Александр Мешков
Непридуманная история Комсомольской правды

Об авторе

Сашка Мешков, отчаянный, безбашенный, безденежный, бескорыстный, беспардонный, беззлобный, беззаботный, но не безнадежный, прогрессивный журналист, спецкор газеты «Комсомольская правда» на протяжении 15 лет был ведущим рубрики «Испытано на себе». Он примерял на себя одежды, профессии и судьбы различных типажей землян. Он преображал себя в бездомного, безумного гастарбайтера в Великобритании, бодяжил коктейли, будучи барменом в барах Москвы, вкалывал уличным музыкантом в Греции, вкушал просрочку в подсобке, вкалывая грузчиком в Мытищах, облегчал свои чресла с блудницами в пору своей бытности порноактером в Барселоне и Петербурге, мытарствовал по киностудиям в качестве сценариста в Голливуде, лицедействовал актером в Болливуде, пересекал бушующий Индийский океан с Федором Конюховым на ветхой шхуне, организовывал бордели, снимался в российских сериалах и полнометражных фильмах, встречал Конец Света в племени майя – и все это время методично и бескорыстно писал юмористические рассказы, за что однажды вечером был удостоен звания лауреата премии «Золотой теленок». В своем новом эпосе «Непридуманная история Комсомольской правды» он, с присущей ему откровенностью, приправив свое повествование острым соусом юмора, сарказма, иронии, здоровой эротики, рассказывает о самоотверженной работе, любви, сексе и отдыхе в самой известной газете России.

Имена и фамилии в новом эпическом произведении «Непридуманная история Комсомольской правды» заменены на клички, инициалы из соображений конспирации и высокой нравственности автора, чтобы не обидеть действующих лиц.

СПРАВКА (для потомков)

«Комсомо́льская пра́вда» – это ежедневная и еженедельная газета, сайт, радиостанция (было даже телевидение!!!). Первый номер газеты был издан 24 мая 1925 года. С первого дня Великой Отечественной войны газета публиковала фронтовые сводки, огромное количество писем с фронта и на фронт, было организовано 38 выездных редакций на самых важных участках фронта.

В 1945 году за заслуги в годы войны «Комсомольская правда» была награждена орденом Отечественной войны I степени.

В 1960—1970-х газета достигла невероятной популярности, в силу уникального авторского состава: в ней работали такие гениальные журналисты, как Юрий Щекочихин, Ярослав Голованов и Василий Песков. В 1990 году «Комсомольская правда» стала ежедневной газетой с самым большим в мире тиражом (22 миллиона 370 тысяч экземпляров).

Пролог

2010 год. БРЮГГЕ (БЕЛЬГИЯ)

Я лежу на спине, раскинув руки, в бирюзовой, прозрачной воде бассейна, окруженного пальмами. В чаше пурпурных дерев, надо мной, поют диковинные, жареные колибри, без голов и без перьев. Я открываю толстую книгу в кожаном переплете. Страницы книги этой созданы из толстой, ветхой, серой, сырой бумаги, пахнущей стариной. Мои пальцы проваливаются в пустоту, когда я перелистываю книгу. Я не помню ее названия, но когда я начал читать, то не смог оторваться. Я никогда не видел этой книги ране. Диковинная, абсурдная, странная, непостижимая, история любви, описанная неведомым автором, захватила меня полностью! Любовь, страдания, разлука, секс, еще раз – разлука, еще раз секс, одиночество, групповуха, страсть, измена, смерть, предательство, слезы, драки, смех, выстрелы, голод, шторм, акулы, взрывы, еще раз секс, два раза. Передо мной проходит Любовь, страшная голая девка с лохматым стегном, за ней строем марширует Страдание – толпа голых девок, замыкает шествие – Одиночество, голая строгая Дама в сиреневом шлафроке. Она уныло плетется, волоча ноги, словно чужие, и у нее мое лицо! О! Ужас! Я точно знаю, что мне надо срочно торопиться на планерку в «Комсомолку». Я сегодня «свежая голова».

Мне нужно бегло, как каторжник с Сахалина, прочитать все сегодняшние газеты, посмотреть телевидение, послушать радио, посмотреть Интернет и сравнить: кто лучше «Комсомолки» осветил состояние Вселенной. Но я – пьян, как внезапно раскодировавшийся алкоголик! Как быть? Не идти? Но у нас, в «Комсомолке», святой закон: тот, кто не пришел, по какой-то причине, «свежачить», ну, там, заболел или умер, – тот полный подлец и подвергается штрафу размером в сто тысяч рублей.

