Дмитрий Алексеевич Милютин
Дневник
1873–1882
Том 2

Текст публикуется по изданию:

Государственная Ордена Ленина библиотека СССР имени В. И. Ленина

Отдел рукописей

Дневник

Д. А. Милютина

1873–1882

Москва

1947

Текст приведен в соответствие с нормами современной орфографии.

1878 год

2 января. Понедельник. Первый день года провел я так же, как и в другие годы: утро в разъездах по дворцам, затем среди семьи и родных. После обедни во дворце и завтрака государь позвал меня в кабинет и прочел полученные с театра войны телеграммы. Сегодня же, хотя и не мой день доклада, я приглашен был во дворец вместе с канцлером, который прочел редактированные им ответные письма от имени государя к обоим императорам. Государь остался очень доволен этими проектами и благодарил князя Горчакова, который был бодрее и свежее, чем обыкновенно.

Кроме того, обсуждался ответ на полученный вчера по телеграфу запрос Лондонского кабинета, можем ли мы удостоверить, что ни в каком случае не займем полуострова Галлиполийского и берега Дарданелл. В этом вопросе князь Горчаков видит как бы косвенный ответ на последний наш меморандум, в котором канцлер спрашивал, в чем же, наконец, заключаются «интересы Англии», нарушения которых, по-видимому, так опасается Лондонский кабинет. Князь Горчаков хотел было отвечать безусловным обещанием, что Галлиполи и Дарданеллы вовсе не входят в наши соображения. Однако ж я счел нужным сделать оговорку, «à moins que les troupes turques ne se concentrent sur ce point»[1]. Я указал на карте, что в случае отступления турецкой армии от Адрианополя на Галлиполи наша армия не могла бы идти прямо на Константинополь, оставив у себя на фланге неприятеля в сильнейшей укрепленной позиции.

Вечером получена прямо из Константинополя телеграмма от султана Абдул-Гамида. Повелитель мусульман убеждает императора склониться к миру, уведомляет о посланных в Казанлык уполномоченных и умоляет, чтобы немедленно же были остановлены все наступательные движения наших войск. На телеграмме этой государь написал, что мы все-таки должны неуклонно держаться принятого нами плана, то есть не прежде начинать переговоры о перемирии, как по получении от Порты положительного согласия на заявленные нами основания мира.

3 января. Вторник. После моего доклада вошли в кабинет государя князь Горчаков и граф Игнатьев. Речь шла о том, не следует ли Игнатьеву теперь же ехать в Бухарест, чтобы предварительно сговориться с румынским правительством. Канцлер противился и желал задержать отъезд Игнатьева. Мне сдается, что он сомневается в успехе начатых переговоров, и в этом случае он может быть прав. Государь требовал, чтобы все вопросы относительно предстоящих переговоров о мире были теперь же подробно разобраны и разъяснены канцлером и графом Игнатьевым. В помощь последнему избран Влангали, бывший посланник наш в Китае, ныне живущий за границей в отставке.

На вчерашнюю телеграмму султана сочинен ответ, крайне лаконический и сухой. Государь прочел нам телеграмму от королевы Виктории, которая также убеждает его согласиться на просимое Портою перемирие. Личное вмешательство королевы в политику есть явление новое для Англии; оно начинает уже возбуждать в стране неудовольствие. По донесениям графа Шувалова, там продолжается агитация; кажется, в правительстве еще ничего не решено. Воинственный первый министр [Дизраэли] выходит из себя, придумывает всякие уловки, чтобы запастись оружием в предстоящей парламентской борьбе. До сих пор ему не удается вызвать какой-нибудь с нашей стороны предлог к воспламенению воинственности в обществе; ему бы хотелось до открытия парламента выведать наши условия мира. Сегодня в заседании английского совета министров решено заявить нам, что Англия не может допустить отдельного мирного договора между Россией и Портой.

После доклада я был в заседании Комитета министров. Обсуждалось представление министра путей сообщения об увеличении подвижного состава Одесской железной дороги; представление это вызвано заявлением Военного министерства; вероятно, поэтому и встретило сильные возражения и отвергнуто.

Перед обедом заехал ко мне граф Игнатьев, чтобы переговорить по некоторым[2] вопросам, касающимся предстоящих переговоров о мире. Он жалуется на бесплодное, в продолжение нескольких часов, совещание с князем Горчаковым, который не мог войти в серьезное рассмотрение ни одного из этих вопросов.

5 января. Четверг. В происходившем сегодня у государя после моего доклада совещании по делам иностранной политики присутствовали, кроме канцлера и меня, граф Игнатьев, Гирс и барон Жомини. Предметом совещания были условия мира, изложенные Игнатьевым в форме проекта прелиминариев мирного договора. Дело, казалось бы, заслуживало самого серьезного обсуждения; однако же чтение Игнатьева выслушали почти без всяких замечаний и бóльшая часть поставленных им вопросов осталась без категорического разрешения.

Взамен того сочинена тут же князем Горчаковым телеграмма к главнокомандующему действующей армией: ему подтверждается прежнее указание стараться протянуть переговоры и по возможности долее не объявлять турецким уполномоченным наших условий. Теперь главная цель этой проволочки состоит в том, чтобы сначала сойтись с Австрией, которая уже начинает портить нам дело. Граф Шувалов извещает из Лондона, что Андраши даже побуждает англичан противодействовать отдельным переговорам нашим с Турцией, обещая им поддержку Австрии.

Сомнительно, чтобы ответное письмо государя к императору Францу-Иосифу (отправленное только сегодня) могло произвести благоприятный оборот в эгоистической политике Венского кабинета: для этого нужны не одни только фразы, не искусная только редакция, но какие-нибудь более существенные, реальные удовлетворения; говоря попросту, нужно подкупить Австрию, нужна ей взятка; а мы всё требуем бескорыстной платонической дружбы.

12 января. Четверг. Опять целую неделю не имел возможности заглянуть в свой журнал, а между тем в течение этой недели много произошло заслуживающего внимания. Но именно потому я и не имел ни минуты досуга, что ежедневно случались экстренные занятия, совещания; приходилось по целым часам сидеть над разборкою шифрованных телеграмм и над шифровкою ответов. Дела военные и политические пошли с такой быстротой, что опередили самые смелые наши предположения. Решительное поражение Сулейман-паши под Филиппополем[3], занятие Адрианополя, прибытие турецких уполномоченных в Казанлык – всё это шло одно за другим, так что не успевали опомниться и соображать.

В прошедший вторник я был приглашен к обеду в Зимний дворец вместе с князем Горчаковым. По окончании обеда государь принял нас обоих в своем кабинете и предложил обсудить, как далее вести дело. Мое мнение состояло в том, чтобы, во-первых, местом переговоров о мире вместо Одессы или Севастополя назначить Адрианополь; а во-вторых, в случае, если начатые в Казанлыке предварительные переговоры окажутся безуспешными, продолжать безостановочно наступление на Константинополь и вести дело к радикальному разрешению восточного вопроса, сообща со всею Европой. К удивлению моему, князь Горчаков не возражал, и государь, отпуская нас, сказал, что каждый из нас еще подумает о возникших новых соображениях.

Но вслед за тем получены телеграммы от великого князя Николая Николаевича о том, что турецкие уполномоченные затруднились принять наши условия и запросили новые инструкции из Константинополя. Главнокомандующий сам извещает о своем намерении идти прямо на Константинополь, в надежде под самыми стенами его решить вопрос, и на этот случай спрашивает некоторых указаний. Телеграммы эти пришлись совершенно кстати.

Вчера же, в среду, после церемонии крестин новорожденного великого князя Бориса Владимировича, государь позвал нас троих – князя Горчакова, графа Игнатьева и меня – в свой кабинет и вторично прислал за нами после обеда, в 7 часов вечера. Здесь окончательно обсуждалось, что отвечать великому князю Николаю Николаевичу. Прямо из Зимнего дворца мы втроем поехали к канцлеру и там общими силами сочинили длинную телеграмму, которую потом генерал Мещеринов шифровал целую ночь. Сегодня утром телеграмма эта, одобренная государем, отправлена по назначению.

Сегодня во время моего доклада граф Игнатьев откланялся государю и получил окончательные приказания, а вечером уехал через Москву и Киев в Бухарест, где должен окончательно сговориться с румынским правительством и затем спешить далее в Главную квартиру армии. Там он будет в постоянной готовности к переговорам при содействии Нелидова. При этом я снова настаивал на том, чтобы теперь же обратиться к Европе с предложением начать сообща разрешать восточный вопрос. Однако же все нашли это преждевременным. Само собою разумеется, что и в моих мыслях было дождаться результата начатых переговоров в Казанлыке.

Пока я был сегодня в заседании Военного совета, приезжал ко мне великий князь Константин Николаевич; позже он прислал спросить, буду ли я дома в 9 часов вечера. Разумеется, я сам поехал к нему: он продержал меня около часа, развивая свои соображения относительно радикального разрешения восточного вопроса. В сущности его идеи сходятся с теми, которые и я высказывал в последних совещаниях у государя. Но он берет дело шире и настаивает на полном изгнании турок из Европы, на обращении Константинополя в вольный город и открытии проливов. Великий князь сознавался, что не имеет случая проводить свои мысли и потому передает их мне, прибавив, однако ж, что уже высказывал их графу Игнатьеву и графу Адлербергу.

14 января. Суббота. Вчера получены тревожные известия из Лондона. Первоначально из телеграмм графа Шувалова, а вслед затем даже из газетных телеграмм видно, что английский премьер-министр опять взбеленился под тем предлогом, что мы не объявляем о наших условиях мира, а между тем войска наши всё продолжают двигаться вперед. В Лондоне распустили ложные слухи, будто мы идем на Галлиполи (хотя на днях еще было положительно подтверждено, что мы не пойдем в ту сторону, если только англичане не вздумают вмешаться); Лейярд сообщил из Константинополя наши условия в искаженном виде.

Всё это послужило поводом воинственному Биконсфильду для того, чтобы заявить наконец открыто намерение внести в парламент билль об ассигновании экстраординарного кредита на вооружения и дать приказание английскому флоту вступить в Дарданеллы. Двое из влиятельнейших министров – лорд Дерби и Карнарвон – подали в отставку. Между тем граф Шувалов успел обнаружить мошеннические проделки Лейярда и объявил английским министрам настоящие наши условия. С другой стороны, сам султан воспротивился входу английского флота в Дарданеллы, опасаясь, чтобы вмешательство Англии не расстроило начавшихся переговоров с Россией. Биконсфильд должен был отменить данное флоту приказание и таким образом еще раз выказал свою опрометчивость [и дурь. Об этом результате лондонских проделок мы узнали только сегодня утром.]

Обо всем этом узнали мы только сегодня утром, а между тем пришли известия из Константинополя через Берлин (от принца Рёйсса), будто Порта соглашается на заявленные нами условия. В сегодняшних газетных телеграммах говорится так, будто перемирие уже заключено. Между тем в формальном заключении перемирия можно сомневаться, потому что великий князь Николай Николаевич, выехав из Казанлыка 12-го числа, еще находится с турецкими уполномоченными в пути и только завтра должен прибыть в Адрианополь, где, по всем вероятиям, и начнутся переговоры об условиях перемирия. Впрочем, надобно иметь в виду, что известия из Константинополя через Западную Европу должны доходить до нас ранее, чем от великого князя главнокомандующего, пока не устроено прямое с ним телеграфное сообщение.

Сегодня после своего доклада я опять присутствовал при докладе государственного канцлера. Государь спокоен и говорит, что видит в теперешнем обороте дел перст Божий. Доверие к Венскому кабинету сильно поколебалось. Граф Андраши начинает сближаться с Англией. Даже и в отношении к германскому императору, другу и дяде, возникают уже сомнения: на днях он телеграфировал государю, что отправил ему собственноручное ответное письмо, а вслед за тем, как обнаружилось из разбора шифрованной телеграммы на имя германского посла Швейница, приказал ему не представлять государю отправленного письма, а дождаться присылки другого, на перемену. Что значит эта замена одного письма другим, пока трудно объяснить. Во всяком случае, этот факт выказывает некоторую нетвердость, шаткость в настроении Берлинского кабинета. Канцлер был прав, сказав сегодня государю, что его величеству не на кого возлагать надежд, кроме самого себя.

Вчера прибыл сюда из Бухареста румынский генерал князь Гика, тот самый, который во всё время похода состоял при особе государя. Наконец и князь Горчаков сознал необходимость категорических объяснений с румынами. Жаль, что несколько поздно.

Великий князь Константин Николаевич с горячностью продолжает высказывать мысль, о которой говорил мне в четверг вечером. Вчера он приехал ко мне прямо от князя Горчакова, которому также развивал свой план с присоединением еще новой идеи – обращения государя к русскому народу с манифестом, в котором необходимо торжественно заявить об изгнании турок из Европы и нашем бескорыстном желании устроить судьбу христианского населения Балканского полуострова. Великий князь говорил, что канцлер поддается этим мыслям, намеревается доложить о них государю и советует самому великому князю заняться редакцией предположенного манифеста.

