Наталья Александрова
Последняя драма Шекспира

Театр назывался Средний драматический. Назван он в свое время был так, поскольку находился на Среднем проспекте Васильевского острова, однако злые языки поговаривали, что театр полностью соответствует своему названию – репертуар средненький, ни одной приличной постановки, выдвинутой не то что на «Золотую маску», но и на местную премию «Золотой софит». Режиссура соответствующая, и актеры так себе, собранные с бору по сосенке.

Однако в последний год пришел новый главный режиссер, который театр преобразил. Кое-кого из актеров переманил из других театров, кого-то нашел в провинции, кого-то взял прямо из Театрального института. Полностью сменили репертуар, а поскольку все хорошее быстро становится известным, то публика в театр повалила валом. Билеты были раскуплены на многие месяцы вперед, потому что театр хоть и назывался Средним, на самом деле был маленьким. В нем имелся лишь один зал, и тот небольшой, всего на сотню мест.

Ставили Чехова и Вампилова, Островского и братьев Пресняковых, и, наконец, выражаясь словами героя культового советского фильма, Главный решил замахнуться на Вильяма нашего Шекспира. Начали, как ни странно, с «Отелло».

Спектакль уже несколько месяцев шел с аншлагом. И сегодня, судя по всему, актеры не обманут ожидания зрителей.

Буфет в театре был, хотя и небольшой, всего несколько столиков, которые были всегда заняты. Так что две семейные пары стояли в углу с бокалами коньяка и вели беседу.

Дамы были немолоды, но достаточно ухожены и хорошо одеты. Одна слегка полноватая, с приятной улыбкой, ее светлые волосы лежали пышной волной. Вторая дама была худой и слишком сильно накрашенной, да еще и загорелой сверх меры, так что сразу становилось ясно – загорала она в солярии.

Мужчины же создавали художественный контраст – у полноватой дамы муж был высок и худ, как жердь, а у худой имел внушительный начальственный живот, и абсолютно лысая голова его лежала на плечах, как арбуз на блюде, без намека на шею.

Как водится, в антракте обсуждали спектакль.

– Ну не знаю, – тянула худая брюнетка, – мне коллега на работе очень рекомендовала, сама она прямо в восторге, а я что-то ничего такого не вижу. И эти маски…

– Это режиссерский прием, – улыбнулась полноватая блондинка, – теперь каждый старается самовыразиться как может. Вот он так видит героев Шекспира.

Действительно, идея режиссера заключалась в том, что все без исключения действующие лица были в масках. Поскольку действие пьесы происходит в Венеции, маски были самые разные – какие в Венеции носят на карнавале. А потом, хоть герои и перебрались на Кипр, маски все равно не снимали.

Отелло был в маске свирепого негра с выпуклыми красными губами, Дездемона – в маске трогательной кукольной блондинки, Яго – в маске опереточного злодея…

– Он таким образом дает актерам свободу высказаться, – вмешался худой муж полной блондинки, – они играют телом и голосом, режиссер считает, что так они смогут выразить гораздо больше, ну, когда их лица скрыты от публики.

Жена улыбнулась ему ласково и одобрительно, чувствовалось, что эти двое по-настоящему любят театр и понимают друг друга с полуслова.

– Кстати, о теле, – оживился мужчина с животом, – эта Дездемона… какая-то она неловкая. По пьесе она молода, а в жизни-то не так чтобы, хоть и в маске, и худа не в меру, простым глазом видно… Эти-то, в Венеции, небось в теле были.

Он единственный из всех пил не коньяк, а минеральную воду без газа, потому что привез жену в театр на машине, и оттого был в плохом настроении.

– Кто – Анна Коготкова? – рассмеялась блондинка. – Верно заметили, возраст у нее не для Дездемоны, к сороковнику катит. Но это же театр, у него свои законы.

– Сорок два! – безапелляционно сказала ее подруга, которая всегда была в курсе самых свежих сплетен и слухов. – И еще я слышала, что ее любовник недавно бросил, так что сейчас она находится явно не в лучшей форме.

– Все-то вы, бабы, знаете, – вздохнул живот и потянул свою жену в зал, тут как раз и звонок прозвенел.

В последнем акте драм Шекспира всегда происходит все самое интересное, кульминация, накал страстей, а потом все умирают. Ну, по крайней мере, основные персонажи. Мужчина с животом не был завзятым театралом, согласился на поход в театр только под воздействием жены. Тут попробуй не согласись, загрызет ведь насмерть, а потом перепилит на маленькие кусочки. Ох, бабы эти…

Дело на сцене явно шло к концу, вот уже мрачный Отелло задал свой коронный вопрос:

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Его безвинно оболганная жена ответила, что молилась.

– Однако, – прошептал лысый и пузатый жене на ухо, – а играет-то она теперь гораздо лучше. Опять же двигается, вон, как на постели изогнулась. Какая пластика! Нет, я беру свои слова назад, выглядит эта Дездемона молодо.

– Да ей за сорок!

– Ну не знаю, не знаю…

– Да тише ты! Совершенно не умеешь себя вести в культурном месте! Мне за тебя приходится краснеть!

Отелло на сцене бурно ссорился с Дездемоной.

– Опять она про Кассио спрашивает, расстраивается по его поводу. Нет, все-таки ума у некоторых баб ну нисколько! Видишь, что мужик нервничает, ревнует – так промолчи! Нет, ей надо все выложить! За то и получила. Вон, задушил уже!

Жена ткнула его кулаком в бок и с видом мученицы подняла глаза к потолку – дескать, за какие грехи ей такой непроходимый дундук в мужья достался?

Вопрос, разумеется, был риторический.

На сцену буквально вломилась Эмилия и стала уверять Отелло в невинности Дездемоны. Тот не поддавался, а что ему еще оставалось – жену-то задушил уже.

– Вот, – снова зашептал лысый, – эта уж точно молодая. Ишь, как по сцене бегает! У меня глаз верный.

– Да, – прошипела жена, – в молодых девицах ты точно разбираешься, этого у тебя не отнимешь.

Лысый тотчас замолчал и стал думать, сказала это жена просто так, памятуя о его прошлых прегрешениях, либо же ей известно что-то нынешнее. Ох, бабы эти…

Все, что происходило дальше на сцене, его интересовало мало. Дездемона, как и положено мертвой, неподвижно лежала на кровати, появились еще какие-то люди в пышных костюмах и опять-таки в масках. Яго разоблачили и увели на казнь, закованного в цепи. Кассио, раненный в ногу, внезапно перестал хромать и обрадовался, что его оставляют на Кипре вместо Отелло.

Отелло продекламировал свой последний монолог, закололся и упал рядом с Дездемоной. Кассио и Лодовико произнесли финальные реплики, и занавес опустился.

Зрители зааплодировали: кто – искренне восхищаясь спектаклем, кто – под влиянием общего воодушевления, то есть просто заодно с соседями, кто – чтобы не показаться профаном.

Лысый толстяк аплодировал с облегчением. Спектакль, слава богу, закончился, можно ехать домой и там расслабиться на диване с бокалом коньяка. И есть хочется, потому что буфет в этом театре оставляет желать лучшего. Откровенно говоря, дрянь буфет, бутерброды и то быстро кончились.

Занавес снова подняли, и актеры один за другим вышли на поклоны, сняв маски.

Исполнителя роли Яго встретили самыми громкими аплодисментами. Роли злодеев всегда самые выигрышные.

Наконец, последним к рампе вышел Отелло. Он оглянулся, ожидая, что рядом с ним появится Дездемона и они вместе примут свою законную порцию зрительских восторгов, но Дездемона по-прежнему лежала на постели.

– Переигрывает! – прошипела помощник режиссера Гиацинтова, которая стояла за кулисами.

– Или вообще заснула! – подхватила костюмерша Надежда Константиновна. – Коньячку перебрала в последнем антракте, да и расслабилась на кровати.

Гиацинтова вздохнула. Все в театре знали, что после того, как Коготкову бросил любовник, она стала пить. И вот что с ней делать? Неужели и правда заснула? Если так, то придется ставить вопрос перед Главным, чтобы Коготкову заменили. Не ждать же, когда она на сцене упадет, сраму-то будет…

Жалко все-таки Аньку, когда-то была хорошая актриса. Да вот не выдержала, сломалась из-за подлого любовника. Какие же все-таки мужики сволочи!

– Лиза! Тверская! – окликнула Гиацинтова исполнительницу роли Эмилии. – Толкни Коготкову! Что она тут покойницу изображает? Спектакль кончился!

Лиза, обернувшись на зрительный зал, бочком подобралась к ложу и вполголоса окликнула неподвижно лежащую Дездемону:

– Аня, спектакль окончен! Вставай, выходи на поклоны!

Дездемона не шелохнулась.

– Да что с тобой? – Тверская склонилась над Дездемоной и вдруг испуганно вскрикнула.

– Что происходит? – Гиацинтова вышла из-за кулис, не обращая внимания на зрителей.

– Она… она, кажется, и правда умерла! – дрожащим голосом пробормотала Лиза.

– Да что ты несешь? – возмущенно выкрикнула Гиацинтова. – Сама, что ли, выпила?

– Она как-то странно лежит… не шевелится…

– Занавес! – опомнилась Гиацинтова, и только когда занавес опустился, отделив сцену от все еще аплодирующих зрителей, подбежала к ложу Дездемоны. –   Что с ней такое, сознание потеряла? – спросила озабоченно.

Все занятые в спектакле актеры столпились вокруг ложа и растерянно взирали на неподвижное тело. Потом так же единодушно все головы повернулись к помощнице режиссера – как всегда, от нее ожидали решительных действий.

Гиацинтова протянула руку и взяла Дездемону за запястье. Пульса не было.

– Кажется, она и правда умерла.

– Надо же, как вошла в роль! – подал голос театральный остряк Радунский.

Все остальные посмотрели на него с осуждением – в такие моменты шутки недопустимы.

– А что я сказал? – фыркнул Радунский.

– Бедная Аня! – всхлипнула костюмерша, хотя все знали, что она Коготкову терпеть не могла, вечно они скандалили из-за костюмов.

– Там кровь, – пролепетала перепуганная Тверская, показав на платье примы.

– Это бутафория! Краска! – авторитетно проговорила Гиацинтова. – Когда Отелло закалывается, он разбрызгивает вокруг красную краску, для ощущения подлинности… Ты что, забыла, что ли?

Затем она повернулась к Кириллу Седову, исполнителю роли Отелло, и строго проговорила:

– Кирилл Леонидович, вы что, так вошли в роль, что всерьез ее задушили?

– Валерия! – воскликнул Седов с поистине театральным темпераментом. – Что вы такое говорите? Я сколько лет на сцене! Сколько я Дездемон передушил! А сколько раз мы эту сцену репетировали! Что я, по-вашему, не знаю, как это положено делать? Да я ее почти и не касался! Знаю я эту Коготкову – ее чуть сильнее прижмешь, она потом такой скандал устроит – мама не горюй! Видите ли, у нее синяки и так далее, кожа слишком нежная, да дубленая у нее кожа… ой…

– И, между прочим, вовсе это не бутафория! – подал голос театральный пожарный дядя Костя, который под шумок незаметно протиснулся к ложу с покойницей.

– Что? – Гиацинтова так уставилась на него, как будто внезапно заговорил предмет интерьера. – Что вы такое говорите, Константин Сергеевич?

– Я говорю, что кровь не бутафорская, а самая настоящая!

– С чего вы взяли?

– А вы принюхайтесь! – Дядя Костя повел большим носом. – Самой настоящей кровью пахнет! У меня в позапрошлом году соседей зарезали, и полиция меня понятым пригласила. Кровищи было – ужас! И запах был ровно такой же, как сейчас.

– Ой, мамочка! – пискнула костюмерша.

– Он прав, – поддержал пожарного Седов. – Я свою кровь не здесь пролил, а ниже… вот она, на полу и на самом краю ложа. Она даже по цвету отличается!

– Вот только не надо этих панических настроений! – строго проговорила Гиацинтова и тоже принюхалась.

– Так что она не задушена вовсе. Зарезана она! – припечатал дядя Костя, неожиданно оказавшийся в центре всеобщего внимания и очень этим довольный. – Вот же, и рана имеется… – Он показал на грудь несчастной Дездемоны.

– Не трогайте ее! – воскликнула Гиацинтова. – Вообще ничего нельзя трогать до того, как приедет полиция!

