово обрадовал.

Впрочем, ясно почему!

– Понятненько! – нарочито бодрым голосом произнёс я. – Всё ясненько.

«Понятненько» мне ничего не стало, «ясненько» – тем более. А так, как переговоры наши, кажется, зашли в тупик, мы просто-напросто замолчали. Причём, на довольно-таки продолжительное время.

– Ну, что ж! – сказал я наконец и, осознавая, как любил говаривать батя «полную бесперспективность дальнейшего продвижения в данном направлении», взял веник. – С Лёхой так с Лёхой, мне какое дело! Ванная прямо, но пока занята, туалет направо и, кажется, свободен. Пиво в холодильнике, во всяком случае, вчера было…

– Пиво – это хорошо! – глубокомысленно изрёк Жорка и вдруг, словно вспомнив о чём-то важном и неотложном, молниеносно исчез в туалете.

Я же, ещё раз возблагодарив небо за отсутствие родителей и тяжело вздохнув при этом, незамедлительно принялся за генеральную уборку моей изгаженной комнатёнки.

Честно говоря, больше всего на свете я опасался обнаружить в каком-либо укромном уголочке ещё и неизвестного мне Лёху (за Фиксу я не беспокоился, он, кажись, успел где-то отлепиться, но вот Лёха…) Но, к моему большому удивлению, всё обошлось благополучно. Лёха нигде не обнаружился.

И в это самое время хлопнула дверь ванной, послышались лёгкие быстрые шаги, и девушка эта, непонятная, странная, красивая до умопомраченья, вошла в мою комнату. Вошла и тут же остановилась у самого входа.

Я почувствовал её пристальный взгляд, и всё же лишь огромным усилием воли заставил себя поднять голову и посмотреть её в лицо. Да и то не сразу…

Помниться, я ещё подумал что-то вроде того, что, проснувшись утром с девушкой в одной кровати, надо бы ощущать себя хоть немного раскованнее, что ли… Или, в данном конкретном случае всё дело в том, что отрезок сей ночи начисто стёрт с коры моего головного мозга? Или она просто слишком красивая, и всё дело именно в этом?

Девушка стояла, прислонившись спиной к дверному косяку, и молча на меня смотрела. Теперь она была одета в тоненькую спортивную курточку-безрукавку и, изрядно вытертые, джинсовые шортики, плотно облегающие её стройные загорелые ноги. На плече у девушки висела маленькая коричневая сумочка на длинном ремешке, пышные, слегка потемневшие после мытья волосы в красивом беспорядке рассыпались по плечах.

– Ну, что? – спросила девушка, когда обоюдное молчание стало грозить затянуться до бесконечности. – Так и будем в молчанку играть?

В зелёных насмешливых глазах её появилась нечто, вроде лёгкого презрения к моей неуклюжей, неотёсанной и явно несовременной персоне… во всяком случае, мне так показалось.

Нужно было что-то сказать ей, и я уже собрался сказать ей это «что-то»… даже рот раскрыть успел – как вдруг меня словно обухом по голове шандарахнули.

И как же это я сразу то не сообразил!

– Проводи меня до дверей! – сухо сказала девушка и, повернувшись, быстро пошла в сторону прихожей. Я же уныло тащился следом, всё ещё переваривая только что свалившееся на меня прозрение.

Вообще-то, я всегда думал, что такие ослепительные красавицы промышляют только по интуристским гостиницам и лишь в исключительных случаях нисходят до нас, простых смертных…

Или это и есть один из этих исключительных случаев?

А в ванной уже снова шумело и булькало. Это рыжий Жорик смывал утренней водусею все свои вчерашние прегрехуси… смывал и в ус себе не дул. Мысленно я ему даже позавидовал.

«Чёрт, а сколько платить?» – лихорадочно подумалось мне и меня сразу же бросило и в жар, и в холод одновременно.

Ну как это я сейчас вот достану деньги и протяну их ей! Да я же от стыда три раза подохнуть успею, честное слово! И вот же идиотская ситуация, не знаю даже, понятия малейшего не имею, сколько принято платить в подобных случаях! Червонец? Да нет, вроде маловато! Какая же у них такса, интересно было бы знать?

Стоп! А есть ли у меня, вообще, деньги после вчерашнего кутежа?!

Я даже вспотел от волнения и, незаметно сунув руку в карман, нащупал там какую-то плотную и знакомо шуршащую бумажку.

«Только бы не мелочь!» – мысленно взмолился я, и – о, чудо! – в руке моей оказалась смятая двадцатипятирублёвка.

Я вздохнул с облегчением. Осталось последнее – вручить деньги. Ну, ничего, как-нибудь… Господи, благослови на подвиг сей!

Мы были уже в прихожей. Я смотрел, как она вытаскивает из-под нагромождения разнообразнейшей обуви свои белые спортивные туфельки или, вернее, кроссовки. Потом она выпрямилась, мимоходом взглянула в зеркало, на стене. Она явно тянула время, чего-то ждала… и я уже знал, чего именно, но всё никак не мог и не мог решиться. И только, когда девушка открыла входную дверь и, обернувшись в мою сторону, хотела что-то сказать напоследок, я собрался наконец-таки с духом и протянул ей деньги. Да, ещё, кажется, густо покраснел при этом.

Она внимательно посмотрела на мою дрожащую потную руку с крепко зажатым в ней смятым четвертаком. Потом медленно перевела взгляд на густо багровую мою физиономию. Вновь посмотрела на руку… и снова на физиономию…

– Так… – задумчиво произнесла девушка, и в бездонных её глазах-озёрах, густо опушённых ресницами, засверкали, запрыгали вдруг странные зеленоватые искорки. – Так, значит…

Она снова перевела взгляд на руку, вернее, на деньги, зажатые в руке, и вдруг улыбнулась. Девушка улыбалась, но глаза её при этом так нехорошо сузились, что я тут же сообразил, что вновь умудрился свалять очередную свою суперглупость…

Правда, сообразил я это, как и всегда, с превеликим, увы, опозданием!

– Ты что, вообразил себе, что это ты меня снял?

Я ошарашено молчал.

– Это я тебя сняла, понял?! Мне было скучно, я развлекалась… вот и сняла тебя на одну ночь! – девушка уже не улыбалась, её прищуренные глаза смотрели на меня теперь с откровенным презрением. – А ты, дурашка, вообразил, что это ты меня, да?!

