Роберт Рождественский
Позвони мне, позвони (сборник)

© Рождественский Р. И., 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Позвони мне, позвони

Долгая любовь моя

С Робертом мы познакомились в Литинституте, где было сто двадцать юношей и человек пять-шесть девочек, так что на каждую приходилось достаточно кавалеров. Ребята были самые разные, в том числе и очень смешные. Были среди них и абсолютно неграмотные: учиться «на писателя» их посылали потому, что республике выделяли в институте сколько-то мест. Но конкурс тем не менее был огромный. Уже на следующий год после прихода в Литинститут я работала в приемной комиссии: принимали Юнну Мориц, Беллу Ахмадулину…

Жизнь в Литинституте кипела. На лестнице читали друг другу стихи, тут же оценивали все тем же: «Старик, ты гений». Особенно выделялся Евтушенко – он носил длиннющие сумасшедших расцветок галстуки. Они болтались у него между колен. Замечательный – уже тогда – поэт Володя Соколов привлекал своим удивительно интеллигентным обликом, чувством собственного достоинства, доброжелательностью. Поженян, поэт с легендарной биографией (со времен войны в Одессе висит мемориальная доска, где он числится погибшим), поражал огромным напором: о нем так и говорили: «Общаться с Поженяном все равно что стоять под брандспойтом». Однажды, когда он провинился, его вызвал к себе ректор, Федор Гладков, и сказал: «Чтобы ноги вашей в Литинституте не было!» Поженян встал на руки и вышел из кабинета.

Все мы были абсолютно нищими, ребята ходили – это страшно вспомнить! – в каких-то вытертых, выгоревших лыжных костюмах, рубашки у них почти всегда были застиранными. Нам всем приходилось считать деньги, кто-то брал переводы, кто-то шел в литконсультанты. Некоторые отвечали для журналов на письма графоманов, но деньги это приносило маленькие.

Роберт перешел на наш курс с филфака Карельского университета. До этого он уже пробовал поступить в Литинститут, но его не приняли – «за неспособность». Все зависело от вкусов приемной комиссии, а в нее входили разные люди. Робка смешным был: человек из провинции, боксер, баскетболист, волейболист (играл за сборную Карелии, сейчас там проходят игры памяти Роберта Рождественского). Он был буквально начинен стихами. По-моему, он знал наизусть все. Особенно к тому времени был увлечен Павлом Васильевым, Борисом Корниловым, Заболоцким, что в те времена, мягко говоря, не слишком поощрялось.

Он был плохо одет даже на том литинститутском фоне… Но выделялся своим добрым и очень внимательным взглядом.

Вот, мы учились на одном курсе, а потом, в один прекрасный день, что-то случилось. Сразу и на всю жизнь.

Поэма «Моя любовь» была опубликована еще во времена Литинститута, она сразу прославила Роберта. Как говорят, наутро он проснулся знаменитым. Но денег все равно не было. Хотя от улицы Воровского до Тверского бульвара мы иногда добирались на такси – трешку брали у мамы. У нас были повышенные стипендии, на них мы и жили. Ему немного помогали родители. Несгибаемые коммунисты: отчим – полковник, политрук, мать – военный хирург. Очень красивая, властная женщина. Настоящий отец Роберта, необыкновенно талантливый человек, погиб в сорок втором году на фронте, и молодая вдова через пять или шесть лет вышла замуж. Ее новый муж усыновил Робку, и тот очень уважал отчима и всегда испытывал к нему благодарность. Веру в рай коммунизма он впитал с молоком матери. В его ранних публикациях было много признаний в любви к Родине, к «флагу цвета крови моей». Он очень много писал о войне. Строки из «Реквиема» выбиты на сотнях памятниках погибшим во время войны. Он писал о том, что его поразило раз и навсегда.

Марлен Хуциев снимал «Заставу Ильича» и решил вывести поэтов на публику. Булат, Белла, Римма Казакова, Борис Слуцкий, Роберт, Женя и Андрей, кто-то еще выступали несколько дней подряд, вживались в зал, растворяясь в нем…

Политехнический, а ведь были еще и Лужники… Четырнадцать тысяч слушателей, толпы у касс, конные патрули… Шестидесятники читали стихи, а четырнадцать тысяч человек сидели, затаив дыхание. В то время в воздухе ощущалась нехватка поэтического слова. И не только в нашей стране. Я помню парижскую поездку шестьдесят восьмого года: Твардовский, Мартынов, Слуцкий, Андрей, Белла, Роберт. Они выступали в огромном набитом зале, и трансляция шла на улицу, у входа в здание стояла толпа. Поэтическая лихорадка легко перелетела границы.

Роберт поражался тому, что происходит в его жизни: популярности, востребованности, бесконечным письмам, приглашениям. Он считал, что не заслужил такой популярности, такого успеха. Он думал, что эта популярность – ошибка. Неуверенность в себе была огромной. «Мне кажется, я взял чужой билет», – писал он. Многие хотели, чтобы им досталось как можно больше славы, а Роберт… Он не понимал, что творится вокруг него, и как-то этого даже побаивался. Когда он оказывался в толпе, он прикрывал свое узнаваемое лицо рукой, как бы пытаясь спрятаться от любопытных взглядов.

А все было просто: его поэзия, как и творчество других шестидесятников, совпала со временем, и слава пришла к ним сама.

При всех успехах, при шуме, который сопровождал их выступления, молодые с их первыми строчками, стихами, поэмами, с новыми знакомствами и со всей раскованностью сладкой жизни все-таки становились, не зная об этом, даже не подозревая ничего, историческими фигурами, но вместе с тем и жертвами своего времени. Веря в историческую справедливость, думая, что со смертью Сталина все переменится, в своей вере они не притворялись. Слишком глубоко были вбиты ржавые гвозди коммунизма в наше сознание.

Сегодня, когда шестидесятники вызывают у кого насмешку, у кого ироническую ухмылку, а порой и просто хамские высказывания, неплохо было бы задуматься и о том, что хоть малая толика того, во что верили и чего добивались шестидесятники, есть в сегодняшнем дне. И судить их надо не по законам сегодняшнего времени, а по законам того времени, когда наиболее полно раскрылись их дарования.

Строчки шестидесятников разлетелись по миру, осели в памяти уже уходящего поколения, имена (ими стреляли обоймами, как из автомата) зацепились в памяти. Книжки смирно стоят на полках, немые, забывшие ласковые прикосновения человеческих рук. Такие забытые, маленькие памятники…

Когда мы с Робертом поженились, мы жили в подвале во дворе Союза писателей, на Воровского, 52. Там была коммунальная квартира, четыре семьи: пара учителей с дочкой, немолодая женщина легкого поведения. Долгое время она была любовницей Мате Залки, а потом расширила профиль и отвечала тем, кто ей звонил, так: «Да, конечно. Приходите-приходите. Ой, а я забыла спросить, как вас зовут…» Ровесница века.

Еще там жили мои дядька с теткой, бабушка с дедушкой, мама, папа и я. Мы с Робертом заняли шестиметровую комнату, смежную с большой. Но эта малюсенькая комнатка, где помещались впритык только диван и письменный стол, вместила огромных поэтов. Твардовский, Самед Вургун, Светлов, Луговской, Луконин, Смеляков… Там, в подвале мы делали первый сборник «День поэзии».

Во дворе Союза писателей был и ресторан, который тогда размещался в небольшом закутке, и очень многие, недобрав, шли оттуда к нам. Читали стихи, говорили о литературе – нам ведь не надо было вставать в девять утра и идти на завод.

Отец мой был одаренным критиком. При Горьком служил директором Дома литераторов: тогда тот назывался Клубом писателей. Мама была артисткой оперетты, но не гнушалась никакой работой, во время войны она работала официанткой в театре Маяковского (ее театр был эвакуирован), шила по ночам, преподавала. Папа с мамой рано расстались, и мне пришлось жить между двумя смежными комнатами: в одной обитала мама со своим новым мужем, в другой папа с новой женой. Родители очень меня любили, но я чувствовала себя лишней и ненужной.

Мама и Роберт обожали друг друга. Недавно я нашла ее записку: «Робочка, если ты встанешь раньше меня, буди, я тебе сварю кашку». Она в нем души не чаяла, а он ее очень любил, посвящал ей стихи и часто шутил: «Черт знает, почему я с Алкой раньше познакомился, а то я бы на Лидке женился». Правда, она была неотразимой женщиной, и многие наши друзья были ею серьезно увлечены.

Мне казалось, что Роберта любили все. Может быть, это и перехлест, но уважали точно все. У него был удивительный характер. Он не мог сказать ни одного дурного слова ни о ком из знакомых. И незнакомых тоже. Если ему не нравились чьи-то стихи, он старался найти хоть что-то хорошее в них. Но при этом Роберт был бескомпромиссным человеком.

Сегодня я жалею о многом. О ненаписанных книгах, о нерожденных детях, об ушедших друзьях, о несостоявшихся дружбах, о времени, потраченном на незначительных людей. Кто-то умный сказал, что счастье – это хорошее здоровье при плохой памяти. Теперь, когда Роберта нет на земле, я корю себя за то, что мы так мало говорили, но ведь мы понимали друг друга без слов. С ним замечательно было молчать. Нет, я не хочу сказать, что мы оба были святыми: бывали в жизни мелкие искушения, мы же были живыми людьми. Но я не знаю никого, кто был так счастлив в браке, в любви, в понимании друг друга, как мы с Робертом. И когда рассказывают миф о двух половинках, я подозреваю, что это о нас. И когда говорят, что браки совершаются на небесах, я верю в это.

За год до его смерти я получила от него письмо. Это было в день сорокалетия нашей свадьбы. Он уже болел, но никаких черных мыслей не возникало. Казалось, все страшное позади.

Вот это письмо.

«Милая, родная Аленушка!

Впервые за сорок лет посылаю тебе письмо со второго этажа нашей дачи на первый этаж. Значит, настало такое время.

Я долго думал, чего бы тебе подарить к этому – (до сих пор не верю!) – общему нашему юбилею. А потом увидел стоящий на полке трехтомник и даже засмеялся от радости и благодарности к тебе.

Целое утро делал закладки к тем стихам, которые (аж с 51 года!) так или иначе имеют к тебе отношение.

Их там так много, что даже страшно и радостно. Поэтому я сделал еще одну – общую, большую закладку в конце 3-го тома.

Ты – соавтор практически всего, что я написал.

А вот – самое, самое новое:

Сорок долгих лет
И мгновенных лет
Ты – моя судьба,
Мой всегдашний свет.
Есть в душе твоей
Вечность высоты.
В мире и во мне
Существуешь ты!
Так что без тебя —
(знай наверняка),
Я бы не прожил
Этих сорока».

Самым большим врагом в моей жизни была я сама. Только теперь я понимаю, что могла бы быть гораздо мягче, терпимее, веселее. Я просто была рождена мрачноватой личностью. Закомплексованная с ног до головы, каждую женщину всегда считала лучше себя. Интереснее, значительнее.

Я была слепа, не видела, что со всеми своими проблемами и комплексами Роберту нужна была я. И только я. И наши девочки. И моя мама. А мне казалось, что за каждым углом – соперница.