– А Аня точно умерла? – пролепетала костюмерша, протиснувшись к самому ложу. – Может быть, ее еще можно спасти? Может быть, ей еще можно помочь? «Скорую» вызвать…

И она сняла с Дездемоны маску.

– Я же вам человеческим языком сказала – ничего не трогать! – рявкнула Гиацинтова.

Костюмерша ахнула и уронила маску на пол.

И тут все отшатнулись от неподвижного тела.

– Кто это?

– Это не Аня!

– Она вообще не из нашего театра!

Как выяснилось, никто из присутствующих не узнал мертвую женщину.

– А тогда где Коготкова? – поставила Гиацинтова вопрос ребром и оглядела присутствующих. – Если это не Анна, то куда она подевалась? Кто ее видел последним?

– Радунский! – неожиданно заявила театральная костюмерша и направила осуждающий перст на театрального острослова. – Я видела, как он разговаривал с ней во время последнего антракта! И за локоток придерживал!

Все повернулись к Радунскому.

– А что я? – забормотал тот, мгновенно утратив свое остроумие. – Ну да, я с ней разговаривал… а потом мы еще выпили кофе в актерском буфете…

– Вы еще и коньячку пятьдесят грамм тяпнули! – подала голос буфетчица Люся, появившаяся на сцене. Она всегда оказывалась там, где происходило что-то интересное.

– Ну, тяпнул! Ну, коньячку! – повысил голос Радунский. – Так сама же ты сказала – всего пятьдесят грамм! И что с того? Мне это нужно для куража! Для вдохновения!

– Валентин Михайлович, мы сейчас не вас обсуждаем, – перебила его Гиацинтова, – мы сейчас выясняем, кто последним видел Анну. И если это были вы…

– При чем тут я? Ну да, я с ней выпил… кофе, так вот Люся видела, что она была жива и здорова, а потом я проводил Аню до дверей ее гримерки – и все!

– Так кто же это такая? – раздался в задних рядах незнакомый голос. – Никто из вас не знает эту женщину?

В этом голосе было что-то, что заставило всех присутствующих обернуться. Голос принадлежал худой, излишне ярко накрашенной загорелой брюнетке неопределенного возраста.

– А вы кто такая? – строго осведомилась Гиацинтова. – Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали? Кто вас пропустил? Сюда посторонним нельзя!

– Даже сотрудникам полиции? – произнесла брюнетка тем самым голосом, который заставлял всех замолчать и прислушаться. Было в этом голосе что-то такое, вызывающее почтение.

– Вы из полиции? – переспросила Гиацинтова. – Как быстро вы успели! И кто вас вызвал? А документы у вас есть?

– Разумеется! – Женщина протянула Гиацинтовой раскрытое удостоверение.

– Майор Акулова… – прочитала Гиацинтова.

– Говорящая фамилия! – не удержался Радунский. К счастью, на него никто не обратил внимания.

– А так быстро я появилась, – продолжила брюнетка, – потому что была на спектакле.

– Надо же, полицейские тоже в театр ходят! – прокомментировал ее слова Радунский.

На этот раз Акулова бросила на него быстрый многообещающий взгляд и продолжила:

– У меня глаз наметан, сразу поняла, что на сцене что-то случилось. Занавес опустили, на поклоны не вышли, дымом не пахнет – стало быть, не пожар. Пошла я за кулисы, никто меня не остановил.

– Это удачно… – уже произнеся эти слова, Гиацинтова осознала, насколько они неуместны.

Акулова не отреагировала на ее слова.

– Значит, эта женщина не из вашей труппы? – осведомилась она, оглядев убитую.

– Да, не из нашей… мы ее вообще первый раз видим. Понятия не имеем, кто она.

– Странно, очень странно… более чем странно… незнакомых людей обычно не убивают.

– Вы хотите сказать… – начала Гиацинтова, но брюнетка не дала ей договорить.

– Я хочу сказать, что тот, кто ее убил, не знал, кто скрывается под маской. Он – или она – думал, что это Анна Коготкова. Значит, у него должен быть какой-то мотив.

Брюнетка окинула всех присутствующих пронзительным, рентгеновским взглядом и выдернула этим взглядом из настороженной актерской толпы Кирилла Седова.

– Вот вы. Вы находились на сцене рядом с убитой.

– Такая уж у меня роль! – не удержался актер от реплики.

– Какая у вас роль, мы выясним. Но пока мне ясно, что у вас были все возможности совершить это убийство. Вы находились рядом, и у вас было подходящее орудие.

– Что? Вы об этом? – Седов вытащил из ножен кинжал.

– Да, именно об этом!

– Да этим кинжалом никого не убьешь! – Актер взмахнул кинжалом и внезапно по самую рукоятку вонзил его в свою грудь. Лицо его побледнело, он зашатался.

– Прекратить! – испуганно вскрикнула брюнетка. – Остановите его, кто-нибудь!

Актеры не реагировали на ее слова. Они смотрели на шатающегося Седова – кто насмешливо, кто равнодушно.

– Кирилл, кончай идиотничать! – протянул Радунский.

Майор Акулова подскочила к актеру, она хотела вырвать кинжал, но Седов опередил ее, он отвел руку с оружием от груди – и женщина увидела, что складное лезвие полностью ушло в рукоятку.

– Вы видите? – проговорил Седов, выпрямившись и порозовев. – Чистой воды бутафория! Этим кинжалом никого не убьешь! Да и потом, зачем мне убивать Анну?

– Ну, это мы со временем выясним… – Акулова закашлялась, смущенная тем, что повелась на примитивный розыгрыш, и снова оглядела труппу. –   Ладно, допустим, этот кинжал – бутафорский… но кто-то мог его подменить. И на сцене в последнем действии был не только Отелло. А вот вы… – Майор повернулась к Лизе Тверской: – Какие отношения у вас были с убитой?

– Да я ее первый раз вижу!

– Ах да… я хотела сказать, какие отношения были у вас с Анной Коготковой?

– Да никаких… – Лиза пожала плечами. – То есть нормальные отношения… как у всех в труппе.

– Как у всех? – Брюнетка повернулась к Гиацинтовой: – А вот если бы Коготкову действительно убили, кому бы в этом случае досталась роль Дездемоны?

– Ну… это еще неизвестно… – Помощница режиссера замялась. – Это решать Главному…

– Неизвестно? – Брюнетка жестом циркового фокусника выхватила из сумочки сложенную вдвое программу и ткнула в нее пальцем: – А вот здесь написано: в роли Дездемоны Анна Коготкова или Елизавета Тверская!

– Ну да… у нас каждый артист должен готовить минимум две роли, чтобы заменить основного исполнителя в случае необходимости… в случае форс-мажора.

– Значит, первый претендент на роль Дездемоны – это вы! – Майор ткнула в сторону Лизы пальцем с кроваво-красным маникюром. Лизе показалось, что руки полицейской измазаны кровью. Кровью убитой женщины.

– И что из этого следует? – проговорила она растерянно, оглядываясь в поисках поддержки.

– Знаю я ваши театральные нравы! – повысила голос Акулова. – Вы за главную роль готовы убить!

– Но не в буквальном же смысле! – запротестовала Лиза.

– А вот это еще нужно проверить! – перебила ее полицейская. – Во всяком случае, у вас был мотив и была возможность! А тот, у кого есть мотив и возможность, это и есть подозреваемый!

– Так что, вы меня арестуете?

– Пока – нет, – с явным сожалением проговорила брюнетка. – Но я попрошу вас никуда не уезжать. Я с вами захочу еще встретиться, задать вам разные вопросы…

– Я себе представляю… – пробормотала Лиза себе под нос.

Она снова обернулась к коллегам, чтобы найти поддержку и сочувствие, и вдруг увидела, что вокруг нее образовался вакуум, пустота.

Все отодвинулись от нее, как от зачумленной, и вполголоса о чем-то переговаривались.

Тем временем на сцене появились какие-то незнакомые люди, которые тихо и уважительно заговорили с Акуловой – это приехала полиция. Мелькнул среди них абсолютно лысый мужчина с солидным начальственным животом, что-то спросил, с трудом протолкавшись к майорше. Она отмахнулась пренебрежительно, бросив ему что-то сквозь зубы. Мужчина не стал спорить и ушел, причем незаметно было, что он особенно огорчился.

Актеры потихоньку разошлись, одна Лиза растерянно стояла на сцене. Никто не позвал ее с собой, актеры обходили ее по широкой дуге и отводили глаза. Лиза опомнилась, выпрямила спину и теперь смотрела перед собой ничего не выражающим взглядом. Никаких эмоций не отражалось на ее лице, хотя внутри бушевала буря.

Вот, значит, как. Теперь, значит, она для них как заразная. И ведь знают же прекрасно, что Лиза не виновата, это только та обжаренная майорша бросила обвинение наугад. Знаем мы этих, из полиции, им лишь бы побыстрее дело закрыть.

Ладно, раз ни от кого поддержки тут не дождаться, будем спасать себя сами.

Лиза немного выждала и прошла к гримерке Анны Коготковой.

Судя по словам Радунского, это было последнее место, где ее видели.

Однако на двери гримерки уже была наклеена бумажка с печатью – полицейские успели опечатать ее.

Лиза не ушла – она постучала в соседнюю дверь, за которой находилась костюмерная.

– Входите! – раздался за дверью слабый голос.

Лиза открыла дверь и вошла в костюмерную.

Костюмерша Надежда Константиновна сидела, согнувшись над длинным парчовым платьем, и тихо всхлипывала. Увидев Лизу, она вздрогнула, поджала губы, проговорила:

– Что вам, Лиза?

– Надежда Константиновна, поверьте, мне так же тяжело, как вам.

– Хотела бы поверить… – прищурилась костюмерша, но Лиза твердо встретила ее взгляд. И постаралась ответным взглядом выразить все, что знала. А знала она, что костюмерша Коготкову терпеть не могла. Она и вообще не слишком любезно с актерами обращалась. Лиза-то всегда норовила промолчать, конфликт погасить, Анна же не спускала. Она нервная очень была…

«Почему была?» – тотчас опомнилась Лиза. Это же не Коготкову убили, а какую-то постороннюю девицу, так отчего же костюмерша проливает крокодиловы слезы?

Надежда Константиновна верно прочитала ее взгляд.

– Сама не знаю, что на меня нашло. Вдруг представила, что там могла быть Аня. А мы с ней как раз перед спектаклем поругались. Платье на ней прямо висит. Я говорю – похудела ты очень, так нельзя, замучилась уже костюмы твои ушивать, а она – в крик: это у вас все шиворот-навыворот, шьете черт-те как, при царе Горохе, вручную и то лучше было!

Но я-то вижу, что с платьем все в порядке, я свое дело знаю. А что она похудела килограммов на восемь, так это точно, у меня глаз наметанный, с одного взгляда размер женщины угадать могу. Но хоть и не Анну зарезали, а все равно жалко, вот сижу и плачу…

– Но вы-то не верите, что это я могла ее убить?

– Ну… я не знаю… все считают, что больше некому…

– Да глупости, прекрасно знаете! Просто эта полицейская ищейка сумела во всех заронить подозрение. Но вы не такая, вы меня давно знаете и понимаете, что я на такое не способна!

Лесть сделала свое дело.

– Ну, вообще-то да… – Надежда Константиновна вытерла глаза, еще раз всхлипнула и проговорила:

– Нет, конечно, Лиза, вы на такое не способны. Но ведь кто-то… кто-то же ее убил? Это самое ужасное – что теперь я смотрю на всех и гадаю, кто из них убийца? Раньше я считала театр святым местом, где ничто плохое просто не может случиться, но теперь… Что делать? Что делать? – Костюмерша порывисто сжала руки.

– Я знаю, что нужно делать. Нужно самим найти убийцу.

– Самим? – Костюмерша широко раскрыла глаза. – Но мы же этого не умеем! Пусть уж этим занимаются специалисты!

– Мы не умеем, но зато мы знаем театр и тех, кто здесь работает. По крайней мере, я не отступлюсь, я узнаю все, что смогу! Мне, знаете, больше ничего не остается.

– Лиза, я вами восхищаюсь, но ничем не могу вам помочь! Рада бы, но не могу!

– Очень даже можете!

– Чем же?

– Для начала разрешите мне пройти в гримерку Анны.

Все в театре знали, что в соседнюю с костюмерной гримуборную можно попасть двумя способами – из коридора и из костюмерной. Костюмерную с гримеркой соединяла дверь, которой давно уже не пользовались.