– Сегодня «свежая голова» у нас не совсем свежая! – говорит, смеясь, после первых моих фраз, произнесенных заплетающимся языком, шеф-редактор Владимир Мамонтов укоризненно. – Давайте отпустим «свежую голову»? – обращается он уже к собравшимся журналистам. Я, склонив голову, покидаю пристыженно «Голубой зал». И, к своему ужасу, только сейчас замечаю, что я гол, наг, как сокол, что на мне нет даже простых, семейных, просторных труселей! Я закрываю руками пах. Ах! Мой пах! Ну, нах! Как хорошо, что я не женщина и мне не надо прикрывать еще и перси! Я бегу по длинному коридору шестого этажа, шлепая босыми ногами по мокрому, после дождя, полу, а из обгоревших дверей на меня смотрят полусонные музы и полуголые мужи…

Я проснулся в поту и в панике. О! Ува! Епть! Где я? Кто я? Я не в редакции! Скажу больше: я не в Москве! И это прекрасно! Скажу еще больше: я – не «свежая голова»! Через жалюзи просачивались живые полоски света. За окном была слышна негромкая фламандская музыка и была видна узкая улочка, уложенная булыжником, дом из красного кирпича и старинная католическая церковь. Все! Вспомнил! Я знаю, где я! Я проснулся в Брюгге! Да, да! В том самом сказочном средневековом, Брюгге, с многочисленными аккуратными венецианскими каналами с лебедями, который гениальной волею режиссера Мартина Макдонаха стал самым популярным городком Европы. Жители Брюгге гордятся своим кинематографическим триумфом не меньше, чем историей, каналами и памятниками. Кстати, после фильма «Залечь на дно в Брюгге» стало хорошей традицией переносить героев своих произведений в этот городок. Герой романа Дэвида Митчелла «Облачный атлас» остроумный и одаренный педрилка Роберт Фробишер в своих письмах к любовнику Сиксмиту время от времени отправляет нас, зачарованных читателей, в эту невероятно красивую северную Венецию. Я тут живу со своей любимой крошкой, баррелями пью замечательное бельгийское пиво, гуляю по брусчатке старинных улиц, кормлю лебедей, а ранними утрами, когда Брюгге спит, тихо и безвонно попердывая солодом, я тихо, чтобы не разбудить город и свою любимую крошку, пишу роман о «Комсомолке» в маленькой комнатке, увешанной причудливыми картинами, в доме своего друга, художника Винсента Маттелаера. Замечательный, добрый, славный, талантливый Винсент утром приносит нам кофе и бутерброды. Винсент Маттелаер – художник особенный, неповторимый, хотя бы потому, что он еще и владелец кафе. Он рисует свои картины с помощью аэрозолей особенной секретной техникой.

– Я эту технику сам придумал! Видишь, какие ровные линии? Но я не использую линеек! А как я это делаю, не скажу тебе, агент социализма! – смеется он. Надо отметить, что работы Винсента выставлялись в галереях Бельгии и Австралии. Их покупают намного чаще, чем мои! Но у меня все впереди!

До меня в этом доме, на короткой, как память алкаша, улочке Двеерстраат, где расположена галерея Винсента «GoMa», где сейчас я и пишу эти строчки, жил и работал самый известный бельгийский художник-акварелист Роджер Гоброн. «GoMa» расшифровывается как «Гоброн и Маттелаер». Дом этот принадлежит сыну Роджера Гоброна. Винсенту стоило большого труда уговорить его сдать этот дом ему в аренду.

Позавчера мы с моей любимой девушкой ездили в Брюссель (это пару часов на электричке), креативно праздновали мой день рождения и к ночи собирались вернуться назад, в тишину и покой Брюгге. На Гранд Пляс, самой красивой площади мира, задорно играют музыканты: аккордеон, кларнет и труба. Пиво, вафли, шоколад. Вафли – крошке, пиво – мне. Завибрировал нервно в кармане тесных джинсов мобильник. Долго не могу его освободить. Наконец слышу эротичный женский голос.

– Александр?

– Да. Это Александр. (Душа моя встрепенулась в районе паха пойманной в силки птицей, как обычно она трепещет при звуке женского голоса. Неужели это будущая Новая Любовь?)

– Приемная Сунгоркина. С вами будет говорить Владимир Николаевич. Переключаю!

Информация к размышлению.

Владимир Николаевич Сунгоркин. Родился в Хабаровске в 1954 году. Главный редактор газеты «Комсомольская правда» и генеральный директор ЗАО «Комсомольская правда». В 2003 году вошел в пятерку самых влиятельных медиаменеджеров России по версии журнала «Карьера».

Щелчок. Ё! Твою мать! Неужели я опять где-то накосячил? Кто-то настучал про позор в Венесуэле? А может быть, порнофильм со мной в главной роли кто-то обнаружил на каком-нибудь вульгарном вражеском порносайте? Скажу, что надо было для расследования….

– Алло! Саша! Это – Сунгоркин. Ты в редакции?

Нервы сжались в комок в районе сфинктера. Мурашки побежали по всему телу. Кровь отхлынула от головы в зад. Источник опасности был неопределенным и оттого еще более страшным. В голове все перемешалось, как в мусорном баке, перевернутом безжалостной уборочной, помойной машиной. Бегство от неведомого было исключено. Самоубийство – тоже. Оставалось ждать. Крошка смотрит на меня с тревогой. Я бледен. Что ж мы такие бздливые в этой жизни? А ну-ка, взбодрись! Семи смертям не бывать, а выговора не миновать!