Он был не только однолюбом, но и очень верным человеком, рыцарем.

Он был очень веселым, чего нельзя было сказать, не будучи с ним близко знакомым. Просыпался в прекрасном настроении, будто бы благодаря жизнь за то, что она есть. Он напевал с самого утра, и, мне кажется, это настроение создавало особую ауру в доме, в наших душах, питало наш дом, наши мысли, наши дела. Мне кажется, мы стали хуже без него. Он нас сплачивал. После того как его не стало, мы изменились, стали менее терпимыми. В его присутствии невозможно было сказать ни о ком плохо. Жизнь с ним была праздником. И не только для меня – для всех. Для наших девочек, для наших мам, для друзей.

Роберт хотел сделать мне подарок, – и оставлял на столе листок, где было написано: «Открой восьмой том Большой советской энциклопедии на восемнадцатой странице». Искала. Открывала. Там лежала записка: «Достань из шкафа мой серый пиджак и посмотри, что лежит в левом внутреннем кармане». Так он гонял меня безжалостно по всему дому, и наконец обнаруживался чемодан, где, во многих завертках, лежало колечко.

Сейчас мы с нашим домом чувствуем себя сиротами, брошенными, покинутыми. Хотя друзья говорят, что Роберт не уходил из нашего дома.

Спустя несколько месяцев после смерти Роберта я нашла на столе телеграмму: «ДОБРАЛСЯ НОРМАЛЬНО ЗДЕСЬ СОВСЕМ НЕПЛОХО НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ ОЧЕНЬ СКУЧАЮ РОБЕРТ». Оказалось, телеграмма шестидесятых годов.

Я знала, что многие нам завидуют, еще бы – столько лет вместе. Но если бы они знали, как мы счастливы, нас, наверное, сожгли бы на площади. Каждый день я слышала: «Алка, я тебя люблю!» Я так привыкла к этим словам, что не могу поверить, что никогда (какое слово бесповоротное!) не услышу их снова. Но они звучат в ночи, заставляют меня просыпаться и не оставляют никакой надежды на сон…

Алла Киреева

«Ах, как мы привыкли шагать от несчастья к несчастью…»

Ах, как мы привыкли шагать от несчастья

               к несчастью…

Мои бесконечно родные,

прощайте!

Родные мои, дорогие мои, золотые,

останьтесь, прошу вас,

            побудьте опять молодыми!

Не каньте беззвучно в бездонной российской

общаге.

Живите. Прощайте…

Тот край, где я нехотя скроюсь, отсюда

не виден.

Простите меня, если я хоть кого-то обидел!

Целую глаза ваши.

Тихо молю о пощаде.

Мои дорогие. Мои золотые.

Прощайте!..

Постичь я пытался безумных

событий причинность.

В душе угадал…

Да не все на бумаге случилось.

Тебе

«Мы совпали с тобой, совпали…»

Алене

Мы совпали с тобой,

            совпали

в день, запомнившийся навсегда.

Как слова совпадают с губами.

С пересохшим горлом —

            вода.

Мы совпали, как птицы с небом.

Как земля

            с долгожданным снегом

совпадает в начале зимы,

так с тобою

            совпали мы.

Мы совпали,

            еще не зная

ничего

о зле и добре.

И навечно

            совпало с нами

это время в календаре.

Позвони мне, позвони

Позвони мне, позвони,

Позвони мне, ради бога.

Через время протяни

Голос тихий и глубокий.

Звезды тают над Москвой.

Может, я забыла гордость.

Как хочу я слышать голос,

Долгожданный голос твой.

Без тебя проходят дни.

Что со мною, я не знаю.

Умоляю – позвони,

Позвони мне – заклинаю,

Дотянись из далека.

Пусть под этой звездной бездной

Вдруг раздастся гром небесный

Телефонного звонка.

Если я в твоей судьбе

Ничего уже не значу,

Я забуду о тебе,

Я смогу, я не заплачу.

Эту боль перетерпя,

Я дышать не перестану.

Все равно счастливой стану,

Даже если без тебя!

Ливень

– Погоди!..—

А потом тишина и опять:

– Погоди…

К потемневшей земле

            неподатливый сумрак прижат.

Бьют по вздувшимся почкам

            прямые, как правда,

                       дожди.

И промокшие птицы

на скрюченных ветках дрожат…

Ливень мечется?

Пусть.

Небо рушится в ярости?

Пусть!

Гром за черной горою

            протяжно и грозно храпит…

Погоди!

Все обиды забудь.

Все обиды забудь…

Погоди!

Все обиды забыл я.

До новых

           обид…

Хочешь,

            высушу птиц?

Жарким ветром в лесах просвищу?

Хочешь,

            синий цветок принесу из-за дальних

            морей?

Хочешь,

завтра тебе

озорную зарю посвящу.

Напишу на заре:

«Это ей

            посвящается.

Ей…»

Сквозь кусты продираясь,

            колышется ливень в ночи.

Хочешь,

тотчас исчезнет

            свинцовая эта беда?..

Погоди!

Почему ты молчишь?

Почему ты молчишь?

Ты не веришь мне?

Верь!

Все равно ты поверишь,

                        когда

отгрохочут дожди.

Мир застынет,

            собой изумлен.

Ты проснешься.

Ты тихо в оконное глянешь стекло

и увидишь сама:

над землей,

            над огромной землей

сердце мое,

сердце мое

            взошло.

Письмо домой

Мама, что ты знаешь о ней?

                        Ничего.

Только имя ее.

Только и всего.

Что ты знаешь,

            заранее обвиня

ее в самых ужасных грехах земли?

Только сплетни,

которые в дом приползли,

на два месяца опередив меня.

Приползли.

            Угол выбрали потемней.

Нашептали и стали, злорадствуя, ждать:

чем, мол, встретит сыночка

                      родная мать?

Как, мол, этот сыночек ответит ей?

Тихо шепчут они:

– Дыму нет без огня.

Причитают:

– С такою семья – не семья.

Подхихикивают…

Но послушай меня,

беспокойная мама моя.

Разве можешь ты мне сказать:

                        не пиши?

Разве можешь ты мне сказать?:

                        не дыши?

Разве можешь ты мне сказать:

                        не живи?

Так зачем говоришь:

            «Людей не смеши»,

говоришь:

            «Придет еще время любви»?

Мама, милая!

Это все не пустяк!

И ломлюсь не в открытые двери я,

потому что знаю:

            принято так

говорить своим сыновьям, —

говорить:

            «Ты думай пока не о том», —

говорить:

            «Подожди еще несколько лет,

настоящее самое будет потом…»

Что же, может, и так…

            Ну, а если – нет?

Ну, а если,

            решив переждать года,

сердцу я солгу и, себе на беду,

мимо самого светлого счастья пройду, —

что тогда?..

Я любовь такую искал,

чтоб —

всего сильней!

Я тебе никогда не лгал!

Ты ведь верила мне.

Я скрывать и теперь ничего не хочу.

Мама, слезы утри,

            печали развей —

я за это жизнью своей заплачу.

Но поверь, —

            я очень прошу! —

                        поверь

в ту, которая в жизнь мою светом вошла,

стала воздухом мне,

                   позвала к перу,

в ту, что сердце так бережно в руки взяла,

как отцы новорожденных только берут.

«То, где мы жили, называлось югом…»

То, где мы жили,

                        называлось югом…

И каждый раз,

как только мы вставали,

казался мир вокруг

                        настолько юным,

что в нем —

                        наверняка! —

                                    существовали

пока еще не названные вещи.

Беспомощный,

под безымянным небом

рождался мир.

Он вовсе не был

                        вечным.

Усталым не был.

И всесильным не был.

Он появлялся.

Он пьянил, как брага.

Он был доверчивым

            и откровенным…

О, это удивительное право:

назвать землею – землю,

ветер – ветром!

Увидев

            ослепительное нечто,

на миг сомкнуть

торжественные веки

и радостно провозгласить:

«Ты —

небо!

Да будет так

отныне и вовеки!..

Да будет мир

            ежесекундно юным.

Да будет он таким

сейчас и позже…»

То, где мы жили,

                        называлось югом.

И было нам по двадцать лет.

Не больше…

И нисходила ночь —

            от звезд рябая.

И мы,

заполненные гулкой ширью,

намаявшись,

почти что засыпая,

любовь

бесстрашно называли

жизнью.

«Горбуша в сентябре идет метать икру…»

Горбуша в сентябре

                        идет метать икру…

Трепещут плавники, как флаги на ветру.

Идет она, забыв о сне и о еде,

туда, где родилась.

К единственной воде.

Угаром,

табуном,

лавиною с горы!

И тяжелеют в ней

            дробиночки икры…

Горбуша прет, шурша,

как из мешка – горох.

Заторы сокруша.

И сети распоров.

Шатаясь и бурля, как брага на пиру,

горбуша в сентябре

            идет метать икру…

Белесый водопад вскипает, будто пунш,

когда в тугой струе —

торпедины горбуш.

И дальше —

            по камням.

На брюхе —

через мель!

Зарыть в песок икру.

И смерть принять взамен.

Пришла ее пора,

            настал ее черед…

Здесь даже не река,

здесь малый ручеек.

В него трудней попасть,

            чем ниткою – в иглу…

Горбуша в сентябре идет метать икру!

Потом она лежит —

дождинкой на стекле…

Я буду кочевать по голубой земле.

Валяться на траве,

пить бесноватый квас.

Но в свой последний день,

в непостижимый час,

ноздрями ощутив

            последнюю грозу,

к порогу твоему

приду я,

приползу,

приникну,

припаду,

колени в кровь сотру…

Горбуша в сентябре

            идет метать икру.

«– Отдать тебе любовь?..»

– Отдать тебе любовь?

– Отдай…

– Она в грязи…

– Отдай в грязи.

– Я погадать хочу…

– Гадай.

– Еще хочу спросить…

– Спроси.

– Допустим, постучусь…

– Впущу.

– Допустим, позову…

– Пойду.

– А если там беда?

– В беду.

– А если обману?

– Прощу.

– «Спой!» – прикажу тебе…

– Спою.

– Запри для друга дверь…

– Запру.

– Скажу тебе: убей!

– Убью.

– Скажу тебе: умри!

– Умру.

– А если захлебнусь?

– Спасу.

– А если будет боль?

– Стерплю.

– А если вдруг стена?

– Снесу.

– А если узел?

– Разрублю!

– А если сто узлов?

– И сто.

– Любовь тебе отдать?

– Любовь.

– Не будет этого!

– За что?!

– За то, что не люблю рабов.

«Будь, пожалуйста, послабее…»

Будь, пожалуйста, послабее.

Будь, пожалуйста.

И тогда подарю тебе я

чудо

            запросто.

И тогда я вымахну-вырасту,

стану особенным.

Из горящего дома вынесу

тебя,

сонную.

Я решусь на все неизвестное,

на все безрассудное,—

в море брошусь,

            густое, зловещее,—

и спасу тебя!..

Это будет сердцем велено мне,

сердцем велено…

Но ведь ты же сильнее меня,

                        сильней

и уверенней!