Эта дверь была задвинута большим платяным шкафом, в котором висели платья, сшитые к спектаклям, уже вышедшим из репертуара. Надежда Константиновна их хранила – мало ли, спектакль вернут в репертуар или можно будет использовать одежду в новом спектакле с минимальными переделками.

Сейчас она открыла шкаф и раздвинула висящие в нем платья. Темный бархат, шуршащий шелк, блестящая парча. За каждым из этих нарядов – тяжелый актерский труд, успехи и неудачи, аплодисменты и разочарования…

За платьями стала видна задняя стенка шкафа – точнее, просто фанерный щит, который Лиза без труда отодвинула и, слегка наклонившись, протиснулась в открывшийся проход.

За фанерной стенкой было что-то вроде темного и пыльного чулана, в котором едва мог поместиться один человек. С другой стороны чулана висела плотная бархатная штора, до того пыльная, что у Лизы тут же засвербело в носу.

Лиза отдернула штору – и оказалась в гримерке Анны Коготковой.

Эта комната была похожа на гримерку самой Лизы – такой же туалетный стол с подсветкой по краям зеркала, такая же тумба, на которой стояла непременная ваза для цветов (на случай успеха), такой же старомодный шкаф для одежды, такие же стулья с обитым дерматином сиденьем.

И такие же привычные запахи – запахи грима, пудры, косметики, запах духов…

Разница была только в том, что Лиза делила свою гримерку с Верой Зайченко, а Коготкова, признанная прима, пользовалась ей одна. И еще – в вазе на тумбе стоял букет темно-красных роз, добавляя свежую цветочную ноту к ароматам гримерки.

В театре говорили, что Анна сама покупает цветы, которые ей после спектакля подносят поклонники. Похоже, что это правда – вот ведь букет заранее приготовила…

Лиза огляделась по сторонам.

Что она надеялась здесь найти?

В последнем антракте Анна еще была в театре, она пила кофе с Радунским. Радунский проводил ее до гримерки, но внутрь она его не впустила. И в последнем действии вместо нее играла уже таинственная незнакомка…

Значит, Анна вошла в гримерку, а вышла из нее другая женщина. В том же платье, в том же гриме, в той же маске.

Чудес не бывает. Значит, эта другая женщина уже пряталась в гримерке, когда Анна подошла к двери с Радунским. Потому Анна его и не впустила.

Где она могла прятаться?

Скорее всего, в платяном шкафу. Кроме шкафа, здесь нет никаких укромных мест.

Лиза открыла дверцу шкафа.

Внутри висело несколько платьев и костюмов. Они были сдвинуты вправо, слева оставалось пустое место. Наверное, здесь и пряталась незнакомка. А это значит, что здесь могли остаться какие-то следы ее пребывания.

Лиза осмотрела дно шкафа, его заднюю стенку и поняла, что ничего не найдет. Ведь она не полицейский эксперт, она не умеет снимать отпечатки пальцев, не умеет искать едва заметные улики…

Да, но у нее есть и одно преимущество перед экспертами. В отличие от них она актриса. Как и Анна Коготкова, как и та неизвестная молодая женщина, сыгравшая вместо Анны в последнем действии. Женщина, которая погибла вместо Анны.

Лиза постаралась отбросить мысли о смерти, об убийстве и поставить себя на место той женщины.

Наверняка она сидела перед зеркалом, гримируясь.

Конечно, ей не нужно было добиваться точного портретного сходства с Анной – она вышла на сцену в маске, – но все же она должна была достаточно хорошо загримироваться, чтобы разница между ними не была заметна со стороны. И она этого добилась. Во всяком случае, подмену до самого конца спектакля никто не распознал.

То, что подмену не заметили зрители, – неудивительно, но ее не заметили и братья-актеры с их наметанным профессиональным глазом, ее не заметила придирчивая Гиацинтова, ее не заметил Седов, который видел Дездемону прямо перед собой…

Лиза села перед зеркалом, включила подсветку.

Да, вот так сидела здесь та женщина, так она разглядывала свое лицо… ей и в голову не приходило, что она смотрится в зеркало последний раз в жизни.

Не думать о смерти. Не думать об убийстве. Представить себя на месте той женщины – или на месте Анны Коготковой.

Сама Лиза десятки, сотни раз гримировалась перед точно таким же зеркалом.

Придирчиво разглядывала свое отражение, отрабатывала взгляды, выражения лица…

Лиза закрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям.

Что она надеялась здесь найти?

Поставим вопрос иначе: что Анна или та незнакомка могли здесь спрятать? И где спрятать?

А тут Лиза вспомнила, что в ее гримерке есть тайник.

Сама Лиза этим тайником не пользовалась, а Вера Зайченко прятала в нем сигареты. Пожарный дядя Костя не позволял курить в гримерках, но Вера ничего не могла с собой поделать и тайком покуривала, а сигареты прятала в надежном месте.

В этой гримерке все точно такое же, значит, и тайник тоже должен быть.

Лиза попыталась выдвинуть верхний ящик туалетного столика, но он был заперт на ключ.

– Вот черт! – прошептала девушка, но тут ей на глаза попалась баночка из-под тонального крема.

Крем был дешевый, вряд ли Коготкова таким пользуется, так зачем тогда эта баночка стоит у нее на самом видном месте?

Лиза открыла баночку и обрадовалась: интуиция ее не обманула, в баночке не было крема, зато в ней лежал маленький ключик с затейливой бронзовой бородкой.

Она взяла ключ и попробовала открыть ящик.

И ключик подошел, ящик открылся.

Правда, ничего интересного в нем не было, как и у самой Лизы, в ящике лежали пилочки и ножницы, расчески, щипчики и прочие необходимые мелочи.

Ничего странного, ничего подозрительного, ничего такого, чего здесь не должно быть.

Но Лиза знала, что за ящиком есть еще и тайник.

Выдвинув ящик до упора, она слегка наклонила его и еще немного потянула – и вытащила его из стола. Теперь можно было запустить руку внутрь. Ящик был короче углубления в столе, и за ним оставалось довольно большое пустое пространство.

Вера прятала там сигареты, а что там у Коготковой?

Дотянувшись до конца, Лиза нащупала пластиковый пакет. Потянула его – довольно тяжелый. Внутри что-то звякнуло.

Она вытащила пакет и, еще не заглянув в него, по характерному звуку догадалась, что находится внутри.

И не ошиблась.

В пакете оказались две плоские бутылки коньяка, скорее даже две фляжки: одна полная, вторая полупустая.

Значит, сплетни, которые ходили в театре за спиной у Коготковой, соответствовали действительности: Анна тайком попивала и держала в тайнике запас спиртного.

Но, в конце концов, это ее личное дело. Находка в тайнике ничего не говорит о сегодняшнем трагическом событии, разве что о самой Коготковой.

Лиза хотела уже положить бутылки обратно в пакет и убрать их в тайник, но вдруг почувствовала, что в пакете еще что-то есть. Что-то небольшое и легкое. Она перевернула пакет, вытряхнула его содержимое на стол.

Это была маленькая фотография. Чуть больше тех, которые помещают на документы.

Сначала Лизе показалось, что это фото Анны Коготковой, но, внимательно приглядевшись, она поняла, что ошиблась. Женщина на снимке отличалась от Анны десятком незначительных, второстепенных черт, на которые Лиза обратила внимание, как актриса. Она была, пожалуй, немного старше Анны, но не это было главным отличием. В лице на фото была спокойная уверенность человека, знающего себе цену и знающего, что эта цена очень высока.

Короче, на снимке была не актриса заурядного театрика, а женщина, занимающее высокое положение в обществе.

Но вот в остальном…

У нее была такая же стрижка, как у Анны, такой же овал лица, такая же форма носа, такой же рисунок бровей…

И тут новая мысль мелькнула у Лизы в голове.

Она вспомнила, что некоторое время назад Анна Коготкова неожиданно поменяла внешность. Она сменила прическу, стала иначе краситься, по-новому подбрила брови – и именно после этого в ней проступило сходство с женщиной на фотографии.

Когда коллеги спрашивали Анну, почему она решила изменить внешность, та отшучивалась – мол, нужно иногда меняться, надоело собственное лицо в зеркале. Иногда же просто посылала подальше – не ваше, мол, дело, сама своей внешности хозяйка. Да, в выражениях Анна никогда не стесняется…

Лиза внимательно разглядывала фотографию, словно надеялась, что женщина на снимке заговорит с ней, откроет свою тайну.

И вдруг она услышала крайне неприятный звук.

Кто-то скребся в дверь гримерки, подбирая ключи…

Лиза запаниковала.

Наверное, это вернулась Коготкова. Что будет, если она застанет Лизу здесь, в то время, когда она хозяйничает в ее гримерке? А если это не Анна, а та загорелая майорша из полиции? Лиза и так у нее под подозрением, а это станет последней каплей.

Лиза вскочила, бросилась к потайной двери, ведущей в костюмерную, но тут увидела на столе пакет и бутылки. Нельзя это так оставлять! Всякому, а уж тем более Коготковой, станет ясно, что в гримерке побывал посторонний!

Она торопливо сунула бутылки в пакет, спрятала их в тайник и заперла ящик, стараясь при этом не слишком шуметь.

Тут она заметила, что оставила на столе фотографию незнакомки, и поспешно спрятала ее в карман.

Ключ уже поворачивался в замке…

У нее оставалось всего несколько секунд, до потайной двери было не добежать – и тогда Лиза юркнула в шкаф, туда, где недавно пряталась другая женщина.

И едва она с колотящимся сердцем, задыхаясь от волнения, успела закрыть дверцу шкафа, как входная дверь со скрипом открылась, и в гримерку кто-то вошел.

Лиза зарылась в платья Коготковой и затихла.

Ее сердце так громко колотилось, что его стук, наверное, можно было услышать снаружи. Хотя, конечно, это не более чем метафора. Разумеется, неизвестный, который вошел в гримерку, не мог услышать Лизу – но вот Лиза его хорошо слышала. Ей были слышны его тяжелые шаги и шумное дыхание.

Это была не Анна Коготкова и не майорша из полиции. Судя по шагам и по сопению, это был мужчина. Хотя, возможно, и женщина – но более плотная, с тяжелой мужской походкой.

Тут, ко всем прочим неприятностям, у Лизы от пыли зачесалось в носу, ей мучительно захотелось чихнуть.

Только не это!

Лиза потерла нос, сдавила ноздри пальцами…

Тем временем незнакомец сделал несколько шагов и остановился – наверное, оглядывался по сторонам. Может быть, почувствовал чье-то присутствие? Затем снова шагнул вперед. Лиза осторожно перевела дыхание.

После этого раздался характерный скрип.

Лиза поняла, что он выдвинул ящик стола. Тот самый ящик, который она сама только что выдвигала. Тот самый ящик, за которым был тайник. Значит, он тоже нашел ключ от этого ящика – или хорошо знал, где тот хранится. А может быть, у него был собственный ключ.

Потом раздался шорох, звяканье…

Ну да, он сделал то же самое, что она, – вытащил пакет из тайника, бутылки звякнули друг о друга.

Он не искал тайник – он сразу в него полез, значит, знал о его существовании.

И тут незнакомец вполголоса выругался. Видно, надеялся что-то найти в тайнике и не нашел.

Ну да, ясно что – фотографию, ту самую фотографию, которая сейчас лежит у Лизы в кармане.

Голос незнакомца показался Лизе знакомым, удивительно знакомым…

Вот если бы она могла его увидеть…

Лиза осторожно раздвинула пыльные платья, протиснулась к дверце шкафа.

Нет, дверца была плотно закрыта, не осталось даже узкой щелки, в которую можно было бы выглянуть.

Тем временем незнакомец прошел к двери, открыл ее и покинул гримерку.

Лиза вздохнула.

Это был вздох облегчения, но в то же время и разочарования.

Опасность миновала, но она не смогла узнать, кто же заходил в гримерку Коготковой.

В замке скрипнул ключ – незнакомец запер за собой дверь.

Лиза выждала еще несколько мучительно долгих секунд и наконец решилась – открыла дверцу и выбралась из шкафа.

В гримерке появился какой-то новый аромат. Очень знакомый аромат. Запах одеколона. Еще мгновение, и Лиза вспомнила бы, что это за одеколон, но аромат растаял, растворился в разнообразных запахах гримерки.

Лиза еще с полминуты постояла в комнате, прислушиваясь к своим ощущениям, и наконец решила покинуть ее.

Уйти тем же путем, каким проникла сюда, – через костюмерную.

Она зашла в дальний угол гримерки, раздвинула тяжелые шторы, проскользнула через темный чуланчик и сквозь платяной шкаф выбралась в костюмерную.