Такая податливость канцлера показалась мне сомнительной. Сегодня утром, когда мы вышли вместе из кабинета государя, я спросил князя Горчакова, почему же он умолчал о проектах великого князя Константина Николаевича. Тогда канцлер с обычной своей горячностью восстал против этого проекта и сказал мне, что «вовсе не обещал великому князю доложить государю о такой бессмыслице».

Вечером получил я от великого князя приглашение заехать к нему на несколько минут. Я нашел у него Сольского, которому он поручил было проектировать манифест. До входа в кабинет великого князя мы успели обменяться с Сольским несколькими словами, из которых я мог заметить, что он совершенно не разделяет мнений великого князя и желал бы отклонить его от задуманного проекта. Очевидно, что если известия о согласии Порты на условия мира справедливы, то не может уже быть и речи об изгнании турок из Европы.

Великий князь рассказал нам, что сегодня же утром имел случай развить свои предположения государю, который, выслушав его, не высказал, однако же, никакого заключения. Иначе и быть не могло: кто знает характер и приемы государя, тот мог предсказать великому князю, что фантастические его проекты будут встречены одним молчанием. Впрочем, и сам великий князь при изменившихся теперь обстоятельствах уже и не настаивает на своем проекте манифеста, а только выражает желание, чтобы наша дипломатия взяла инициативу в приглашении Европы к общему соглашению относительно восточного вопроса. Такого рода мнение и я вполне разделяю. Тут даже и спора нет.

15 января. Воскресенье. Надеялся я воспользоваться свободным утром, чтобы заняться дома некоторыми отложенными делами, но ошибся в своем расчете: государь потребовал меня к себе вместе с государственным канцлером. Случайно был и великий князь Константин Николаевич. Речь шла о полученном из Берлина ответном письме императора Вильгельма и о депешах из Вены. Государь находит последние несколько более успокоительными; Новиков старается смягчить разлад с графом Андраши. Письмо же императора Вильгельма вовсе не таково, как ожидали: оно сухо и бесцветно.

Иностранные газеты продолжают утверждать, что мирные условия подписаны. Правильнее надобно сказать, что предъявленные нами основные пункты будущих переговоров приняты султаном; подписание же этих основных пунктов [еще даже и не перемирия] может последовать разве только сегодня, то есть по приезде в Адрианополь великого князя главнокомандующего и турецких уполномоченных. Полученная же сегодня от великого князя телеграмма помечена только 12-м числом из Эски-Загры.

18 января. Среда. До сих пор нет известия от великого князя Николая Николаевича о том, приняты ли действительно Портою наши предложения. Полученные сегодня от него телеграммы помечены 14-м числом, 9 часами вечера, из Адрианополя; только в этот день и приехал он туда; о переговорах нет ни слова. Между тем сегодня государь получил вновь телеграмму прямо от самого султана, который почти выражает удивление, что до сих пор нет ответа от нашего главнокомандующего и что военные действия не приостанавливаются.

Из Вены и Бухареста сведения весьма неудовлетворительные. Австрия всё более и более принимает враждебное к нам положение и сближается с Англией. Румынское правительство протестует против предполагаемого возвращения отторгнутой от России в 1856 году части Бессарабии и вместе с тем жалуется на бесцеремонное обращение наших военных властей. В Англии правительство решило просить у парламента экстраординарный кредит. Всё это похоже на собирающиеся тучи.

Государь опять очень озабочен. Сегодня он три раза присылал за мной: раз утром и два раза вечером. Между прочими поводами к тому была полученная от великого князя Николая Николаевича странная телеграмма, в которой он просит приготовить одну пехотную дивизию 10-го корпуса к амбаркации[4] в Севастополе. Куда и зачем намерен он отправить эту дивизию – ни слова; да и как же решиться на такое рискованное предприятие, когда Черное море во власти турецкого флота. Великий князь Константин Николаевич, которого государь пригласил для этого дела вместе со мною, также находит предположение брата несообразным. Думаю, что оно и не состоится.

Сегодня же утром я посетил клинический госпиталь, где лежат многие раненые и больные, привезенные из действующей армии. Обедали у меня Боголюбов и Соболев, приехавшие на короткое время: один – из Черногории, другой – с Балкан. Боголюбов описывал нам дивные похождения черногорских богатырей, а Соболев – последние необычайные усилия наших войск на Шипке. К сожалению, я должен был два раза оставить своих гостей, уезжая во дворец.

21 января. Суббота. Все последние дни прошли в лихорадочном ожидании известий из Адрианополя о ходе переговоров. Каждый день мне приходилось быть у государя вместе с князем Горчаковым. Подозреваю, что великий князь Николай Николаевич нарочно тянет переговоры, чтобы продолжать подвигаться вперед и иметь наслаждение[5] вступить в Константинополь. Вчера я высказал эту мысль государю и по его приказанию отправил вчера же вечером телеграмму великому князю с повелением ускорить заключение перемирия, коль скоро Порта действительно примет заявленные нами основания.

Еще сегодня утром государь был очень озабочен тем, что замедление в переговорах подает новый повод к враждебным против нас толкованиям и недоверию. В Вене и Лондоне эксплуатируют это неловкое положение. Полученные вновь государем собственноручные письма австрийского и германского императоров не удовлетворили ожидания и надежды нашего государя; князь Горчаков готовит ответы, а между тем им заявлено уже согласие наше на собрание конференции. Теперь идет переписка только о месте, где соберутся уполномоченные. Наш канцлер настаивает, чтобы в конференции участвовали les chefs des cabinets, разумеется, чтобы самому играть роль и рисоваться перед Европой. Видно, он всё еще не чувствует своего старческого упадка.

Наконец сегодня вечером получена радостная телеграмма от великого князя Николая Николаевича (от 19-го числа) о подписании как основных пунктов предстоящих переговоров о мире, так и условий перемирия. Нашим уполномоченным удалось выговорить оставление турками крепостей придунайских и Эрзерума. Странно только, что в телеграмме никак не упомянут срок перемирия.

Такой результат во всяком случае нельзя не признать блестящим, превышающим далеко те ожидания, на которые мы имели право даже и по сдаче Осман-паши. Каково бы ни было дальнейшее направление дипломатического вопроса, мы можем все-таки сказать, что военная кампания закончилась великолепно. Невольно припоминаешь, в каком положении мы были в августе и сентябре; да и позже, не далее двух месяцев тому назад. Могли ли мы 19 ноября мечтать, что 19 января, среди глубокой и холодной зимы, наша армия будет угрожать Константинополю и принудит султана подчиниться всем нашим требованиям?

Вчера я обедал во дворце вместе с генералом Обручевым и прибывшими с театра войны полковниками Генерального штаба Боголюбовым и Соболевым. Их величества были очень любезны и внимательны к ним; но мне было жаль, что им не дали побольше рассказать о том, чему они стали свидетелями. Именно Боголюбов мог бы порассказать о Черногории много интересного, особенно для императрицы.

Вчера же были получены две не совсем приятные телеграммы: одна – с Кавказа о неудачном деле 18 января под Батумом (атака позиции у Цихисдзири), другая – из Адрианополя о пожаре в деревянной казарме, в которой только что расположился лейб-гвардии Московский полк. Пожар случился ночью так быстро, что не успели даже спасти знамя и бывшие при нем в карауле 11 солдат погибли.

23 января. Понедельник. Вчера перед обедней государь потребовал меня вместе с князем Горчаковым. Мы поздравили государя с успешным заключением перемирия; но он не обольщает себя преждевременной радостью и видит черные тучи впереди, на дипломатическом горизонте. Теперь идет обмен мыслей относительно выбора пункта для конференций, а с этим вопросом тесно связывается и выбор лиц, уполномоченных от заинтересованных держав. Государь намерен опять писать императору Вильгельму и напомнить ему об обязанностях, взаимно принятых на себя тремя союзными императорами[6]. Государь высказал нам свое убеждение в том, что, несмотря на подписание оснований мира с Турцией, мы отнюдь не должны ослаблять наших военных мероприятий, а, напротив, следует держаться в полной готовности к возобновлению и даже развитию борьбы. Только при этом условии возможно еще ожидать успешного результата предстоящих конференций.

После обедни в Малой церкви Зимнего дворца прошло благодарственное молебствие по случаю перемирия, с пушечной пальбой. Улицы разукрашены флагами. После того был развод, по окончании которого государь подозвал к себе всех присутствовавших генералов и офицеров и произнес несколько слов, заканчивавшихся той же мыслью. Манеж огласился неумолкаемыми криками «ура!». Очевидно, что слова эти адресованы были не столько к наличной военной публике, сколько к целой Европе.

Сегодня я обедал у австрийского посла барона Лангенау. После обеда был у меня разговор a parte с хозяином. Он прикинулся добродушным и выражал уверенность в том, что между нами и Австрией дело уладится как нельзя лучше.

24 января. Вторник. Приехав утром во дворец к докладу, я узнал о случившемся за четверть часа перед тем происшествии с генералом Треповым. В обычный час приема просителей какая-то стриженая девица (одна из так называемых «нигилисток») выстрелила в Трепова из револьвера и нанесла ему серьезную рану в бок. Генерал Мезенцов приехал доложить государю, что поступок этот объясняют местью за какого-то студента Боголюбова, которого Трепов высек еще прошлым летом, когда тот содержался в тюрьме.

После доклада я сейчас же поехал навестить раненого и нашел его лежащим на кушетке среди нескольких хирургов, ощупывавших рану и пропускавших дренаж. Все двери были настежь; множество народа в комнатах: ходили, разговаривали; не похоже было вовсе, что мы у постели больного, только что раненного. Он говорил со мною, хотя на лице видны были физические страдания. Говорят, рана тяжелая и небезопасная.

Среди доклада моего государь, по обыкновению, принял канцлера. Речь шла о выборе места для предстоящих конференций. Граф Андраши уже предложил всем кабинетам назначить конференции в Вене. Почти все уже приняли это предложение; только Берлинский кабинет воздержался пока, в ожидании согласия с нашей стороны. Князь Горчаков находится в большом затруднении: если конференция пройдет в Вене, то, по принятому обычаю, председательствовать будет Андраши, и тогда уполномоченным нашим никто не может быть другой, кроме Новикова. Но канцлер сам признает невозможным положиться на него, а между тем не хочет его обидеть назначением другого представителя.

Высказано предположение о предварительном тайном соглашении в Вене между представителями трех императоров. Если б установилось между ними твердое согласие, то можно было бы смелее выступить на общую конференцию, где бы ни было решено ей осуществиться.

Сегодня в Комитете министров состоялось продолжительное прение по вопросу о соединении в одних руках трех железных дорог – Одесской, Киево-Брестской и Бресто-Граевской.

28 января. Суббота. Положение политическое всё более и более усложняется; отказ наш на предложенный графом Андраши съезд в Вене усиливает охлаждение между нами и Австрией; в Англии правительство берет верх и разжигает страсти, распуская ложные известия и клеветы на наш счет. Палата под этим впечатлением вотировала огромным большинством просимый кабинетом кредит в 6 миллионов фунтов стерлингов. На Германию мало надежд; она держится нейтрально и повторяет, что должна щадить Австрию. Даже Франция начинает поддакивать Англии. Таким образом, опять вся Европа поднимается против нас. И за что? За то, что нам посчастливилось добиться решительного успеха над Турцией и заставить ее подписать очень выгодные для нас условия перемирия.

Сегодня, кроме обыкновенного утреннего доклада у государя вместе с князем Горчаковым, мы оба вторично приглашены были во дворец в восьмом часу вечера. Мы нашли государя в крайне возбужденном состоянии. Причиною тому было формальное заявление Лондонского кабинета о вступлении английской эскадры в Босфор под предлогом защиты британских подданных в Константинополе. Государь называет этот акт «пощечиной» нам; с горячностью говорил он, что честь России ставит ему в обязанность принять решительные меры – ввести наши войска в Константинополь. Хотя мы оба, князь Горчаков и я, старались обсудить это решение несколько хладнокровнее, опасаясь испортить дело излишней поспешностью, однако же государь сказал, что принимает на одного себя всю ответственность перед Богом, и тут же продиктовал мне телеграмму к великому князю Николаю Николаевичу.

Возвратившись домой, я немедленно же занялся шифрованием телеграммы, но, посылая ее на подпись государю, счел долгом напомнить ему, что, вероятно, условие об оставлении турками дунайских крепостей еще не приведено в исполнение и мы лишимся очень важной выгоды, если принятое ныне решение прервет условия перемирия. Государь, возвратив мне мою записку, нашел мое замечание справедливым и разрешил сделать в телеграмме добавление. Шифрованная телеграмма отправлена только в 12 часу ночи.

29 января. Воскресенье. Опять я был сегодня утром приглашен во дворец вместе с князем Горчаковым. Получено извещение, что к английской эскадре в Босфоре присоединятся суда и некоторых других государств. О вступлении английского флота в Босфор уже напечатано даже в здешних газетах. Государь находит необходимым неотлагательно объявить о своем решении вступить в Константинополь. Но приказание, отправленное только в прошлую ночь, дойдет до великого князя Николая Николаевича не ранее, как на четвертый день. Несмотря на это, решено сегодня же по телеграфу объявить через послов наших о вчерашнем решении и послать телеграмму прямо самому султану.