Она, наконец, замолчала, а я всё продолжал стоять остолоп остолопом с дурацким этим четвертаком в вытянутой руке. Я чувствовал, как по лицу моему ползут вниз крупные капли пота… и, вообще, представлял я из себя в этот момент поистине жалкое зрелище.

Нужно было что-то сказать ей, ответить что-то… но пересохший язык мой, казалось, намертво присох к тоже разом обезвоженной ротовой полости и ни за что желал даже просто ворочаться во рту, не то, чтобы…

– Ну что, теперь ты, надеюсь, уяснил ситуацию?

И, не дожидаясь ответа, девушка резко повернулась и вышла из квартиры на лестничную площадку. Машинально я двинулся следом.

– Ах да! – она обернулась. – Чуть не забыла! Сколько тебе за труды? Червонца хватит или ты, обычно, больше берёшь?

Девушка распахнула сумочку, резким отрывистым движением выхватила оттуда червонец и ловко сунула его мне в карман рубашки.

– Ну всё, не кашляй!

И быстро побежала в сторону лифта, нажала кнопку, обернулась… и взгляд её, уже не насмешливо-презрительный как раньше, а какой-то надломленный и даже затравленный, что ли, словно ножом острым полоснул вдруг по моему сердцу.

– Эх, ты!

С лязгом захлопнулись створки лифта, и я остался один.

И тут только сообразил я, что теряю, и стремглав бросился вниз по лестнице, по пути едва не сбив с ног какую-то толстую гражданку, тяжело поднимавшуюся мне навстречу и сразу же истошно заверещавшую что-то о хулиганах проклятых. Перепрыгивая разом через несколько ступенек, я, как очумелый, мчался вниз. Третий этаж… второй… первый… Машинально взглянул в сторону лифта, он уже снова шёл куда-то вверх.

Опоздал!

Чертыхнувшись в сердцах, я выбежал во двор.

Никого!

Всё ещё на что-то надеясь, я метнулся влево, по дорожке ведущей к проспекту, к автобусной остановке, потом побежал вправо, туда, где обычно «ловили» такси. Теперь я уже не ломал голову над тем, что же сказать девушке, теперь у меня были слова… в крайнем случае, я бы нашёл их теперь…

Но, увы, всё было напрасно. Незнакомка исчезла, как сквозь землю провалилась.

– С-с-скотина! – прошипел я, от всей души высказывая себе самому всё, что в душе накипело. – Кретин! Болван! Тупица! Осёл, камнем пришибленный!

Прибавив к этому набору ещё несколько столь же «изящных» эпитетов, я медленно повернулся и, тяжело ступая, нехотя поплёлся в сторону дома, мысленно обозвав себя напоследок ещё и «безмозглым каракумским верблюдом».

Из стихов Волкова Александра.

Осенью всё же
что-то случается,
осенью даже
люди влюбляются…
Лижет стекло,
одиноко и долго,
серенький дождик,
усталый и добрый…
Падают
мокрые листья на землю,
падают
снежные хлопья в ладони…
Падает осень
на мой подоконник…
Мне говорили:
«Это нелепо!»
Мне говорили:
«Осень – не лето!»
Я понимаю…
Я всё понимаю…
Только от этого
сердцу не легче!
Сердце,
ведь осень играет без правил!
Сердце,
ведь ты ничего не исправишь!
Мне говорят:
«Ты живёшь как в тумане!»
Мне говорят:
«Тебя осень обманет!»
Я понимаю…
Я всё понимаю…
Только вот сердце
не понимает!

* * *

Когда я вошёл, чисто вымытый Жорка сидел за кухонным столом и крупными глотками поглощал пиво прямо из горлышка. Одна, уже опустошённая посудина стояла рядом.

Увидев меня, Жорка немного смутился и протянул мне бутылку.

– Глотнёшь?

Но мне было не до пива и не до Жорки. Мне было так плохо, так невыносимо тошно, что выть впору. Выть, кусаться, царапаться, по полу кататься в неистовой истерике, сокрушая всё и вся. Я машинально взглянул на свою правую руку и обнаружил, что всё ещё сжимаю в кулаке проклятую эту двадцатипятирублёвку.

Господи, ну какой же я остолоп, в конце концов! Ну, почему я такой остолоп, Господи?!

Я вдруг с удивлением обнаружил, что влюблён и влюблён, как говорится, по уши, и что мне просто необходимо как можно скорее отыскать незнакомую эту девушку. Впрочем, задача сия была из разряда почти неразрешимых. Ну как, скажите, отыскать человека в полутора миллионном городе, не зная о нём фактически ничего. Даже имени.

Жорка докончил пиво, крякнул от удовольствия и аккуратно поставил пустую бутылку рядом с первой.

– Пойду я, – проговорил он, поднимаясь из-за стола и неловко покашливая. – Благодарствую за ночлег, за угощение…

– Подожди!

Я вдруг испугался, что с Жоркиным уходом сразу же исчезнет, оборвётся та последняя ниточка надежды найти, отыскать всё же прекрасную свою незнакомку. И как бы тонка, почти невесома ни была она, эта ниточка…

– Постой! – я метнулся к холодильнику. – Ты, вообще-то, сильно торопишься?

– Да нет, вроде, – слегка озадачено сказал Жорик. – А что?

– Ничего! – раскрыв холодильник, я некоторое время молча созерцал его содержимое. – Может ещё пивца?

– Куда ещё! – Жорка отрицательно покрутил головой и гулко хлопнул себя по животу. – Под завязочку!

– А водочки?

– Водочки? – Жорка задумался. – Ну, ежели один стопарик…

И вот уже он медленно, с видимым наслаждением (бр-р-р!) тянет холодную водку из запотевшего стакана, а я, усевшись напротив, задаю ему разные наводящие вопросы, пытаясь вытащить из моего гостя хоть какие-нибудь дополнительные подробности вчерашнего вечера. И, знаете, не зря!