Здесь она наконец сделала то, чего ей давно хотелось – громко чихнула.

И только тогда Лиза осознала, что в костюмерной, кроме нее, никого нет.

Должно быть, Надежда Константиновна не дождалась ее и ушла домой.

Впрочем, это ничуть не расстроило Лизу. Дверь костюмерной изнутри открывалась без ключа, а запереть ее снаружи можно было, просто захлопнув.

Лиза вышла в коридор.

За то время, которое она провела в гримерке Коготковой, театр опустел. В нем не было ни души, ни один привычный звук не нарушал мертвую тишину. Свет в коридоре не горел, только в дальнем его конце тускло светилась надпись над запасным выходом.

Лиза почувствовала, как по ее спине пробежал колючий холодок страха.

Да что за ерунда, подумала она, это же ее театр, она знает здесь каждый закоулок, каждую трещину на паркете!

Это самое безопасное место на земле! Здесь никогда ничего не случается!

«Никогда? – насмешливо переспросил ее внутренний голос. – А как же убийство неизвестной женщины, которая подменила Коготкову? Это как – не в счет?»

Лиза решила не спорить с самой собой, а поскорее вернуться домой, выпить горячего чаю и лечь спать.

Завтра будет тяжелый день…

Она уверенно пошла по коридору в сторону репетиционного зала, откуда было рукой подать до служебного выхода из театра.

И как только Лиза отошла от двери костюмерной, она услышала позади едва слышные шаги.

Лиза остановилась, прислушалась – и шаги у нее за спиной тут же затихли.

Да ерунда, ей это послышалось.

Она снова двинулась вперед, невольно вслушиваясь в тишину пустого театра, и почти сразу услышала возобновившиеся шаги.

Лиза снова остановилась – и шаги затихли, но ей показалось, что они затихли не сразу, что неизвестный шагнул еще один раз, прежде чем остановиться.

Она обернулась, вгляделась в темный коридор – и, конечно, ничего не увидела.

Сердце у Лизы бешено колотилось, по лицу стекали струйки холодного пота.

Да что же это такое! Она никогда не была трусихой и вдруг так перепугалась неизвестно чего.

Лиза взяла себя в руки, сжала кулаки и снова пошла вперед.

И тут же услышала возобновившиеся шаги за спиной.

«Не буду реагировать на них! – подумала она. – Не буду прислушиваться! Сделаю вид, что ничего не слышу!»

Однако сказать себе такое куда легче, чем сделать.

Лиза невольно вслушивалась в шаги за спиной.

Чтобы не слышать эти страшные звуки, она вполголоса запела песенку из старого спектакля:

А ну-ка песню нам пропой,
веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер.

Какая-то у нее получилась невеселая песенка, и она не прибавила Лизе уверенности в себе.

И вдруг впереди нее в коридоре возникла сутулая фигура и раздался удивленный голос:

– Это кто здесь поет?

В первое мгновение Лиза чуть не упала в обморок от испуга, но потом она узнала театрального пожарного и кинулась к нему как к родному:

– Дядя Костя, это вы!

– Я, а кому же еще быть? – удивленно проговорил он. – А это ты, что ли, Лизавета? А я вот обхожу театр, проверяю насчет самовозгорания, вдруг слышу – кто-то поет! Что за чудеса, думаю, вроде уже все разошлись…

– Дядя Костя, я вас обожаю! – воскликнула Лиза и в порыве благодарности приобняла пожарного.

– Ну уж… – смутился тот.

– Проводите меня до выхода, а то я что-то заблудилась.

– Заблудилась? – Дядя Костя недоверчиво взглянул на Лизу. – Чего это ты вдруг заблудилась? Столько лет в театре работаешь, должна тут все знать, как свои приблизительно пять пальцев!

– От стресса, дядя Костя! Сегодня у нас у всех такой стресс был, когда на сцене покойницу нашли…

– Ну, если от стресса – тогда конечно. От стресса чего только не бывает… вот в деревне у нас как-то бык из загона вырвался, так бухгалтерша Марья Семеновна на дерево залезла. Тоже потом говорили – от стресса. А ей, между прочим, шестьдесят два года было. Так что потом снять не могли, пожарных вызывали.

– Так вы же сам пожарный?

– Не, мне тогда лет двенадцать всего было, я в школе учился, хотел в военное училище поступать, а потом генералом стать. А вот видишь, как жизнь обернулась, никакой я не генерал, а ответственный за пожарную безопасность в театре нашем.

– Тоже работа очень важная. – Лиза погладила старого пожарного по плечу.

За таким увлекательным разговором Лиза в сопровождении дяди Кости дошла до служебного выхода и наконец покинула театр.

Он запер за ней дверь и побрел к себе, иногда дядя Костя подрабатывал в театре еще и ночным сторожем. Лишние деньги никому не помешают.

Утром позвонили из театра и сказали, что все репетиции отменяются. Главный так распорядился, потому что все равно люди из полиции всюду ходят, носы свои суют и работать в любом случае не дадут. И спектакль, что идет вечером, тоже пришлось отменить, теперь зрителям деньги за билеты возвращать нужно.

В первый раз в жизни Лиза была рада, что не нужно идти в театр, не придется ловить на себе косые, неприязненные взгляды коллег, не придется прислушиваться к перешептыванию за спиной.

Надо же, вроде бы раньше была она со всеми в хороших отношениях, не сплетничала, не злопыхала, не старалась кого-то подсидеть, а как только бросила на нее та, из полиции, только тень подозрения, так коллектив театра сразу же принял эту версию. Надо же такое придумать – она убила Анну Коготкову для того, чтобы получить ее роли! То есть не Анну, а ту, другую, что ее заменяла.

Только у нее есть мотив, сказала та прожаренная в солярии майорша, и все согласились – да, мотив у нее действительно есть. И Лиза так растерялась, что даже не нашлась, что сказать в ответ на эти бредовые обвинения. Но ночью, лежа без сна, она несколько успокоилась и стала рассуждать.

Допустим, кто-то (не она, конечно) хотел убить Анну. Этот кто-то понятия не имел, что вместо нее Дездемону играет другая. Тут сыграло свою роль то, что все актеры были в масках. Убийца свою задачу выполнил и исчез.

Или же это был кто-то из актеров, но Лиза не станет никого подозревать. Анна, конечно, была не подарок, особенно в последнее время, могла на пустом месте сорваться и накричать, но убивать-то ее за что? Тем более, как оказалось, и не ее вовсе. И если все-таки эту девицу, что была на сцене вместо Анны, убили по ошибке, то где же тогда сама Коготкова? Куда она делась?

Ушла она из театра тайком, да так торопилась, что и мобильник забыла, полицейские в гримерке его нашли. И дома ее нету, звонили уж. И утром не явилась, а то бы известно стало. Ищет ее полиция и рано или поздно обязательно найдет, это их работа. Но пока что поиски не увенчались успехом. Майорша эта, в солярии пережаренная, сразу на Лизу напустилась.

А что, если все не так, что, если Коготкова нарочно эту девицу вместо себя подставила? Провела ее в свою гримерку, а в последнем акте и выпустила. Говорит же Радунский, что в антракте довел Коготкову только до двери, а в саму гримерку не входил.

Лиза долго ворочалась в постели и к утру поняла, что нужно выяснить, кто такая была эта молодая женщина, которую убили вместо Коготковой. Якобы.

Она, несомненно, актриса, причем неплохая, потому что даже костюмерша прошептала Лизе, когда поправляла ей воротник, что Коготкова в ударе, играет сегодня удивительно хорошо, как давно уже не играла. И роль та актриса знала хорошо, и реплики подавала в такт, Седов бы заметил, если бы что было не так. То есть мало того что текст знала, она эту роль репетировала.

Но никто ее в лицо не знает, даже помреж Гиацинтова, а у нее уж память профессиональная.

Лиза подумала немного и сообразила, что нужно делать. Надо идти в кастинговое агентство. Да не в любое, а в совершенно определенное, то, которое держит Лаврентий. Как он сам говорит, у него в базе данных есть все актеры, которые когда-либо играли в театрах России. И в кинофильмах тоже. И в сериалах.

Лиза вздохнула. Лаврентий – тот еще тип, жуткий бабник, просто фантастический. Надо, говорит, имени своему соответствовать. Ни одной актрисы не пропустит, что помоложе да поприглядней, прилюдно под юбку залезть может.

Ну да ладно, если повезет, она с Лаврентием и не пересечется.

Есть у Лизы в том агентстве свой человек – Ленка Завирушкина. Учились когда-то вместе в Театральном, а на третьем курсе Ленка сдуру залетела от своего парня. И решила рожать, его родители уговорили. Они надеялись, что парень перестанет таскаться по ночным клубам и нюхать кокс, когда станет отцом.

Ленка всегда была девкой практичной, так и тут не слишком-то верила, что ее Лешик изменится к лучшему, и ни о какой свадьбе и слышать не хотела. Но ее напугали врачи тяжелыми последствиями раннего аборта, так что Ленка все-таки вышла замуж и родила аж сразу двойняшек.

И случилось чудо. Взяв на руки двух совершенно одинаковых новорожденных девочек, Лешик тут же перевоспитался, пошел работать к отцу в фирму, и все наладилось.

Ленка просидела с девчонками три года дома, да к тому же ее разнесло после родов, так что о театральной карьере можно было забыть, и она устроилась в агентство к Лаврентию.

– Что там у вас стряслось, кого убили-то? – спросила Ленка по телефону, она все всегда знала.

Лиза обещала прийти и рассказать подробности.

Агентство называлось «Лавровый венок», таким образом Лаврентий увековечивал свое имя, а также намекал обратившимся к нему актерам на будущие славу и почести.

В приемной у Лаврентия, как всегда, роились какие-то девицы и неуловимо пахло лавровым листом, как будто неподалеку варили уху. Лиза хотела незаметно проскочить к Ленке, но не повезло, в приемную вышел сам Лаврентий.

– Лизочек! – Он устремился к ней, раскинув руки для жарких объятий. – Тебя из театра уволили?

Лиза была начеку и умудрилась увернуться.

– Слышал, слышал, что у вас там творится! – Лаврентий положил руки ей на плечи.

Он был небольшого роста, но в плечах широк, и руки имел длинные, так что хоть Лиза и была выше его почти на голову, ему не понадобилось вставать на цыпочки.

– Дорогая… – он потянулся к ней пухлыми губами, – ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

«Понятия не имею», – подумала Лиза.

– Ты всегда можешь на меня рассчитывать. – Лаврентий коснулся губами ее щеки, и Лизу едва не передернуло, потому что губы были липкими.

Она хотела отстраниться, но Лаврентий держал крепко. Надо же, а с виду не такой сильный.

Лаврентий правильно понял ее непроизвольное движение и недовольно блеснул глазами из-под очков. Все знали, что он носит очки с простыми стеклами, похожие на пенсне, чтобы, как он сам говорил, соответствовать своему имени.

– Что это ты выдумал, – заговорила Лиза, – вовсе меня не уволили из театра.

– Ну да, ну да, – закивал он, – теперь все роли будут твои, раз Анны нету.

– Да почему же, Лаврентий? – Лизе наконец удалось сбросить его руки со своих плеч и отстраниться. – Не навсегда же Анна пропала, найдется…

– Зови меня Лавриком… – промурлыкал он ей на ухо и добавил совсем тихо: – Не соглашайся на Дездемону, вдруг тебя тоже придушат. И что у вас там намечается еще – «Гамлет»? И на Офелию тоже не соглашайся, утопишься.

Развернулся круто на каблуках и хлопнул в ладоши, призывая к вниманию.

– Ну, мои душечки, сейчас с вами папочка разберется! Кто первый, красавицы?

Девицы тут же бросились к нему, и Лиза свернула к Ленкиной конуре, которую подруга гордо именовала кабинетом.

– Ух! – Она уселась на стул и схватила бутылку воды, что стояла у Ленки на столе рядом с компьютером. – Ну, еле вырвалась от Лаврентия! Ну, какой же он все-таки бабник!

– Не обращай внимания, – Ленка отобрала у нее бутылку, – это все так, для имиджа.

– Да брось ты!

– Что брось, что подними, – упрямо возразила Ленка, – третий год тут работаю, все вижу, и ни разу не видела ни одну бабу, с которой он реально спал.

– Как это? – удивилась Лиза.

– А вот так. Целоваться, руки распускать – это он всегда готов, а что касается остального…

– Он что… – Лиза помедлила… – этот самый?