Ты сама готова пасти других

от уныния тяжкого.

Ты сама не боишься ни свиста пурги,

ни огня хрустящего.

Не заблудишься,

            не утонешь,

зла не накопишь.

Не заплачешь и не застонешь,

если захочешь.

Станешь плавной и станешь ветреной,

если захочешь.

Мне с тобою – такой уверенной —

трудно

            очень.

Хоть нарочно,

            хоть на мгновенье,—

я прошу, робея:

помоги мне в себя поверить!

Стань слабее.

Ностальгия

Ностальгия бывает по дому.

По Уралу, по Братску, по Дону.

По пустыням и скалам белесым,

невозможно прозрачным березам.

По степям, где метели тугие…

У меня

по тебе ностальгия.

По твоим просыпаньям тяжелым.

По глазам и плечам обнаженным.

По мгновеньям, когда ты со мною.

По ночному бессонному зною.

По слезам и словам невесомым.

По улыбкам

и даже по ссорам!

По губам, суховатым с морозца…

Я, решив с ностальгией бороться,

уезжаю.

Штурмую платформы.

Но зачем-то ору в телефоны!

Умоляю тебя:

– Помоги мне!

Задыхаюсь от ностальгии!..

Ты молчишь.

Ты спасать меня медлишь…

Если вылечусь —

тут же заметишь.

«Как детство, ночь обнажена…»

Как детство, ночь обнажена.

Земля становится просторнее…

Моя щека обожжена

пронзительным:

            «Скажи мне что-нибудь!..»

«Скажи мне что-нибудь!..

            Скажи!

Скорей!

Пусть будут волны – до неба.

Заполони. Опустоши.

И все-таки скажи мне что-нибудь!..

Плати за то, что целовал,

словами – вечными, как прошлое…

Зачем учился ты словам?

Скажи мне что-нибудь хорошее…

За то, что ты не опроверг

все мужество мое нарочное,

за бабий век, недлинный век —

скажи мне что-нибудь хорошее…»

Святая и неосторожная,

чего ты просишь? Правды? Лжи?..

Но шепчет женщина: «Скажи!

Скажи мне что-нибудь хорошее…»

Радар сердца

У сердца

            есть радар.

Когда-то,

в ту весну

тебя я угадал.

Из тысячи.

Одну.

У сердца

            есть радар.

Поверил я в него…

Тебя я увидал

задолго до того,

как повстречались мы.

Задолго до теперь.

До длинной

            кутерьмы

находок и потерь…

Прожгло остаток сна,

почудилось:

«Гляди!

Ты видишь? —

            Вот она…»

И екнуло в груди.

Радар обозначал

твой смех.

Движенья рук.

И странную печаль.

И вкрадчивых подруг,

Я знал твоих гостей.

Застолья до утра.

Твой дом.

Твою постель.

Дрожь

твоего бедра.

Я знал,

            чем ты живешь.

Что ешь.

Куда идешь.

Я знал,

            чьи письма рвешь.

И от кого их ждешь.

Я знал,

            в чем ты права.

О чем мечтаешь ты.

Знал все твои слова.

И платья.

И цветы.

И абажур в окне.

И скверик на пути,

где предстояло мне

«люблю» —

произнести…

Все знал я до того,

как встретился с тобой…

Но до сих пор —

слепой!

Не знаю

            ничего.

Сердце в руках

Я видел, как по Праге,

с прохожими

            встречаясь,

нейлоновое платье

на плечиках качалось.

Качалось —

            незатейливое,

цвета румянца.

Качалось

отдельно,

чтобы не помяться.

Несла его

            девушка, —

как счастье, несла.

Девушка зардевшаяся

на танцы шла…

Но почему я вздрогнул

и холодок —

            по коже,—

весенняя дорога

похожа!

Похожа!

С цветов,

            зарей вымытых,

сбивая росу,

я на руках вытянутых

сердце несу…

Идти неудобно —

улицы

            круты…

Несу я сердце

            к дому,

в котором —

ты.

Какое это сердце —

тебе

            разглядеть.

Какое это сердце —

тебе

            владеть!..

Веришь или не веришь,—

возьми его,

            прошу…

Я позвоню у двери

и сердце положу…

А ты опять рассердишься, —

есть из-за чего.

А ты не примешь

            сердца,

сердца моего…

Я это знаю, знаю —

и все же иду…

Улица

            сквозная

пророчит беду.

А людям удивительно:

человек идет

и на руках

            вытянутых

сердце

несет…

Радиус действия

Мне все труднее

            пишется.

Мне все сложнее

            видится.

Мгновеньями летят года, —

хоть смейся,

хоть реви…

И я из дома убежал,

            чтоб наконец-то вырваться

из радиуса действия

обыденной любви.

Я был самонадеян.

            Сел в самолет.

                        Обрадовался.

От молчаливой женщины

решительно уехал.

Но все равно остался

            в знакомом очень

радиусе.

Слова ее,

глаза ее

во мне звучали

            эхом.

Невероятный радиус!

Как от него

            избавиться?

Непостижимый радиус!

Нет никакого сладу.

И я на этом радиусе —

            как на булавке

                         бабочка…

И больно мне,

и весело,

и тяжело,

и сладко…

О, радиусы действия!

            Радиусы действия!

Они – во мне,

они – в любом,

и никакой

            межи!

Есть радиусы действия

            у гнева и у дерзости.

Есть радиусы действия

            у правды и у лжи.

Есть радиусы действия

            у подлости и злобы —

глухие,

затаенные,

сулящие беду…

Есть радиусы действия

            единственного слова.

А я всю жизнь ищу его.

И, может быть,

            найду.

А может,

мне

            не суждено…

Летят неразделенные

года!

Но, вопреки всему,

я счастлив

            оттого,

что есть на свете женщина,

судьбой приговоренная

жить

            в радиусе действия

сердца моего!..

* * *

Аленушка!!! Миленькая моя!!!

А почему бы тебе не получить от меня письмо и из Кишинева?

Из столицы. Из города, в который мы вчера приехали. Между прочим, очень неплохого города.

Во-первых, он зеленый, как дьявол! И чистенький. И весь какой-то игрушечный. Чем-то очень похожий на Бухарест или Будапешт. Только не на центральные улицы этих городов, а на околоцентральные.

Из Одессы мчались на машине. Такс. ЗИМ. Доехали за два с половиной часа. Чуть-чуть устали. Долго рядились насчет гостиницы. Не хотели впускать нас. Нема мест. Проходит республиканский съезд учителей. И вся гостиница забита дядями и тетями с поучительно-снисходительным выражением лиц.

Вчера же осчастливили местных владельцев телевизоров. Появились на экранах. Читали стихи. Я, как и в Одессе, читал «Саган» и «Варну». Студия маленькая, помещается в бывшем гараже. Жара там такая, какая примерно была бы, если бы в центре пустыни Сахары какой-нибудь чудак развел костер и сел около него. Греться. В разгар лета. В полдень. Пока я прочел стихи, с меня сошло одна тысяча семьсот сорок восемь потов. Всем операторам студии я бы немедленно выдал звание Героев Советского Союза. Это ж не работа. Это ж адовы муки. Пекло. Но сейчас уже строится здоровенный домище. Будет новая студия. С января.

Сегодня у нас свободный день. Препремся осматривать местные достопримечательности. Домик Пушкина. Домик Щусева. И все такое прочее.

А завтра – конференция. Опять битых два часа слушать высказывания местных мыслителей. Опять нашего заслуженного фельетониста Л. Лиходеева окружит толпа гавриков, и каждый будет тянуть его за рукав. И говорить: «Знаете, у меня засорилась уборная…», «А у нас в квартире соседка стерва… Нельзя ли про все про это фельетончик тиснуть… Тема пропадает…».

Кстати, печатаю я на машинке прославленного фельетониста. Во живет, буржуй! Даже машинистку с собой таскает!!

А как ты там, хорошая моя?

Скучаешь? Я – очень!!

И люблю тебя до чертиков в глазах. И мечтаю о середине месяца. Когда я увижу тебя. Сам. Собственными глазами! И собственными руками!!!!

Как там у вас погода? Правда, что есть такая штука – снег? И что он холодный? И что, когда его возьмешь в руку, он тает? Чудно все это! А мы, понимаешь, ходим в рубашечках, и нам еще – представь себе, жарко! Во. 20 градусов, как одна копейка.

Пиши мне, ластынька моя. Любимая моя солдатка! Недолго тебе осталось тянуть свою вдовью лямку. Скоро, очень скоро «я к тебе приеду поездом…».

Целуй Катюшку. Передавай всем персональные приветы. Пиши мне. Люблю тебя. И целую сильно. Р-Р-Р

Перед расставанием

Я к тебе приеду поездом,

так, чтобы не знала ты.

На снегу весеннем

            пористом

проторчу до темноты.

В дверь звонить не стану бешено,

а, когда вокруг темно, —

я тихонечко и бережно

стукну в низкое окно.

Ты в окошко глянешь боязно,

я сильнее постучу…

Нет!

Я не поеду поездом!

Самолетом прилечу.

Да!

Конечно!

И немедленно,

ошалев от маяты,

позвоню из Шереметьева

и в ответ услышу:

«Ты?!

Где?

Откуда?

Что ж ты мучаешь?!

Как приехал?!

Не пойму…»

И тогда

            машину лучшую

я до города возьму.

Полетит дорога по лесу,

упадет к ногам твоим…

Мне остался час

до поезда,

а мы

            о встрече говорим.

Ночью

Как тихо в мире!

Как тепло…

А если

в этой тишине

ты —

            мне

                        назло,

себе

назло —

устала

думать обо мне!

И номер набрала рывком.

И молча отворила дверь…

Я, может, даже не знаком

с ним —

            постучавшимся теперь.

А если и знаком,

так что ж:

он – чуткий.

У него —

            душа…

И вот

в ладони ты идешь

к нему,

белея и дрожа!

Не понимаешь ничего…

А простыни —

             как тонкий дым…

И называешь

ты

его —

забывшись —

именем моим!

И падаешь, полужива.

И задыхаешься от слез.

И шепчешь жаркие слова.

Все те.

Все самые.

Всерьез!

А сумрак —

            будто воспален.

И очень пьяно

голове…

Телефонистка – о своем:

«Алло!

Кого позвать в Москве?..»

«Кто подойдет…»

Наверно, ты.

А если он, тогда…

Тогда

пусть вычеркнется навсегда

твой телефон!..

Из темноты

приходит медленная боль.

А я уже над ней смеюсь!

Смешно,

что я вот так

            с тобой

то ссорюсь,

то опять мирюсь!

И мысли пробую смягчить,

весь —

            в ожидании грозы…

Как долго телефон молчит!

Как громко

            тикают

часы!

Оттуда

На том

            материке

твоя звезда горит.

На том

            материке

ты тоже —

материк!..

Постукивает дождь

по синеве окна.

А ты глядишь на дочь.

А ты сидишь одна.

Прохладно, как в лесу

в предутренней тиши…

Тебя я знаю всю.

(Не слушайте,

ханжи!)

Ты,

            как знакомый дом,

не требуешь

похвал.