Душ ли помог, пиво ли, а, может, этот самый последний стопарик, но кое-что Жорка действительно вспомнил. К примеру, то, как сидели мы втроём, я, он и Лёха. Когда Лёха «слинял» – этого Жорка так и не вспомнил, зато помнил твёрдо: мы были втроём! Никакой девчонки с нами не было. Пил ли я? Да нет, кажется, уже не пил. (Ты и так уже был в полном отрубоне!) Вот только стихи какие-то всё пытался декламировать… ещё курил, вроде…

Как мы встретились, где познакомились – этого Жорик так и не вспомнил. Да и вообще, ничего он больше не вспомнил, этот Жорик. Его всё занимал вопрос, куда девался друг Лёха, меня же – откуда взялась девушка? Может, уложив Жорика спать (то есть, забросав его одеялами, газетами и прочим), я потащился провожать Лёху (хоть бы глазком одним взглянуть на таинственного этого Лёху!), и там, на улице…

Размышления мои прервал длительный звонок в дверь.

Кого там ещё чёрт несёт?

По пути в прихожую в голову мою пришла совершенно бредовая мысль о том, что, возможно, эта самая девушка…

О том, что мысль эта не просто бредовая, а архибредовая, я убедился, как только распахнул дверь и обнаружил за ней Виктора свет Андреевича собственной персоной.

– Как, ты ещё не готов?! – трагически заорал он прямо с порога и, обернувшись, пожаловался кому-то позади себя: – Он ещё не готов, представляешь!

Этим «кем-то» оказалась, естественно, Наташа, и в руках у неё было, естественно, две книжки. Одна моя, другая, конечно же, мне…

– Приветик поэтам! – весело прощебетала она и, поцеловав меня в щёку, протянула книжки. – Эту подпишешь, а это тебе!

Я взглянул на обложку. Игорь Северянин.

Наверное, ещё вчера, получив такой подарок, а уж тем более от Наташи, я был бы на седьмом небе от счастья. Но сегодня, сейчас…

– Это мне? – вяло проговорил я. – Насовсем?

– Ну, разумеется! Ты год издания посмотри!

– Спасибо! – я взял книжку, вяло полистал страницы. – Наверное, это как раз то, чего мне так не хватало для полного счастья. Как думаешь?

Наташины брови удивлённо взлетели вверх. Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

– Почему ты ещё не готов?! – снова встрял в разговор Витька. – Нет, вы на него только посмотрите! Стоит, разговаривает…

– А где Сергей? – игнорируя Витьку, спросил я у Наташи.

– Внизу, у машины. Сейчас поднимется. – Наташа поискала глазами зеркало, нашла и надолго к нему прикипела. – А ты что, и, правда, ещё не готов?

– О, господи! – вздохнул я. – Да готов я, готов… вот только объясните, сделайте милость, куда это я должен быть готов?

Наташа, оторвавшись, наконец, от зеркала, многозначительно покосилась на Витьку.

– Моя вина! – сокрушённо вздохнул тот, и виновато развёл руками. – Понимаешь, поднять то я его поднял, а вот разбудить… Ты хоть помнишь, о чём мы с тобой по телефону разговаривали, балда ты стоеросовая? – обратился он ко мне. – Хоть что-нибудь помнишь?

– Пива хочешь? – уклонился я от прямого ответа. – Холодненькое, прямо из Баварии.

В «Баварию» Витька естественно не поверил, но от пива, по причине вчерашнего обезвоживания организма, не отказался (не та натура), и таким образом временно был выведен из строя.

А я подошёл к Наташе, всё ещё вертевшейся возле зеркала.

– Всё хорошеешь, мать!

– Твоими молитвами! – она повернулась ко мне. – А ты, я вижу, не особенно торопишься?

– Куда?

– Сейчас я ему всё объясню! – откупоривая очередную бутылку, заторопился Витька. – Значит так…

Он многозначительно замолчал и сделал первый глоток, после чего содержимое бутылки убавилось самое малое на треть.

– Лопнешь! – предупредила Наташа, глядя на Витьку не то с сожалением, не то с восхищением. – Или ещё чего случиться… некрасиво будет…

– Попр-рошу не перебивать! – Витька сделал ещё один, более чем солидный глоток. – Так вот, мы… то есть, я и эта вот влюблённая парочка…

И Витька лихо опрокинул в рот жалкие пивные остатки.

– И куда льёт? – задумчиво проговорила Наташа. – У Сергея две штуки вылакал, тут уже за третьей полез…

– Жалко, да? – окрысился Витька, лаская в руке третью бутылку. – Не думал, что ты такая жадина!

– Сам дурак!

Наташка выразительно покрутила пальцем у виска и снова занялась зеркалом.

– У него вчера был тяжёлый день! – вступился я за друга. – Исключительно тяжёлый!

– У него все дни тяжёлые!

– Значит, так! – Витька принялся собственными зубами отковыривать пробку третьей бутылки, но пробочка попалась с норовом и никак отковыриваться не желала. – Значит, дела вот в чём…

И тут я вспомнил нечто, чрезвычайно для меня важное, и, вежливо подхватив Виктора свет Андреевича под костлявый локоток, почти бегом поволок его в сторону, подальше от Наташи.

– Мистер, пару слов для прессы! Только тихо!

– Давай! – Витька наконец-таки сладил с упрямой пробкой, выплюнул её себе на ладонь и понимающе улыбнулся. – Это ты насчёт вчерашнего?

– И вчерашнего тоже! – снова уклонился я от прямого ответа. – Так что там, ты говоришь, было вчера?

– А что было вчера? – удивился Витька.

– Я сейчас, ребята! – послышался голосок Наташи, и вслед за этим гулко хлопнула входная дверь.

Витька невольно покосился в ту сторону.

– К Серёге своему помчалась, – сообщил он мне с заговорщицким видом.

– Да неужели! – удивился я. – А я думал: за пивом!

Не отвечая, Витька подошёл к окну и принялся внимательно смотреть вниз. Что он там хотел разглядеть – непонятно, ибо Серёгину «тачку» отсюда вряд ли можно было увидеть.

– Минуты не может прожить, чтобы…

– Чтобы что? – вежливо поинтересовался я.

– Чтобы то! – продолжая исследовать что-то за окном, Витька не забывал и про пиво. – Уже и к машине ревнует!

– Завидуешь?

– Сочувствую! Ему! Разве это девчонка?! Язва ходячая!