– Никто не знает, – ответила Ленка, – однако что он с девками из агентства не спит – это точно. Они бы и рады, да ему нафиг не нужны. Ну ладно, рассказывай, что там у вас в театре.

Лиза знала, что с Ленкой хитрить нельзя, поэтому рассказала все как есть.

– Сволочи! – охарактеризовала Ленка ее коллег. – В театре всегда гадюшник.

– Короче, надо выяснить, откуда взялась эта убитая девица. Что она актриса, я ручаюсь, так что у вас в базе должна быть.

– И как ты это себе представляешь? – Ленка подняла неприлично заросшие брови. Она вообще не слишком следила за своей внешностью, что странно при ее работе.

– У нас в базе пятьдесят восемь тысяч актеров. Отбрасываем мужиков, их всегда больше, остается примерно тысяч двадцать пять. Ну, ты говорила, девица молодая…

– Максимум двадцать семь, а то и меньше!

– Исключим старше двадцати семи, и получается… одиннадцать тысяч двести пятнадцать, вот! – Ленка кивнула на экран компьютера. – Она точно не из Петербурга?

– Да нет, помреж бы ее узнала.

– Кто – Гиацинтова? Ну, эта всех знает… Если бы у тебя хоть фотка ее была…

– Да откуда? Но если увижу, я ее узнаю, – твердо сказала Лиза, – на всю жизнь запомнила. Как маску-то с нее сняли, смотрим – а это и не Анна вовсе. Но сразу видно, что мертвая. – Лиза вспомнила тот жуткий момент, и ее передернуло.

– Ну не можешь же ты одиннадцать тысяч фоток пересматривать! – вздохнула Ленка. – Думай, Тверская, думай головой, что еще ты про нее знаешь?

– Играла она хорошо… – пробормотала Лиза, – с ролью знакома. И знаешь, со сценой нашей тоже. Ведь это надо без репетиций ни разу не сбиться, куда надо повернуть, где остановиться, не растеряться, не споткнуться… Кто-то ее натаскал… Коготкова! Точно, Анна ее хорошо знала!

– Может, они родственники? – Ленка уже бойко стучала по клавишам компьютера, и через минуту на экране появилась страничка Анны Коготковой.

– Так, год рождения… одна тысяча девятьсот семьдесят шестой… надо же, и правда ей уже сорок два, место рождения… город Горск, это где ж такой?

– Точно, она как-то жаловалась, какие в театре злые люди – она уже больше двадцати лет в Петербурге живет, а ее все провинциальной выскочкой называют!

– Вот, смотри, не эта? – позвала Ленка. – Она тоже из Горска. Большой город, там драмтеатр есть.

– Она! – ахнула Лиза. – Она, Александра Коваленко!

– Угу, точно ей двадцать шесть лет, окончила студию там у них, работала сначала в детском театре… ага, зайчиков на утренниках играла, небось потом в драматический перешла. Список-то ролей большой, а только все не то что второго плана, а даже третьего. В сериалах не снималась – откуда?

– Значит, решила культурную столицу покорять, – вздохнула Лиза, – небось попросила помощи у Коготковой, та ее и пристроила по знакомству. Вот только зачем ей это было нужно…

Она хотела рассказать Ленке про фотографию, обнаруженную в тайнике в гримуборной Анны, и про то, что Коготкова явно старалась походить на женщину с фотографии – прическа такая же и брови…

– Смотри-ка, – удивилась Ленка, просматривая файлы, – а эта Александра Коваленко зарегистрировалась у нас недавно, только на прошлой неделе.

– А чего ж тогда ты ее не узнала?

– А я как раз тогда на больничном с девчонками сидела, ветрянка у них была, только вчера на работу вышла. Вместо меня Милка работала, а ей вообще все пофигу. Одни мужики на уме, в понедельник не помнит, с кем в субботу спала. А ты вообще чего сказать-то хотела? Про прическу вроде…

– Прическа! – Лиза покрутила головой. – Я совершенно запустила собственные волосы, нужно в парикмахерскую срочно! Если Дездемону играть…

– Угу, помнишь, как нам в Театральном говорили? – поддакнула Ленка. – У Офелии волосы не так важны, потому что и не видны совсем. Сначала она такая пай-девочка, папу во всем слушается, чуть не в рот смотрит, королю все про Гамлета докладывает, голос тихий, взгляд робкий, волосы зализаны, глазки в пол, а потом, когда с ума сбрендила, – волосы висят безжизненно, как пакля, грязные все. Иное дело – Дездемона. Она венецианка, там волосам особое внимание придавали, в золотой цвет красили.

– У Коготковой парик был подходящий, эта тоже его надела, оттого ее и не узнали.

– Вот, а ты никакого парика не надевай! Вон, какая у тебя грива! – с завистью сказала Ленка, сама она стриглась коротко, потому что времени с двумя детьми ни на что не хватало.

– А Дездемона – это вам не Офелия. Из нее сексапильность так и прет, опять же себе на уме, и своенравная очень. Недаром отец этому Отелло сказал, чтобы смотрел за ней получше, дескать, отца родного она вокруг пальца обвела, самоволкой замуж вышла, так и мужа обманет, не задумается. В общем, та еще штучка.

– Ленка! – Лиза с удивлением смотрела на подругу. – В жизни от тебя таких речей не слыхала! Тебе бы режиссером быть, трактовка образа Дездемоны у тебя оригинальная! С такой трактовкой можно интересный спектакль поставить!

– А что, не всю жизнь мне у Лаврентия за печкой сидеть, – отшутилась Ленка, – вот подрастут девчонки, и подамся я в режиссеры. Или в критики. А насчет волос ты серьезно подумай. Если чуть в рыжину покрасить да с осветителем договориться, так в луче света они и будут на сцене золотыми казаться.

Мысль была хороша, Ленка, как уже говорилось, была девица практичная и советы давала дельные.

Под Ленкиным нажимом Лиза тут же позвонила в салон, но на ближайшее время все было занято.

– Ладно, размечталась я, вот найдется Анна – и плакала тогда моя Дездемона.

Лиза сделала грустное лицо и затянула голосом, как будто прерывающимся от рыданий, песню Дездемоны:

Обиды его я вспомню добром,
Ах, ива, кудрявая ива.
Сама провинилась, терплю поделом,
Ах, ива, кудрявая ива[1].

И дальше сказала более твердо, как Дездемона Эмилии:

– Ну хорошо, ступай. Спокойной ночи. Не знаю, что-то чешутся глаза. К слезам, наверное?

– Что вы? – подала Ленка реплику Эмилии и даже вскочила с места и прижала руки к сердцу.

За этим занятием и застал их заглянувший в дверь Лаврентий. На этот раз не стал лезть с объятиями к Лизе, возможно, понял по ее глазам, что она знает о его притворстве. Просто спросил серьезно, нет ли каких новостей про Анну Коготкову. Объявилась ли или позвонила? Лиза отвечала, что с утра ничего не было.

Про то, что убитую звали Александрой Коваленко и была она, несомненно, с Коготковой знакома, Лиза ничего не сказала. Пускай сам с Ленкой разбирается, если ему интересно.

Домой Лиза вернулась в подавленном настроении. Позвонила в театр, там сказали, что Коготкова все еще не объявлялась и что в розыск можно будет подать ее только через два дня, такой порядок. Спектакль «Отелло» стоит в планах на следующую неделю, уже все билеты раскуплены, так что время еще есть.

Лиза решила использовать свободные полдня для того, чтобы разгрести завалы в квартире, давно надо было заняться уборкой, да все руки не доходили.

Однако дело двигалось медленно. Лиза бесцельно перекладывала вещи или застывала на месте, бездумно глядя в стену. Ей не давала покоя найденная в гримерке Коготковой фотография. Кто такая была та женщина? И для чего Анна старалась походить на нее?

Неожиданно в Лизины мысли вторглась музыка. И не какая-нибудь, а «Танец троллей» Грига.

Дело в том, что совсем недавно Лиза купила новый смартфон и еще не успела подобрать хорошую мелодию для звонка, а исходно на телефоне была установлена эта зловещая мелодия.

Музыка доносилась из прихожей.

Она как нельзя больше подходила к Лизиному настроению, к случившемуся вчера трагическому событию и возникшим в результате его неприятностям.

Кто может звонить?

Может быть, это звонит майор Акулова, чтобы сообщить, что нашла новые улики и собирается арестовать Лизу?

Нет, в таких случаях, кажется, полиция не предупреждает звонком, а заявляется домой с наручниками и ордером.

Лиза устремилась в прихожую и огляделась.

Ну да, конечно, она забыла телефон в сумке.

Чертыхаясь и роняя все подряд, Лиза принялась рыться в своих вещах. Наконец она нашла телефон на самом дне. И облегченно вздохнула: имя, которое светилось на экране, не представляло для нее никакой угрозы. Это была Танечка.

Не Татьяна, не Таня, а именно Танечка.

Танечка была ее парикмахер, Лиза стриглась и причесывалась у нее уже несколько лет и ни за что не собиралась отказываться от ее услуг или менять Танечку на другого мастера. Стричься у Танечки было одно удовольствие. Честно говоря, Танечка была малость полновата, но это ее ничуть не портило. У нее была такая славная улыбка и такие добрые, ласковые руки, что в этих руках Лиза забывала обо всех своих неприятностях.

В дополнение ко всем этим достоинствам Танечкин салон находился совсем близко – в соседнем доме.

– Лизок, – раздался в трубке приветливый Танечкин голос, – у меня окошко образовалось. Клиентка позвонила, что не придет, что-то у нее там в квартире – не то кран потек, не то электричество отключилось. Приходи, если хочешь!

После вчерашних событий у Лизы было не самое лучшее настроение. А говорят, что в плохом настроении ходить к парикмахеру не стоит: и прокрасятся волосы плохо, и не улягутся как следует.

С другой стороны, давно пора посетить парикмахера, пускай эти гады в театре видят, что у нее все хорошо, и плевать Лизе на их перешептывания за спиной.

– Приду, – ответила Лиза после секундного раздумья, – буду через пятнадцать минут.

И ровно через пятнадцать минут она вошла в салон.

Танечка встретила ее как родную – приветливой улыбкой и чашкой горячего кофе.

Лиза села в кресло и закрыла глаза, отдавшись в ласковые Танечкины руки.

– Может, немного поменяем цвет? – задумчиво проговорила Танечка, придирчиво разглядывая Лизины волосы. – Добавим чуть-чуть рыжины… это тебя немного освежит.

Вот интересно, Ленка тоже советовала изменить цвет, но по профессиональным соображениям. Лиза подумала и отказалась. Если она явится в театр с золотистыми волосами, все сразу поймут, что это она готовится к роли Дездемоны. И зараза майорша Акулова уверится в своих подозрениях.

Это же надо нарваться на майора полиции – завзятого театрала! Вот уж повезло так повезло!

Нанеся краску, Танечка перешла к другой клиентке, а Лиза пересела в свободное кресло дожидаться, пока краска возьмется.

Танечка положила перед ней стопку глянцевых журналов, извинившись, что они не первой свежести.

– Да мне все равно, – отмахнулась Лиза, – я все равно их читать не собираюсь, так что мне их свежесть без разницы. Это осетрина бывает только первой свежести, а журналы любые сойдут.

И она принялась бездумно пролистывать глянцевые страницы, скользя взглядом по фотографиям гламурных красоток и их представительных спутников.

Среди них иногда попадались знакомые лица – Лиза все же знала многих актрис театра и кино, но большая часть лиц была ей незнакома. Одинаковые прически, одинаковый макияж, одинаковые, как будто нарисованные по одному лекалу гламурные лица с неживыми, фальшивыми улыбками.

То ли дело Танечкина улыбка, подумала Лиза, она так и светится теплотой и дружелюбием. Лиза пробовала копировать ее перед зеркалом, так ведь не получается! Такое на заказ не сделаешь, это уж от природы.

И вдруг одно из лиц в этой галерее гламура показалось ей смутно знакомым.

Лиза машинально перевернула страницу, но увиденное лицо не отпускало ее, почему-то оно застряло в подсознании, с ним было связано что-то важное.

Да что важное могло быть связано с лицом из гламурной тусовки? Она далека от этого мира, как от луны.

Лиза все же перелистнула страницу назад и стала искать то лицо, которое так привлекло ее внимание.

И скоро нашла его – позади мрачного мужчины лет пятидесяти стояла женщина в красивом, несимметрично скроенном платье. Платье было явно от известного дизайнера, очень дорогое, уж это Лиза смогла определить. Женщина не очень молода, но фигура неплохая, и по лицу видно, что за собой следит.