В то время как мы обсуждали все невыгоды нашего положения, вошла в кабинет императрица и приняла участие в совещании. Она вполне понимает затруднение, в которое будет поставлен наш главнокомандующий, если решение о вступлении наших войск в Константинополь сделается известным всей Европе и самому султану прежде, чем узнает об этом наш главнокомандующий. Я, сколько мог, настаивал, чтобы по крайней мере сама редакция нашего заявления не имела характера положительного решения. Князь Горчаков, выходя из кабинета, обещал мне еще подумать, как изменить первоначальную, набросанную им карандашом редакцию. Тем не менее я все-таки опасаюсь, что произойдет серьезное недоразумение, поскольку до сих пор не устроено телеграфное сообщение с Адрианополем. Некоторые из последних телеграмм шли из армии через Константинополь и Вену. Таким путем пришло и сегодня извещение Игнатьева о прибытии его в Адрианополь. К сожалению, турецкие уполномоченные уже уехали из Главной квартиры в Константинополь.

Государь отменил сегодня развод, мотивируя тем, что при разводе не мог бы ничего не сказать по поводу настоящего положения дел и принятого важного решения. Признаюсь, я не думал, чтобы государь придавал такое значение общественному мнению.

30 января. Понедельник. Утром был приглашен во дворец (хотя это не день моего доклада) с великим князем Константином Николаевичем и князем Горчаковым. Одобрена и отправлена телеграмма государя к султану с извещением о намерении ввести русские войска в Константинополь. Князь Горчаков предложил, как мне кажется, удачную мысль: заявить Германии, что в случае собрания конференции в одном из небольших городов Германии председательство должно по праву принадлежать князю Бисмарку. Германского канцлера ожидают в Берлине завтра или в среду. Государь в хорошем расположении духа. Послана мною телеграмма великому князю Николаю Николаевичу о том, что в случае высадки англичан где-либо на турецком берегу войска наши должны неотлагательно вступить в Константинополь.

Сегодня большой парадный обед в Белой зале в честь приехавшего на днях итальянского чрезвычайного посланника графа де Лонэ с извещением о вступлении нового короля Гумберта I на престол.

Папа Пий IX наконец оставил этот мир; давно пора. Конклав соберется в Риме, несмотря на сильную партию, настаивавшую на выборе другого пункта.

31 января. Вторник. Каждый день что-нибудь новое, изменяющее политическое положение. Султан противится вступлению английской эскадры в Босфор, может быть, именно вследствие нашего заявления о том, что оно заставит нас ввести войска в Константинополь. Другие морские державы приостановились испрашивать султанский фирман[7]. [Таким образом, англичане опять в дураках и, конечно, будут еще более вымещать на нас свою злобу.]

3 февраля. Пятница. Со вторника оставался я дома по болезни, что представляло немало затруднений, потому что каждый день государь присылал за мной и я должен был письменно сообщать ему свои мнения и соображения по поводу ежедневно получаемых телеграмм весьма тревожного свойства. Сегодня же государь сам удостоил меня своим посещением и просидел у меня около получаса. Его беспокоит нахальное вторжение английской эскадры в Мраморное море, вопреки протестам и просьбам султана. Сегодня, согласно с поданным мною мнением, еще раз сделана уступка Англии: несмотря на нарушение с ее стороны нейтралитета, мы снова заявили в Лондоне, что все-таки не займем Галлиполи, если только англичане не высадятся ни на одном пункте берега европейского или азиатского. Впрочем, не думаю, чтобы и эта уступка укротила бы воинственный азарт Биконсфильда.

4 февраля. Суббота. Здоровье мое позволило мне выехать сегодня к докладу. По обыкновению, был и князь Горчаков. Читали вслух донесение великого князя Николая Николаевича о переговорах и подписании конвенций: выговоренные условия в некоторых пунктах оказываются еще выгоднее для нас, чем было предположено. Между прочим, в статье о будущей автономии Болгарии вовсе исключено пребывание турецких войск в некоторых пунктах этой страны. Видно, что Порта признала себя вполне и окончательно побитою. Теперь ежедневно продолжается телеграфная переписка между нашим государем и султаном. Последний поставлен англичанами в безвыходное положение. Он всё еще надеется, что королева Виктория снизойдет к его мольбам и выведет эскадру из Мраморного моря; но отсюда ему беспощадно отвечают: «Тщетны твои надежды; английские суда не уйдут, а потому и мы вступим во что бы ни стало в твою столицу».

11 февраля. Суббота. В течение целой недели продолжались по-прежнему ежедневные совещания у государя с князем Горчаковым; но кроме него и меня еще прибавились наследник цесаревич и великий князь Владимир Александрович, приехавшие с Дуная 6-го числа. С каждым днем дела политические принимают всё более мрачный вид; Англия лезет в драку и, несмотря на нашу уступчивость, придумывает всё новые предлоги для разрыва. Лейярд доставляет в Лондон ложные известия, которыми Биконсфильд пользуется, чтобы возбуждать общественное мнение против России. Хотя в Адрианополе продолжаются переговоры между Игнатьевым и Савфет-пашой, а турки, исполняя добросовестно условия перемирия, очищают крепости на Дунае и Эрзерум, султан, подстрекаемый Лейярдом, ищет помощи Англии для возобновления борьбы с нами.

Великий князь Николай Николаевич до сих пор не решается преодолеть демаркационную линию, несмотря на телеграммы государя о вступлении в Константинополь. Я нахожу, что он поступает благоразумно, по возможности отдаляя катастрофу. Вступление наших войск в Царьград, несомненно, послужит сигналом для англичан и турок к возобновлению войны, и, таким образом, мы сами отречемся от громадных выгод, которые приобрели заключением предварительных условий мира и перемирия.

Вместо того чтобы ускорять, сколь возможно, созыв конференции, наш старец тянет дело и, решившись сам не ехать в Баден, до сих пор остается в недоумении, кого назначить представителем России. Преимущественно имеется в виду граф Шувалов; но в то же время опасаются его удаления из Лондона при настоящих натянутых отношениях. Из Лондона ожидается новый меморандум, который, по-видимому, имеет угрожающий характер, и может поэтому ускорить неизбежный разрыв с Англией, а вслед затем и с Австрией.

18 февраля. Суббота. Прошла еще целая неделя, и политический горизонт нисколько не разъяснился. Войска наши, с согласия султана, перешли через демаркационную линию, и главнокомандующий переехал в Сан-Стефано, под самые почти стены Константинополя. Там продолжаются переговоры Игнатьева с Савфет-пашой; но турки тянут дело, рассчитывая на конференции и подмогу Англии. Им объявлено, что Россия не согласится приступить к конференции, пока не подписан мирный договор с Портой. Игнатьеву дано знать, чтобы он не настаивал на уступке нам турецких броненосцев, так как это требование более всего встревожило не только Порту, но и англичан. В Англии продолжаются усиленно работы по вооружению. В Австрии также шевелятся; Совет министров намерен просить у палат экстраординарный кредит в 60 миллионов гульденов.

Князь Горчаков заболел; я видел его раз в постели; очень слаб и телом, и головой. Сегодня вместо него был с докладом у государя Гирс. Наш канцлер всё еще не теряет надежды поправиться и опять мечтает ехать на конгресс, который уже предлагает собрать в Берлине под председательством Бисмарка.

19 февраля. Воскресенье. Мир с Турцией подписан в Сан-Стефано! Общая радость и ликование!

Еще вчера вечером была телеграмма от великого князя Николая Николаевича о том, что турки по наущению Лейярда, поддерживаемого послами австро-венгерским и даже французским, нарочно затягивают переговоры и главное затруднение встречается в определении азиатской границы и денежного вознаграждения. Прочитав эту телеграмму, я уже приготовил было проект ответа в том смысле, чтобы разрешить Игнатьеву согласиться на некоторые уступки; но [каково было мое удивление, когда] встав сегодня утром, я нашел на своем столе шифрованную телеграмму великого князя и, немедленно разобрав ее, прочел следующие эксцентрические строки: «Крупно поговорив вечером с уполномоченными, переговоры пошли хорошо на лад»; а вслед за тем получил от государя телеграммы Игнатьева, извещавшие вчера же, что турки уступили нам всё, что предположено было приобрести на азиатской нашей границе, с включением и всего Баязетского санджака[8]. В 11 часу утра поехал я во дворец и нашел государя в отличном настроении. Он прочел мне несколько телеграмм, из которых видно, что Бисмарк склоняется к перенесению конгресса в Берлин, о чем сделано уже от нас предложение.

По поручению государя я заехал к канцлеру; нашел его уже сидящим в кресле; но голова так слаба, что он совсем не может связать двух идей. Тем не менее старик толкует о поездке своей в Берлин. «Je serai coulant[9], – говорит он, – но потребую самых широких полномочий».

От князя Горчакова успел еще возвратиться во дворец до конца обедни, а после завтрака отправился к разводу. Перед окончанием развода государь сказал мне, что получил новую телеграмму от великого князя Николая Николаевича, который сообщает, что переговоры пошли успешно и есть надежда на подписание мира в течение дня.

Действительно, в седьмом часу вечера, когда мы только что кончили обед среди собравшегося, по обыкновению, воскресного нашего кружка, вдруг вбегает мой сын – дежурный сегодня флигель-адъютант – и объявляет, что приехал из дворца по приказанию государя, чтобы объявить мне о подписании мира. Вслед за тем фельдъегерь привез мне от государя телеграммы великого князя и графа Игнатьева. Возвращая их государю, я приложил письменное поздравление, которое возвратилось ко мне с отметкою карандашом: «Спасибо от души тебе; ибо твоему усердию мы обязаны многим в достигнутых результатах». Пушечные выстрелы из крепости возвестили городу радостную новость; улицы и без того были уже иллюминованы и украшены флагами (по случаю праздника вступления на престол), к тому же сегодня первый день Масленицы и потому на улицах толпы народа и большое оживление.

20 февраля. Понедельник. Сегодня были во дворце выход и благодарственный молебен по случаю заключения мира. Перед выходом я был у государя, который показал мне полученную вчера от султана телеграмму и ответ на нее, а также телеграмму государя к императору Вильгельму и его ответ. Граф Игнатьев телеграфирует, что подписанный договор весьма близко подходит к проектированному им в Петербурге, с некоторыми лишь частными вариантами; что территория будущего княжества Болгарского прикасается к Эгейскому морю, а денежное вознаграждение определено в 300 миллионов рублей.

На выходе не было конца поздравлениям. Однако же общая радость парализуется опасениями враждебных действий со стороны Англии и Австрии. Счастливый мир, подписанный у ворот Константинополя, и все плоды блестящей кампании могут быть опрокинуты на предстоящих конференциях. Поэтому государь согласился с моим мнением, что следует несколько выждать, прежде чем приступить к возвращению наших войск из Турции. Если в самом деле Англия серьезно замышляет войну с нами, то для нас весьма важно удержать в своих руках Босфор как вход в Черное море. Подписанный вчера в Сан-Стефано договор назван «предварительным», paix préliminaire; требуется еще санкция Европы; и утвердит ли она беспрекословно все подписанные условия – еще неизвестно…

От великого князя Николая Николаевича получено прискорбное известие, что вчера скоропостижно умер князь Черкасский; как сказано в телеграмме – от апоплексии мозга. Перед этим он выдержал сильный тиф; начал было поправляться и уже занимался делами, так что кончина его последовала совершенно неожиданно. Жаль человека умного и способного. Он имел свои недостатки, навлекшие на него нападки со всех сторон. Но при нашей бедности в людях, обладающих государственными способностями, потеря такого человека крайне прискорбна.

25 февраля. Суббота. Подписанный в Сан-Стефано мирный договор, как кажется, ратифицирован султаном; граф Игнатьев собирается завтра выехать из Константинополя вместе с турецким военным министром Реуф-пашой, отправляемым сюда в качестве чрезвычайного посла, для окончательного обмена ратификациями. Между тем ведется деятельная дипломатическая переписка уже не о конференции в Бадене, а о конгрессе в Берлине. Почти все кабинеты уже изъявили согласие на это новое предложение; Венский кабинет принял его даже с удовольствием. Вообще, отношения наши с Австро-Венгрией сделались в последние дни несколько мягче, даже любезнее; но в газетах венских и пештских уже заговорили о занятии Боснии и Герцеговины [а это было бы лучшим признаком желания Венского кабинета возвратиться к прежнему секретному соглашению с нами]. В Лондоне перенесение конференций в Берлин принято с гримасой, с оговорками.

В течение минувшей недели завязалась по телеграфу переписка с главнокомандующим действующей армией относительно возвращения части войск в Россию и предстоящего распределения сил. Государь безусловно одобрил предложенные мною соображения, но сам еще не высказывает никаких определенных мнений. Я настаиваю на том, чтобы его величество собрал у себя некоторых компетентных лиц для совещания о стратегическом нашем положении в случае войны с Австрией и Англией.