– Ну, это она с тобой только… – резонно заметил я. – Вы – прямо как кошка с собакой…

– Ах да, я и забыл! – Потеряв всяческий интерес к творящемуся за окном, Витька вновь повернулся в мою сторону. – Ты же у неё этот, как его… Хранитель семейных тайн… так, что ли?

– Приблизительно. Так что насчёт вчерашнего?

– А что вчера? – Витька пожал плечами. – Нормально вчера! Мне даже понравилось. А ты чем недоволен?

Витька заметно оживился.

– Слушай! – он двинул меня локтем в бок. – Я вчера такую дамочку снял! Пэрсик!

В это время из кухни вышел Жорик.

– Кстати… – совсем я о нём позабыл, – познакомьтесь! Витька! А это – Жора!

Они пожали друг другу руки, а я, внимательно наблюдавший со стороны сию процедуру, лишь вздохнул разочарованно. Увы, кажется, вчера они даже и не встречались!

Я снова оттащил Витьку в сторону… впрочем, это оказалось излишним, ибо Жорик тотчас же устремился в сторону туалета.

– Так как насчёт вчерашнего?

– А, ну да! Я же говорю, такую вчера…

– Слушай, потом про свой «пэрсик»! Меня другое интересует!

Витька пожал плечами.

– Анкетные данные? – деловито осведомился он. – Могу выдать!

– Чьи данные? – Я оторопело уставился на Витьку. – Мои?

– Люськины. Не замужем, точнее, разведённая. Возраст – двадцать пять лет. Что ещё интересует. Где работает?

– Это какая такая Люська? – я вспомнил ресторан и смутно эту самую Люську. – Чёрненькая такая, стриженая?

– Чёрненькая! – с готовностью подтвердил Витька. – Стриженая!

Значит, не она!

– Ну, что тебе ещё рассказать? – Витьке явно не терпелось поскорее покончить с нудным этим занятием и перейти, наконец, к увлекательному повествованию о собственных вчерашних похождениях. – Работает в парикмахерской… живёт… Или это ты уже знаешь?

– Слушай, да причём тут Люська! – не выдержал я. – Я же тебя не о Люське спрашиваю, и не о ресторане! Я спрашиваю: что было потом?

– А я тебе и рассказываю о «потом», – удивился Витька. – Неужели ты ничего не помнишь?

– Ничего! – чистосердечно признался я. – Ресторан хорошо помню… помню, как вышли мы… И всё, как отрезало! Памятник ещё помню…

– Какой памятник? – Витька недоуменно посмотрел на меня, пожал плечами. – Не было никакого памятника!

– Ну, ладно, пусть не было! – не стал я спорить. – А что было?

Витька задумался на мгновение.

– В парк мы пошли. Вспомнил теперь?

Самым интересным было то, что ничегошеньки я не вспомнил.

– Ну, а потом?

– Ну, а потом ты взял Люсьен под руку… впрочем, вру, это она тебя взяла под руку. Я же, дабы вам не мешать, проделал тот же фокус с Танюхой, мы вежливо сделали друг другу ручками и разошлись, как в море корабли. Ну, теперь то вспомнил?

– С ума сойти! – потрясённо прошептал я, представив мысленно всю эту картину. – Ну, а потом что?

– Что потом?

– Куда я её потом дел, Люсьен эту?

– А я почём знаю! – Витька вдруг неожиданно и громогласно заржал. – Я же в ногах у вас не стоял! Слушай! – он шутливо ткнул меня локтем в бок. – Ты что, проснулся не с ней?

– Нет! – быстренько проговорил я, надеясь, что сейчас хоть что-то проясниться. – С другой я проснулся, понимаешь!

– С третьей, с пятой, с десятой! – Витька снова расхохотался, и я понял, что ни капельки он мне не поверил. Не в том смысле, не поверил, что я проснулся не с Люськой, а в том, что у меня, вообще, кто-то был. И я решил больше этот темы не касаться, и ничего больше Витьке не рассказывать. Яснее ведь не станет.

Очередной звонок в дверь… и вот уже я впускаю в прихожую Серёгу с Наташей.

– Здорово, Санёк! – Сергей энергично пожал мне руку. – Видел, читал, поздравляю! А ты что это, вроде, как не в духе?

– «В» – уныло ответствовал я. – «В» и даже больше!

– Понятно!

Наташа снова прильнула к зеркалу, а в переднюю вышел Жорка.

– Пойду я! – буркнул он, глядя куда-то вниз.

Сергей вопросительно посмотрел на меня.

– Это Жора, мой знакомый! – представил я Жорика. – А это – Сергей!

– Наталия! – пропела Наташа, на мгновение отрываясь от зеркала. – А вы что, уже уходите?

– Да я, собственно… – Жорик замялся. – Вообще-то, да… мне пора!

Он вышел и аккуратно затворил за собой дверь.

– Странные у тебя знакомые! – Наташа наконец-таки оставила зеркало в покое. – А больше никого нет?

– Как же, есть! – я широким жестом показал в сторону Витьки, тоже появившемуся в прихожей из кухни с очередной бутылкой пива в руке. – Вот, познакомьтесь! Это Наташа, это Витька, кажется… если не ошибаюсь…

– Ошибаешься! – сказала Наташа. – Никакой это не Витька! Это Кот Котофеевич!

– Я попр-рошу! – вскипел Кот Котофеевич. – Серёга, уйми её, пока я добрый!

– Да ладно вам! – сказал Сергей и, повернувшись в мою сторону, добавил: – Наташа сказала, что ты ещё не готов!

Ну вот, опять!

– Да объясните же вы мне толком, – возопил я, – в чём, собственно говоря, дела?! Куда вы собрались? А то заладили: готов, не готов! Нашли, понимаешь, юного пионера!

Сергей удивлённо посмотрел на Витьку.

– Что ж ты, Витёк?!

– О, господи! – простонал Витька. – Да я же ему битых два часа по телефону…

– Ты извини, старик! – виновато сказал я. – Я, наверное, неважнецки себя чувствовал… так что…

– Ладно, можешь не извиняться! А я то, дурак безмозглый, два часа…

Ну, это он преувеличивает. Полчаса, не больше…

– Ладно! – Витька махнул рукой. – Сейчас объясню! Вот только горло промочу.

И Витька снова присосался к пиву.

Я терпеливо ждал.

– Да ну его! – махнула рукой Наташа. – Я сама всё объясню! У тебя ведь сейчас свободные дни, так?