И тут Лиза поняла, почему это лицо так ее зацепило.

Это была та самая женщина, чью фотографию она нашла в тайнике в гримерке Анны Коготковой.

Та самая женщина, на которую Анна стала похожа в самое последнее время.

Лиза внимательно пригляделась – нет ли ошибки? Может быть, ей просто показалось?

Нет, ее профессиональный взгляд актрисы не ошибался, это была та самая женщина. Те же черты лица, тот же властный, уверенный в себе взгляд…

Узнать бы еще, кто это такая!

Лиза прочитала подпись под фотографией.

«Илона Валецкая со своим новым бойфрендом Василием».

Это понятно, Илона Валецкая – белокурая красотка лет тридцати на первом плане. А о той женщине, которая интересовала Лизу, ничего не сказано.

Ну да, она ведь находится на заднем плане и вообще, приглядевшись, Лиза сообразила, что женщина попала туда случайно. Не то чтобы она скрывалась, по ней видно, что женщина непростая, держится уверенно и спокойно, с достоинством, просто ей совсем не нужно попасть на фотографию в светском журнале. Не гонится она за такой сомнительной славой.

Лиза прочитала, что несколько снимков были сделаны на открытии нового киноцентра семь месяцев назад.

Однако если это киноцентр, то людей кино должно быть побольше. А тут одни гламурные девицы. Хотя это же журнал про красивую светскую жизнь, вот они богатеньких тусовщиц и снимают, а то ведь никто и журнал смотреть не станет. А Главный из Среднего театра у чиновников не в почете, вряд ли его позвали.

Тут Лизу отвлекла Танечка, пора было смывать краску, а то и передержать можно.

Дома Лиза полюбовалась на свои волосы. Все-таки Татьяна большой мастер своего дела. И не стоило ли прислушаться к ее совету и добавить рыжины… Ладно, успеется.

Позвонила майор Акулова и велела завтра утром явиться к ней для дачи показаний.

– Но я утром никак не могу, у меня детский спектакль! – растерялась Лиза.

– И заменить, конечно, некому, – процедила Акулова с каким-то странным выражением.

– Некому, – призналась Лиза, – Овечкина сейчас в декрете.

– Точно… – Голос Акуловой слегка потеплел, и она сказала, что Лиза может прийти попозже, к трем.

Все-таки хорошо, когда майор полиции разбирается в театре. Может, и получится поговорить с ней по-человечески. Лиза скажет ей, кто такая убитая, спросит, не нашли ли Коготкову, возможно, покажет фотографию, которую она обнаружила в гримерке. И хорошо бы выяснить, кто же такая та женщина.

Не откладывая дела в долгий ящик, Лиза тут же в телефоне нашла сайт того самого нового киноцентра, что открылся семь месяцев назад. Центр оказался не простым торгово-развлекательным, а культурным. В нем был музей кино, лекторий, зал ретрокино, зал артхаусного кино, зал конкурсных показов, была в программе трансляция музыкальных и драматических спектаклей из лучших театров мира, и еще много всего в том же духе.

Вот церемония открытия, ого, сколько фотографий! Лиза нашла несколько тех, что были в журнале светской жизни. А вот какие-то пузатые чиновники на сцене: один речь говорит, другие слушают, изображая предельное внимание, видно, тот, что говорит, – главный начальник. Вот директор центра благодарит за что-то компанию мужчин в дорогих костюмах, это спонсоры, наверно.

Вот известный режиссер, из Москвы приехал, раз такое дело. Вот пара писателей, один все время в телевизоре мелькает. Лиза телевизор не смотрит, но и то его в лицо знает.

Лиза пролистывала фотографии, перед глазами мелькали лица, той самой женщины больше не попадалось. Но зато она увидела еще одно лицо, очень знакомое.

– Да это же Сонька Белугина! – Лиза даже рассмеялась вслух. – Надо же, потеряшка нашлась!

С Сонькой они тоже учились в Театральном, та в отличие от Ленки Завирушкиной институт окончила, но в театре проработала мало, довольно удачно снялась в сериале, потом уехала в Москву. Удачных ролей больше не предлагали, но Сонька как-то перебивалась, года два назад, когда Лиза ездила с театром в Москву, они с Сонькой пересеклись, а потом связь прервалась.

– Надо же, Сонька была у нас в городе и даже не позвонила! Совсем зазналась! – возмутилась Лиза вслух, а пальцы уже сами нашли нужный номер.

Сонька ответила сразу. Заверещала радостно, затараторила, защебетала, забросала вопросами. Лиза коротко рассказала о ролях в театре, о планах, о том, что в мае поедут они на фестиваль в Каркассон, а потом в сентябре – в Прагу.

– А сама-то как живешь? – спросила она.

Сонька сразу поскучнела, сказала, что работы хорошей нету, конкуренция огромная, без протекции ничего не добьешься, и вообще в Москве кризис и застой.

– Ага, а к нам приезжала и даже не позвонила…

– Ой, это когда киноцентр открывали? Так я тогда как раз съемки заканчивала, на один вечер только и прилетела, Славка очень просил. Опять же, думаю, может, полезные знакомства заведу.

– Ну и как, завела?

– Да нет, так, Славке приятное сделала.

– И кто у нас Славка?

– О, Славка – это моя личная жизнь! – Сонька снова затараторила радостно. – Он как раз всю эту церемонию открытия организовывал, очень старался. Вроде бы неплохо получилось. Знаешь, я думаю, может, замуж за него выйти?

– С чего это вдруг? – удивилась Лиза. – Ты вроде замуж не собиралась…

– А пока время есть. Опять же, лет нам сколько?

– Тридцать, – вздохнула Лиза.

– То-то и оно. А сериалы эти… один на другой похожи, как близнецы, зрителям надоели, рейтинги плохие. Так что если в ближайшее время ничего приличного не подвернется – выйду за Славку! У тебя-то с этим как?

– Пока никак, – честно ответила Лиза. – Тут уж либо роли, либо личная жизнь. Ладно, подруга, хватит об этом. Я чего звоню-то? У тебя комп далеко?

– Близко…

– Открой сайт того киноцентра и найди там одну фотку…

Минут десять Сонька не могла отыскать интересующую Лизу женщину, но не сдавалась.

– Ах, эта… – сказала она наконец, – а это жена Федорина.

– Кто такая?

– Федорина не знаешь? – В Сонькином голосе звучало искреннее изумление.

– Откуда мне, это ты в Москве всех знаешь!

– Лизка, кончай придуриваться! Николай Федорин – это очень богатый человек, его в нашем мире все знают, потому что он часто спонсирует фильмы, спектакли, концерты, фестивали разные. Вон, на фотке, где директор киноцентра спонсоров благодарит, Федорин – второй справа, видишь?

– Вижу.

Лиза видела этого мужчину на снимке в журнале, там он стоял чуть впереди жены, не смотрел на нее и был мрачен, как туча. Поругались они, что ли? На парадном же снимке, со спонсорами Федорин не выглядел таким суровым, но смотрел перед собой без улыбки.

– Федорин Николай Васильевич, если тебе интересно, – трещала Сонька, – а жену его, кажется, Марией зовут. Она на тусовки редко ходит, не любительница по всяким вечеринкам и презентациям шляться, только если с мужем вместе. Они вообще хорошая пара, все говорят, с молодости женаты. А я с ней в туалете столкнулась – нормальная тетка, приветливая даже, нет в ней снобизма этакого, высокомерия, знаешь… И платье просто отпад! А тебе все это зачем?

– Да так… интересуюсь… – И чтобы избежать новых вопросов, Лиза сменила тему: – На свадьбу-то пригласишь?

– Да это еще неточно, – заскромничала Сонька, – мне Славка еще и предложения толком не сделал.

– Ну, ты возьми все в свои руки, его к этому аккуратно подведи! Главное, не перестарайся!

– Работаю над этим! – весело крикнула Сонька и отключилась.

Лиза заварила китайский зеленый чай и положила в расписную пиалу порцию вареного риса, так она всегда ужинала, даже после вечернего спектакля. Хоть рис и калорийный, но нужно восполнить силы. Сегодня ужин не такой поздний, так что можно положить в рис немного соуса.

Она положила на стол телефон, где была фотография той женщины, Марии Федориной. Вот, Лиза узнала, кто она такая. Но все равно осталось множество вопросов.

Для чего Анна Коготкова старалась быть похожей на нее? Прическу изменила, брови подкрасила, хранила в тайнике ее фотографию. Какая связь между женой богатого человека и обычной актрисой? Эта самая Мария Федорина хотела сделать из Анны своего двойника? Глупости, такое только в романах бывает. Или в театре. В жизни-то это зачем? Для того чтобы мужа обманывать? Но говорила же Сонька, что эти двое живут хорошо, дружно, налево не бегают.

Так ни до чего и не додумавшись, Лиза легла спать и полночи проворочалась в постели, тщетно пытаясь заснуть. Едва она закрывала глаза – перед ней возникало бледное лицо мертвой Дездемоны, кровь на ее платье… темный театральный коридор, по которому разносятся чьи-то шаги…

Чтобы отвлечься от этих мрачных мыслей и заснуть, Лиза пыталась считать овец, слонов, йоркширских терьеров, театральных зрителей… но все было безуспешно. Тогда она решила, раз уж все равно не спит, извлечь из своей бессонницы хоть какую-то пользу – и стала повторять про себя роль Дездемоны.

И тут же заснула. Всегда так бывает – как захочешь подумать о работе, сон – тут как тут.

Снилась ей мрачная пустынная равнина, поросшая чахлым вереском и низкорослым кустарником. Над этой равниной нависало тяжелое, волглое небо. Черные грозовые тучи неслись по этому небу, клубясь и извиваясь, как огромные черные змеи. Издалека доносились глухие раскаты грома, на горизонте то и дело вспыхивали зарницы, отбрасывая на равнину тусклые отсветы.

В центре равнины, на голой, выжженной давним пожаром поляне, стояли три женщины, три ведьмы в длинных развевающихся плащах и остроконечных шляпах.

Первое действие «Макбета», машинально отметила Лиза.

Лица ведьм она не видела, потому что те стояли к ней спиной, зато она отчетливо слышала их голоса.

– Когда, подруги, встретимся мы снова? – вопрошала одна из ведьм.

– Я нынче ночью прилететь готова! – отвечала ей вторая.

– Сегодня рано, нужно подождать,

– И на волшебных картах погадать! – подхватила третья.

– Какие карты? – окликнула женщин Лиза. – Вообще, где это мы находимся? Я понимаю, это «Макбет», но где сцена? Где зрительный зал? Где сами зрители?

Услышав ее голос, ведьмы испуганно оглянулись, и Лиза с изумлением их узнала.

Первой ведьмой оказалась помощник режиссера Валерия Гиацинтова, второй – Анна Коготкова, а третьей – загорелая до черноты Акулова, майор полиции.

Лиза невольно восхитилась – ведьмы были подобраны идеально. Гиацинтова с ее длинным носом и узкими губами, с длинными худыми руками и скрюченными, как когти, пальцами. Прожаренная в солярии майорша Акулова, казалось, что она только что вышла из самого ада. И наконец, Анна Коготкова. Из-под черного капюшона видны только лихорадочно горящие глаза. Ну, эта сыграет кого угодно, что ни говори, а актриса Анна хорошая.

– Как ты здесь оказалась, Тверская? – сурово воскликнула Гиацинтова. – Ты же должна быть на утреннем спектакле! Тебя же некому заменить! Овечкина в декрете!

– И вообще вы под подпиской о невыезде! – подхватила Акулова. – Вам нельзя никуда уезжать, тем более в Шотландию!

Коготкова ничего не сказала. Она достала из-под своего плаща медный колокольчик и зазвонила.

И Лиза проснулась от этого звона.

Солнце начало клониться к закату. Лучи его залили Стратфорд потоками старого золота. Старого золота – такого, каким были набиты трюмы испанских галеонов, о которых рассказывал в пивной старый Ник Уинтерботем. Стрижи вылетели на вечернюю охоту с резкими, истеричными криками. Уилл шел по грязной улочке, старательно обходя лужи. Отец велел ему отнести новые перчатки господину бейлифу, отдать их ему и получить плату.

Скука провинциальной жизни смотрела на Уилла из-за покосившихся заборов, из окон домов, мимо которых он проходил, скука окликала его голосами знакомых – голосом мясника Фила Донахью, гробовщика Мэтта Брауна.