Канцлер наш несколько поправился, начал снова приезжать во дворец и доволен перспективой конгресса в Берлине, где готовится пускать громкие фразы перед другими chefs de cabinet. Кажется, только от Англии будет просто уполномоченный – лорд Лайонс.

26 февраля. Воскресенье. В первый раз день рождения наследника цесаревича празднуется с особой торжественностью – большим выходом при дворе. Для объяснения этого нововведения ожидали какого-нибудь знаменательного обращения государя к дипломатическому корпусу, однако ж ничего подобного не было: государь, проходя через тронную залу, поговорил вполголоса с каждым из дипломатов поочередно, начиная с лорда Лофтуса, с которым, как говорят, был любезен, и кончая князем Гикой, которого, говорят, резко оборвал.

28 февраля. Вторник. Несмотря на первую неделю Великого поста, я был приглашен к обеду во дворец с князем Суворовым и графом Адлербергом. Поводом к этому приглашению было то, что 50 лет тому назад в этот день князь Суворов был назначен флигель-адъютантом.

1 марта. Среда. У государя было совещание касательно распределения сил и образа действий в случае новой войны с Англией и Австрией. Принимали участие великие князья – наследник, Владимир Александрович и Константин Николаевич, – граф Гейден, Лесовский, Обручев и я. Тотлебен не мог приехать по болезни. Чем более обсуждаем наше будущее военное положение, тем более оно представляется в неприглядном виде. Как ни желательно удержать за собой Босфор и не впустить неприятельские флоты в Черное море, остается сомнение, возможно ли это при имеющихся силах.

Вечером получил я от государя для прочтения копию подписанного в Сан-Стефано договора. Чтение этого акта оставило во мне впечатление чего-то недоконченного, непрочного. Каждый пункт договора подаст повод к придиркам и возражениям со стороны наших недоброжелателей на конгрессе.

2 марта. Четверг. Государь доволен договором, хотя я указывал на кажущиеся мне в этом акте недомолвки и неудобства. Тем не менее он сознает угрожающую нам опасность в случае разрыва с Англией и Австрией. Канцлер сегодня прямо заявил, что не ручается за сохранение мира и надобно быть готовым на всё. Англия так и лезет в неприятности, как будто ищет поводов к размолвке.

Около 3 часов пополудни приехал в Петербург граф Игнатьев вместе с Реуф-пашой, турецким военным министром. Игнатьев заехал ко мне вечером, и мы успели о многом с ним переговорить. По-видимому, он мало еще ознакомлен с общим политическим положением. Так как решено, что он едет вместе с князем Горчаковым на конгресс, то я стараюсь расположить его к примирительному ведению дела в будущем. После наших военных успехов, после такого удачного исхода кампании мы можем быть уступчивы и великодушны.

3 марта. Пятница. Утром, по своему обыкновению, объезжал я военно-учебные заведения; но должен был поспешить во дворец к совещанию, назначенному в 1½. На этот раз, кроме канцлера, великих князей и меня, участвовали граф Игнатьев и граф Адлерберг (последний, вероятно, случайно, как находившийся во дворце).

И государь, и канцлер видят положение дел в черном цвете; князю Горчакову не нравится предложение князя Бисмарка прежде конгресса собрать предварительное совещание между посланниками шести больших держав в Берлине для установления программы подлежащих обсуждению вопросов. Наш канцлер отвергал эту мысль безусловно, а я подал голос в пользу того, чтобы не безусловно противиться предложению Бисмарка, и государь согласился с этим мнением, что было явно неприятно князю Горчакову. Он бодрится и, как и Игнатьев, показывает вид равнодушия к тому, состоится конгресс или нет. Но ведь отмена конгресса есть война, и, может быть, не с одною Англией, а с половиною Европы. И какое ему дело до того, можно ли надеяться на счастливый исход подобной войны при настоящей обстановке, когда военные наши силы и средства чувствительно потрачены и потрясены? По-прежнему он будет с цинизмом отговариваться тем, что война его не касается; пожалуй, ему будут даже приятны наши военные неудачи. Лишь бы ему сохранить свой ореол!

В 4 часа приехал ко мне с визитом Реуф-паша. Мы имели длинный разговор. Это человек лет 50, высокий, сухощавый, с европейскими манерами и весьма порядочно объясняющийся по-французски. Он говорил скромно, с оттенком грусти, что Турция подавлена, обессилена; что единственное ее спасение заключается в дружеских отношениях с Россией; даже были намеки на оборонительный и наступательный союз. Реуф уверяет, что дело решено между Россией и Портой окончательно и до Европы не касается; что конгресс не может ничего ни прибавить, ни убавить и т. д.

Не знаю, в какой степени было чистосердечно это заявление; но когда я стал клонить речь к тому, чтобы принять общими силами меры к защите Босфора и преграждению пути английскому флоту, Реуф, словно не понимая меня, заговорил о другом и даже, позабыв сказанное прежде, начал хвастливо уверять, что Турция имеет еще до 250 тысяч войска и все материальные средства для защиты не только Босфора, но и Дарданелл. Главным же предметом нашего разговора был вопрос о возвращении турецких пленных. Мы расстались весьма дружелюбно, а через полчаса после его отъезда я отдал ему визит. Адъютант мой Арапов назначен мною состоять при Реуфе на время его пребывания в Петербурге.

4 марта. Суббота. В начале моего доклада государю присутствовал граф Игнатьев для разъяснения некоторых сомнений относительно наших распоряжений в трактате по военной части. Опять рассуждали о возможности удержания Босфора в случае войны с Англией. К сожалению, предположенное по этому предмету совещание не может состояться по болезни Тотлебена. Я очень боюсь, что мы теряем время и не успеем ничего приготовить к неизбежной, по-видимому, войне. Великий князь Николай Николаевич, который всегда торопится в распоряжениях, заботится уже о перевозке морем гвардии и гренадер, вместо того чтобы заняться прежде всего восстановлением благоустройства в своей армии, весьма дезорганизованной и не готовой к новой войне.

Сегодня Реуф-паша имел аудиенцию у государя. Она продолжалась около получаса, и по всему видно, что турецкий посол очень доволен приемом. Пока не знаю еще, какие были разговоры; слышал только от моего адъютанта, что Реуф выпросил разрешение государя теперь же отпустить с ним пленного Осман-пашу. Завтра Реуф представится императрице.

6 марта. Понедельник. Вчера после обедни и перед разводом было у государя совещание, в котором присутствовал и великий князь Константин Николаевич. Англия устраивает новые затруднения относительно конгресса; очевидно, она вовсе не хочет, чтобы дело уладилось, а, напротив того, решилась во что бы ни стало на разрыв с нами. Государь и канцлер потеряли уже надежду на мирный исход дела; положено телеграфировать великому князю Николаю Николаевичу, чтобы он принял меры к занятию Босфора и сосредоточил свои силы.

После совещания был развод, на котором присутствовал Реуф-паша. Перед обедом получил я приказание государя приехать вечером во дворец. Было опять совещание с канцлером и великим князем Константином Николаевичем по поводу полученных от великого князя Николая Николаевича двух телеграмм о том, что турки чинят затруднения к посадке наших войск на суда у Буюкдере, а англичане объявили Порте о решении своем ввести в проливы эскадру в случае приближения русских войск к Босфору. Сведения эти сильно встревожили государя. Приехав домой, я приготовил телеграмму к великому князю Николаю Николаевичу, чтобы он приостановил отправку гвардии и гренадер и готовил всё на случай войны с Англией.

Сегодня, после обычного своего приема в канцелярии Военного министерства, я был у государя для доклада о том, к каким распоряжениям следовало бы ныне же приступить для усиления нашего военного положения. Вместе с тем государь прочел мне полученные новые телеграммы из Берлина и Лондона. Князь Бисмарк разъясняет свое предложение о предварительном совещании несколько в ином смысле, чем в прежнем заявлении генерала Швейница, – в смысле более для нас удобном.

Вечером получена шифрованная телеграмма от великого князя Николая Николаевича к государю. Не видя возможности разобрать эту телеграмму нашим военным шифром, я послал ее для разбора графу Адлербергу и Гирсу (в Министерство иностранных дел); оба они также не признали этот шифр своим. В первом часу ночи ко мне приехал граф Адлерберг от государя с той же несчастной телеграммой, и нам удалось, после долгих попыток, добиться наконец толка: оказалось, что телеграмма написана военным шифром, но в совершенно искаженном виде. Содержание телеграммы относится к вопросу о занятии Босфора и лишь подтверждает прежние сведения.

7 марта. Вторник. Совещание у государя по поводу телеграмм о нахальстве англичан, угрожающих вступлением в Босфор, происходило в два приема. Государь раздражен и крайне нервен. Между ним и князем Горчаковым случилась горячая схватка; оба рассердились из-за пустяков: государь, подстрекаемый членами семьи, желал, чтобы заявлено было не только в Лондоне, но и перед Европой, о новых нахальствах англичан; канцлер находил это неуместным, бесцельным. Он дошел до того, что отказался положительно подписать всякое подобное заявление, и готов был сказаться больным.

Сцена эта происходила при втором нашем совещании, назначенном в 3½ часа, в присутствии великого князя Константина Николаевича и графа Игнатьева. Спор кончился ничем. Мне поручено было проектировать телеграмму к великому князю Николаю Николаевичу. Шифровка и разборка телеграмм отняли у меня бóльшую часть дня.

В 3 часа был у меня Реуф-паша, чтобы проститься. Он уезжает сегодня же вечером. По-прежнему министр дает самые дружественные заверения и вчера, в разговоре с Игнатьевым, почти дал положительное обещание уладить дело Босфора. Игнатьев изложил весь этот разговор на бумаге и прочел самому Реуфу, который пожелал оставить себе копию. Быть может, он и чистосердечен; но сможет ли привести в исполнение даваемые обещания, когда во главе турецкого правительства стоит отъявленный приверженец англичан[10], а все пружины в Порте в руках Лейярда?

11 марта. Суббота. Вчера во дворце был большой парадный обед по случаю дня рождения императора Вильгельма.

В последние дни политические дела мало подвинулись вперед. Англия продолжает заявлять какие-то свои[11] условия для участия в конгрессе, но в таких выражениях, что трудно даже понять, в чем заключается различие во мнениях обоих кабинетов. Это какой-то диалектический спор, основанный на обоюдных недоразумениях и запутанных выражениях, а из-за него происходит остановка в созыве конгресса. По-видимому, Англия сама не знает, под каким благовидным предлогом расстроить конгресс.

Из Вены же последние сведения были как будто несколько успокоительнее. Принц Александр Гессенский был приглашен в Вену и вел переговоры с императором Францем-Иосифом и с графом Андраши. Вчера на совещании у государя было прочитано письмо принца. Из него видно, что в Австрии нашли недостаточно любезным последнее письмо государя и вообще остались недовольны всем ведением дела с Турцией без соучастия Австро-Венгрии. Ясно, что в Вене желали бы иметь более осязательный повод к занятию Боснии и Герцеговины.

Государь по соглашению с канцлером решил послать в Вену Игнатьева, чтобы разъяснить возникшие недоразумения и постараться уладить их. С ним посылается новое собственноручное письмо государя к императору Францу-Иосифу. По мнению многих выбор Игнатьева для этого поручения неудачен: Игнатьева не любят в Вене; он состоит в личной вражде с Андраши. Но канцлер прямо признает, что другого нет, кто мог бы исполнить подобное поручение. Граф Игнатьев выезжает завтра. Ему дана carte blanche придумать в договоре с Турцией приемлемые для нас изменения, чтобы только успокоить Австро-Венгрию.

18 марта. Суббота. Целую неделю не выхожу из комнаты по болезни; первые дни не мог вовсе заниматься делами; можно было опасаться тифа. Сегодня намеревался выехать с докладом, но врачи не пустили, и действительно было бы преждевременно; чувствую себя еще очень слабым.

Граф Гейден после доклада у государя приехал ко мне, чтобы передать приказание его величества. В эту неделю политическое положение еще мрачнее, чем прежде; лорд Дерби вышел из правительства; в Англии призывают резервы; о конгрессе уже нет и речи. Телеграммы от графа Игнатьева из Вены еще не заключают в себе ничего определенного. Государь встревожен, видит необходимость разрыва с Англией; а канцлер всё по-прежнему чего-то выжидает и только рассылает ответные телеграммы в стиле древних авгуров.

Граф рассказал мне, что сегодня опять была в его присутствии сцена между государем и канцлером, который при чтении записки, составленной по моему поручению генералом Обручевым о настоящем положении дел, не хотел даже входить в рассуждения, повторяя, что теперь дело до него не касается. Государь с горячностью опроверг этот взгляд канцлера, высказав ему, что в настоящих обстоятельствах политику нельзя так отделять от военных вопросов, и приказал графу Гейдену поручить мне составить телеграмму к великому князю Николаю Николаевичу относительно предстоящего образа действий. Князю Горчакову он приказал побывать у меня, чтобы сговориться относительно редакции телеграммы.