– Ну, в принципе… – осторожно проговорил я. – Как говорит один мой любимый герой одного моего любимого мультика: «до пятницы я совершенно свободен»!

– Не перебивай! – Это уже Витька встрял в разговор. – Свободные дни – это раз! Погодка на улице – высший класс! Это уже, кажется, два! Улавливаешь мысль мою, отрок?

– Пока, не улавливаю! Дальше, что?

– А дальше, всё! На сборы тебе… – Витька посмотрел на часы, – пятнадцати минут, я думаю, вполне достаточно! С собой брать исключительно самое необходимое, телевизор и холодильник не обязательно. Так, палатки у нас в машине, спальники там же… Что ещё? Натали, с продовольственными ресурсами у нас как?

– Маловато, – сказала Наташа. – Особенно, учитывая аппетит некоторых…

– Вот! – Витька поднял вверх указательный палец. – Поищи чего-нибудь съедобного!

– Подожди, не тарахти! – Я ещё не совсем пришёл в себя. – Куда это вы направляетесь?

– Не «вы», а «мы»! – наставительно сказала Наташа. – Ты что, себя за человека не считаешь?

– Ну, хорошо, мы! – поправился я. – И куда, это, мы направляемся?

– Назад, к природе! – мечтательно произнёс Витька, снова взглянул на часы и вполне буднично добавил: – Между прочим, пять минут уже прошло!

Я вновь вздохнул (в который раз уже за сегодняшнее утречко!) и направился в сторону кухни за продовольственными ресурсами. В это время в дверь снова позвонили.

– Я открою, – сказала Наташа.

Пока я гадал, кто же там может быть, Наташа вернулась вместе с… рыжим Жоркой.

– Я, это… – виновато сказал он, – ключи где-то посеял. Я посмотрю, ладно?

– Валяй! – проговорил я, наполняя рюкзак продуктами. – Смотри!

Но Жорка, кажется, не вполне был уверен, что «посеял» ключи именно здесь (о чём он мне и поспешил сообщить). С таким же успехом он мог «посеять» их в любом другом месте.

– Да ты поищи на всякий случай, – посоветовал я, всё ещё роясь в холодильнике. – Мало ли что…

И Жорка углубился в поиски.

– Ну что, нашёл? – спросил я его некоторое время спустя.

Вопрос был донельзя глупый, ведь я хорошо видел, что ничегошеньки Жорка не нашёл.

– Как же я, это… домой-то попаду? – растерянно пробормотал он, в сотый, наверное, раз обшаривая карманы. – Мать, она только завтра возвращается… что же мне, опять дверь ломать?!

По его разом поскучневшей физиономии пробежала чёрная тень воспоминаний.

– Слушай, а поехали с нами! – неожиданно вырвалось у меня. – В эту, как её… ну, в общем, назад к природе!

Витька обалдело на меня уставился, но пока смолчал. И на том спасибо…

– Ну, так как? – с треском захлопнув холодильник, я удовлетворённо покачал в руке тугой рюкзак. – И отдохнёшь, и дверь целой останется…

Жорка кривовато улыбнулся (мол, понимаю, ребята, вежливость и т. п.), потом отрицательно покачал головой.

– Да не… я уж как-нибудь перекантуюсь!

Я искоса взглянул на Витьку и отметил, что он с известной долей облегчения встретил сей отказ. Да я и сам, признаться, не собирался больше настаивать на своём предложении, но тут, неожиданно и как всегда некстати, в разговор встряла Наташа.

– Глупости какие! – решительно заявила она. – Ну, где ты будешь «кантоваться»? В подворотне?

– Правда, поехали! – поддержал её Сергей. – Чего зря в городе киснуть в такую погоду!

– Тем более, что дверь закрыта! – снова вставила свои пять копеек Наташа.

– Да вы что, ребята? – растерянно проговорил Жорка, разглядывая по очереди нас всех. – Да что я, не понимаю, что ли! У вас своя кампания… зачем я вам?!

– Ерунда какая! – окончательно рассердилась Наташа. – Своя… твоя! В общем, едешь и всё!

– У тебя завтра выходной? – спросил Сергей.

– Ну, выходной! Только я…

– Или тебе домой очень надо?

Жорка промолчал.

– Значит, договорились?

Витька возмущённо кашлянул у окна, но Сергей даже бровью не повёл в его сторону.

– Договорились? – переспросил он.

– А! – как то по особенному обречённо махнул рукой Жорка. – Всё равно уж!

– Ну, вот всё и уладилось! – сказал я. – Идём, я тебе кое-то организую из собственных запасов. Плавки там, полотенце…

Витька снова зашёлся в длительном приступе кашля, и Сергей наконец-таки соизволил обратить на это своё внимание.

– Ты что, простыл?

– Простыл! – ледяным голосом ответствовал Витька. – И здорово, кажется!

– С чего бы это?

– Наверное, пиво слишком холодное было? – ядовито ввернула Наташа. – Да, Витечка?

– Да, Наташечка!

Повернувшись к ней спиной, Витька демонстративно направился к выходу.

– Я вас возле машины подожду! – бросил он через плечо. – Только вы не очень задерживайтесь!

– Да, пора! – произнёс Сергей, озабоченно взглянув на часы. – Итак, что у нас? Санёк, ты готов?

– Как пионер!

– Жора, ты?

Тот лишь неопределённо пожал плечами. Да и вопрос то был чисто риторический.

– Ну, тогда всё! Вперёд!

Мы дружно высыпали на лестничную площадку, и тут я вспомнил, что, кажется, ещё не совсем всё.

– Держи! – я сунул Жорке рюкзак с продресурсами. – Вы спускайтесь, я мигом! – добавил я, снова ковыряясь в замке. – Да, кстати, куда мы едем?

– Каменный брод знаешь? – сказал Сергей.

– Слышал! Неплохие, говорят, места.

– Вот и проверим!

Открыв, наконец, дверь, я забежал в кабинет бати и, схватив со стола чистый лист, быстренько набросал на нём коротенькую записку следующего содержания: «Уехал на природу с Витькой зпт Серёгой зпт Наташей».

Я подумал немножко и добавил: «… и Жоркой тчк».

Потом ещё подумал и ещё добавил: «Точные координаты сообщить не могу тчк Окрестности речки Каменный брод тчк Вернусь завтра к вечеру тчк».