Открыта,

            как ладонь,

Понятна,

            как букварь…

Но так уж суждено:

и раз,

            и два подряд

взглянула ты,

и взгляд, —

как белое

            пятно!..

Ты

            тоже

            материк!

Разбуженная глубь…

Я вечный твой

            должник.

Я вечный твой

Колумб.

Мне

            вновь ночей не спать,

ворчать на холода.

Мне снова

            отплывать

неведомо куда.

Надеяться, и ждать,

и волноваться зря.

И, вглядываясь

            в даль,

вовсю вопить:

«Земля!!»

Намеренно грубя,

от счастья

            разомлеть.

И вновь открыть

тебя!

Открыть,

            как умереть.

Блуждать

            без сна и компаса

в краях

твоей земли…

И никогда

            не кончатся

открытия мои.

Без тебя

Хотя б во сне давай увидимся с тобой.

Пусть хоть во сне

            твой голос зазвучит…

В окно —

            не то дождем,

                        не то крупой

с утра заладило.

И вот стучит, стучит…

Как ты необходима мне теперь!

Увидеть бы.

Запомнить все подряд…

За стенкою о чем-то говорят.

Не слышу.

            Но, наверно, – о тебе!..

Наверное,

            я у тебя в долгу,

любовь, наверно, плохо берегу:

хочу услышать голос —

            не могу!

лицо пытаюсь вспомнить —

            не могу!..

…Давай увидимся с тобой хотя б во сне!

Ты только скажешь, как ты там.

                                    И все.

И я проснусь.

И легче станет мне…

Наверно, завтра

            почта принесет

письмо твое.

А что мне делать c ним?

Ты слышишь?

Ты должна понять меня —

хоть авиа,

            хоть самым скоростным,

а все равно пройдет четыре дня.

Четыре дня!

А что за эти дни

случилось —

            разве в письмах я прочту?!

Как эхо от грозы, придут они…

Давай увидимся с тобой —

                        я очень жду —

хотя б во сне!

А то я не стерплю,

в ночь выбегу

            без шапки,

                        без пальто…

Увидимся давай с тобой,

                        а то…

А то тебя сильней я полюблю.

Ревность

Игру нашли смешную,

и не проходит

            дня —

ревнуешь,

ревнуешь,

ревнуешь ты меня.

К едва знакомым девушкам,

к танцам под баян,

к аллеям опустевшим,

к морю,

            к друзьям.

Ревнуешь к любому,

к серьезу,

            к пустякам.

Ревнуешь к волейболу,

ревнуешь к стихам…

Я устаю от ревности,

я сам себе

            смешон.

Я ревностью,

как крепостью,

снова окружен…

Глаза твои

            колются.

В словах моих

            злость…

«Когда все это кончится?!

Надоело!

Брось!!»

Я начинаю фразу

в зыбкой тишине.

Но почему-то

страшно

не тебе,

            а мне.

Смолкаю запутанно

и молча курю.

Тревожно, испуганно

на тебя смотрю…

А вдруг ты перестанешь

совсем ревновать!

Оставишь,

            отстанешь,

скажешь:

наплевать!

Рухнут стены крепости, —

зови

            не зови,—

станет меньше

            ревности

и меньше

любви…

Этим всем замотан, —

у страха в плену, —

я говорю:

«Чего там…

Ладно уж…

Ревнуй…»

Стихи, написанные восьмого марта

Все равно что за снегом идти

                        в Африку,

а за новою книжкой стихов —

                        в мебельный

и уныло просить

            со слезой в голосе

адрес Господа Бога

            в бюро справочном,

все равно что ругать океан

            с берега

за его невниманье

            к твоей личности,

все равно что подснежник искать

                        осенью

и, вздыхая, поминки справлять

            загодя,

все равно что костер разводить

                        в комнате,

а гнедого коня

            в гараже требовать,

и упорно пытаться обнять

            облако,

и картошку варить

            в ледяной проруби,

все равно что на суше

                        учить плаванью,

а увесистый камень

                        считать яблоком,

все равно что от курицы

                        ждать лебедя —

так однажды

решить,

            будто ты

                        полностью

разбираешься

в женском

характере!

Снег

Этой ночью

            первый снег летел в окно.

Этим утром

            снег идти не перестал…

Так идет он,

будто кто-то озорно,

как бутылку,

все окрестности взболтал.

И не знает снег,

            куда лететь ему,

где найти ему

            местечко для жилья.

И забыл он, где земля,

зачем земля,

почему трава и зелень почему.

То идет он сверху вниз,

то снизу вверх —

озабоченный,

            растерянный,

                        чудной…

Я прекрасно понимаю

            первый снег,

потому что так же было и со мной.

Время встало.

А потом пошло назад!

Все часы на свете

            канули во тьму.

И забыл я, что сказать.

Зачем сказать.

Почему смеяться,

плакать почему.

Шла за осенью

            весна,

потом —

            зима.

Позабыл я все слова,

все имена.

Позабыл я даже то,

            как ты нужна, —

ты об этом мне напомнила

сама.

Очень гордая,

            сама пришла ко мне,

равнодушие обидное стерпя.

На твоих ресницах

            тает первый снег…

Что б я делал,

если б не было тебя?!

«Наверно ученый меня б опроверг…»

Наверно,

                        ученый меня б опроверг.

Но я,

отвергая мудреные толки,

верю:

если погиб человек,

от него продолжают идти биотоки.

Они пронзают

            толщи глубин.

И где-то у очень дальнего моря

та,

            которую он любил, —

вздрогнет

и на часы посмотрит…

Но это —

            о нем и о ней.

А про нас?..

Летят биотоки над Обью,

            над Волгой.

Деревья вспыхивают,

накренясь,

от этой громадины тысячевольтной.

Не спи!

            Я хочу так.

Не спи!

Не моги!..

Ведь что-то случилось!

            Случилось!

                        Я знаю…

Понять не могу лишь,

            друзья иль враги —

твои, —

я их так отличаю, —

сигналы.

Я их, как свиданье с тобой,

            тороплю.

Летят они!

Ты их исправить

не можешь!..

И если значат они:

«Не люблю…» —

ты вздрогнешь.

И на часы посмотришь.

«Зря браслетами не бряцай…»

Зря

                        браслетами не бряцай.

Я их слышал.

Я не взгляну…

Знаешь,

            как языческий царь

объявлял другому

войну?

Говорил он:

– Иду

                        на Вы!

Лик мой страшен,

и гнев —

            глубок.

Одному из нас —

видит Бог! —

не сносить в бою головы…

Я не царь.

А на Вы

            иду!

Неприкаян и обречен,

на озноб иду.

На беду.

Не раздумывая

            ни о чем.

Будет филин ухать в бору.

будет изморозь по утрам.

Будет зарево не к добру.

Строки рваные

телеграмм.

Встреч оборванных

            немоте,

ревность

и сигаретный чад.

И заброшенная верста,

где олени в двери стучат…

Будет ветер сухим, как плеть.

Будут набережные пусты.

Я заставлю

камень гореть

и сожгу за собой

            мосты!

Высшей мерой меня суди.

Высшей правдой себя суди,

Почтальона, как жизни,

                        жди.

Почтальона, как смерти,

                        жди…

Я стою у темной Невы,

у воды

            густой и слепой…

Говорю я:

– Иду

            на Вы! —

Объявляю тебе

любовь!

«Если разозлишься на меня…»

Если разозлишься на меня

так,

что скажешь:

            «Кончено!» —

сполохи полярного огня

вспыхнут озабоченно.

Подползут, чтоб вымолить

            «прости!» —

дальние,

незваные, —

железнодорожные пути

и пути трамвайные.

Если разозлишься на меня —

полдень переломится.

Горькими

            иголками

                        звеня,

лес

тебе поклонится.

Степь

            не даст зазеленеть росткам,

сделается вязкою.

Горы упадут

            к твоим ногам,

ледниками звякая.

Если разозлишься на меня,

выдохшись

и выстрадав,

звезды в небе

            среди бела дня

будто слезы

выступят.

Будут повторять:

            «Ты не права!..»

ветер —

            дымной прядкою,

тучи —

            громом,

шелестом —

            трава,

и дрожаньем —

радуга.

Будут миру

            предвещать беду

черные ущелья…

А сначала

            я к тебе

                        приду.

Сам.

Просить прощения.

«Так вышло. Луна непонятною краской…»

Так вышло.

Луна непонятною краской

                        обочины выкрасила…

Нас выжгло!

Нас —

            будто из поезда полночью —

                        выбросило.

По пояс —

холодного снега в кювете.

                        В сугробах – полмира!..

А поезд

проносится мимо…

            проносится мимо,

                        проносится мимо.

Постой!

Но ведь только минута прошла,

                        как мы ехали в нем и смеялись.

С его теснотой

и нежданною грустью

                        смирялись.

Глупили!

В чужие печали и беды

                        бесстрашно влезали.

Мы были

самими собой.

            А теперь мы – не сами.

Теперь,

вспоминая себя,

            оглушенно и тяжко молчим мы.

Тебе

я кажусь незнакомым,

            далеким,

                        едва различимым…

Пустынная полночь.

Ладони в ожогах метельного дыма.

А поезд

проносится мимо,

            проносится мимо,

                        проносится мимо…

Летит он – снарядом!

И тащит куда-то не наши обиды,

                        не наши болезни и счастья.

Ты – рядом.

А как достучаться?

            А как дотянуться?

                        А как до тебя докричаться?..

Под снегом великим,

над временем тысячеверстным

безмолвные

крики

висят,

            зацепившись за звезды.

Мне их не избавить

от каждого прошлого дня

            и от каждого мига…

А память

проносится мимо,

проносится мимо,

проносится мимо…

До твоего прихода
(Поэма)

Алене

Теперь я знаю:

            ты

                        идешь по лестнице.

Вошла в подъезд.

Все остальное —

            ложь.

Идешь

            как по рассыпанной поленнице,

как по горячим угольям

идешь.

Земля,

            замедли плавное вращение!

Лесные птицы,

            кончите галдеж!..

Зачем идешь?

Прощать?

Просить прощения?

Сама еще не знаешь.

            Но —

                        идешь!

1. Когда уезжал…

Позабылись дожди,

                        отдыхают ветра…

Пора.

И вокзал обернется, —

                        руки в бока, —

пока!

На перроне озябшем

                        нет ни души…

Пиши.

Мы с тобою одни на планете пустой.

Постой…

Я тебя дожидался,

            звал,

                        повторял,

терял.

И висела над нами,

            будто звезда,

беда.

Так уходят года,

                        так дрожат у виска

века.

По тебе и по мне

                        грохочет состав.

Оставь!

Это – губы твои,

                        движенье ресниц, —

не снись!

На рассвете косом,

                        в оголтелой ночи

молчи.

Разомкни свои руки,

                        перекрести.

Прости!

И спокойно, —

                        впервые за долгие дни, —

усни.

…А ты идешь наверх.

            Костром.

                        Порывом.

Вот

            задохнулась.

Вздрогнули зрачки.

Передвигаешь руку по перилам,

как будто тянешь сети

из реки.

Твоя река

            сейчас наверх стремится.