В то время как мы с графом Гейденом сочиняли телеграмму, приехал ко мне генерал Обручев, а вслед за ним неожиданно влетел в мой кабинет сам канцлер с бароном Жомини. Мы прочли ему только что сочиненную телеграмму; но и тут он устранил себя от всяких рассуждений, повторяя только свою обычную фразу, что умывает руки, так как уже полтора года не следуют его советам и мнениям. Я пробовал поставить категорический вопрос: да что же, по его мнению, можно бы теперь нам делать?! Имеет ли он что-либо предложить, чтобы избежать войны? Канцлер не дал прямого ответа на эти вопросы. Бросив несколько бойких фраз, он удалился в сопровождении неразлучного своего наперсника.

Сочиненная мною телеграмма была переписана, и, прежде чем я успел отослать ее на высочайшее утверждение, приехал ко мне сам государь. Он пробыл у меня с полчаса; разумеется, разговор шел исключительно о теперешнем натянутом положении дел и новых проделках Лондонского кабинета, причем государь повторил слышанное мною уже не раз замечание: «Когда честный человек ведет дело честно с человеком бесчестным, то всегда останется в дураках». Проектированная телеграмма была вполне одобрена и отправлена.

В то время, пока у меня в кабинете велись все эти серьезные разговоры, внизу молодежь моя беззаботно веселилась: шла репетиция домашнего спектакля. Перед обедом же навестил меня Грейг. И он уже перестал заступаться за британцев.

21 марта. Вторник. Вчера выехал в первый раз из дому. К часу дня был приглашен во дворец вместе с князем Горчаковым, а потом ездил в манеж для предварительного осмотра новых орудий, вводимых в нашей артиллерии. Сегодня был во дворце с обычным своим докладом, по окончании которого присутствовал при докладе канцлера. Ожидают вечером возвращения графа Игнатьева из Вены и по разным признакам полагают, что он не привезет нам ничего утешительного. Из Лондона ожидается циркуляр ко всем большим дворам, но какого содержания – неизвестно.

Государь очень озабочен известиями, доходящими из армии о здоровье и в особенности о нравственном состоянии князя Николая Николаевича, который, по-видимому, был в полном очаровании из-за окончания войны и в твердом уповании на возвращение в Россию. Теперь, начав получать настоятельные повеления о приготовлениях к занятию Босфора, он, как кажется, совсем потерял бодрость духа и находит во всем затруднения. Государь очень недоволен вялым его образом действий и неисполнением повелений; идет речь даже о том, чтобы заместить великого князя другим лицом, и по этому случаю мне было поручено переговорить с генералом Тотлебеном, хотя он еще не оправился от болезни. Вчера, когда я представлялся императрице, чтобы выразить мою признательность за участие, с которым она интересовалась ежедневно о моей болезни, она также завела разговор о замещении великого князя Николая Николаевича. Я упомянул в числе кандидатов о великом князе цесаревиче, но императрица резко восстала против этой кандидатуры: «Non, de grâce, c'est impossible»[12].

Сегодня государь при большом числе присутствующих смотрел новые орудия в Инженерном манеже. Всем понравилось более всего скорострельное орудие Барановского (калибра 2,5 дюйма). По общему желанию артиллеристов государь разрешил переменить цвет окраски артиллерийских лафетов и зарядных ящиков: вместо яркой зеленой будет введена темно-зеленая краска, более практичная во всех отношениях.

22 марта. Среда. В 11 часов утра собрались у государя, кроме двух великих князей, князь Горчаков, граф Игнатьев, граф Адлерберг и я. Посольство Игнатьева оказалось решительно безуспешным; привезенные им сведения о настроении Австрии и требованиях, заявляемых графом Андраши, превосходят всё, что можно было ожидать худшего. Венский кабинет уже не довольствуется условиями Рейхенбергского соглашения. Между тем в газетах напечатано содержание циркулярной ноты Лондонского кабинета к представителям Англии в главных государствах. Циркуляр этот появился в газетах ранее, чем официально предъявлен кабинетам. Поразительна наглость, с которою англичане извращают факты и толкуют по-своему условия Сан-Стефанского договора.

Государь, конечно, раздражен и взволнован; он снова выражал неудовольствие действиями главнокомандующего, в особенности недостаточно энергичными распоряжениями по поводу занятия Босфора. Князь Горчаков по-прежнему не хочет ничего отвечать на английский циркуляр, повторяя, что всякие новые объяснения будут напрасны. Я решился высказать противное мнение: нам нет никакой выгоды ускорять разрыв, а, напротив, если даже война неизбежна, то лучше протянуть долее переговоры. Во всяком случае, нельзя оставить английский циркуляр без ответа; молчание наше будет принято Европой за сознание нашей неправоты, а нахальства английские послужат к обвинению России в действительных честолюбивых замыслах. Я доказывал, что при каких бы невыгодных условиях не состоялся теперь конгресс, он все-таки мог бы привести дело к более благоприятному разрешению, чем может в любом случае привести новая война, угрожающая нам самыми гибельными последствиями.

Государь во многом соглашался с моим мнением, но канцлер упорно оставался при своем non possumos[13] и предлагал мне взять на себя редакцию ответного циркуляра. Спор кончился, как обыкновенно, ничем: положено было дождаться получения, с одной стороны, английского циркуляра официальным путем, с другой – ответного письма от императора Франца-Иосифа, которое может прийти дня через два.

Страшно подумать, что в такой критический момент, когда, может быть, решается будущность России, политика ее в таких бессильных, старческих руках! У князя Горчакова не только нет никакой инициативы в ведении дела (что было и прежде главным его недостатком), но даже нет мысли; он исключительно отделывается редакциею коротких ответных телеграмм, в которых большей частью одни неопределенные фразы без конкретного содержания.

23 марта. Четверг. Еще не получены ни английский циркуляр, ни письмо австрийского императора, поэтому сегодня князь Горчаков и не был во дворце. Государь потребовал к себе генерала Тотлебена и предварил его о намерении своем послать его в действующую армию, первоначально в помощь главнокомандующему, а потом и для замещения его в случае болезни. Генерал Тотлебен откровенно высказал государю, в каких натянутых отношениях он с давних времен находится к великому князю Николаю Николаевичу.

Перед обедом заезжал ко мне граф Игнатьев; говорил о том, что в Министерстве иностранных дел нет ровно никакой руководящей программы. Я убеждал его изложить свой взгляд письменно для представления государю.

24 марта. Пятница. У государя опять было совещание о мерах против распространения социалистической пропаганды. Участвовали Валуев, Тимашев, Мезенцов, граф Толстой, граф Пален и я. Говорили много, но большей частью всё давно известное и пережеванное; ничего, конечно, не придумали. Решено только, чтобы названные лица (кроме меня) снова собрались и потолковали. Вперед можно предвидеть, что и на этот раз дело окончится одними бессодержательными фразами.

Граф Игнатьев опять был у меня и сказал, что ему удалось наконец убедить канцлера приготовить ответ на ожидаемый английский циркуляр; но и тут, по словам Игнатьева, проектированный бароном Жомини ответ, так же как и все прежние телеграммы и ноты князя Горчакова, заключается в одних пустых фразах. Снова я убеждал графа набросать, хотя бы в виде конспекта, содержание ответа, которого заслуживает нахальство английского циркуляра. Не знаю, исполнит ли он обещание; ему не хочется раздражать против себя князя Горчакова, который и без того уже злобствует и на графа Игнатьева, и на меня. Тщеславию его и эгоизму нет предела.

25 марта. Суббота. По случаю дня Благовещения и полкового праздника Конной гвардии утренний мой доклад и следовавший за тем доклад канцлера были прерваны, можно сказать, на половине слова; к тому же канцлер заявил, что необходимо присутствие графа Игнатьева. Поэтому суждения по вопросам политическим были назначены вечером в 8½ часов. Потеряв много времени на поздравление двух юбиляров – генерал-адъютантов Бистрома и Глинки-Маврина, – а потом на полковой парад, я отпросился у государя не быть на обеде во дворце и успел набросать наскоро программу ответа, который, по моим понятиям, следовало бы дать на английский циркуляр маркиза Солсбери.

Утром я представил государю записку, составленную по тому же предмету графом Игнатьевым; записку эту государь удержал у себя, так как граф не желал становиться в препирательство с канцлером и уже уговорил его приложить при проектированном им кратком циркулярном ответе подробное разъяснение всех затронутых в английском циркуляре вопросов – для восстановления в истинном свете условий Сан-Стефанского договора.

Когда мы собрались вечером у государя – канцлер, великий князь Константин Николаевич, граф Игнатьев и я, – то государь, предваренный мною заранее, сказал князю Горчакову о подготовленном проекте ответа. Я прочел этот проект, предварительно объяснив, что он составлен на тот случай, если мы еще желаем возобновить предложение о созыве конгресса; главная развиваемая мною тема заключается именно в том, чтобы выставить перед Европой, что не мы отказываемся от обсуждения вопросов общей политики в Европейском ареопаге, а, напротив, считаем откровенное соглашение между всеми заинтересованными державами единственным средством для установления окончательного мира и удовлетворительного разрешения восточного вопроса.

По прочтении моего проекта государь, великий князь Константин Николаевич и граф Игнатьев отозвались сочувственно; но князь Горчаков, хотя и не выказал неудовольствия и раздражения, которых я ожидал, однако же объявил, что не согласен с общим духом проекта и считает возможным только разве воспользоваться некоторыми местами его. Он взял проект в свой портфель, и затем совещание обратилось в простую беседу.

Когда мы вышли из государева кабинета и обменялись несколькими словами, я еще раз удостоверился, что канцлер наш уже охладел к предложению о конгрессе, видя, что ему не удастся играть на нем роль победителя или, как некоторые выражаются, не удастся «козырять». В этом мнении поддерживает его граф Шувалов, который в своих депешах твердит о возможности и преимуществах отдельного соглашения с Англией. Он уверяет, будто со времени выхода лорда Дерби из правительства мирное настроение в Англии заметно более прежнего. Министры королевы даже спрашивали у графа Шувалова, правда ли, что граф Игнатьев в бытность свою в Вене в разговоре с каким-то корреспондентом газеты «Daily Telegraph» заявил, что Россия не воспротивилась бы занятию англичанами какого-либо острова в виду Дарданелл, хоть, например, Митилены. Многие думают, что виды Лондонского кабинета в том и заключаются, чтобы при настоящем раздроблении Турции, которому она вовремя не воспрепятствовала, поживиться каким-нибудь приобретением для усиления своего положения в Средиземном море. Граф Игнатьев заметил сегодня, что Россия могла бы подарить Англии хоть два или три таких островка, лишь бы покончить дело без войны.

Как ни прискорбны для нас подобные уступки после победоносной кампании, не могу, однако же, не признать, что еще прискорбнее будет рисковать новой войной против половины Европы. Все благоразумные люди понимают, что при настоящих обстоятельствах война была бы для нас бедствием; во всяком случае, она не могла бы доставить нам более выгодный мир и более поддержать достоинство России. Один только наш канцлер, в постоянной заботе о своей популярности, продолжает «козырять» и под влиянием газетного quasi-патриотизма мечет громы на всю Европу – конечно, только на словах и в телеграммах. Он опять разглашает в петербургских салонах, что проучил бы Европу, если б «министр военных сил» (sic!) не заявлял о неготовности армии к войне.

26 марта. Воскресенье. В 10½ часов утра состоялась торжественная встреча на станции Николаевской железной дороги приехавшего с Кавказа великого князя Михаила Николаевича со всем его семейством. К часу, то есть между обедней и разводом, было у государя совещание (князь Горчаков, граф Игнатьев и я), в котором присутствовал и великий князь Михаил Николаевич. Канцлер прочел составленный бароном Жомини проект объяснительной записки, которая должна быть приложена к ответному циркуляру. Записка эта составлена по материалам Игнатьева; многое заимствовано из моего вчерашнего проекта. Вообще, записка эта показалась мне удовлетворительною; по крайней мере в ней в первый раз наше Министерство иностранных дел дает себе труд войти в объяснения по самому существу дела, не ограничиваясь одними бессодержательными фразами.

27 марта. Понедельник. После обыкновенного моего приема в министерстве представляющихся и просителей я должен был к 11½ часам быть во дворце. Назначили совещание в двух актах: сначала политическое, при участии канцлера, а потом военное, с генералом Тотлебеном и адмиралом Лесовским; в обоих участвовали великие князья Константин Николаевич, Михаил Николаевич и Владимир Александрович, граф Игнатьев, граф Адлерберг и я. Оба совещания продолжались более 4 часов. Вследствие полученных от великого князя Николая Николаевича письменных объяснений настоящего положения дел государь заметно изменил свой взгляд на занятие Босфора; он видит теперь, что задача это нелегкая, что приведение в исполнение требований, которые он много раз выражал относительно скорейшего занятия Босфора, неминуемо повело бы к разрыву с Англией, а может и с Турцией.

В то же время из Берлина получено телеграммой предложение князя Бисмарка войти в переговоры с Лондонским кабинетом об удалении английского флота из Мраморного моря, с условием, чтобы и мы отвели наши войска от Константинополя. Предложение это[14] единогласно одобрено; однако же и тут канцлер хотел ввернуть свои дополнительные условия, которые имели бы непременным последствием неисполнимость предложения. Старик долго и горячо спорил, но вынужден был наконец редактировать ответную телеграмму согласно требованию государя, то есть в смысле безусловного согласия на предложение.