И внизу поставил дату и свою залихватскую подпись.

Вот теперь, кажется, действительно всё. Хотя, нет, ещё пару строчек:

«Да зпт кстати зпт вышел мой зборник тчк Кладу на стол тчк Полистай на досуге тчк»

Небольшое отступление. За двое суток до…

Бугров

– Алло, Танюшка, ты?! Что? Нет, с работы. С работы, я говорю! Таня, я… Что, что? Да нет же, Таня, я почему и звоню! Что? Ну, помню, договаривались в пять, а сейчас уже… Таня, ты можешь хоть раз выслушать меня, не перебивая! Да нет, ну почему «всегда так»! Что? Ну, сходи одна, поздравь их от нашего имени… ну, хорошо, от своего имени! Таня, ну я же не знал вчера вечером, что так получится! Экстренная командировка. Что? Да причём тут она?! Я её, если хочешь знать, уже сто лет не видел! Двести, даже! Слушай, давай не будем сейчас! Да не будет её с нами, понимаешь, не будет! Кто будет? Я и профессор, только и всего! Ну, водитель ещё… как же без водителя… Что? Ну, и слышимость у нас! Слышимость, говорю, отвратительная! Вообще-то, мне почему-то кажется, что мы вскорости и вернёмся. Почему я так уверен? Да понимаешь, несерьёзно всё это как-то… Пошли ребятишки на экскурсию, наткнулись на череп… Череп, говорю, нашли! Ну, какой, какой… ясно, человеческий! Что? Да причём тут милиция?! Старый череп. Ну вот, а училка эта, что с ними была, сразу же нам звонить. Вбила себе в голову, что это неандерталец, представляешь! Ах, неинтересно! А что же тебя тогда интересно? Ой, испугала! Куда пойдёшь? И с кем это, интересно? С кем?! Да какой он спортсмен? Ну, если только по метанию пончиков! Ой, не оскорбляю я его, больно надо! Алло, Таня, ты меня слушаешь?! Ну, ладно тебе, потом обсудим эту тему! Я говорю, приеду – потом всё и обсудим! Тем более, что ничего там серьёзного, ложная тревога… Надоело? Что надоело? Что значит «всё»? Таня, прости, но это не телефонный разговор! Ну, мы всё равно это сейчас не выясним. Встретимся – поговорим! Что? И с кем это, интересно?! Ах, не моё дело! А чьё же тогда дело? Что? И это не моё дело? Ну, всё равно… хотелось бы посмотреть… Что?! Алло! Алло! Таня, не клади трубку! Алло! Вот чёрт, поговорили, называется!

* * *

– А ведь это непорядок! – сказал Сергей, когда, мчась назад к природе, мы в очередной раз уткнулись в красный сигнал светофора. – Вы как считаете?

– Не совсем понял вас, сэр! – тут же оживился Витька. – В чем, собственно, вы видите непорядок, сэр?

Окончательно смирившись с Жоркиным присутствием, как с необходимым злом, Витька вновь стал самим собой.

– Нас сколько?

– Пятеро, сэр!

– А соотношение полов?

– Четыре к одному. Ай-ай-ай! Действительно, безобразие! Исправлять надо, и немедленно!

– Вот тебе, как говорится, и карты в руки!

Зажёгся зелёный, и мы двинулись дальше.

– Ну, так как, Витёк?

Вместо ответа Витька лишь ожесточённо почесал затылок.

– Нда… ситуэйшен… – пробормотал он, немного помолчав, и вторично почесал затылок.

– Жалко ему для коллектива! – встряла в разговор Наташа, поворачиваясь в нашу сторону. – А ну, не жмись! Раскрывай свою записную книжицу и в алфавитном порядке! Одну… две… кого не слишком жалко! Себе можешь не брать, разрешаю!

Витька в третий раз полез рукой в затылок.

– Ситуация, говорю, нарочно не придумаешь!

– А что так? – спросил Сергей.

– Ну, нет у меня никого! Что, не верите?

– Не! – в один голос сказали мы с Наташей. – Не верим!

– Ну, бросили меня все, один я таперича! Что, опять не верите?

– Аки перст! – сказал Сергей, натыкаясь на очередной красный сигнал светофора. – Вот же, не везёт как!

– Не везёт! – согласился Витька, приняв Серёгины слова на свой счёт. – Вот… были, были – и никого не осталось!

– Бедненький! – злорадно хихикнула Наташа. – Представляю, каково нашему котику остаться без единой своей кисоньки! Зачахнет, линять начнёт…

– Я попр-рошу! – отчаянно взвился Витька. – Что за намёки такие идиотские, и причём тут, кстати, представители семейства кошачьих?!

– Притом!

Наташа показала Витьке язык и отвернулась.

Ну, что ж, тоже аргумент.

– Значит, нет? – спросил Сергей, в очередной раз оставляя позади себя перекрёсток.

– Значит, нет! – твёрдо произнёс Витька и даже руками развёл, показывая этим жестом высшую степень своего огорчения.

Я хотел напомнить нашему «котику» о его вчерашнем «высшем классе», но вовремя сдержался. Любая палка, она всегда о двух концах…

– Ну, тогда… Сергей поймал меня в зеркальце заднего вида, – вся надежда на тебя, Санёк! Не подкачаешь?

Ну, зачем он так?! Ведь знает, что подкачаю!

– Увы! – в тон ему ответил я. – Где уж нам, убогим…

– А вы сам, сэр! – молниеносно нанёс ответный «укол» Витька. – Мне помнится, у вас всегда был достаточно обширный круг знакомых противоположного пола! Могли б и выручить, а?

– Чем бы его треснуть! – задумчиво проговорила Наташа, снова поворачиваясь к нам. – Так, чтобы не до смерти, но чувствительно…

– Ну, так как, сэр? – повторил Витька, предусмотрительно откинувшись на самую спинку сидения. – Выручите коллектив?

– Пускай попробует только!

Наташка показала Витьке кулак, и, отвернувшись, принялась что-то быстро шептать Серёге на ухо. Он ответил ей что-то, тоже на ухо, и они оба весело рассмеялись над чем-то, нам, остальным, увы, неизвестным.