Неужели ему суждено прожить свою единственную жизнь среди этой скуки и грязи? Неужели ему суждено унаследовать отцовскую перчаточную мастерскую, неужели ему суждено с утра до вечера выделывать телячьи кожи и кроить из них перчатки для богатых джентльменов и их расфранченных жен? Неужели всю жизнь его будет преследовать запах дубленой кожи?

Неужели ему суждено унаследовать отцовскую жизнь – монотонную, однообразную, когда вчера незаметно перетекает в сегодня, а сегодня – в завтра, когда молодость утекает между пальцев и старость приходит неожиданно, как назойливый кредитор?

Может быть, сбежать из дома, добраться до Плимута или Бристоля, наняться матросом на какой-нибудь корабль, уплывающий в дальние страны, как поступил в юности Ник Уинтерботем? Так он хотя бы увидит чудеса огромного мира, увидит сказочных, невиданных зверей и фантастические города, увидит дальние страны с их удивительными обычаями…

Задумавшись, Уилл ступил ногой в глубокую лужу, перепачкав сапоги. Грязь брызнула на чистый камзол. Уилл выругался. Негоже являться в дом господина бейлифа в испачканной одежде.

Дверь жалкой лачуги, мимо которой он проходил, приоткрылась, на пороге появилась старуха с крючковатым носом, с красными слезящимися глазами.

Старая Мегги, знахарка Мегги, ведьма Мегги, о которой ходят самые мрачные и невероятные сплетни… знахарка Мегги, которая заговаривает зубы и лечит бородавки, ведьма Мегги, которая может сглазить ребенка или навести порчу на корову, старая Мегги, которая может видеть будущее.

Старуха поманила Уилла скрюченным пальцем.

Уилл хотел пройти мимо, но какая-то сила заставила его остановиться, заставила повернуться к старухе.

– Чего ты хочешь, Мегги? – спросил он с каким-то странным смущением. – Чего ты хочешь от меня?

– Зайди ко мне на минутку, Уилл Шекспир! – проговорила старуха, точнее, прошамкала, проглатывая половину букв своим беззубым ртом. – Зайди ко мне всего на одну минутку!

– Мне некогда. У меня дела.

– Я не задержу тебя надолго. Разве ты не хочешь узнать, что ждет тебя в этой жизни?

Уилл вздрогнул. Старая ведьма как будто прочитала его самые сокровенные мысли.

– Иди же сюда, Уилл Шекспир! – повторила старуха, криво ухмыляясь. – Мегги расскажет, что тебя ждет…

Уилл хотел пройти мимо, но ноги сами понесли его к дверям жалкой лачуги. Мегги отступила в сторону, и он оказался внутри единственной комнаты.

В жилище старой ведьмы было полутемно, его освещала только единственная сальная свеча, да еще дымное пламя очага, в котором догорали осиновые поленья.

Да еще в углу, за очагом, светились два изумрудно-зеленых глаза – там притаилась тощая черная кошка, недоверчиво и подозрительно разглядывающая гостя.

Низкий потолок поддерживали толстые закопченные балки, к которым были подвешены пучки сухих трав, связки лука и каких-то бесформенных кореньев, которые Мегги, должно быть, использовала в своих зельях. Тут же сушились змеиные кожи и покоробившиеся шкурки мелких зверьков. Крыс, что ли?

Над огнем, в черном от сажи котелке, кипело какое-то подозрительное варево. На его поверхности то и дело вспухали круглые пузыри, как на поверхности болота.

Хуже всего был царящий в комнате запах – к запаху тухлой рыбы и гнилых кореньев примешивался кисловатый, тошнотворный запах старости и болезни.

– Что тебе нужно, Мегги? – спросил Уилл, опасливо озираясь по сторонам.

– Присядь, Уилл! – прошамкала старуха, пододвигая гостю трехногий табурет. – Присядь, Уилл Шекспир, и посиди немного со старухой. Ко мне так редко заходят молодые джентльмены.

– Мне некогда, – повторил Уилл нерешительно. – Мне нужно идти… отец будет сердиться…

– Ничего страшного не случится, если ты немного опоздаешь к бейлифу. Зато старая Мегги погадает тебе, разложит для тебя колоду карт.

Старуха запустила руку под стол и вытащила оттуда старую, засаленную колоду.

Это были не такие карты, которыми парни в пивной играли в дурачка или в «амбар», выигрывая за вечер полпенни. Нет, карты ведьмы были странные – на одной нарисован повешенный за ногу человек, на другой – расколотое молнией дерево, на третьей – увитая плющом башня, а еще шут в колпаке с бубенцами…

– Это не простые карты! – прошамкала ведьма, перехватив взгляд Уилла. – Это – карты Таро, которые позволяют прочитать прошлое и будущее. Первую такую колоду египетские жрецы получили в дар от своего бога, от чудовища с телом человека и головой крокодила. Мне эта колода досталась от моей бабки, а уж от кого та получила ее, я не знаю. Но сейчас я погадаю тебе на этих картах. Только сперва, Уилл Шекспир, дай мне пенни!

– У меня нет денег! – ответил ей Уилл.

– Нехорошо врать старухе! – Ведьма захихикала. – Я знаю, у тебя есть пенни в левом кармане камзола! Ты приберег его, чтобы выпить эля с приятелями.

– Откуда ты знаешь? – выпалил Уилл, схватившись за карман и тем самым выдав свою невинную ложь.

– Откуда я знаю? Да мало ли откуда! Говорят же тебе – я много чего знаю, и если ты дашь мне пенни, я открою тебе твое будущее! Ты же хочешь его узнать?

И Уилл не смог совладать со своим любопытством.

Он отдал старухе пенни, и та перетасовала свою старую колоду, разложила на столе несколько карт рубашкой вверх, так что рисунки их до поры были закрыты.

На колени старухе вскочила кошка. Сверкнув зелеными глазами, она уставилась на карты, словно, как и Уилл, с нетерпением ожидала исхода гадания.

А старая Мегги склонилась над столом и начала одну за другой переворачивать карты.

Первой открылась карта с нарисованной на ней башней.

Рисунок на карте затянуло туманом, и перед глазами Уилла возникла странная картина – море, неутомимо бьющееся волнами в могучие камни, часовые в сверкающих латах, прохаживающиеся по зубчатой стене… вдруг из-за башни появился смутно различимый силуэт… это был призрак, призрак властного, величественного человека… призрак человека, преданного родным братом и умершего страшной смертью…

Кошка мяукнула – и видение тут же растаяло, замок исчез, и Уилл снова оказался в жалкой лачуге старой Мегги.

А ведьма перевернула следующую карту.

На этой карте был изображен человек в ярком шутовском наряде, в шапке с бубенцами.

И вновь перед глазами Уилла поплыл туман… из этого тумана проступила скудная, безжизненная равнина, по которой брели два изможденных путника. Один из них – старик в изодранной одежде, в осанке и движениях которого проступали черты былого величия, утраченного достоинства, второй же… наверняка это был шут, он и сейчас, несмотря на усталость, пытался поддержать и развеселить своего царственного спутника…

И снова мяукнула кошка – и снова растаяло видение, исчезла унылая, поросшая вереском равнина, и снова Уилл оказался в нищей лачуге старой ведьмы.

Мегги перевернула третью карту. На этой карте было нарисовано могучее дерево, расколотое молнией.

И снова туманом заволокло хижину, и из этого тумана проступила мрачная картина: лесная поляна, расколотый молнией дуб, а перед этим дубом – три ведьмы, творящие свой страшный ритуал, три ведьмы, удивительно похожие на старую Мегги.

Уилл не слышал слов, которыми обменивались ведьмы, но почувствовал на себе их пристальные, неприязненные взгляды, от которых на лице осталось неприятное ощущение, какое бывает от проползших по коже садовых слизней.

И снова мяукнула кошка.

И снова наваждение пропало, и Уилл осознал, что находится в ведьминой лачуге.

А Мегги перевернула четвертую карту.

На ней было изображение красивой, величественной женщины в пышной одежде.

И опять лачугу заволокло туманом.

Теперь Уилл видел смотровую площадку в приморской крепости. Площадку, огороженную каменными зубцами. На этой площадке стояла прекрасная женщина с распущенными по плечам золотыми волосами. Заламывая руки в нетерпении, она смотрела на бушующее море, пытаясь разглядеть среди белых пенистых гребней паруса приближающегося корабля.

И снова кошачий вопль сбросил волшебное наваждение, вернув Уилла в нищую лачугу.

Мегги больше не переворачивала карты, она держала в руке оловянный подсвечник с единственной сальной свечой и разглядывала те карты, которые уже перевернула.

– Что ты там видишь, старуха? – нетерпеливо окликнул ее Уилл. – Не молчи! Скажи, о чем тебе поведали карты?

Ведьма не спешила отвечать. Она что-то бормотала себе под нос, шевеля губами:

– Башня… шут… императрица… Меркурий в четвертом доме… Луна в третьей четверти…

– Да говори же наконец, а то я отберу у тебя свой пенни! Что меня ждет? Кем я стану? Моряком? Офицером? Богатым купцом или судовладельцем?

– Погоди, Уилл Шекспир! – недовольно оборвала его старуха. – Экий ты нетерпеливый!

Она быстро взглянула на Уилла, словно впервые увидела его, часто заморгала, будто собиралась заплакать, и проговорила жалким плаксивым голосом:

– Вот такие дела, Уилл Шекспир… карты велят мне сделать тебе подарок… подарочек… старая Мегги не может их ослушаться… знал бы ты, как мне не хочется, но что я могу поделать…

С этими словами она поднялась, прошла в дальний угол своей лачуги и нашла там старый сундучок, обитый полосами ржавого железа. Она открыла этот сундучок и что-то из него достала. Уилл приподнялся, пытаясь разглядеть, что у нее в руках, но в углу каморки было темно, и он увидел только, что там что-то блеснуло, словно старуха держала в руке сгусток дневного света.

Старая ведьма вернулась к столу, пожевала беззубым ртом и с явной неохотой положила перед Уиллом небольшой шар размером с голубиное яйцо.

На первый взгляд шар этот был сделан из стекла или хрусталя, но это был странный хрусталь, переменчивый, словно живое существо. То он был прозрачным, как родниковая вода, то внутри него появлялось какое-то темное облачко, которое разрасталось, чернело и наконец заполняло весь шар густой полночной темнотой.

– Что это? – удивленно спросил Уилл.

– Для начала загляни в этот шар, Уилл Шекспир! Он расскажет тебе все, что ты хотел узнать!

Уилл осторожно взял шар в руку, поднял его и сквозь прозрачное стекло взглянул на пламя свечи.

Огонь, пройдя сквозь стекло, ожил, очистился, стал ярким, словно солнечный свет, заиграл всеми цветами радуги – и вдруг из этого сияния сложилась живая картина.

Уилл увидел джентльмена, сидящего за письменным столом. В руке у него было гусиное перо, и он водил этим пером по листу бумаги, выводя на нем ровные строки.

Приглядевшись, Уилл узнал в этом человеке самого себя.

Это он, только постаревший на несколько лет, писал что-то за столом в полутемной комнате, иногда отрываясь от своей работы и оглядываясь по сторонам, словно в поисках нужного слова.

– Это я? – растерянно спросил Уилл то ли старуху, то ли хрустальный шар, то ли свое отражение в нем.

И отражение в шаре ответило ему.

– Это я! – проговорило оно, как эхо.

Уилл огорчился.

Ему хотелось увидеть свое будущее не таким.

Он надеялся, что его ждут дальние страны, удивительные приключения. Он рассчитывал увидеть в глубине хрустального шара наполненные ветром паруса кораблей, покрытые пальмами острова, дворцы иноземных владык, экзотических красавиц. А вместо этого – письменный стол, медный подсвечник и гусиное перо.

– Что же, меня ждет судьба клерка? – спросил он старую женщину. – Грошовый заработок, унылая бумажная работа?

– Не спеши с выводами, Уилл Шекспир! – ответила старая Мегги. – Не все то золото, что блестит! Может быть, гусиное перо и чистый пергамент принесут тебе славу большую, чем слава всех мореплавателей и конкистадоров! Может быть, в твоей жизни будут чудеса и дальние страны, но ты сам сотворишь их, своими собственными руками… точнее, своими собственными мечтами! Может быть, твое будущее будет ярче и блистательнее, чем ты можешь себе представить.