Впрочем, мы все заметили, что при более точном определении условий должно оказаться недоразумение: если английский флот выйдет даже из Дарданелл, например к Безике, то все-таки он будет от Босфора в каких-нибудь 30 или 36 часах пути; наши же войска и в теперешних позициях находятся от берега Босфора в 40 часах; следовательно, им не пришлось бы вовсе отходить назад.

Были еще другие предметы обсуждения, вызвавшие упорные возражения со стороны канцлера. Он был сегодня особенно раздражителен и упрям, так что государь вышел из себя и высказал старику довольно колкие упреки. Между прочим дело шло о том, чтобы несколько смягчить наши отношения с Румынией и войти с нею в переговоры о новой военной конвенции. Канцлер упорно отказывался от всякого участия в этом деле, повторяя, что оно касается Военного министерства и для заключения означенной конвенции достаточно послать военное лицо. Пришлось уступить его капризу, и решили возложить это поручение на полковника Боголюбова, так хорошо показавшего себя в Черногории. Под конец совещания государь ласково протянул руку князю Горчакову, как бы в виде примирения; старик был тронут и сказал: «J'ai déjà dît bien de fois, sire, que Vous êtes une sirène»[15].

Во втором совещании, военном, обсуждался сам вопрос о занятии Босфора с точки зрения исполнения. Генерал Тотлебен высказал свой план действий, хотя он и признает операцию эту весьма трудной и[16] рискованной. Государь прочел письмо, полученное от великого князя Николая Николаевича в ответ на сделанный ему государем вопрос о состоянии здоровья. Великий князь главнокомандующий сознавался в полном расстройстве своем и выражал потребность отдохновения. Вследствие этого государь объявил генералу Тотлебену намерение свое возложить на него командование армией, но выждав прибытия генерал-майора князя Имеретинского, посланного великим князем Николаем Николаевичем для дополнительных словесных разъяснений. Его же, князя Имеретинского, прочит генерал Тотлебен в начальники штаба.

Четырехчасовое совещание очень утомило меня; после болезни силы мои еще не вполне восстановились. Тем не менее я должен был еще ехать в Государственный совет, где великий князь Константин Николаевич назначил мне свидание для объяснений по какому-то делу; но я приехал туда, когда все уже разъехались.

28 марта. Вторник. При докладе моем и потом при совещании с государственным канцлером присутствовали наследник цесаревич (в первый раз после болезни) и великие князья Михаил Николаевич и Владимир Александрович; при совещании же – еще и граф Игнатьев.

Совещание было сегодня непродолжительное и не заключало в себе ничего важного, кроме разве телеграммы великого князя Николая Николаевича. Он еще до извещения о предложении князя Бисмарка узнал уже от турецких министров, что султан на просьбу о выходе английского флота из Мраморного моря получил от королевы ответ: она и рада бы исполнить это желание своего друга с условием, чтоб и русские войска отошли на соответственное расстояние от Константинополя, но не решается сама предложить это России, опасаясь, чтобы последняя не обиделась на такое заявление. Известие это подтверждает догадку, что самое предложение князя Бисмарка внушено ему из Лондона.

После совещания я продолжал свой доклад и представил расчет наших сил и распределение их на случай войны.

После доклада был у великого князя Константина Николаевича, которой желал переговорить со мной о предположенном образовании в случае войны особого вида каперства – посредством русских частных судов только с некоторыми военными атрибутами, под названием «морского ополчения».

Был на панихиде по умершем генерал-лейтенанте Леонтьеве, начальнике Академии Генерального штаба. Жаль этого человека, дельного и добросовестного труженика. Он много принес пользы Академии и Генеральному штабу. Предполагается на его место назначить Драгомирова, который вследствие раны едва ли когда-нибудь сможет возвратиться к полевой службе.

Наконец, успел я быть и в Комитете министров, где рассматривалось представление министра путей сообщения о выдаче концессии [знаменитому еврею] банкиру Блиоху на постройку железной дороги в Царстве Польском от Ивангорода до Домброва с ветвью к Колюшкам (на Лодзь). Комитет нашел это представление несвоевременным.

30 марта. Четверг. Вчера присутствовал я на отпевании покойного генерала Леонтьева. Потом происходило опять двойное совещание во дворце. Сначала собственно по военному вопросу, с участием генерала Тотлебена и адмирала Лесовского, о действиях на берегах Босфора, а потом по вопросам политическим, с князем Горчаковым и графом Игнатьевым. Из всех соображений и расчетов убедились, что предложение, сделанное будто бы князем Бисмарком об удалении как английской эскадры, так и наших войск от Константинополя, будет иметь для нас больше невыгодных, чем выгодных результатов. Решено, по предложению Тотлебена, сделать распоряжение, чтобы нужные для защиты Босфора мортиры и мины были немедленно погружены на суда и держались в готовности к отплытию из наших портов по первому приказанию.

Во втором акте совещания князь Горчаков прочел проект депеши к послу нашему в Вене Новикову в виде инструкции по поводу наглых заявлений графа Андраши. Малейшее замечание кого-либо из присутствующих, не исключая даже и самого государя, раздражало канцлера. Я настоял на том, чтобы не делать уступки Австрии насчет распространения ее вглубь Старой Сербии до Митровицы. Князь Горчаков, чуждающийся всяких географических данных, хотел было и тут, по своему обыкновению, отделаться вспышкою; но государь молча взял карандаш и собственноручно изменил место, о котором шла речь.

Сегодня после моего доклада опять совещание, и опять канцлер выходил из себя. Поводом к тому было желание государя, чтобы граф Игнатьев теперь же, пока еще не решен вопрос о сборе конгресса, поехал в Константинополь чрезвычайным послом, чтобы попробовать побороть влияние Лейярда. Князь Горчаков и слышать об этом не хотел; повторял несколько раз одно и то же – что не может ехать один на конгресс и вынужден будет сказаться больным. Как ни объяснял государь, что в случае созыва конгресса Игнатьев успеет приехать в Берлин, старик как будто не понимал и всё твердил свое. Мы, присутствующие, дивились терпению государя, который на сей раз сохранил спокойствие, что было нелегко. С князем Горчаковым нет возможности обсуждать дело; он не слушает, не усваивает того, что ему говорят, и привык перебивать собеседника на первых словах, не входя вовсе в существо предмета. Можно ли ожидать чего-нибудь хорошего для России от такого представителя ее интересов на конгрессе?

Из дворца я заехал к великому князю Михаилу Николаевичу. И он, и великая княгиня Ольга Федоровна [на сей раз] были со мной очень любезны…

2 апреля. Воскресенье. Ежедневно продолжаются наши совещания по делам политическим. Предложение князя Бисмарка принято обеими сторонами, но Англия заявила, что выведет свой флот из Дарданелл только в том случае, если мы отведем наши войска до Адрианополя. Подобное условие, конечно, мы принять не можем; в таком смысле и дан сегодня ответ князю Бисмарку, причем по предложению моему добавлено, что всякое наше движение из теперешних позиций поставит нас в невозможность предупредить английский флот в Босфоре, а потому необходимо придумать какие-нибудь другие гарантии взамен предположенного первоначально расчета – равенство расстояний по времени пути. В этом смысле я уже говорил и прежде, при встрече с германским послом Швейницем, который вполне понимает несообразность английского предложения и всю неравномерность обоюдных уступок.

Вчера вечером приехал князь Имеретинский с поручением от великого князя Николая Николаевича словесно объяснить государю положение дел, состояние армии и самого главнокомандующего. Князь Имеретинский умеет хорошо и дельно говорить; рассказ его произвел на государя сильное впечатление. Сегодня утром, когда мы собрались в кабинете его величества (князь Горчаков, Тотлебен, князь Имеретинский и я), государь уже совсем иначе говорил о возможности захвата Босфора. Он увидел, что дело это не только не легкое, но даже едва ли возможное при настоящих обстоятельствах. В случае же, если отойдем хотя бы на шаг назад, мы должны совсем уже отказаться от этого предположения и, впустив англичан в Черное море, едва ли будем в состоянии удержаться и за Балканами. Тотлебен справедливо заметил, что в случае малейшей нашей неудачи под стенами Константинополя (где турецкая армия быстро формируется и умножается) положение наше может сделаться критическим. А неудача весьма возможна – в виду сильных укреплений, воздвигнутых турками перед нашими глазами, при крайне трудной местности, необеспеченности сухопутных и морских сообщений, а главное – по причине расстройства армии.

Князь Имеретинский вполне подтвердил то, что уже нам было известно: в продолжение более двух месяцев спокойной стоянки за Балканами начальством армии ничего почти не сделано для восстановления материального и нравственного ее благоустройства; между тем как со стороны турок, после понесенного страшного ущерба, кипела и кипит работа для восстановления военных сил. Турки всё время морочили нашего наивного главнокомандующего, который убаюкивался как ребенок почетными и радушными приемами и льстивыми уверениями министров и в особенности Реуф-паши, прикинувшегося приверженцем союза с Россией. На деле же, как по всему видно, турки не потеряли еще надежд: лишь только решится разрыв наш с Англией, Порта, без сомнения, разорвет Сан-Стефанский договор и пойдет вместе с англичанами против нас. Как же нам помышлять о захвате Босфора!

Государь должен был идти к обедне; прервав наше совещание, он приказал нам остаться, чтобы возобновить его после обедни и завтрака, перед разводом. Князь Горчаков удалился; остались только Тотлебен, князь Имеретинский и я, присоединился еще граф Адлерберг. Государь сам высказал сомнение в возможности захвата Босфора и опасение, что армия наша за Балканами может быть поставлена в весьма трудное положение. Я воспользовался случаем, чтобы поставить вопрос: если при таком обороте дел можно опасаться, что мы будем принуждены отступить к Балканам, то не лучше ли заблаговременно и по собственному почину отвести войска, дав этому отступлению значение политической уступки, чтобы иметь право требовать и от Англии более надежных гарантий, чем одно удаление ее флота к Безику?

Государь принял эту мысль сочувственно и выразил желание, чтобы я переговорил с князем Горчаковым; но я просил избавить меня от объяснений с ним, сказав прямо, что говорить с ним спокойно о деле нет возможности. Впрочем, заметил я, заявленное мною предположение найдет себе место в ближайших совещаниях, когда будут получены ответы из Берлина и Лондона на сегодняшний наш отказ; тогда сам собою представится вопрос: что же мы можем предложить взамен высказанного Англией предположения?

Вчера и сегодня в городе нет другого разговора, как только о скандале, случившемся в пятницу по окончании судебного процесса госпожи Засулич, выстрелившей в генерала Трепова и ранившей его. К общему удивлению, суд оправдал ее, и собравшаяся на улице толпа произвела демонстрацию в честь преступницы и ее защитника. Уличный беспорядок кончился несколькими выстрелами из толпы, которая после того разбежалась, а на месте остался убитый молодой человек и раненая девушка. Сама преступница, освобожденная уже судом, скрылась. Такой странный конец дела подал повод к самым нелепым толкам. Вся публика разделилась на два лагеря: весьма многие[17], если не большинство, пришли в восторг от оправдательного решения суда; другие же скорбели о подобном направлении общественного мнения.

Всякое подобное дело возбуждает в обществе толки и протесты, с одной стороны, против нового нашего судопроизводства и в особенности против института присяжных, а с другой стороны – против произвола и самодурства административных властей.

3 апреля. Понедельник. В 11 часов утра назначено собрание Совета министров под личным председательством государя. Предметом совещания было обсуждение экстренных мер для устранения случаев, подобных делу девицы Засулич, то есть чтобы не оставались безнаказанными преступления против должностных лиц, обязанных ограждать общество от покушений политических пропагандистов. Министр юстиции прочел записку, приготовленную им по предварительному соглашению с некоторыми другими министрами [но без моего ведома]: граф Пален не нашел другого средства помочь беде, как только взвалить дела подобного рода на военные суды, хотя сам же предполагает исключить женский пол из подсудности военному суду. Я вынужден был возражать, и поддержали меня многие из присутствовавших; сам государь отверг проект министра юстиции.

Казалось, взяло верх другое мнение: чтобы дела означенного рода изъять из общего порядка судопроизводства с присяжными, а производить в особых присутствиях, установленных собственно для дел по государственным преступлениям. Такое решение вопроса было бы самое простое и логичное; но вдруг явилась оппозиция со стороны великого князя Константина Николаевича, который начал горячо доказывать, что предлагаемая мера не может быть проведена второпях и, как весьма важное изменение существующего судебного устава, подлежит внесению в Государственный совет.

Дело еще усложнилось заявлением великого князя Михаила Николаевича о необходимости изменения состава и военных судов; спор дошел до того, что у графа Палена вырвалось странное для министра юстиции мнение о необходимости такого суда, который решал бы «по приказанию начальства». У других же родилось кровожадное желание смертной казни. Наконец сам государь, в порыве нетерпения и не находя исхода, вспылил, упрекнув всех своих министров в нежелании или неумении принять какие-либо решительные меры, и в заключение строго потребовал, чтобы граф Пален, Валуев и я непременно сговорились втроем и представили какое-либо окончательное предположение. Тем и закончилось собрание.