А что в сетях?..

            Нет времени…

                        Потом…

Стучит

эмалированная миска

в соседкиной авоське

                        о бидон.

Соседка что-то говорит печально.

Все жалуется…

Деньги…

Сыновья…

И ты ей даже что-то отвечаешь,

хотя тебя

                        еще не слышу я.

2. Когда прислушивался…

Слухи,

            слухи,

                        слухи,

                                    слухи, —

то начальники,

то слуги.

Слухи-горы,

                        слухи-льдины

налезают на меня.

Нету дыма,

            нету дыма,

нету дыма

без огня.

Для веселья,

                        для разлуки,

на глазах и на устах —

снова слухи,

                        слухи,

                                    слухи

просто

и не просто так.

Прокляты,

необходимы —

среди ночи,

            среди дня.

Нету дыма,

            нету дыма,

нету дыма

без огня.

Слухи-отдых,

            слухи-опыт

без особенных затей,

существует

            тихий омут.

Как

всадить в него

чертей?..

Кто поверить надоумил,

слухи-карты разложив?

Я —

по слухам —

дважды умер.

Дудки!

Оба раза

            жив…

То внушительно,

                        то наспех,

то наградой,

            то бедой, —

будто капли,

будто айсберг:

половина —

            под водой.

Слухи сбоку,

            слухи с тыла,

завлекая и маня.

Нету дыма,

            нету дыма,

нету дыма

без огня.

…Слышали:

на школьнице

                        женился академик!..

Слышали:

в Госбанке

            для зарплаты нету денег!..

Слышали:

поэт свалял

            такого дурака!..

Слышали:

она ему

            наставила

            рога!..

3. Когда смеялся…

Рога так рога.

Я приглажу патлы.

В подушку поплачу.

                        В тетрадку поною.

И буду сдавать

драгоценные панты

каждой весною.

                        Каждой весною.

Платите валютой!

Зелененьким хрустом.

Фигура у кассы

                        глаза намозолит.

По средам

с лицом

            независимо-грустным

я буду, вздыхая,

купюры мусолить.

«Калинка, калинка, калинка моя!

В саду ягода малинка, малинка моя!..»

…А если на миг

            отодвинуть веселье,

пятнадцатый век

мою голову сдавит.

Я —

            только гонец.

Я скачу с донесеньем.

Король растревожен.

Король заседает…

Врываюсь в покой

            тугодумов лобастых

и, рухнув плашмя

на подстилку из меха,

булькая кровью

(стрела меж лопаток),

хриплю,

будто школьник по буквам:

«Из…

ме…

на…»

«Калинка, калинка,

калинка моя!

В саду ягода малинка,

малинка моя!

Ах, люли-люли!..»

Эх, люди —

люди…

…А ты идешь по лестнице,

идешь по лестнице.

Шагаешь,

            как по лезвию,

через нелепицы.

И мечешься,

и маешься,

мечтая,

каясь…

Нет!

            Ты не подымаешься, —

я сам

спускаюсь!

Романы обездарены,

отпели трубы…

О, сколько нас —

            «подаренных» —

идет

друг к другу!..

Мы,

            окрыляясь тостами,

царим

над столиками.

Читаем книжки – толстые,

а пишем – тоненькие.

Твердим

            о чистой совести,

вздыхаем

мудро…

А сами

            неосознанно

идем

к кому-то…

4. Когда любил…

Люб —

            (Воздуха!

                        Воздуха!

                                    Самую малость бы!

                                                Самую-самую…)

лю!

(Хочешь, —

            уедем куда-нибудь

                        заново,

                        замертво,

                        за море?..)

Люб —

(Богово – богу,

            а женское – женщине

                        сказано,

                        воздано.)

лю!

(Ты покоренная.

            Ты непокорная…

                        Воздуха!

                        Воздуха!)

Люб —

(Руки разбросаны.

            Губы закушены.

                        Волосы скомканы.)

лю!

(Стены расходятся.

            Звезды, качаясь,

                        врываются в комнаты.)

Люб —

(В загнанном мире

            кто-то рождается,

                        что-то предвидится…)

лю!

(Где-то

            законы,

            запреты,

            заставы,

            заносы,

            правительства…)

Люб —

(Врут очевидцы,

            сонно глядят океаны остывшие.)

лю!

(Охай, бесстрашная!

            Падай, наивная!

                        Смейся, бесстыжая!)

Люб —

(Пусть эти сумерки

            станут проклятием

            или ошибкою…)

лю!

(Бейся в руках моих

            каждым изгибом

            и каждою жилкою!)

Люб —

(Радостно всхлипывай,

            плачь и выскальзывай,

            вздрагивай,

            жалуйся!..)

лю!

(Хочешь – уедем?

            Сегодня? —

                        пожалуйста.

            Завтра? —

                        пожалуйста!)

Люб —

(Царствуй, рабыня!

            Бесчинствуй, учитель!

            Неистовствуй, женщина!)

лю!

(Вот и глаза твои.

            Жалкие,

            долгие

            и сумасшедшие!..)

Люб —

(Чертовы горы уставились в небо

                        темными бивнями.)

лю!

(Только люби меня!

            Слышишь,

                        люби меня!

            Знаешь,

                        люби меня!)

Люб —

(Чтоб навсегда!

            Чтоб отсюда – до гибели…

                        Вот оно…

                        Вот оно…)

лю!

(Мы никогда,

            никогда не расстанемся…

                        Воздуха…

                        Воздуха!..)

…А лестница

            выше.

А двери —

            похожей.

Я знаю,

            я вижу,

я чувствую

            кожей, —

шагаешь

            по далям,

шагаешь

            по датам.

Недавним

            и давним.

Святым

            и бездарным.

5. Когда отчаялся…

Кукушка:

            «Ку-ку!

Живи на земле…»

А палец —

            к курку.

А горло —

            к петле.

А небо —

            к дождю

(галоши надень)…

Сгибаясь,

            тащу

две тыщи недель.

Две тыщи суббот

(взвали,

если жив).

Следы

            от зубов

своих

            и чужих.

Все отблески

            гроз

на глади

            стола.

И тихий вопрос:

«Зачем ты

была?..»

Несу на горбу, —

не сгинув

едва, —

чужую

            судьбу,

слепые

            слова.

Кукушка:

            «Ку-ку!

Останься.

Прошу…»

А я

            не могу.

А я

            ухожу.

Цветы в изголовье,

и тень на лице.

И ночь

            на изломе.

И пуля

в конце.

…А ты все время —

                        вверх,

все ближе,

            ближе.

Из-под закрытых век

тебя я вижу.

Идешь,

            как инвалид,

ступаешь ватно.

И кто заговорит, —

уже

            не важно.

Не важно,

            кто начнет,

а кто продолжит.

Себя

            перешагнет.

Жизнь

подытожит.

Взойдет на перевал.

Вернет,

отчаясь,

затасканным

            словам

первоначальность.

6. Когда выжил…

Что я?!

            Что это я?!

                        Да что я?!

В воспаленном:

«то…

иль не то?..»

Выбрал

            самое распростое.

Проще пива.

Глупей лото…

Расплываюсь

            в слезливом трансе.

Вопли кончены.

Не берет…

Вы

            орите!

А я

наорался

на десяток годов

            вперед.

По озерной метельной глади

прет

весенних недель

            орда.

Все будильники мира,

                        гряньте!

И замолкните

навсегда.

Лишним криком

            эпоха скомкана,

смята

грохотом календаря…

Да отсохнет

            язык

                        у колокола,

если он трезвонит

зазря!..

Реки движутся

            в каменных шорах,

дни уходят в небытие…

Крик

            устал.

Да здравствует

шепот

двух людей:

его

и ее.

…Застыла у дверей.

Теперь

            помедли.

Невыносимой тишине поверь.

Вчера меж нами

             были

                        километры.

Сегодня —

только тоненькая дверь.

Подмигивают фонари спросонок.

Над зимней ночью

                        взмахи снежных крыл.

Нам очень скоро сорок.

Очень сорок…

Войди в свой дом.

Я двери отворил.

Друзьям

«Я богат…»

Савве Бродскому

Я богат.

Повезло мне и родом

             и племенем.

У меня есть

Арбат.

И немножко свободного времени…

Я

подамся

от бумажных

             запутанных ворохов

в государство

переулков,

             проспектов

                          и двориков.

Все, что я растерял,

отыщу в мельтешении радужном.

Где витой канделябр

и бетонные глыбины —

рядышком.

Где гитары

             щекочут невест,

где тепло от варений малиновых.

Где колясок

             на каждый подъезд

десять —

детских

и две —

инвалидных.

Там, где будничны

тополя

             перед спящими школами.

Там, где булькают,

как вскипевшие чайники,

                          голуби.

Выхожу не хвалить,

не командовать

             уличной вьюгою.

Просто так

улыбаться

             и плыть

по Арбату

седеющим юнгою.

Богини

Давай покинем этот дом,

                          давай покинем, —

нелепый дом,

набитый скукою и чадом.

Давай уйдем к своим домашним богиням,

к своим уютным богиням,

             к своим ворчащим…

Они, наверно, ждут нас?

             Ждут.

                          Как ты думаешь?

Заварен чай,

             крепкий чай.

                          Не чай – а деготь!

Горят цветные светляки на низких тумбочках,

от проносящихся машин

             дрожат стекла…

Давай пойдем, дружище!

Из-за стола встанем.

Пойдем к богиням,

             к нашим судьям бессонным.

Где нам обоим

             приговор уже составлен.

По меньшей мере мы приговорены —

к ссоре…

Богини сидят,

             в немую тьму глаза тараща.

И в то,

             что живы мы с тобою,

верят слабо…

Они ревнивы так,

             что это даже страшно.

Так подозрительны,

             что это очень странно.

Они придумывают разные разности,

они нас любят горячо и неудобно.

Они всегда считают

             самой высшей радостью

те дни, когда мы дома.

Просто дома…

Москва ночная спит

             и дышит глубоко.

Москва ночная

до зари ни с кем не спорит…

Идут к богиням

             два не очень трезвых

                          бога.

Желают боги одного:

быть собою.

Игра в «Замри!»

Ю. Овсянникову

Игра в «Замри!» —

             веселая игра…

Ребята с запыленного двора,

вы помните, —

             с утра и до зари

звенело во дворе:

«Замри!..»

«Замри!..»

Порой из дома выйдешь, на беду, —

«Замри!» —

и застываешь на бегу

в нелепой позе

             посреди двора…

Игра в «Замри!» —

далекая игра,

зачем ты снова стала мне нужна?

Вдали от детства

                          посреди земли

попробовала женщина одна

сказать мне позабытое:

«Замри!»

Она сказала:

                          будь неумолим.

Замри!

И ничего не говори.

Замри! —

             она сказала. —

Будь

             моим!

Моим – и все!

А для других —

             замри!

Замри для обжигающей зари,

Замри для совести.

Для смелости замри.

Замри,

не горячась и не скорбя.

Замри,

Я буду миром

             для тебя!..

На нас глядели звездные миры.

И ветер трогал жесткую траву…

А я не вспомнил

             правила игры,

А я ушел.

Не замер.