Я смотрел на них: на Серёгу, на бесконечно счастливое Наташино лицо… и вдруг, с удивлением превеликим, осознал, что меня это совершенно даже не касается. Честно говоря, уже давно смирившись со скромной своей ролью этакого «друга семьи», я, не то чтобы ревновал, но, во всяком случае, вот это вот, всегда и во всём подчёркнуто благожелательное и ласковое Наташино ко мне отношение изрядно портило мне нервы. А может, и не нервы, самолюбие, скорее… сначала сильно, потом уже менее ощутимо, а в последнее время и вовсе чуть-чуть…

А вот сегодня, сейчас…

Ничего! Абсолютно даже ничего! Прямо чудеса в решете!

– Где больше двух – говорят вслух! – недовольно пробурчал Витька, приняв смех на переднем сиденье на свой счёт. Хотя, кто знает, может, он не очень то и ошибся. А всё-таки, занимательная эта штука – жизнь, чертовски непредсказуемая штука, ежели разобраться…

Вот что, к примеру, было бы, не пригласи я Серёгу на тот самый наш филфаковский вечер?

А действительно, что?

Небольшой экскурс в историю на тему: Что было бы, если бы…

В тот день я, помнится, позвонил Серёге.

– А, это ты, Санёк! – вместо приветствия сказал он. – Ты почему на тренировке вчера не был?

– Да, знаешь… – замялся я, – были дела! Завтра обязательно приду!

– Выпру я тебя из секции! – мрачно констатировал Серёга. – Ты уже сколько прогулял? Учти, соревнования на носу!

– Я тренируюсь! – быстренько заверил я друга. – Каждый день!

– Это хорошо! В общем, считай, что я тебя предупредил! А ты чем сейчас занимаешься?

– Да ничем, собственно… – я замялся. – Я, почему звоню! Ты сам то чего сейчас делаешь?

– Понятно! – рассмеялся в трубке Серёга. – Ты меня хочешь куда-то затащить, признавайся!

– Ну, вообще-то, да! Понимаешь, у нас на филфаке вечер, ну а у меня, случайно, лишний билетик оказался…

– Рассчитывал на даму, а она не сможет?

– Да ни на кого я не рассчитывал! – почему-то разозлился я. – Какая может быть дама!

Непонятно было: разозлился я, потому что соврал, или соврал именно потому, что здорово разозлился. Ведь всё было в точности так, как и предположил Сергей, с одной лишь разницей: «дама» сия на вечере будет обязательно, и не только на вечере, но и на сцене. Второй же билет я взял, рассчитывая на неё… потом уже выяснилось, что билет ей, в сущности, и не нужен…

Этой «дамой» и была Наташа.

Странные у нас с ней были взаимоотношения…

Помнится, в самом начале второго курса, на самой первой лекции даже… впрочем, лекция ещё и не думала начинаться, и все наши просто-напросто сидели в её ожидании и интенсивно обменивались впечатлениями, неизбежно накопившимися за столь долгий летний период. Я, впрочем, сидел один-одинёшенек, и абсолютно ни с кем абсолютно ничем не обменивался… и в это время в аудиторию и вошла в первый раз Наташа. И не я один… всё немногочисленное мужское население нашего курса, разинув рты, восторженно уставилось в сторону хорошенькой незнакомки.

Не знаю, что сыграла главную роль: то ли я занимал наиболее оптимальное и любимое ей место в аудитории, то ли уже тогда, с самого первого взгляда, она выбрала меня для той роли «духовного исповедника», в коей я и по сей день пребывать изволю, то ли просто совершенно случайно так вышло… но Наташа остановилась как раз напротив моего стола.

– Возле тебя свободно? – спросила она, и я, спиной чувствуя завистливые взоры сокурсников, поспешно кивнул в знак согласия.

С того самого первого дня так повелось, что Наташа всегда садилась возле меня во время лекций. Мы вместе просиживали часами в университетской библиотеке, вместе бегали во время большого перерыва в нашу студенческую столовую, но платить за себя она никогда не позволяла. После многочисленных и, увы, неудачных попыток переспорить её, я согласился, что платить мы будем по очереди и, компенсируя своё поражение, старался набирать в «свой» день всё лучшее из того, что могла предложить в этот день наша скромная забегаловка. После окончания занятий мы частенько шли в кино или ещё куда-нибудь… ну а потом я обязательно провожал Наташу до самого общежития, а иногда, усыпив бдительность строгой вахтёрши, даже пробирался к ней в гости. Наташа жила в комнате с двумя девчонками курсом постарше, но они, всякий раз, как только я всовывав голову в дверь и говорил своё дежурное «здрасте!», понимающе улыбались и, посидев ещё для приличия минут пять-десять, куда-то надолго сматывались…

Ну, а Наташа сразу же начинала исполнять роль гостеприимной хозяйки. Она врубала музыку, готовила мне кофе по своему рецепту, рассказывала всяческие занимательные (с её точки зрения) истории и историйки, и всегда при этом весело смеялась. Я чувствовал, что всё-таки небезразличен ей, но вот насколько далеко простиралось это самое небезразличие, этого, увы, никак не мог уловить. И мучился чрезмерно, проклиная себя за излишнюю стеснительность и даже робость… и всё никак не мог решиться на что-нибудь более-менее серьёзное. Я уже понял, что влюблён и влюблён по уши, но Наташа этого, кажется, даже не замечала. Или очень искусно делала вид, что не замечает. А я…

Я боялся признаться в любви, ибо в неведении есть всё же хоть какой-то элемент надежды, в отказе же – все точки над «и» уже выставлены окончательно и бесповоротно, и даже места для самой дохленькой надежды там попросту не остаётся.

Однажды я осмелел (или обнаглел) до такой степени, что сделал слабую и довольно-таки неуклюжую попытку пригласить Наташу к себе домой (был, кажется, повод… праздничек какой-то, не помню уже какой, но был…). Наташа, не только сразу же отказала мне в этой скромной и вполне невинной просьбе-предложении, но и сделала это в настолько резкой форме, что я и не заикался больше о чём-то подобном. Более того, неделю или две даже после памятного сего события, она чуть ли не избегала меня (во всяком случае, мне так тогда показалось). Потом всё это как-то само собой прошло, и всё у нас потекло по-прежнему, с той лишь разницей, что бедный деревянный мой язык становился ещё более деревянным в её присутствии нежели раньше…

Домой ко мне она так и не попала тогда, но с родителями моими всё же познакомилась, и произошло это на улице, где мы совершенно случайно столкнулись нос, как говорится, к носу. Пришлось остановиться и в английском стиле представлять их друг другу.