– Я – в Брюсселе!

В конце концов, самое большое наказание, которое я могу понести за свои проказы, – это увольнение. Но жизнь на этом не закончится! Не надо бздеть! Нет ничего страшнее Боли и смерти близких….

– Хорошо живешь! – удивленно и радостно говорит Сунгоркин, – Рад за тебя. С днем рождения, Саш, тебя!

Уф! Вах! Ни х… себе, подарок! Помнит! О, Боги! Юпитер! Зевс! Иегова! Ахура Мазда, Будда, Гермес, Рама, Кришна, Глагол, Моисей, Иисус! Он помнит меня!

– Спасибо, Владимир Николаевич! Право, такая неожиданность…

– Удачи тебе. Твори больше! Ждем от тебя новых интересных приключений.

– Спасибо! И вам того же… приключений всяких…

– Ты в Брюсселе по делу или как?

– Картины свои продаю я тут, – отвечаю я серьезно.

– Стало быть, обогатишься. Рогозин сейчас в Брюсселе. Если встретишь – предложи ему свои картины.

(«Если встретишь Рогозина, не убивай – он мой!» – почему-то подумал я.) Да, для журналиста «Комсомолки» это обычное дело – встретить в Брюсселе Дмитрия Рогозина и поговорить.

Гранитный камень с грохотом упал с моих плеч на мостовую Гранд Пляс, распугав туристов. Я, облегченный и свободный, немного потанцевал искрометный джайв, матаню, казачок, жок и сарабанду, покружил свою крошку в вальсе и галопе на радость окружающим иноземцам. Ну вот: теперь только поздравление Президента может меня удивить. Вот таким простым, человечным образом шеф меня мотивирует к трудовым подвигам. Нам, писакам, ведь совсем немного надо для счастья. Немного денег, бухла, женщин, любви и внимания, и мы готовы мир перевернуть, как пивную кружку, предварительно осушив ее до дна.

Я привез в Просвещенную Европу из немытой России пять своих картин. Одну из них я подарил моему другу, японцу Томато Хатано, парижскому музыканту, виртуозному гитаристу, другую художнику Винсенту, третью выставил на продажу в галерее города Кнокке, четвертую – в галерее Винсента, а пятую продал в Париже, на Монмартре, за пятьдесят евро.

– Когда продашь мою картину, деньги мне не высылай, а лучше выкупи на все эти деньги галерею Роджера Гоброна, – напутствовал я Винсента.

– А можно я весь дом на эти деньги выкуплю? – робко спрашивает Винсент. Я соглашаюсь, с условием, что буду приезжать сюда отдыхать от московской суеты. Ударили по рукам.

«Комсомолка» дает ориентир

Если не хочешь огорчить свою задницу, никогда не подтирай ее утренней газетой!

Шарль Оливер Шайзеншнапс, бельгийский издатель

40 лет назад. 1970 год.

Воронеж. Школа-интернат № 4. Весна. Солнышко. Ручьи. Грачи.

Скромный, застенчивый, сопливый мальчонка, пока еще краснеющий при слове «жопа», в сером, потертом, казенном школьном пальтишке, в стоптанных ботинках, задумчиво бродит по сосновой чаще за учебным корпусом ненавистного, надоевшего ему за долгие годы учебы интерната, где молодые сосенки стоят ровными рядами, словно дисциплинированные, наказанные ученики исправительного учреждения на строевом смотре, а мать сыра земля, с редкими островками бурого, агонизирующего снега, усыпана шишками, сосновыми иголками, бычками «Примы», «Беломора» и «Стюардессы», зловонными минами юношеского, школьного говна, рядом с которыми строгим предупреждением лежат измятые, оскверненные новым санитарным предназначением, исписанные странички ученических тетрадей в клеточку и в линеечку. Этот задумчивый, загадочный и одинокий мальчик я – Мешков Сашка, или просто Мешок, как кличут меня нерадивые ученики интерната.

Словно опытный сапер, обходя зловонные мины, брожу по этой роще не бесцельно я. Ведь только здесь могу побыть я в одиночестве, без шумной, орущей, горластой толпы своих неугомонных шалунов, непосед-одноклассников. Мучительно размышляю о своем туманном будущем, пытаясь представить себе, кем я буду через лет эдак пять, десять. Через месяц-другой наконец-то окончу ненавистную школу и избавлюсь от мучительного, томительного и бесконечного детства. У меня растут года! Но как мне дальше жить? Кем быть? Чем заниматься? Мне надо срочно определяться в этой жизни. Жизнь ставит меня перед сменой парадигмы. Через пару месяцев я вынужден буду измениться, стать самостоятельной единицей Вселенной. Моя страна детства не была сказочной, она была строгой, выверенной, правильной, тоталитарной тюрьмой. Я начал ходить строем с трех лет, еще в круглосуточном детском саду.