После того князь Горчаков и я приглашены были в кабинет государя, так же как и великие князья, для прочтения новых телеграмм из Берлина и Лондона по поводу переговоров о выступлении британского флота из Мраморного моря. Государь спросил у канцлера мнение его о том, не следует ли теперь же начать мобилизацию наших войск по поводу созыва в Англии резервов. Вместо серьезного обсуждения столь важного вопроса князь Горчаков ответил в двух словах, что ничего не имеет против мобилизации, как будто вопрос вовсе до него и не касается; а государь, столь же легко обратившись ко мне, сказал: «Так надобно исполнить». Само собой разумеется, что такое внезапное, сказанное на лету заключение нельзя принять за положительное и, конечно, я возобновлю вопрос завтра или при первом удобном случае.

Из дворца мы все отправились в Государственный совет, где после общего собрания было заседание Особого присутствия по делам о воинской повинности. Обсуждали предположение Морского министерства об учреждении крейсерства посредством частных судов под видом «морского ополчения» [и тут выказалось удивительное легкомыслие]. Великий князь Константин Николаевич намеревался уже опубликовать составленное положение в таком виде, как будто правительство уже решило приступить к снаряжению крейсеров. Мне удалось, однако же, приостановить неосторожную меру, объяснив, что гласное снаряжение крейсеров в то самое время, когда мы ведем переговоры в Берлине, было бы противоречием и неуместным вызовом Англии на войну. Решено было дать публикации несколько иную форму.

По возвращении домой я немедленно пригласил к себе статс-секретаря Философова (главного военного прокурора), объяснил ему дело, обсуждавшееся сегодня в Совете министров, и поручил съездить к графу Палену для личных с ним объяснений. Философов совершенно разделяет мой взгляд на вопрос. Он застал графа Палена с его товарищем, сенатором Фришем. Объяснение с ними возымело результатом то, что они оба согласились с правильностью наших доводов и отказались от своего предположения о передаче в военные суда дел, которые затрудняют судебное ведомство. Сенатор Фриш взялся приготовить в короткое время предположение на тех именно основаниях, которые указывались и в Совете министров, – именно в том смысле, чтобы означенные дела подлежали суду в Особом присутствии судебных палат без участия присяжных.

4 апреля. Вторник. После моего доклада было обычное совещание с канцлером; но довольно короткое, так как государь торопился к молебствию в Малую дворцовую церковь. Я также остался к молебствию, после которого был завтрак, а затем совещание по азиатским делам. Участвовали, кроме великих князей (в числе их и Михаил Николаевич), генерал-адъютант Крыжановский, граф Игнатьев, Гирс и я.

Из дворца я отправился в Комитет министров, а потом председательствовал в Комитете по делам польским. Тут мы объяснились с графом Паленом, Валуевым и Мезенцовым и пришли к соглашению относительно задачи, возложенной на нас государем во вчерашнем совещании: положено отказаться от предположения графа Палена о передаче в военные суды дел по преступлениям против должностных лиц и вместо того производить этого рода дела в судебных палатах без участия присяжных.

5 апреля. Среда. В 11 часов утра назначено совещание у государя; кроме великих князей, князя Горчакова и меня приглашены генерал Тотлебен, граф Игнатьев, князь Дондуков-Корсаков и князь Имеретинский. Долго обсуждали вопрос о возможности занятия Босфора. Приехавший только вчера вечером из Сан-Стефано генерал-лейтенант Анненков был призван в заседание для личного доклада о настоящем положении дел в армии. Анненков смотрит на вещи в менее черном цвете, чем князь Имеретинский; однако же и по его словам, занятие Босфора с каждым днем делается всё более затруднительным и даже рискованным.

Приняв эту исходную точку, мы перешли к обсуждению вопроса об условиях, на которых могли бы согласиться на предложения, сделанные Англией через посредство Бисмарка. Я старался по-прежнему объяснить, что, отказываясь от занятия Босфора и соглашаясь отвести нашу армию до Адрианополя, мы должны придать сколь можно большую цену этой уступке нашей и выторговать себе возможные выгоды. Но прежде всего мы должны сговориться с Портой и обязать ее: 1) не выдвигать войск далее ныне занимаемых позиций, 2) не укреплять их и 3) очистить крепости Шумлу, Варну и Батум. В самом ответе Лондонского кабинета упоминается о предварительном нашем соглашении с Портой.

Но канцлер никак не мог понять и это простое дело; он, по обыкновению, разгорячился, спорил долго, повторяя всё одно и то же, и, наконец, подсунул мне свой портфель и бумагу, чтобы я сам проектировал ответную телеграмму на английские предложения. Все присутствовавшие переглядывались между собой, не скрывая удивления; те, кто видел нашего канцлера в первый раз в таком совещании, были поражены его старческим слабоумием.

Только после долгих объяснений и с помощью самого государя удалось наконец сочинить телеграмму в несколько строк. Затем были еще кое-какие разговоры; но терпение государя уже начинало истощаться, подошел час завтрака, а между тем в приемной комнате ожидал аудиенции английский полковник Велеслей, приехавший в Петербург только на несколько дней, чтобы забрать свое имущество и совсем распроститься с Россией. Выходя из государева кабинета, я обменялся с англичанином несколькими словами и затем, заехав домой переодеться, поспешил к 2 часам в манеж.

Здесь был смотр только что прибывшим из Сан-Стефано гвардейской роте и полуэскадрону, составлявшим почетный конвой государя во время прошлогоднего похода. Сама императрица и цесаревна проехали перед фронтом в коляске.

После смотра просидел до шестого часа в Военном совете.

6 апреля. Четверг. После моего доклада было у государя два совещания. Одно по политическим и военным делам, в присутствии князя Горчакова и генерала Тотлебена, другое – с участием графа Палена и генерала Мезенцова, по вопросу о порядке судебного преследования виновных в насильственных действиях против должностных лиц. В первом совещании решены были два вопроса: 1) повременить с мобилизацией армии (пришлось объяснять канцлеру, что мобилизация вовсе не значит пополнения убыли в действующей армии) и 2) переговоры с турками по поводу предположенного отвода нашей армии одновременно с английским флотом начать только по прибытии генерала Тотлебена к армии. Кроме того, прочитаны были заготовленные мною инструкции генералу Тотлебену и Дрентельну. Во втором же совещании граф Пален доложил о соглашении нашем по данной нам задаче и решено было провести составленное предположение через Государственный совет. Великий князь Константин Николаевич на сей раз не возражал.

На завтрашний день назначался высочайший осмотр разложенных в залах дворца картографических работ. Сегодня я обошел и осмотрел эти работы; но осмотр их государем отложен до Фоминой недели.

Генерал Тотлебен выехал вечером в армию. С тем же поездом отправился мой сын навстречу персидскому шаху.

7 апреля. Пятница. Сегодня в совещании наш канцлер показал себя уже совсем выжившим из ума. Речь шла опять об ответе на предложения князя Бисмарка и англичан относительно обоюдных условий для выступления английского флота из Мраморного моря и нашей армии от Константинополя. Князь Горчаков ничего не понимал, всё перепутал и вдобавок горячился и сердился, считая себя правым. Точно так же мало понимал он и вопрос о требованиях Австрии относительно территориальных разграничений на Балканском полуострове. Мы все дивились долготерпению и спокойствию государя.

Вчера и сегодня были у меня особые совещания касательно составления инструкции генерал-адъютанту князю Дондукову-Корсакову, по случаю назначения его императорским комиссаром в Болгарии. Вчерашнее совещание было потрачено преимущественно на рассмотрение общей инструкции по делам политическим и гражданским, а сегодняшнее – почти исключительно на предположения об организации болгарской военной силы.

Во дворце происходил большой обед для офицеров возвратившегося из похода государева Гвардейского конвоя. Мы были все в походной форме.

8 апреля. Суббота. После доклада моего было обычное совещание. Сначала речь шла опять об ответе на предложения князя Бисмарка. Читали депеши нашего посланника в Берлине; из них ясно, что и на берлинских друзей нечего слишком рассчитывать. Бисмарк положительно уклоняется от участия в наших недоразумениях с Австрией; видимо, бережет более свои отношения с Веной, чем с нами. После общих вопросов политических перешли к вопросу азиатскому. Я прочел составленный протокол первого по этому предмету совещания. Протокол этот был одобрен и утвержден.

Из дворца ездил в технический комитет Интендантства. Показывали мне разные образцы и проекты по части обмундирования и снаряжения войск.

15 апреля. Суббота. Вся Страстная неделя прошла однообразно, и нечего было отмечать в дневнике. Князь Горчаков заболел; в ежедневных совещаниях политических участвовал Гирс, и через это дело шло лучше, потому что можно было каждый вопрос обсуждать спокойно, не горячась. Сегодня были приглашены, сверх обыкновенного состава совещания, еще барон Жомини, великие князья Константин Николаевич и Михаил Николаевич и граф Адлерберг.

В первый раз, можно сказать, занялись существом дела, а не одною формальною стороной дипломатических сношений; обсуждали, на какие именно уступки можем мы согласиться, чтобы успокоить непомерный аппетит Австрии и оторвать ее от союза с Англией. Тут, как говорю, в первый раз раскрыли карту, сличили границы по разным проектам, начиная с проекта Константинопольской конференции, и пришли к заключению, что должны пожертвовать единством Болгарии и согласиться на разделение ее на две области, лишь бы обе были одинаково самобытны. По моему настоянию положено противиться до крайности присоединению к Австрии узкой полосы Старой Сербии, оставляемой в виде барьера между княжествами Сербским и Черногорским, дабы не допустить непосредственного соприкосновения территорий Австрии и Болгарии. В таком смысле и решено дать инструкцию послу Новикову.

Обсуждался также и ответ графу Шувалову, которому поручается войти в прямые переговоры с маркизом Солсбери (выражавшим не раз согласие на сделку с нами). Это было бы легко сделать, если бы мы могли послушаться советов Бисмарка и уступить на всех статьях нахальным требованиям обоих наших противников. Сегодня в совещании я прямо высказал, что совет Бисмарка уступить Австрии всё, что она желает приобрести на западной половине Балканского полуострова, есть совет предательский, в интересах одной Германии. Чего же хочет Англия, мы даже еще и не знаем. Удастся ли графу Шувалову выпытать это у маркиза Солсбери, прежде чем разразится какой-нибудь неожиданный для нас катаклизм, – это вопрос.

Всю истекшую неделю я был завален работой: ко всем обычным делам прибавились награды на Пасху, приготовление инструкций для князя Дондукова-Корсакова, разговоры с приезжими начальниками округов и проч., и проч.

16 апреля. Светлое воскресенье. По обычаю, ночь Светлого воскресенья проведена во дворце, в толках о наградах, производствах, назначениях и других новостях. Производство двух великих князей главнокомандующих в фельдмаршалы, увольнение великого князя Николая Николаевича от командования армией вместе с его начальником штаба Непокойчицким, назначение главнокомандующим генерала Тотлебена, затем бесчисленное производство в полные генералы и генерал-лейтенанты занимало общее внимание, так что позабыли почти о трудном нашем политическом положении и собирающихся грозных тучах.

17 апреля. Понедельник. Несмотря на торжественный день рождения государя императора, и сегодня после обедни происходили продолжительные совещания: одно – по внешним делам политическим, другое – по вопросам внутренним. В первом совещании участвовали, кроме Гирса (канцлер всё еще болен), граф Игнатьев и граф Адлерберг. Государь снова поднял вопрос о выборе лица для назначения представителем России в Константинополе. Игнатьев, всё еще ожидавший этого назначения, окончательно устранен, и решено обратиться к князю Лобанову-Ростовскому, бывшему некогда посланником в Константинополе, а теперь товарищу министра внутренних дел. Выбор этот поддерживал всегда наследник цесаревич; но прежде канцлер противился тому, а теперь, по-видимому, сам предлагает князя Лобанова. Государь намерен завтра предложить ему пост чрезвычайного посла в Константинополе (en mission extraordinaire[18]).

В совещании же по внутренним делам участвовали министры внутренних дел, юстиции и государственных имуществ. Беседовали опять о принятии решительных мер против проявлений революционных замыслов, всё более и более принимающих дерзкий [и смелый] характер. Рассказывали разные факты, читали тайные воззвания; между прочим встревожили государя рассказом о каком-то офицере Резервного батальона, формируемого в Петербурге (Энгельгардте), который этой ночью на попойке с товарищами высказал будто бы намерение стать на сторону бунтовщиков при предполагаемом на нынешний день восстании. Батальонный адъютант ночью же прискакал к шефу жандармов с этим донесением, а между тем Энгельгардт в испуге бежал и скрылся.

Затем свернули опять речь на студентов вообще и в особенности на Медико-хирургическую академию, Московское техническое училище, Женские медицинские курсы и проч. Мне пришлось, против всякого желания, выступить в роли защитника этих учреждений. Государь, в мрачном и тревожном настроении, заметил: «Вот как приходится мне проводить день моего рождения». Предлагались разные крутые меры: усиление и систематизирование административной высылки (Мезенцов), закрытие некоторых учебных заведений (граф Пален), усиление и вооружение полиции (Тимашев). Дошло даже до того, что произнесено было выражение «объявить Петербург на военном положении»!