– Хорошие у тебя родители! – задумчиво сказала Наташа, когда церемония знакомства осталась позади, и каждый из нас отправился дальше по своим делам (мы с Наташей, если не ошибаюсь, опаздывали в кино). – Хорошие, да?

– Родители как родители! – как можно более безразлично проговорил я. – В общем, не жалуюсь.

– Они, наверное, очень любят друг друга?

Вот на это я ничего не ответил. Да и что было отвечать?

Любят… не любят… поцелуют… плюнут… К сердцу прижмут… к чёрту пошлют…

Меня-то они оба любят, во всяком случае…

Сложная эта штука – родители! Раньше, когда я был маленьким, всё в мире было просто и однозначно: есть мама, и есть папа, и они, естественно, самые умные и самые красивые в целом мире. Лучшие, одним словом! Тогда у меня и в мыслях не возникало даже, что папа, скажем, может не любить маму, или наоборот… Такого просто быть не могло!

До десятого класса пребывал я в счастливом сим убеждении, но вот, в один прекрасный день… Хотя, какой же он прекрасный?! Гадкий, отвратительный день!

А потом ещё и тот, случайно подслушанный, «крупный» разговор на кухне, для моих ушей, естественно, не предназначенный. И встреча та злополучная… И зачем она мне только нужна была, эта встреча?!

Я снова вспомнил ту, первую и единственную свою встречу с этой женщиной. Впрочем, какая же она, к чёрту, женщина… да она моей ровесницей выглядела, особенно рядом с батей… И то, как я вёл себя тогда с ней, с ними… И, может, вскоре последовавший батин сердечный приступ…

Этот приступ…

Если бы не он, я, может быть, и не ощущал бы до сих пор странное непонятное чувство какой-то своей вины перед отцом. И, что самое странное, до сих пор я не могу отделаться от мысли, что и батя тоже ощущает некое подобное чувство, но уже по отношению ко мне. Так что, выходит, тут мы квиты, если я, конечно, не ошибаюсь…

– О чём ты задумался? – встревожено спросила тогда Наташа. – Я что-то не то ляпнула?

– Да нет, всё в порядке! – Я посмотрел на часы. – Давай лучше прибавим ходу, а то ведь опаздываем уже!

И мы прибавили ходу.

И всё равно, кажется, опоздали.

И этой темы больше не касались. Никогда. Даже вскользь.

Родителям моим Наташа тоже, кажется, понравилась, особенно мамаше. Два или три раза она попыталась даже завести со мной разговор на эту тему, но я всякий раз на корню пресекал все подобные попытки.

Дома-то пресекал, но на факультете нас сразу же и безоговорочно «оженили». Наш «роман» (или, что куда ближе к истине, некое внешнее подобие «романа») был официально «зарегистрирован» в новейшей истории филфака, все наши ребята смотрели в мою сторону с плохо скрываемой завистью и порой взгляды их были куда красноречивее слов:

«Ты смотри, тихоня из тихоней, а какую отхватил!»

Впрочем, нельзя сказать, что отъявленные «дон-жуаны» филфака так сразу и безоговорочно смирились с очевидным этим фактом. Было с их стороны и немое обожание Наташи, да и откровенные попытки ухаживания и отбивания случались… и порой, глядя на очередную такую попытку, у меня даже сердце замирало от волнения.

Но особых причин для беспокойства Наташа мне не давала, как не давала ни малейшего повода для самых минимальных надежд ни одному из многочисленных своих поклонников. Более того, в некоторых, особо «тяжёлых» случаях, когда очередное ухаживание явно затягивалось и становилось уже простым приставанием и надоеданием, Наташа тотчас же обращалась за помощью ко мне. И я довольно быстро ставил очередного «соискателя» на полагающееся ему место. В течение каких-нибудь пяти минут душевной беседы наедине. И два раза никого уговаривать не приходилось, все отлично всё понимали с первого раза. Да и не особенно переживали, кажется. Девчат, и симпатичных, на нашем факультете хоть пруд пруди.

Но и они, кокетничающие напропалую со всеми, как-то все разом, словно сговорившись, почтительно обходили меня стороной, словно стеснялись навязывать своё скромное общество столь знаменитой персоне…

Так продолжалось и месяц, и два… так продолжалось почти полгода, и за всё это время я даже ни разу не поцеловал Наташу. Её ослепительная красота словно сковывала меня, язык мой (я уже упоминал об этом) становился совсем деревянным, голос же начинал предательски дрожать при одной-единственной мысли о чём-то подобном.

Но вот, наконец, я решился! Хоть, если быть честным до конца, инициатива сия исходила как раз то и не от меня…

Впрочем, начну по порядку.

Я хорошо запомнил этот день. Была ещё зима, самый конец февраля… но приближение весны уже явственно чувствовалось во всём. Мы с Наташей шли по хрустящему ноздреватому снегу старого парка и разговаривали о… поэзии. Дело в том, что как раз накануне большая подборка моих стихов появилась в одном солидном центральном журнале, тотчас же вызвав на факультете новый всплеск повышенного интереса к моей скромной персоне.

Прочитав стихи, Наташа тотчас же устроила мне форменный допрос с пристрастием, и мне пришлось признаться, что я вот уже несколько лет тайно занимаюсь стихоплётством.

– Несколько лет! – возмущённо воскликнула Наташа. – И ни разу мне ни слова?!

Я виновато промолчал.

– Тебе не стыдно?!

– Просто я никому не показывал, – начал оправдываться я. – Понимаешь, я…

– Ничего не хочу понимать! – сказала, как отрезала, Наташа. – Сегодня же после занятий ты приглашаешь меня к себе домой и там показываешь мне всё! Всё, понимаешь?!

– Понимаю! – покорно согласился я, чувствуя, как оглушительно заколотилось в груди сердце. Дело в том, что родители мои ещё вчера укатили в гости к весьма отдалённым (как по родству, так и по расстоянию) родичам на какой-то их там особенный юбилей, так что сегодня я был дома совершенно один. Неужели…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.