С первого класса в школе-интернате нас приучали носить одинаковую одежду, одинаковую стрижку «под чубчик», одинаково ходить строем под барабан, на уроки, на обед, на прогулку, думать только о Родине, петь одни и те же песни: «Моряк вразвалочку сошел на берег», «Веселый барабанщик с барабаном вдоль по улице идет», «Взвейтесь кострами, синие ночи. Мы пионеры, дети рабочих!». Я не любил эту песню. Она была не про меня. Моя мама пела в оперном хоре, а папа – работал в НКВД. Ну, какие они рабочие? Правда, с мамой я тогда встречался примерно раз в месяц, а папа ушел в другую семью, когда мне было 3 года.

Я научился маршировать раньше, чем материться и бухать (мы, мальчишки, в интернате бухали примерно с третьего класса). Мне иногда кажется, что я и родился в строю. В шеренге. Я с ужасом вспоминаю ежегодный День Пионерии. Мы начинали готовиться к нему за два месяца. Вместо игр и отдыха мы часами маршировали под духовой оркестр. Потому что старший пионерский вожатый, фанат пионерского движения, во что бы то ни стало хотел, чтобы наша дружина имени Володи Дубинина, керченского пионера-героя, заняла первое место на строевом смотре пионерских дружин. Интернат был жестокой и суровой школой жизни. В традиции этого закрытого учебного заведения, в котором мотали срок сироты и дети из неблагополучных семей, были так назывемые «темные». Каждому новичку устраивали такое праздничное шоу, посвящение. После отбоя, когда воспитатель выключал в палате свет и отправлялся на покой, пацаны, безотцовщина, очаровательные несмышленыши, по команде «Темная!» вскакивали с кроваток, накрывали одеялом с головой очередного бенефицианта и мутузили его своими костлявыми кулачками и худыми ножками. Иногда эта мера применялась и к ветеранам, которые чем-то не угодили «паханам», лидеру по кличке Китаец. Иногда Китайцу просто заказывали кого-то из обидчиков свои же одноклассники. Поссорился, к примеру, Вася Ссыкун с Борей Жидом. Вася пожаловался Китайцу и дал ему вечернюю пайку масла. И Китаец давал добро на «темную» для Бори. Никто из избитых никогда не жаловался.

Но как бы могущественно ни ложились впечатления окружающего, жестокого и мрачного мира на светлую мою детскую душу, они бледнели перед высшей истиной открывшегося передо мной внутреннего Мира. Мне очень рано открылась космологическая истина. Без Учителей, без книг, без проповедей. Эта Истина раскрывалась внутри меня от одиночества, словно светозарный цветок, неведомый ботанике. И весь мир передо мной становился прозрачным в своей интимной сущности. Я уже в детстве разговаривал с Небом. Я не знал о существовании Бога и Церкви, поскольку нас воспитывали в интернате в строгих рамках воинствующего Атеизма, в октябрятских звездочках и пионерских отрядах. Но я предпочитал верить в существование Великой Непознаваемой Силы Неба, склонившегося надо мной. Я, десятилетний малыш, вслух рассказывал Небу о своих невзгодах и печалях и просил у него лишь одного: Друга! Мне сейчас это настолько странно, что мурашки бегут по телу от непостижимости этого явления. Я выбирал на Небе, в качестве персонифицированного объекта, Старшего Брата, самую крупную Звезду (Полярную), говорил примерно такие слова:

– Звезда! Милая моя! Любимая Звездочка! Дай мне, пожалуйста, Друга, доброго и сильного, верного и веселого, чтобы я был не один!

И что вы думаете? Звезда однажды подарила мне Настоящего Друга. Так я убедился в безграничной силе Неба, а конкретно – этой Звезды. Сегодня я называю ее Богом и приблизился к постижению Истины Небесного, Божественного Закона. Чудные видения посещали меня во сне и становились между Непостижимой Истиной и Жестокой Реальностью интернатовских Застенков. Я уже тогда, не зная Заповедей, точно знал, как правильно надо жить. Я и сейчас знаю. Да только не могу себя заставить стать Праведником.

Но тогда предо мной открывалась Новая Истина, неизведанная страна – Сказочная Страна взрослой жизни, без нудных уроков, без «темных», без строевых походов в столовую, без хорового пения, но зато с распутными, развратными, порочными чаровницами, с пьяными танцами, сиськами, ляжками и жаркими поцелуями. Я стоял, как витязь на распутье в ожидании подсказки Неба. Передо мной не было священного камня с указателями: налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – табун лошадей обретешь. А откуда мне знать наверняка?

С такими мыслями я дошел до бетонного забора, отделявшего страну «Интернат» от внешнего мира, и вдруг почувствовал Большую нужду. Недаром у нас в интернате говорят: «Нужда нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь». Я грозно воссел орлом возле бетонного забора, достал из кармана школьного суконного пиджака смятую газетку, случайно взятую в Пионерской комнате. Я всегда случайно, предусмотрительно и дальновидно ношу с собой газетку. Мало ли, где нужда тебя нечаянно прихватит! Пока суть да дело, можно почитать. «Комсомольская правда». Ага. Хорошая газета. Я ее время от времени экспроприирую из подшивки, которая лежит на столе в Пионерской комнате. Ага! «Алый парус». Иногда бывает интересно. И еще тут всякие расследования про убийства. Вот на последней страничке: «Куда пойти учиться».