Так живу.

Рыбаки

С. Красаускасу

Что вы ловите,

            рыбаки?

Что ловите?..

Как всегда,

            неприступны и застенчивы, —

над гудящей рекой

            вы расставили локти,

будто не удочки у вас в руках,

а уздечки.

Будто это не река,

            а конь взнузданный,

будто слышится вам

            топот копыт частый,

будто в жизни вам

только это и нужно, —

вечно мчаться

            за своим рыбацким счастьем.

Пригибаясь к холке коня,

            тихо охаете…

А к высоким сапогам

            глина прилипла.

А в ведерках —

            сплошняком ерши

                        да окуни…

Где ж она —

золотая ваша

рыбка?..

Мимо вас по реке —

                        лодки, лодки…

А за моим окном

                        глухо шумит улочка.

Я сижу,

            расставив широко локти.

У меня в руках не карандаш,

                        а тоже – удочка.

Я, как вы, рыбаки,

пробую разное.

Мне

            ленивую плотву ловить не хочется.

Я в поток ревущий удочку забрасываю,—

по тетрадному листу

круги расходятся.

Расходятся круги,

            разбегаются…

А улов мой

вяло иглами ершится.

Над усталой головою

                        солнце катится,

в каждой капле отражаясь,

в каждой жизни…

Может, скажут:

            «Ты ловить не умеешь!

Не всегда тебе

            терпенья хватает…»

Нет, поймите, —

мне надоела мелочь,

                        мелочь!

А где —

            она?

Где моя рыбка

золотая?

Где она —

            неповторимая —

                        хоронится?

На какой такой глубине опасной?

Как вам ловится,

            рыбаки?

Как ловится?

Я желаю вам удачи.

Удачи рыбацкой.

Творчество

Э. Неизвестному

Как оживает камень?

Он сначала

не хочет верить

            в правоту резца…

Но постепенно

из сплошного чада плывет лицо.

Верней —

            подобие лица.

Оно ничье.

Оно еще безгласно.

Оно еще почти не наяву.

Оно еще

безропотно согласно

принадлежать любому существу.

Ребенку,

            женщине,

                        герою,

                                    старцу…

Так оживает камень.

Он —

            в пути.

Лишь одного не хочет он:

остаться

таким, как был.

И дальше не идти…

Но вот уже

            с мгновением великим

решимость Человека сплетена.

Но вот уже

            грудным, просящим криком

вся мастерская

до краев полна:

«Скорей!

            Скорей, художник!

Что ж ты медлишь?

Ты не имеешь права

            не спешить!

Ты дашь мне жизнь!

Ты должен.

Ты сумеешь.

Я жить хочу!

Я начинаю

            жить.

Поверь в меня светло и одержимо.

Узнай!

Как почку майскую, раскрой.

Узнай меня!

Чтоб по гранитным жилам

пошла

            толчками

                        каменная кровь.

Поверь в меня!..

Высокая,

живая,

по скошенной щеке

            течет слеза…

Смотри!

Скорей смотри!

Я открываю

печальные

            гранитные глаза.

Смотри:

я жду взаправдашнего ветра.

В меня уже вошла

            твоя весна!..»

А человек,

который создал

                        это,

стоит и курит около окна.

«Кем они были в жизни…»

С. Красаускасу

Кем они были в жизни —

            величественные Венеры?

Надменные Афродиты —

            кем в жизни были они?..

Раскачиваясь,

размахиваясь,

колокола звенели.

Над городскими воротами

            бессонно горели огни.

Натурщицы приходили

в нетопленые каморки.

Натурщицы приходили —

            застенчивы и чисты.

И превращалась одежда в холодный

            ничей комочек.

И в комнате становилось теплее

            от наготы…

Колокола звенели:

«Все в этом мире тленно!..»

Требовали:

«Не кощунствуй!..

Одумайся!..

Отрекись!..»

Но целую армию красок

художник

гнал в наступленье!

И по холсту,

            как по бубну,

                        грозно стучала

                                    кисть.

Удар!

И рыхлый монашек

            оглядывается в смятенье.

Удар!

И врывается паника

            в святейшее торжество.

Стекла звенят в соборе…

Удар!

И это смертельно для господина Бога

            и родственников его…

Колокола звенели.

Сухо мороз пощелкивал.

На башне,

            вздыбленной в небо,

стражник седой дрожал…

И хохотал художник!

И раздавал пощечины ханжам,

живущим напротив,

и всем грядущим

            ханжам!

Среди откровенного холода

краски цвели на грунте.

Дул торжественный ветер

в окна,

как в паруса.

На темном холсте,

            как на дереве,

зрели

теплые груди.

Мягко светились бедра.

Посмеивались глаза.

И раздвигалась комната.

И исчезали подрамники.

Величественная Афродита

            в небрежной позе

                        плыла!..

А натурщицам было холодно.

Натурщицы

тихо вздрагивали.

Натурщицы были

            живыми.

И очень хотели

тепла.

Они одевались медленно.

Шли к дверям.

И упорно

в тоненькие накидки

            не попадали плечом,

И долго молились в церкви.

И очень боялись

            Бога…

А были

уже бессмертными.

И Бог здесь был

            ни при чем.

Стасису Красаускасу

Этого стихотворенья

ты не прочтешь

никогда…

В город вошли,

            зверея,

белые холода.

Сколько зима продлится,

хлынувши через край?

Тихо

в твоей больнице…

– Стаська,

            не умирай!..

Пусть в коридоре голом,

слова мне не сказав,

ставший родным

            онколог

вновь отведет глаза.

В тонкой броне халата

медленно я войду

в маленькую

палату,

в тягостную

беду…

Сделаю все

            как нужно,

слезы

            сумею скрыть.

Буду острить натужно,

о пустяках говорить,

врать,

            от стыда сгорая!..

Так и не разберу:

может быть, мы

            играем

оба

в одну игру?!

Может,

            болтая о разном,—

очень еще живой —

ты между тем

прекрасно

знаешь

диагноз свой.

Может, смеешься нарочно

в этот

            и в прошлый раз,

голову нам

мороча,

слишком жалея

            нас?!

В окнах,

            больших к хмурых,

высветится

            ответ.

Как на твоих гравюрах —

белый и черный

цвет.

И до безумия просто

канет

            в снежный февраль

страшная эта просьба:

– Стаська,

не умирай!..

Старая записная книжка

Где же она пропадала?

            (Поиски – труд напрасный!)

Вновь я ее листаю,

с прошлым —

            глаза в глаза…

В этой потертой книжке,

                        будто в могиле братской —

мертвые

телефоны,

мертвые

адреса…

Уже ничего не поправишь.

                        Уже ничего не скажешь.

И не напишешь писем.

И не дождешься звонков…

Вот на пустой странице —

            Шукшин Василий Макарыч.

А перед этим —

            рядышком —

Симонов

и Смеляков…

Как поименный список

                        армии перед боем

(хватит работы санбатам,

                        разведчикам

                                    и штабам!).

Ояр!

Куда же ты, Ояр?!

Не отвечает Ояр.

Сумрачно и таинственно

                        палец подносит к губам.

Строки в потертой книжке

            все еще смотрят призывно.

Все еще дышат,

                        требуют,

                                    вздрагивают и говорят.

Я имя читаю

и слышу

            глуховатый голос Назыма:

«Брат,

            мы давно не виделись…

Как поживаешь,

брат?..»

Трудно листать страницы.

Видеть фамилии

                        тяжко…

Зимний полуденный Вильнюс.

За незастывшей рекой

улица Малонеи.

«Стаська! – кричу я.

– Стаська!»

Он улыбается грустно.

Машет нездешней рукой.

Старая, старая книжка.

Буквы поблекли.

Однако

имя любое —

            словно

                        прикосновенье к огню.

Строчка:

«Звонить Паруйру!!»

            Два восклицательных знака.

Может, звонил.

Не помню.

Больше не позвоню.

Старая книжка свидетельствует,

                        жалует

                               и обвиняет,

Как черный квадратик в «Вечерке» —

                        каждый ее листок

Где ты, Кузьмич?

Откликнись!..

И комнату заполняет

неповторимо протяжный,

            скорбный луконинский вздох

Я позабыл о времени,

            старую книжку листаю.

Вся она —

будто исповедь

            осиротевшей семьи…

Рана моя

            открывшаяся.

Память моя

            святая.

Други мои – товарищи.

Вечные судьи

мои.

«Спелый ветер дохнул напористо…»

Спелый ветер дохнул напористо

и ушел за моря…

Будто жесткая полка поезда —

память моя.

А вагон

            на стыках качается

в мареве зорь.

Я к дороге привык.

                        И отчаиваться

мне

не резон.

Эту ношу транзитного жителя

выдержу я…

Жаль, все чаще и все неожиданней

сходят друзья!

Я кричу им:

            «Куда ж вы?!

                        Опомнитесь!..»

Ни слова в ответ.

Исчезают за окнами поезда.

Были —

и нет…

Вместо них,

            с правотою бесстрашною

говоря о другом,

незнакомые, юные граждане

обживают вагон.

Мчится поезд лугами белесыми

и сквозь дым городов.

Все гремят и гремят под колесами

стыки годов…

И однажды негаданно

            затемно

сдавит в груди.

Вдруг пойму я,

            что мне обязательно

надо сойти!

Здесь.

На первой попавшейся станции.

Время пришло…

Но в летящих вагонах

            останется

и наше тепло.

Отъезд

Л. и Ю. Паничам

Уезжали из моей страны таланты,

увозя с собой достоинство свое.

Кое-кто

            откушав лагерной баланды,

а другие —

            за неделю до нее.

Уезжали не какие-то герои —

(впрочем, как понять: герой иль не герой?..).

Просто люди не умели думать

                        строем, —

даже если это самый лучший

строй…

Уезжали.

Снисхожденья не просили.

Ведь была у них у всех одна беда:

«шибко умными» считались.

            А в России

«шибко умных»

не любили никогда!..

Уезжали сквозь «нельзя» и сквозь «не можно»

не на год, а на остаток дней и лет.

Их шмонала

            знаменитая таможня,

пограничники, скривясь, глядели вслед…

Не по зову сердца, —

            ох, как не по зову! —

уезжали, —

а иначе не могли.

Покидали это небо.

Эту зону.

Незабвенную шестую часть земли…

Час усталости.

Неправедной расплаты.

Шереметьево.

Поземка.

Жесткий снег…

…Уезжали из моей страны таланты.

Уезжали,

            чтоб остаться в ней навек.

«А они идут к самолету слепыми шагами…»

Василию Аксенову

А они идут к самолету слепыми шагами.

А они это небо и землю от себя отрешают.

И, обернувшись,

            растерянно машут руками.

А они уезжают.

Они уезжают.

Навсегда уезжают…

Я с ними прощаюсь,

                        не веря нагрянувшей правде.

Плачу тихонько,

                        как будто молю о пощаде.

– Не уезжайте! – шепчу я.

                        А слышится: «Не умирайте!..»

Будто бы я сам себе говорю:

«Не уезжайте!..»