К счастью, всё ограничилось разговором, который под конец свернулся на личный вопрос о Трепове и о нынешнем состоянии петербургской полиции. Тимашев не пощадил Трепова, за что получил резкий упрек от государя и вышел из собрания с длинным лицом. Тем не менее решено приискать преемника Трепову, так как и помощник его, генерал-майор Козлов, объявил сегодня государю, что не может оставаться долее в этой должности при Трепове. Тут неожиданно граф Пален указал кандидата для замещения должности Трепова – князя Голицына, бывшего командира лейб-гвардии Финляндского полка, а ныне атамана Уральского казачьего войска. Государь приказал мне вызвать его сюда по телеграфу.

18 апреля. Вторник. После моего доклада было обычное совещание по делам политическим. На этот раз участвовал и князь Лобанов-Ростовский, которому только перед самым совещанием государь предложил временный пост посла в Константинополе. Сегодня не было никаких важных новостей; прочитаны некоторые телеграммы, показывающие только, что ни в Константинополе, ни в Лондоне нет надежды на благоприятный оборот дел. Хотя вчера еще была приготовлена бароном Жомини, при участии Игнатьева, записка (promemoria) для нашего посла в Вене, с приложением всех уступок, какие только можем мы сделать в угоду Австрии, однако же записка эта не могла быть прочитана сегодня. Притом в совещании не присутствовал граф Игнатьев и потому чтение важного этого документа отложено на завтра.

В 2 часа было у меня совещание по поводу предложения генерал-адъютанта графа Баранова построить временную железную дорогу к Мемельскому порту, чтобы на время войны открыть для нашей торговли лишний исток к нейтральному порту. В этом совещании участвовали, кроме самого графа Баранова, Рейтерн, Посьет и Гирс. Окончательное решение вопроса отложено до другого совещания, для предварительного сбора нужных справок.

Вчерашняя история с офицером Резервного батальона разъяснилась довольно пошлым образом: оказалось, что этот несчастный пьет запоем и прежде уже лечился в госпитале от delirium tremens.

22 апреля. Суббота. Новые предложения Англии относительно условий для одновременного отвода наших войск и английского флота от Константинополя решительно невозможно принять; они просто нахальны. Берлинский же кабинет только передает обоюдные заявления, как телеграфист; пользы мало от такого посредничества. В Константинополе дела наши идут всё хуже; турки возобновили работы по укреплению окрестностей Константинополя. Тотлебен не может добиться очищения крепостей; мало того, теперь турки уже прямо отказываются исполнять это требование, заявляя, что Сан-Стефанский предварительный договор не есть окончательный и Европа может изменить его условия. В то же время Дервиш-паша протестует против движения наших войск даже к Артвину (в Азиатской Турции). Всё ясно показывает, что турки ожидают войны.

Между тем в Министерстве иностранных дел с помощью графа Игнатьева заготовлены новые инструкции Новикову; они отправлены в Вену с полковником Боголюбовым, чтобы последний помог послу нашему в вопросах географических и этнографических, затронутых в инструкции. С другой стороны, в Лондоне начались прямые сношения графа Шувалова с маркизом Солсбери, который выразил готовность открыть виды и требования Англии, если только граф Шувалов возьмется лично привезти эти заявления в Петербург и объяснить их русскому правительству. На это дано графу Шувалову разрешение с предоставлением ему, проездом через Берлин, заехать во Фридрихсруэ для свидания с князем Бисмарком. Соответственно положению дел в Лондоне и Вене даны инструкции и послу нашему в Берлине. Кроме того, государь написал собственноручное письмо императору Вильгельму по поводу присланных им крестов и медалей для раздачи по усмотрению нашего государя [отличившимся в последнюю кампанию].

Вообще, благодаря болезни князя Горчакова работа в Министерстве иностранных дел в последнее время пошла с большею энергией и большим смыслом. Князь Лобанов-Ростовский уже совсем готов к отъезду в Константинополь; а сюда едет послом турецким Шакир-паша, командовавший турецкими войсками в Орхание. Князь Дондуков-Корсаков уехал в Болгарию. Давно ему пора приняться за устройство администрации в этой злополучной стране.

Сегодня, в 2 часа, была встреча великого князя Николая Николаевича на станции Варшавской железной дороги. Всё обошлось заведенным обычным порядком. Толки, ходившие прежде о том, будто готовится бывшему главнокомандующему Забалканской армией неприязненный прием, оказались вздором. Однако же надобно сказать, что не было и восторгов.

27 апреля. Четверг. В понедельник все наличные в Петербурге военные чины представлялись новому фельдмаршалу, великому князю Михаилу Николаевичу, а вчера, в среду, было такое же представление другому фельдмаршалу, великому князю Николаю Николаевичу. Вчера же государь осматривал картографические и топографические работы Военного и Морского министерств.

Политические дела мало подвинулись вперед. Вот уже более четырех дней ни от графа Шувалова, ни от Новикова нет телеграмм и потому неизвестны ни результат последнего совещания нашего посла в Лондоне, ни впечатление, произведенное в Вене нашими последними категорическими заявлениями. Между тем граф Шувалов выехал уже из Лондона, сегодня должен быть у князя Бисмарка в Фридрихсруэ, а завтра – в Берлине у императора Вильгельма.

По известиям от генерала Тотлебена и от Ону[19], турки соглашаются на оставление Шумлы и Варны, но противятся сдаче Батума и ставят новое условие – дозволение войскам их, по удалении нашей армии к Адрианополю, занять прежнюю, Чаталджанскую позицию. В бывшем вчера совещании государь решил отказать в этом требовании, так как в первых предложениях князя Бисмарка, принятых и Англией, положительно выражено, что при определении нейтральной полосы после удаления русской армии от Константинополя турецкие войска не должны выходить вперед из занимаемых ныне позиций под самым Константинополем.

29 апреля. Суббота. Вчера получена телеграмма от Новикова, весьма неутешительная. Андраши решительно отвергает наши примирительные предложения, находя их не только недостаточными, но даже еще более для Австрии невыгодными, чем условия Сан-Стефанского договора. Таким образом, всё более и более исчезает надежда на сближение с Австрией. Можно ли ожидать чего-либо более благоприятного из Лондона? Завтра вечером ожидают сюда графа Шувалова; не думаю, чтобы он привез нам оливковую ветвь.

Государь, к удивлению, сохраняет полное спокойствие. Сегодня после моего доклада он принял в моем присутствии Гирса, а потом пошел, по обыкновению, в церковь – по случаю дня рождения великого князя Сергея Александровича. После завтрака государь раздавал знаки для ношения на груди всем офицерам почетного конвоя, состоявшего при нем во время прошлогоднего похода. Всё идет своим порядком, и нельзя было бы догадаться, что мы накануне грозной и опасной для нас войны.

2 мая. Вторник. В воскресенье был развод на площадке перед Зимним дворцом. Приказано было на развод явиться в парадной форме для приветствования криком «ура!» вновь приехавшего фельдмаршала великого князя Николая Николаевича.

После развода оба фельдмаршала пошли к государю и просили его также принять звание фельдмаршала. Признаюсь, я полагал, что это странное предложение будет отвергнуто, но, к удивлению моему, в тот же день государь приказал наложить на свои погоны и эполеты знак фельдмаршальских жезлов.

Не менее странно было отданное на разводе приказание, чтобы с завтрашнего дня все войска Петербургского гарнизона и чины Свиты носили походную форму.

Не могу объяснить себе логический повод к такому распоряжению. Невольно у каждого рождается предположение – уж не объявлена ли война?

Между тем в воскресенье же вечером приехал граф Шувалов с таинственным поручением от Лондонского кабинета. На другой день, то есть вчера, не было другого разговора, как об этом приезде: что привез граф Шувалов – мир или войну? Разумеется, всякий толковал по-своему, а газеты глубокомысленно обсуждали всевозможные гипотезы. Мне не удалось вчера видеть графа: он заехал ко мне, пока я был в Государственном совете, где между прочим обсуждалось предположение Морского министерства о «добровольном морском ополчении». Многие из членов Государственного совета высказали опасение, чтобы учреждение крейсерства на предположенных основаниях не признали нарушением международного права и наши добровольные крейсеры не были бы названы простыми каперами или даже пиратами. Скептики же полагают, не без основания, что все затеи с крейсерами на деле окажутся ничтожною попыткою, над которою Англия будет смеяться; гора родит мышь.

Сегодня при моем докладе государь заговорил об английских условиях, привезенных графом Шуваловым, но не вошел в подробности в виду назначенного в час пополудни совещания по этому предмету и выразил только свое недоверие к твердости слова английских министров; вместе с тем он указал необходимость сохранения в строгой тайне предстоящих сегодня обсуждений. Между докладом и совещанием я заехал с визитом к графу Шувалову, которого не застал дома, и к графу Игнатьеву, которого нашел в постели в сильной лихорадке.

В час собрались в кабинете государя великие князья (наследник, Константин Николаевич, Николай Николаевич и Михаил Николаевич и Владимир Александрович), граф Адлерберг, граф Шувалов, Гирс и я. После чтения нескольких новых депеш Новикова граф Шувалов прочел подробное изложение переговоров его с маркизом Солсбери, происходивших в четыре приема перед отъездом нашего посла из Лондона. Чтение это и словесные объяснения графа Шувалова произвели на всех довольно благоприятное впечатление, может быть, потому, что мы все ожидали от английских министров чего-нибудь очень скверного. В сущности же требования Англии оказываются гораздо умереннее австрийских, так что все мы согласились с мнением графа Шувалова, что для нас выгоднее сделать уступку Англии, чтобы сойтись с нею, чем подчиняться непомерным, нахальным требованиям графа Андраши.

Затем мы вошли в обсуждение вопроса, составляющего главный узел английских условий, – о границах Болгарии, разделении ее на две части и устройстве обеих ее половин. Конечно, для нас всего неприятнее настойчивое требование Англии, чтобы Болгария была разделена Балканами на северную и южную; за то англичане соглашались на весьма широкую автономию обеих половин. Все были согласны в том, что можно в крайности пойти и на такую уступку, если только Англия согласится не противиться на конгрессе всем прочим статьям Сан-Стефанского договора и не возьмет назад своего слова. В заключение, решено снова собраться завтра, и к тому времени граф Шувалов взялся изложить письменно сущность сегодняшнего совещания.

5 мая. Пятница. В среду было второе совещание у государя с участием графа Шувалова, который прочел протокол постановленного накануне. При этом дополнительно выяснились некоторые частные вопросы относительно предстоящих графу Шувалову переговоров.

Вчера, в четверг, после моего доклада было опять совещание; но граф Шувалов не присутствовал; приглашение не застало его дома. Сегодня же было последнее с ним объяснение; завтра он выезжает обратно в Лондон, но намерен опять заехать в Фридрихсруэ к князю Бисмарку. Сегодня был уже затронут открыто щекотливый вопрос о личностях, которые назначаются представителями России на конгрессе в случае, если он состоится. Граф Игнатьев окончательно устранен; участие князя Горчакова сомнительно; в случае же, если он не будет в состоянии ехать на конгресс, первым представителем России будет граф Шувалов, вторым – Убри, а в помощь им за кулисами – Кумани (секретарь посольства в Париже) и полковник Генерального штаба Боголюбов. Граф Шувалов настаивает на том, чтобы назначен был Нелидов, в качестве третьего русского уполномоченного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Что турецкие войска хотя бы не концентрируются в этом пункте». – Прим. ред.

Вернуться

2

пунктам, в особенности возбуждающим его недоумение.

Вернуться

3

Ныне Пловдив. – Прим. ред.

Вернуться

4

Амбаркация – посадка на суда войск, а также погрузка провизии и боевых принадлежностей. – Прим. ред.

Вернуться

5

взять.

Вернуться

6

О союзе трех императоров рассказывалось в первом томе. – Прим. ред.

Вернуться

7

Указ. – Прим. ред.

Вернуться

8

Административная единица в Турции, меньше вилайета. – Прим. ред.

Вернуться

9

«Буду сговорчив». – Прим. ред.

Вернуться

10

Речь идет о Мехмет-Рюшди-паше, великом визире с прозападными взглядами по прозвищу Мютерджим («переводчик»). – Прим. ред.

Вернуться

11

требования.

Вернуться

12

«Нет, ради бога, это невозможно!» – Прим. ред.

Вернуться

13

«Не можем» (лат.) – формула категорического отказа. – Прим. ред.

Вернуться

14

обрадовало всех.

Вернуться

15

«Я уже много раз говорил, государь, что вы есть сирена». – Прим. ред.

Вернуться

16

неверной.

Вернуться

17

даже большинство, в том числе многие дамы высшего общества и сановники.

Вернуться

18

В чрезвычайную миссию. – Прим. ред.

Вернуться

19

Ону Михаил Константинович – драгоман (переводчик и посредник) русского посольства в Константинополе. – Прим. ред.

Вернуться