Очень кстати! Это то, что мне надо. О! Хорошо! Фекалия пошла! МГИМО? Нет, это слишком! Даже не думай! О! Как прекрасно! Пропел где-то неподалеку петух. Крякнула сойка. Отозвался сой. Московский полиграфический институт. Тоска! Типография. Тетки в синих халатах. Институт стали и сплавов! Ужас! Мартен! Плавка! Жара! Ночная смена. Ага! Вот! Одесское мореходное училище технического флота объявляет набор…. Это то, что надо! Океаны, шторма, паруса, якоря, бочки рома, пьяные креолки, боцман Джонни, шкипер, триппер, Кацман, полубак, форштевень, Кейптаун… Яркий огнь Определенности и Уверенности осветил мое сознание. Этот измятый, серый клочок бумаги указал мне Путь! Спасибо, Серый Клочок! Спасибо, Большая Нужда! Вот она, Игра Счастливого Случая! В Пространстве и во Времени соединились три составляющие Судьбы: одинокий мальчик Мешок, Большая Нужда и клочок «Комсомольской правды».

Я бережно, словно реставратор, по краешку рамочки, пальчиками «вырезал» это объявление и спрятал в карман. Теперь я знаю свое Будущее! Я завтра напишу письмо в Одесское мореходное училище! К черту сталь и сплавы! На хуй полиграфию и международные отношения! Я буду моряком! Я буду сходить вразвалочку на берег, как будто я открыл шестьсот Америк. Я скину с себя серую, шерстяную, невыразительную школьную форму, словно заколдованный царевич-лягух, и предстану перед очами изумленных блудниц – красавцем-принцем. Брюки клеш! Ботинки «Нариман». Бескозырка белая, в полоску воротник. Карманы топорщатся от тугих пачек динаров, тугриков и песет. Я увижу дальние страны! Я буду ходить по борделям и тавернам Кейптаунского порта. Йо-хо-хо! Я буду пить виски, ром и темный эль, а занюхивать рукавом бушлата! Спасибо тебе, «Комсомольская правда»! Эх! В тот прекрасный момент Высшего Озарения, восседая орлом и удобряя почву соснового урочища отходами своей жизнедеятельности, возле бетонной стены, отделяющей Зону строгого режима Интерната от внешнего мира Свободы, Труда и Блуда, я и представить не мог, что именно «Комсомолка», обрывок которой я держал в пока еще не натруженных руках, и станет моей Судьбой и останется со мной на всю оставшуюся Жизнь.

Друг мой Витя…

2001 год. Москва. Московское время – 11 часов. Редакция газеты «Комсомольская правда». Кабинет редактора Московского отдела Виктора Шуткевича.

Я представляю себя несносным ритором на трибуне Гаагского трибунала:

«Господа! Я решительно против упразднения зимних каникул. Кому не нравится – может игнорировать посленовогодие и работать. Но нам, повесам, празднолюбцам, бездельникам и сибаритам, они просто жизненно необходимы!»

Пивко! С утра! Что может быть приятнее для такого отъявленного, прожженного, неисправимого эпикурейца, как я? Мы сидим с редактором Московского отдела Витей Шуткевичем в его кабинете (он тоже латентный, эскамотированный, дискретный эпикуреец) и пьем раннее, утреннее пиво.

Информация к размышлению.

Виктор Николаевич Шуткевич. Родился в деревне Чахец Брестской области. В 1978 году окончил факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова. С июня 1976-го по июнь 2003 года – в редакции газеты «Комсомольская правда». Прошел путь от стажера отдела сельской молодежи до заместителя главного редактора. Был собственным корреспондентом «Комсомолки» в Польше (1988–1991). Поэт. Романтик. Влюбчивый, восторженный и добрый.

В последние годы – заместитель главного редактора «Российской газеты». Лауреат премии Правительства Москвы в области журналистики (2002). Автор поэтических книг на белорусском и польском языках.

Двухметровый, кудрявый, статный исполин, Витя был большим восторженным мальчишкой. Он был моложе меня на два года, но в «Комсомолке» работал уже больше двадцати лет, имел награды, и к тому же у него на родине, в небольшой белоруской деревеньке, уже при жизни земляками был создан его музей. Он единственный из моих знакомых, кто знает свою родословную до восьмого колена.

Когда я пришел в «Комсомольскую правду», меня сразу, как новенького, салагу, определили к Шуткевичу в Московский отдел. Туда всех новичков определяют на первое время, как в чистилище. Чтобы потом забрать: кого в рай, кого – в ад. Шутя никогда не психовал, не кричал, не топал ногами, не махал руками, при мне никого не бил сильно, до крови, даже когда Московский отдел подвергался резкой критике высокого начальства. Никогда не бил нас своею рукою тяжелой под дых, нашкодивших своих сорванцов: Андрюшку Моисеенко, Володьку Ворсобина, Анечку Селиванову, Лешку Синельникова, Яську Танькову, Серегу Черных, Лешку Лазарева, Анечку Орлову, Сашку Мешка. Жили мы дружно и не бранилися. Все праздники, красные даты календаря, дни рождения и просто – окончание очередного дня празднуем в редакции, с песнями и плясками. Шутя меня бережет, как зеницу ока. И ежели кто-то трунит надо мной беззлобно, он говорит:

– Не обижайте гения! Вы будете гордиться, что жили с Мешком в одну эпоху!