Памяти Василия Шукшина

До крайнего порога

вели его,

            спеша, —

алтайская порода

и добрая душа…

Пожалуйста, ответьте,

прервав хвалебный вой:

вы что —

узнав о смерти, —

прочли его

            впервой?!

Пожалуйста, скажите,

уняв

            взыгравший пыл:

неужто он при жизни

хоть в чем-то

хуже был?!

Поминные застолья.

заупокойный звон…

Талантливее, что ли,

стал в черной рамке

                        он?!

Убийственно-жестоки,

намеренно-горьки

посмертные

            восторги,

надгробные

            дружки.

Столбы словесной пыли

и фимиамный дым…

А где ж вы раньше

                        были —

когда он был

живым?

Другу, которому я не успел написать стихов

Есть на свете

            такие парни —

дышит громко,

смеется громко,

любит громко

и шепчет

            громко!

Есть на свете такие парни…

Есть на свете

такие парни!

К жизни

            он припадает губами,

Пьет ее.

И напиться не хочет…

И когда —

            такие! —

                        уходят

вдруг,

на взлете,

на взмахе,

на вздохе, —

как земля в сентябре,

                        обильны, —

ничего не чувствуешь.

Только

жжет обида.

            Одна обида.

На кого – не знаю.

Обида.

И гадать не хочу.

Обида.

Есть на свете

            такие парни.

Все для жизни в них —

не для памяти!

Память, в общем-то,

                        по иронии —

вещь

достаточно односторонняя.

И бубнить про нее округло

в данном случае

слишком глупо,

слишком горько

            и бесполезно…

Мы —

            живые.

Мы —

            из железа.

Пусть намеком

            пустые урны

крематорий

держит за пазухой.

Вновь меня

            заполняет утро,

как улыбка

            Женьки Урбанского.

Планета друзей

А вам не услышать,

            как холодно звякают листья.

А вам не увидеть

            дрожания

                        каменных веток…

Я это пишу слишком близко от вас.

Очень близко.

И все ж таки так далеко,

            как с другой планеты.

На этой планете

себе я

не доверяю.

Смеюсь над собой, —

            и никак не кончается это.

Я голос

            теряю.

Я чьи-то пути

            повторяю.

И вижу:

проходит мимо

            ваша планета!

Она появляется —

чудо мое зоревое,

глаза застилает!

Величием дышит крамольным.

Она проплывает

            в густом голубом ореоле,

прошитая солнцем.

Продутая ветром.

Пропахшая

            морем.

На этой планете,

            на этой планете вашей

гудят поезда,

громыхая бессонно,

            бессвязно.

Тяжелые стрепеты

            пыльными крыльями машут.

У тихих селений

            стоят умудренные вязы…

Я знаю:

на вашей планете проходит лето.

Ночная река

            источает

                        целебный холод.

Проходит лето.

Проходят ссоры.

Друзья

            проходят.

Проходит мимо,

            проходит мимо

                        ваша планета.

И я поднимаюсь.

И я подчиняюсь крику.

И в собственном крике,

            тяжелом и темном,

                        вязну…

Я должен

            прыгнуть.

Я прыгну!

Сейчас я прыгну

на эту планету —

земную,

добрую,

вашу.

«Над камином стучат ходики…»

А. Аграновскому

Над камином стучат

ходики…

Где упали

            друзья

холмики.

Навсегда заросли

травами.

До сих пор их дома

в трауре…

А другие

            пошли в физики.

Мне о них разузнать —

фигушки!

Мне у них про дела

выпытать —

все равно

            что секрет

выболтать…

А иные нашли

жилочку,

может,

            даже и впрямь —

жирную.

Полюбили столы

крупные.

Полюбили слова

круглые…

Им

            грешно до меня снизиться,

И застыл телефон

в книжице.

Как рыбешка

            в углу невода.

Номер есть,

            а звонить —

некуда…

Похудела моя

книжечка.

Там,

            где раньше канат, —

ниточка.

Там, где раньше

            моря, —

озеро.

А заместо весны —

осени.

Ровесникам

Артуру Макарову

Знаешь, друг,

мы, наверно, с рожденья

                        такие…

Сто разлук нам пророчили

                        скорую гибель.

Сто смертей

усмехались беззубыми ртами.

Наши мамы

вестей

месяцами от нас ожидали…

Мы росли —

поколение

            рвущихся плавать.

Мы пришли

в этот мир,

            чтоб смеяться и плакать,

видеть смерть

и, в открытое море бросаясь,

песни петь,

целовать неприступных красавиц!

Мы пришли

быть,

где необходимо и трудно…

От земли

города поднимаются круто.

Век

суров.

Почерневшие реки

                        дымятся.

Свет костров

лег на жесткие щеки

                        румянцем…

Как всегда,

полночь смотрит

                        немыми глазами.

Поезда

отправляются по расписанью.

Мы ложимся спать.

Кров родительский

                        сдержанно хвалим…

Но

опять

уезжаем,

            летим,

                        отплываем!

Двадцать раз за окном

зори

            алое знамя подымут…

Знаю я:

мы однажды уйдем

к тем,

которые сраму

            не имут.

Ничего

не сказав.

            Не успев попрощаться…

Что

            с того?

Все равно: это —

            слышишь ты? —

счастье.

Сеять хлеб

и смеяться

            в ружейные дула…

Жить взахлеб!

Это здорово кто-то придумал!

День рождения женщины

Л. Я.

«Так сколько ж ей?..»

«И в самом деле, сколько?..»

А женщина махнет рукою

                        и

промолвит нараспев —

светло и горько:

– Зачем считать напрасно?

Все —

            мои. —

А после выпьет

                        за друзей пришедших.

И будет излучать

высокий свет…

Есть только дни рождения

                        у женщин.

Годов рождения

у женщин

нет!

Королева пляжа

В. Ежову

И была там королева пляжа…

Пляж,

            лениво вглядываясь в волны.

По утрам дымился,

будто плаха

после исполненья приговора…

В этот час —

как будто отвлеченно

от погоды,

моря

и вселенной —

шла по пляжу

            рыжая девчонка.

Мы ее прозвали

королевой.

Проходила,

            как землетрясенье!

Проходила

            вызовом веселым.

По уютным письмам

и по семьям

шла она

нежданным ревизором.

Очень жглась

            и слишком понималась,

от прически до ногтей

крамольна…

На локтях

            мужья

                        приподнимались.

Говорили:

«Чудо —

            это море!..»

Только жены

не желали чуда.

Вздрагивали жены,

            будто чуя

недруга.

Едины и усердны,

расставляли крылья,

            как наседки.

Их глаза решимостью сверкали

(королева проходила мимо).

А они ее

            вовсю

свергали!

И топтали.

И до дна громили.

Косточки в муку перетирали,

заходясь

в высоком наслажденье,

потому что были

            мастерами

в этом самом

очень женском

деле.

С ними было спорить бесполезно…

Королева шла легко,

спокойно.

И плескалось море

            в королевстве.

И синели в королевстве

                        горы.

Королевство

(это было видно)

разделялось

            на две половины.

На одной —

святое раболепье.

На другой —

проклятья королеве.

«Не ночь…»

М. Озеровой

Не ночь,

            а просто

сорок минут

сумерек…

К тебе есть

            просьба:

бежим от запутанной сутолоки!

Туда —

где простор,

где река

            тяжела и покорна…

Там дремлет

            костер

того счастливого

года…

Мы выйдем из лодки,

дождемся полночного часа.

И угли холодные

вдруг покраснеют

            от счастья!

И вновь мы

            привыкнем

к росе,

к шорохам чутким…

Пылать

            травинкам!

Гореть

            березовым чуркам!..

А нам —

помолчать.

Погрустить,

            если будет охота…

И снова

начать

от костра

            счастливого года!

Всю душу проветрить.

Все тайные мысли

            проверить.

И сердцу

            поверить.

И теплым коленям

            поверить…

И праздничным вечером

на главной

            площади

                        города

пусть вспыхнет

навечно

костер

            счастливого

                        года!

И пусть он согреет

все руки,

            все клятвы,

                        все просьбы…

Поедем скорее!

Поедем,

пока не поздно.

Вещи

М. Тарасову

Я снова дома,

            дома.

Вот так и надо

жить.

Мне хорошо.

            Удобно.

И незачем спешить.

И можно вещи гладить.

Ценить.

Переставлять.

С вещами можно

            ладить.

Их можно прославлять.

Отдать им,

            что имеешь,

почти сойдя с ума…

Но вот

            проходит месяц,

и в доме —

кутерьма!

Как изменились веши!

(Не веришь —

сам взгляни!)

Вот я все меньше,

            мельче.

Вот все крупней

они.

Огромны,

            непокорны,

страшны, как никогда, —

они подходят к горлу,

как полая вода!

Как будто под парами

в усилье

            непростом

топорщится углами

обыкновенный стол.

Растет и задевает,

молчание храня,

как будто

выживает

из комнаты

            меня!

Пройти к столу мешает

гигантская кровать!..

Я снова

уезжаю

по дому

            тосковать.

Сауна

Об испытаньях прежних

не вспоминай пока что…

Ты —

            в сауне.

Ты – грешник.

И потому —

покайся!

Вживайся оробело

в блаженство и мученье…

Но если это —

пекло,

куда девались черти?..

Жара,

            жарынь,

                        жарища,

не утихая, стелется.

Она теперь

            царица!

Она теперь

владелица!

Она погодой вертит.

А здесь,

в горниле сауны,

из флоры —

            только веник,

и только я —

из фауны.

И не хватает воздуха.

И дышишь —

как воруешь.

Но тут же надо —

            в озеро!..

А сможешь?

А не струсишь?..

Наверное, сумею.

Конечно же, не струшу.

Сейчас я чуть помедлю

и выбегу

            наружу!

Ведь мы, во всяком случае,

в своем существовании

и кипятками

            варены!

И холодами

            кручены!

Все в жизни повторяется.

И в нас уже

            вколочено:

В холодное!

В горячее!

В горячее!

В холодное!

«Вроде просто…»

А. Пахмутовой

Вроде просто:

            найти и расставить слова.

Жаль, что это все реже.

И все больней…

Вновь бумага лежит —

            ни жива ни мертва —

будто знает,

что ты прикоснешься к ней.

Но ведь где-то есть он,

            в конце концов,

тот —

единственный,

необъяснимый тот —

гениальный порядок

            привычных нот,

гениальный порядок

            обычных слов.

«За окном заря красно-желтая…»

И. Кобзону

За окном заря красно-желтая.

Не для крика пишу,

для вышептыванья.

Самому себе.

            Себе самому.

Самому

себе.

Больше – никому…

Вновь душа стонет,

            душа не лжет.

Положу бинты,

где сильнее жжет.

Поперек души

положу бинты.

Хлеба попрошу,

            попрошу воды.

Вздрогну.

Посмеюсь над самим собой:

может, боль уйдет,

может, стихнет боль!

А душа дрожит —

            обожженная…

Ах, какая жизнь протяженная!

Именины

Было весело.

Было пьяно.

Было душно, как в парнике…

Шестьдесят свечей

                        засияло

на торжественном пироге.

Длилось время.

Звучали тосты

и приканчивалась икра…

Багровея,

            бухгалтер толстый

постоянно кричал: «Ура!..»