Уилл хотел что-то спросить у старухи, но тут снова мяукнула старухина кошка, и в глазах Уилла потемнело, он на секунду ослеп… а когда зрение вернулось к нему, он обнаружил себя на улице, точнее – в узком проулке за домом аптекаря. В руках у него был сверток с перчатками господина бейлифа.

Уилл встряхнул головой, пытаясь понять, что за чудеса с ним произошли. Выходит, ему померещилась лачуга старой Мегги, померещились ее предсказания?

На всякий случай Уилл проверил свой карман.

Пенни в нем не было.

Но, может быть, он его просто потерял?

Лиза проснулась от звона. Звонил ее телефон. Не мобильный – домашний, который стоял на прикроватной тумбочке.

Лиза протянула руку, схватила телефон, уронила на пол, чертыхнулась, дотянулась до него и поднесла к уху.

И услышала раздраженный голос Гиацинтовой:

– Тверская, ты не забыла, что сегодня занята в утреннике?

– Вы уже вернулись? – пробормотала еще не проснувшаяся Лиза.

– Откуда?

– Из Шотландии.

– Тверская, ты что – пьяна? – возмутилась Валерия. – Кончай нести ерунду, срочно приезжай в театр!

Лиза вскочила, взглянула на часы – и схватилась за голову: было уже девять часов, а в одиннадцать начинался детский утренний спектакль «Белоснежка», и она играла там роль злой мачехи.

Быстро под душ, быстро выпить чашку черного кофе, завтракать некогда.

Через час с небольшим она уже была в театре.

– Быстро добралась! – одобрительно проговорил дядя Костя. – Хорошо, а то Валерия уже ядом исходит.

Миша и Гриша, двое рабочих сцены со следами тяжелого похмелья на лицах, тащили за кулисами большое зеркало – то самое, с которым по ходу спектакля должна разговаривать Лизина героиня. Вдруг один из них споткнулся, второй с трудом удержал зеркало, но по нему зазмеились трещины.

– Ох ты, несчастье какое! – всполошился дядя Костя. – Плохая примета… очень плохая…

– Еще какая плохая! – подхватил появившийся неизвестно откуда Радунский. – Спектакль сорвется, Валерия нас всех на куски разорвет. Она сегодня с утра на взводе!

Помяни черта – и он тут как тут. Тут же рядом с пожарным возникла Гиацинтова, увидев расколотое зеркало, она побагровела и заорала на рабочих, те не остались в долгу, покрыли ее матом и с мстительным видом ушли опохмеляться.

Гиацинтова застыла, как соляной столб, дико вытаращив глаза.

Но на то она и была помощником режиссера, чтобы разруливать самые безнадежные ситуации.

Взяв себя в руки и хотя бы внешне успокоившись, она повернулась к Лизе:

– Тверская, будешь разговаривать не с большим зеркалом, а с маленьким, ручным. Сможешь перестроиться?

– А что мне остается? А маленькое зеркало есть?

– У Соловьева должно быть… – Валерия закрутила головой. – Где Соловьев? Видел его кто-нибудь?

Андрей Иванович Соловьев был театральным реквизитором. В его хозяйстве можно было найти все – от мушкетерской шпаги (конечно, подлинной) до автомата Калашникова (конечно, бутафорского) и от старинного граммофона до бриллиантового колье (конечно, фальшивого).

Только самого Андрея Ивановича, как назло, не было в пределах досягаемости.

– Да где же Соловьев? – раздраженно повторила Валерия.

– Заболел он, – ответил за отсутствующего дядя Костя, который всегда был в курсе событий.

– Что значит – заболел? – ахнула Гиацинтова.

– Заболел – значит, больничный у него. По причине острого респираторного заболевания.

– Нашел время! – Валерия позеленела, вытащила из кармана телефон и набрала номер Соловьева. Поговорила с ним полминуты, повернулась к Лизе и протянула ей связку ключей:

– Тверская, сходи сама в реквизиторскую. Зеркало у него в шкафчике слева от входа, в среднем ящике. Одна нога здесь, другая там, спектакль вот-вот начнется!

Лиза кивнула и чуть не бегом устремилась в реквизиторскую.

Комната Соловьева была похожа на пещеру Али-Бабы. Чего только здесь не было! Бутафорское оружие и доспехи, поддельные драгоценности и настоящий антиквариат, который реквизитор добывал одному ему известными путями…

Лиза подошла к шкафчику, о котором говорила Гиацинтова, попыталась открыть средний ящик, но он оказался заперт.

Чертыхнувшись, перебрала ключи, и один из них подошел.

Она выдвинула ящик и заглянула внутрь.

Здесь было множество каких-то мелочей – гусиные перья, кружевные веера, лайковые перчатки, табакерки, но именно того, что искала Лиза – ручного зеркала, здесь не было.

Лиза перерыла содержимое ящика еще раз.

Зеркала не было, зато ей на глаза попалась колода старинных, пожелтевших от времени карт.

Это были не те обычные карты, какими играют в бридж, покер или в подкидного дурака. В этой колоде карт было больше, чем в обычной, и рисунки на них были совсем другие – воин в старинных доспехах, ухмыляющийся скелет, опирающийся на резной посох, женщина в пышной одежде и императорской короне, мертвец, вниз головой болтающийся на виселице…

Лиза поняла, что это – карты Таро, которыми пользуются для гадания и предсказания судьбы.

Вдруг с картами что-то стало происходить, они начали меняться, словно ожили.

Вот карта, на которой был нарисован шут в ярком колпаке с бубенцами…

Теперь этот шут не просто кривлялся, он брел по унылой равнине, поддерживая старика в лохмотьях, и что-то ему говорил, словно старался утешить…

Да ведь это же сцена из «Короля Лира»! Сцена, когда старый, несчастный, покинутый всеми, кроме шута, король бредет в поисках пристанища.

Лиза почувствовала вдруг нежность и привязанность к этому безумному старику.

– Отец, – прошептала она, – я не оставлю тебя… твоя Корделия из-за тебя сокрушена, сама бы с горем справилась она…

А перед ней была уже другая карта, на ней была изображена величественная женщина в царском венце.

И вот в руке у нее появилась змея…

Лиза почувствовала горечь несбывшихся надежд, крушение грандиозных планов… она – Клеопатра, прекрасная царица Египта, пытавшаяся занять высокое положение в Риме, но в одночасье утратившая все – власть, величие, любовь. Теперь ей осталось только одно – смерть от змеиного яда.

Но перед ней была уже следующая карта. На ней – снова женщина, молодая девушка с венком на голове – она только что собирала цветы, напевая вполголоса, и вот уже плывет по воде с широко открытыми мертвыми глазами…

Это, конечно, сцена из «Гамлета», смерть Офелии.

И вдруг Лиза почувствовала холод воды, и запах увядающих цветов, и горечь безумия… она почувствовала, что сама плывет с мертвыми глазами по ночной реке.

Карта выпала из ее руки, и на ее месте оказалась другая, на которой изображена крепостная стена… к ней приближаются словно ожившие кусты и деревца…

Ну да, финальная сцена «Макбета», когда Бирнамский лес идет на королевский замок!

И Лиза почувствовала вдруг странное, незнакомое волнение, в душе ее всколыхнулась гордыня, жажда власти. Руки ее были в чем-то влажном… она взглянула на них и увидела кровь, кровь, которую невозможно смыть… она поняла, что превратилась в леди Макбет.

А перед ней была еще одна карта, на которой изображена башня. И вдруг между ее зубцами появляется таинственный силуэт…

А это – снова из «Гамлета», это явление тени отца.

Да что же это такое? Что с ней происходит? Что вообще она здесь делает, да и где она? В старинном датском замке? В средневековой Шотландии? В Вероне?

Лиза встряхнула головой, как после купания, когда хотела вытряхнуть из ушей воду. Этим простым способом она надеялась избавиться от наваждения, от странной галлюцинации.

И это действительно помогло.

Карты приняли свой обычный вид, а она опомнилась.

Ведь ее ждут на сцене, а она все еще не отыскала злополучное зеркало! Нашла время разглядывать старинные карты!

Она хотела задвинуть ящик, но какая-то странная сила не давала ей сделать это. Старинные карты непреодолимо манили ее, лишали воли. Она не могла расстаться с ними.

Хотя бы разглядеть их, понять, что с ней случилось и как эти карты связаны с драмами Шекспира…

Не в силах справиться с наваждением, Лиза быстрым вороватым движением схватила старинную колоду и сунула ее в карман.

И тут же гипнотическое очарование карт отпустило ее.

Лиза стояла в обычной театральной реквизиторской, перед обычным шкафом, где Соловьев хранил всякие старинные мелочи, которые могли понадобиться по ходу спектакля.

Ей нужно найти зеркало. Ее ждет Гиацинтова, а еще ее ждут коллеги-актеры и маленькие зрители.

Ну да, Гиацинтова сказала, что зеркало лежит в среднем ящике, а она почему-то открыла верхний.

Лиза осторожно потянула на себя средний ящик, и он даже оказался не заперт.

Открыв его, она почти сразу увидела зеркало – овальное зеркало в посеребренной рамке, с длинной серебристой ручкой.

Лиза взяла его в руку и взглянула на свое отражение – лицо у нее было растерянное, испуганное, но вполне нормальное.

Нужно взять себя в руки и идти на сцену.

Она не может разочаровать зрителей.

Лиза выбежала из реквизиторской, помчалась к сцене.

Гиацинтова поджидала ее за кулисами.

– Ну, тебя только за смертью посылать! – прошипела она. – Отдышись, через минуту твой выход.

Лиза любила играть для детей. Дети – самые благодарные зрители, они так искренне и открыто реагируют на все, что происходит на сцене, что эта искренность передается актерам и заряжает их юной энергией, свежестью восприятия.

И в этот день Лиза играла с радостью и увлечением, чувствуя ответную реакцию зала, но примерно в середине спектакля она вдруг ощутила на себе чей-то пристальный и недоброжелательный взгляд.

Лиза вздрогнула и сбилась, едва не перепутав реплику. К счастью, помог партнер – Радунский, который играл лесничего, подыграл ей, так что никто не заметил Лизиной оплошности.

Она взяла себя в руки и повела сцену дальше, но все еще чувствовала на себе тот же неприязненный взгляд.

Ей хотелось оглянуться, найти в зале того, кто следит за ней, но делать это было никак нельзя, тогда она собьется, потеряет кураж и запорет роль.

Только доиграв сцену и уходя за кулисы, Лиза бросила взгляд в зал – но увидела только радостные, восторженные детские лица.

Хотя, приглядевшись, она рассмотрела, что в дальнем конце зала какой-то мужчина протискивался между рядами к выходу, но его лица Лиза не смогла увидеть.

Спектакль доиграли с подъемом, дважды вышли на поклоны. Даже Гиацинтова была довольна.

Разгримировавшись, Лиза пошла к служебному выходу. Не хотелось оставаться в театре, не хотелось общаться с коллегами, хотя какое уж тут общение? Либо все станут обсуждать убийство неизвестной девицы, либо снова коситься на Лизу. И ведь знают же прекрасно, что не убивала она никого! Да и сама майор Акулова так не считает, она не производит впечатления полной дуры. Просто майорша бросила пробный камень, надеясь, что Лиза испугается и признается во всем. Ага, дожидайся. Ну, Акулова небось думает, не прошло, и ладно. А что человека теперь в этом гадюшнике затравить могут – это ей наплевать.

Лиза шла темноватым коридором и вдруг впереди увидела мужской силуэт. Силуэт был чем-то знаком – мужчина был невысокого роста, но широк в плечах, и руки длинные. Лиза тотчас вспомнила, как этими руками он давил ее плечи.

Да это же Лаврентий! Не может быть, что он забыл в их театре? Сам утверждает, что по театрам не ходит и так на актеров нагляделся в своем агентстве. Отчего-то Лизе не захотелось с ним встречаться. Начнет снова обниматься, эти его губы липкие…

Она остановилась и прижалась спиной к стене. Лаврентий внезапно оглянулся, как будто что-то услышал, затем свернул в сторону. Лиза порадовалась, что спряталась, затем ей стало интересно, куда же Лаврентий идет. Она вспомнила, как играла кошку в детском спектакле и научилась ходить совершенно бесшумно. Осторожно ступая, она отправилась за Лаврентием. Да это же он к дяде Косте в каморку направляется!

И правда, Лаврентий еще раз оглянулся, перед тем как открыть дверь, и скрылся у дяди Кости. Лиза подлетела к дверям и прислушалась. Дверь была закрыта плотно, так что до нее долетал только неразборчивый рокот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Здесь и далее перевод А. Танкова.

Вернуться