Краска смущения бросалась мне в лицо после таких слов.

Тогда еще в кабинетах можно было курить, есть, пить, совокупляться и влюбляться.

Девочка Дуся, сидит за столом, напротив меня, грызет авторучку и пристально смотрит на меня. Я делаю вид, что не замечаю, но вскоре меня начинает не на шутку волновать ее взгляд. А вдруг это любовь?

– У меня коза в носу? – спрашиваю я, наконец.

– Да нет. Просто ты классный.

– Отчего же мы до сих пор не вместе?

– Вы глазки будете друг другу строить или будете работать? – слышу грозовые раскаты голоса Шути над головой.

Иногда, в летние дни, он забирает весь отдел на выходные к себе на дачу. Дача у него большая, многоэтажная. Мы размещались на постой командой человек двадцать. Там даже бильярдная была. И тогда начиналось такая прекрасная мистерия, юношеская вакханалия, сатурналия, буйство страстей и эмоций! Песни, цыганские пляски, языческие костры, шашлыки, вино рекой. Шутя был не чужд шумному, языческому веселью. Ох, не чужд! Да мы и все были не чужды! Да я и сейчас не чужд.

К дню рождения Шути мы готовились скрупулезно и коллегиально. Что подарить человеку, у которого все есть? Ну, купили ему полное собрание дисков его любимых «Песняров». Но это же мало.

– А давайте ему стриптиз устроим? – легкомысленно предлагает Лешка Лазарев.

– Ты, что ли, ему его устроишь? – смеемся мы.

– Да нет, натуральную стриптизершу закажем!

Идея показалась нам страшно смешной и удачной. Заказали. Выписали пропуск. Она пришла, крупная такая, деревенская особь, килограмм восемьдесят. Кудрявая, конопатая, грудастая, задастая: кровь с молоком.

– Лазарев, – с легким укором заметил я, – это не стриптизерша, а проститутка!

– А стриптизерши не поехали. Но эта говорит, танцевать умеет, – успокоил Лазарев.

– Поздравляем! Поздравляем! – скандировали мы, преподнося ему наш скромный подарок, грудастую стриптизершу: – Плиз! Стриптиз! Стриптиз!

– Вы с ума сошли! – воскликнул Шутя и, как мне показалось, страшно покраснел. Он взволнованно схватил со стола какие-то бумаги, выскочил в коридор, походя укоризненно бросив мне:

– Ты это придумал? У тебя полчаса, чтобы ликвидировать этот бардак. Дураки!

И ушел стремглав вдаль по коридору. Надо же, в его возрасте и положении он еще не разучился краснеть!

Полчаса я ликвидировал этот бардак с деревенской красавицей, доставшейся мне неожиданно, как нечаянный чужой подарок, это целая вечность! Мы заперлись с ней в кабинете Шути, я поставил «Песняров», и она, споро раздевшись до трусов, сделала мне долгий, нервный стриптиз. Не пропадать же деньгам! Простите, «Песняры»!

– Не одевайся пока, – сказал я, выходя из кабинета, – вот так и лежи!

Пошел, позвал на угощение организатора этой нежданной оргии, Лешку Ларазева.

Отказался. Оказывается, я один там был такой разнузданный и безнравственный. Свершил, как бонус – феллацио, чтоб не пропадало семя всуе. Да и неизвестно, когда такая халява выпадет? Я ее за эти покорные стриптизы оставил на наш банкет, чему она была неслыханно рада: поела деликатесов, выпила хорошего вина, посмотрела на прогрессивных журналистов Великой Газеты и покинула наш чертог (через еще одно мое долгое надругательство в кабинете именинника Шути) довольная и совершенно бухая.

Через пару лет, уже будучи в больнице, Витя Шуткевич, Шутя, передал мне через ребят свою последнюю книжку «Деревня Париж». Он подписал ее так: «Брат мой, Саша, мы много смеялись над этой жизнью – посмеемся и над старухою Смертью. Твой Витя Шуткевич. 28. 12. 2006 г.». Через три месяца он ушел от нас с этой Планеты.

А сейчас пока мы, веселые, расслабленно сидим в кабинете Шути, молодые, сильные, задорные, полные планов и пива.

– У меня складывается такое ощущение, – говорю я непринужденно, продолжая нашу неспешную беседу, – что я занимаюсь никому не нужной ерундой.

Витя работает в «Комсомолке» уже двадцать с лишним лет (почему «с лишним-то»? Зачем так говорят, «лишним»?), и мои умственные спекуляции ему кажутся смешными.