Постаревшая примадонна,

плотно севшая на кровать,

повторяла хозяйке дома:

«Дура!

Годы надо

            скрывать!..»

Лысый дядя хвалил жаркое

и, задрав подбородок вверх,

лепетал

            чего-то такое

про коротенький бабий век…

А хозяйка, вникая в речи,

не сердилась, не горевала.

Наклонившись,

            тушила свечи.

Будто каждую целовала.

Ожидание
Монолог женщины

Микаэлу Таривердиеву

Вот ведь как!

            Явилась первой.

Надо было опоздать.

Где-нибудь в сторонке встать…

Что поделать —

сдали нервы…

Шла —

            как будто на экзамен,

с пятницы считала дни…

как же:

«Встреча под часами»!

Под часами.

Вот они.

А его на месте нет…

(Как некстати нервы сдали!)

Ну еще бы! —

            на свиданье

не была я

столько лет!

Даже страшно подсчитать…

Что ж я:

            рада иль не рада?

Там увидим…

Только надо,

надо было опоздать!..

Дура!

            Сделала прическу,

влезла в новое пальто,

торопилась,

            как девчонка.

Прибежала…

Дальше что?

Современная женщина,

                        современная женщина!

Суетою замотана,

            но, как прежде, – божественна.

Пусть немного усталая,

            но, как прежде, – прекрасная.

До конца непонятная,

только сердцу подвластная.

Современная женщина,

            современная женщина, —

то грустна и задумчива,

                        то светла и торжественна.

Доказать ее слабости,

                        побороть ее в дерзости

зря мужчины стараются,

понапрасну надуются!

Хоть не хвастает силою,

                        но на ней – тем не менее —

и заботы служебные,

                        и заботы семейные.

Все на свете познавшая,

                        все невзгоды прошедшая, —

остается загадкою

современная женщина!

Ромео моего

пока что

            не заметно…

Что ж,

            подождем его.

Я очень

современна!..

Порой берет тоска:

ведь нужно быть, к примеру,

кокетливой

(слегка!)

и неприступной

(в меру!)

Все

            успеваешь ты:

казаться беззаботной

и покупать

            цветы

себе,

идя с работы.

Самой себе

            стирать,

себе готовить ужин,

квартиру убирать

с усердием ненужным.

Подруге позвонить

замужней и счастливой, —

и очень мудрой

                        слыть,

быть

очень терпеливой.

Выслушивать слова

и повторять, не споря:

«Конечно,

ты права!

Мужья —

            сплошное горе».

И трубку положить

спокойно и устало.

И, зубы стиснув,

                        жить

во что бы то ни стало!

И маяться одной,

забытой,

            как растенье.

И ждать

очередной —

проклятый! —

день рожденья…

И в зеркало смотреть.

И все морщины

                        видеть.

И вновь себя

жалеть.

А чаще —

ненавидеть!..

Нести

            свою печаль.

Играть с судьбою

в прятки.

И плакать

            по ночам.

А утром

быть в порядке.

Являться в институт

и злиться без причины…

Ну,

            вот они идут

по улице —

мужчины!

Красавцы на подбор

с достоинством

спесивым.

Самодовольный пол,

считающийся

            сильным.

Как равнодушны

                        вы!

И как же вы

                        противны,

изнеженные

львы!

Потасканные

тигры!

Глядящие

                        людьми,

стареющие телом…

Да где он,

            черт возьми?!

И в самом деле,

где он?..

«Скорая помощь» —

                        по городу, словно по полю

голос вселенской беды,

                                    будто флаг, вознеся.

(Господи,

может быть, что-то случилось

                        с тобою?!)

Улица вся обернулась.

И замерла вся.

Воплем тугим

            переполнены сердце и память.

Он оглушает:

Успеть бы!

            Успеть бы!

                        Успеть!..

Вновь с телефонного диска

                        срывается палец.

«Скорая помощь»

пронзает застывший проспект…

Мир озирается.

Просит любовь о спасенье.

И —

            до сих пор неподвластны толпе докторов, —

рушатся

самые прочные дружбы

и семьи.

А у певицы —

                        горлом не песня,

                                    а кровь!

Голос несчастья над городом мечется снова…

Странно, что в эти минуты,

всему вопреки,

веришь

в извечную помощь

                        тихого слова.

В скорую помощь

                        протянутой доброй руки.

Ну, приди же,

            любимый!

                        Приди!

Одинокой мне быть

запрети.

Приходи, прошу,

                        приходи.

За собой меня

поведи…

Стрелки глупые торопя,

не придумывая ничего,

я уже простила

                        тебя —

повелителя своего.

Все обычно

            в моей мечте.

Я желаю —

            совсем не вдруг —

быть распятою

на кресте

осторожных и сильных

                        рук.

Чтобы стало нам горячо,

а потом —

еще горячей!..

И уткнуться

            в твое плечо.

И проснуться —

            на этом плече.

Вот видишь,

            тебя и любимым

                        назвать я успела!

Не надо бы —

сразу…

Ведь лучше —

            когда постепенно.

Ведь лучше – потом,

лучше – после…

Любимый, послушай,

ведь лучше…

Но где я найду

            это самое

                        «лучше»?!

О, если бы знал ты, любимый,

                                    как страшно и дико

давать о себе объявленье в газету:

«Блондинка,

вполне симпатичная,

добрая,

среднего роста…

Ее интересы:

            домашний уют и природа.

Имеет профессию.

Ищет надежного друга…»

О, если бы знал ты,

как все это пошло!

                        И – трудно…

Порой, в темноте,

рассуждаю я очень спокойно:

пройдет одиночество это,

                        наступит – другое.

Настанет пора,

и закружатся

            листья из меди.

В окошко мое постучит

одиночество

смерти.

Нет, я не пугаюсь.

Я знаю,

            что время жестоко.

Я все понимаю.

И все принимаю.

Но только

тому одиночеству

            я не желаю

                        сдаваться!

Хочу быть

любимой!

Живою хочу

            оставаться.

Смеюсь над другими

                        и радуюсь дням и рассветам.

И – делаю глупости!

И – не жалею об этом.

Дышу и надеюсь…

О, господи,

            как это больно!..

Ты видишь, любимый:

я вот она —

            вся пред тобою.

Слова мне скажи!..

                        Ну, пожалуйста.

Нет больше мочи!..

Чтоб – только не молча,

не молча.

Чтоб только —

                        не молча!..

Слова говори мне,

                        слова говори мне —

любые!

Какие захочешь,

чтоб только – не молча,

                        любимый!

Слова говори мне.

Без этого радость —

                        не в радость…

Скажи,

            что со мной хорошо.

И что я тебе нравлюсь.

Скажи,

            что ты любишь меня.

Притворись на мгновенье!..

Соври,

            что меня не забудешь.

Соври,

я поверю.

А может, просто

                        плюнуть и уйти?

И пусть

его

терзают угрызенья!..

(Ну-ну,

            шути, родимая, шути!

Нашла ты славный повод

                        для веселья.)

Останусь,

            чтобы волю испытать!..

Еще немного подождем.

Помедлим…

Ведь женщины

            давно привыкли ждать.

Чего-чего,

а это мы умеем…

Птицы спрятаться

                        догадаются

и от снега укроются…

Одинокими

            не рождаются.

Ими после

становятся.

Ветры зимние

                        вдаль уносятся

и назад возвращаются.

Почему,

            зачем,

                        одиночество,

ты со мной

не прощаешься?

Пусть мне холодно

                        и невесело, —

все стерплю,

что положено…

Одиночество —

                        ты профессия

до безумия сложная!

Ночь пустынная.

                        Слезы затемно.

Тишина безответная…

Одиночество —

                        наказание.

А за что —

я не ведаю…

Ночь окончится.

                        Боль останется.

День

с начала закрутится…

Одинокими

            не рождаются.

Одиночеству

учатся.

Ну, приди же,

                        любимый!

                        Приди!

Одинокой мне быть

запрети!

За собой меня

поведи.

Приходи, прошу,

                        приходи!

Задохнувшись,

                        к себе прижми

и на счастье,

и на беду…

Если хочешь,

            замуж возьми.

А не хочешь —

и так пойду.

Слово-то какое:

            «замуж» —

сладкий дым…

Лишь бы он пришел,

                        а там уж

поглядим.

Пусть не густо

                        в смысле денег

у него, —

приголубим,

            приоденем, —

ничего!

Лишь бы дом мой,

                        дом постылый,

не был пуст.

Пусть придет —

                        большой и сильный, —

курит пусть!

Спорит,

            ежели охота.

Пусть храпит!..

Так спокойно,

            если кто-то

рядом

спит…

Хорошо бы

            пил не очень.

И любил,

хоть немножечко!..

А впрочем,

лишь бы

был…

Без него сейчас мне точно

нет житья!..

Да зачем я так?!

Да что же,

что же

            я?!

Черт с тобой!

                        Не приходи!

Вспоминать —

и то противно…

Сгинь!

            Исчезни!

                        Пропади!

Я-то

нюни распустила…

Не желаю подбирать

со стола

            чужие крохи.

Если вновь захочешь врать,

ври

уже другой дурехе!..

Ишь,

            нашелся эталон!

Я в гробу таких

видала!

Тоже мне

            Ален Делон

поселкового масштаба.

Бабник!

Только и всего.

Трус!

Теперь я точно знаю…

Он решил,

            что на него

я

            свободу

                        променяю?!

Думал:

            баба влюблена!..

Что?

Не вышло?

Ешьте сами!

Вашей милости цена —

три копейки

на базаре.

Я везде таких

                        найду!

Десять штук

на каждый вечер…

Не звони —

                        не подойду!

Не отвечу,

            не отвечу!

Как без тебя?

                        Как?..

Был ты

синицей в руках.

Что без тебя

                        я?

Словно земля

ничья.

Стонет моя

            боль.

Я бы пошла

            за тобой!

Шла бы,

            закрыв глаза,

тихая,

как слеза…

Мне без тебя

                        как?

Птицей стать

в облаках?

Реять

            в ночной темноте?

Крылья уже

не те…

Злую печаль

                        пью.

Злюсь на судьбу

свою.

Вижу

            ее свет…

Есть ты там

или нет?

Мечется

            мой

                        крик!

Он от других

скрыт.

Боль

                        отдается в висках:

Как без тебя?

Как?

Стану

верной женою.

Не пройди стороною, —

буду

верной женою.

Над судьбой

                        и над домом

стану

солнышком добрым,

над судьбой

                        и над домом.

Хочешь —

            буду сестрою.

От несчастий прикрою,

хочешь —

            буду сестрою.

Скажешь —

            буду рабыней.

Если только любимой,

то могу —

и рабыней.

Кто может чуду приказать:

                                    «Свершись!» —

от собственного крика

холодея?..

Мне кажется:

                        я жду

                                    уже всю жизнь.

Мне кажется:

                        я жду

                                    почти с рожденья.

Я буду ждать

                        до самого конца!

Я буду ждать

                        за смертью

                                    и за далью!

Во мне стучат

сестер моих

            сердца.

Сестер по жизни

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.