– Раз тебя Суня взял без испытательного срока, значит, это кому-то нужно, – туманно отвечает он. Это уже не первая наша дискуссия на эту, волнующую меня, тему.

– Чем я занимаюсь, Витя? В среду я ходил на презентацию нового коньяка «Миллениум»…

– Твою мать! – хлопает он себя по коленке. – Это что – жалоба? Ты мне жалуешься? Да ты… Я завидую тебе… Нормальный, кстати, коньяк? Отчего мне не принес?

– Вчера ты отправил меня на выставку детского рисунка. Я описывал, как прекрасно рисуют дети….

– Очень полезная, позитивная информация…

– А на прошлой неделе я был на выставке женского нижнего белья! – мягко рявкнул тенором в отчаянии я.

– Твоя тема! Женщины России тебе благодарны. Ты хорошо, со знанием дела, описал женское белье. К тому же Джабраилова встретил, Малахова. С девушкой армянской познакомился… Все у вас срослось? Что ты не похвалишься? Чем ты недоволен?

Стук в дверь. Появляется Андрюша Моисеенко. Кивает мне.

– Виктор Николаевич! Таки мне ехать в Наро-Фоминск?

– Конечно. Бери фотографа и езжай.

Андрюша исчезает.

– А в четверг я был вынужден три часа сидеть на чемпионате по женскому сумо, – продолжаю «ныть» я, наполняя свою переполненную ауру, словно картошкой, грехом уныния.

– Епрст! Какая у тебя яркая, насыщенная жизнь! Да многие мечтают хотя бы одним глазком посмотреть, как дерутся дамы! А я тут в кабинете задыхаюсь….

– А мне ведь 45 лет! – с горечью восклицаю я. – Для этого я приехал в Москву из далекого Воронежа?

– А позавчера ты ходил в интимсалон и делал креативную, интимную стрижку на лобке, – напомнил Шуткевич. – За счет «Комсомолки», между прочим. Где бы ты, Саня, в Воронеже сделал интимную стрижку на халяву?

– Это смешно, – сказал я, краснея от стыда и оттого отпивая в отчаянии сразу полбутылки.

– А что? Написал ты об этом смешно. На пять. Я смеялся до слез. А завтра пойдешь на юбилей журнала «Playboy». Там очень красивые девушки….

– Но это все – несерьезно! Мне нужен подвиг! Витя! – воскликнул я в отчаянии. – Ты не понимаешь! Мне сейчас нужен подвиг. Потом будет поздно. У меня растут года! Мне на пенсию через 15 лет. Мне перед сыном стыдно, чем я занимаюсь… Делаю тюнинг лобка….

– Здравствуйте! – воскликнул Шуткевич в изумлении. – А кто тебе мешает совершать подвиг? Давай! Вперед! Придумай тему и совершай подвиг…

– Я давно придумал.

– Говори!

– В России полно псевдотуристических агентств, которые за большие бабки отправляют россиян за границу, обещая им трудоустройство, – стал я излагать давно созревшую в моем сознании идею. – На самом деле, там у них забирают документы, и люди попадают в настоящее рабство. Давай я поеду в Великобританию и попаду в рабство? Там сейчас как раз эпидемия коровьего бешенства….

– Прекрасно! – воскликнул Шуткевич. – А что ты молчал? Давай, садись, пиши быстро заявление, не забудь экономическое обоснование. Цена вопроса. Сунгоркин без этого не будет рассматривать. Вот ты плачешься: худо тебе у нас! А кто б тебя послал в коровье рабство, в Англию, в твоем Воронеже?

– Да… – задумчиво согласился я, – в Воронеже меня бы точно в Англию бы не послали. В другое место меня бы послали…

Сказ о том, как занесло меня в «Комсомолку»

D’où venons nous? Que sommes nous? Où allons nous?

(Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?)

Поль Гоген

1999 год. Пригородый поселок Воронежа. Отделение милиции.

– Ты! Ты убил его! – кричал он мне, брызгая слюной. – Я сейчас блять посажу тебя к уголовникам у меня как раз двое сидят они тебя отпиздят отпетушат во все дыры и ты во всем сознаешься ты сука приползешь ко мне и будешь умолять меня дать тебе бумагу для чистосердечного признания!

Это был «злой следователь». Кстати, от него по-прежнему, как и в первую нашу встречу, пахло перегаром. Ни за что не поверю, что за два дня не выветрилось! «Добрый следователь» стоял и безучастно смотрел в зарешеченное окно. «Злой» был одет в невыразительный серый пиджак. Зато «добрый» был в яркой рубашке, на которой по ядовито-зеленому фону были разбросаны неведомые современной ботанике цветы. Такое ощущение, что он пришел на работу сразу после исполнения пасадобля и джайва на районном конкурсе бальных танцев.

– Да не убивал я его! – сотый раз повторял я. – Он мой друг…

– Друг? Я охуеваю!!!! Друг! Да моя профессиональная практика показывает, что убивают как раз близкие друзья. Вы ведь бухали целый вечер? – скорее констатировал, чем спрашивал, «злой». Я понурил голову. Хотя она и так была понурена.

– Да, мы бухали, – не стал я отрицать. А про себя подумал: «А сам-то ты не бухой? На работе тем более! Фемида бухая!»

– Потом сцепились из-за девки. Так? – пристально глядя мне в глаза, умоляюще вопрошал он. Сильно хотелось ему дело закрыть и меня посадить.

Мы не могли сцепиться из-за девки, потому что не могли. Влад был счастливо женат. Он любил свою жену. А мы относились к ней, как к своей младшей сестричке. Она была для нас святая. А то, что ко мне приходят святые девочки, с лохматой вульвой, это никого не касалось!

– Да что вы… Дина вообще-то моя девушка. А Влад был, как вы знаете, женат. И жена его, Лада, была беременна. Не срастается ваша теория, – сказал я, умело пряча опасные, ехидные интонации.

– Успокойся, Володя. Угомонись! Видишь: он испуган! Закуришь, Саш? – спросил, поворачиваясь, нежно второй, «добрый» следователь, протягивая мне пачку сигарет. О! Боги! Как примитивно они это делают! Насмотрелись сериалов! Но от «закурить» я не отказался. Я бы и выпил. Но не предлагали. Хотя, по моим наблюдениям, судя по состоянию «сурового следователя», «у них с собою было». Не такой уж он и «добрый», этот второй.

– Тогда помоги нам, подскажи, как объяснить то, что, выйдя из твоей квартиры, Влад оказался мертвым, лежащим на подъездном козырьке? – спросил «добрый». – И почему ты не сказал, что, кроме тебя, Влада, Василия и Дины, была еще одна девушка?

– Потому что та, еще одна, пришла только на следующий день. После того, как я от вас вернулся!

– Но Василий сказал, что она была в вечер убийства.

Если честно, то и я не все помнил. В этот вечер ко мне много приходило разных друзей. Мелькают лица! Но кто? Я пытаюсь разобраться в открытках воспоминаний. Дева из маршрутки, брат ее. Кто-то выдул целый пузырек дорогого одеколона! Он стоял на полочке, в туалете. И теперь там пустая баночка. Кто выдул? Я бы мог этим одеколоном целый месяц мазаться и благоухать.

– У Василия – стресс! Пьяный стресс! – ору в панике я. – Если бы ваш друг погиб, вы бы и имя свое забыли. Мы хоть имена свои помнили.

– Ну, что ж, спросим у нее. Кто она? Фамилия? Имя? Адрес? – «добрый», как сок, следователь взял авторучку и придвинул к себе большую тетрадь.

– Я не могу сказать: она замужем, – потупился я. Эта девушка сказала, что она замужем. Мы замужних не сдаем!

– Што-о-а-а? Да ты, еб твою мать, сейчас в камеру пойдешь, к ворам, – напомнил громко мне на ухо «злой» следователь. Я напрягся, пытаясь вспомнить имя той, которой не было в квартире моей в момент гибели Влада.

– Но я правда не знаю, как ее фамилия. Мы с ней только пару раз встречались.

Если не для следствия, а для читателя: она сняла меня в маршрутке. Она там деньги собирала, кондукторила. Но сошла со мной на моей остановке, бросив свою работу («Стой! Ты куда, блять!» – услышал я вдогонку слова шофера маршрутки), и улеглась через пару стаканов в мою постель, скинув труселя: настолько я ей стал внезапно мил. Не поверите: я даже документы у нее не проверил.

– Людой зовут ее, – «вспомнил» я. – Она кондуктор в маршрутке. (О! Боги! И какие только не ходят ко мне девчата! И коварные проститутки, и честные студентки, и кондуктора, и кассиры, и продавцы женского белья, и санитарки, и овощеводы! Вот балерины и оперные певицы почему-то меня избегают. Боятся, что я изобличу их в фальши и подвергну наказанию.)

– Найдем! – пообещал «исполнитель джайва».

– Иди пока! – поджав в обиде губы, сказал «невыразительный, немодный пиджак». – Свободен. Пока свободен, журналист хуев… Я тебя наскрозь вижу! До скорого свидания. Кстати, сколько лет девчонке, которую я сегодня застал у тебя дома на диване?

– Девятнадцать! – нагло соврал я и густо покраснел.

– Смотри, Мешков! Я проверю! Ты у меня еще за совращение несовершеннолетних сядешь!

* * *

Я вернулся домой. Наташка, как самка Купидона, беззаботно лежала на диване, обнажив свои пухлые прелести, в той же развратной позе, в которой я покинул ее, когда за мной пришли менты, и манипулировала пультом телевизора. Мгновение словно остановилось, хотя прекрасным его не назовешь, хоть ты лопни.

– Они били тебя? – не глядя на меня, спросила Наташка, без интонации заботы и участия.

– Да нет. Только изнасиловали немножко, – ответил я безрадостно.

– Че, правда? – подскочила она в каком-то первобытном восторге.

– Успокойся. Ступай домой. Мне надо отдохнуть… – Я и правда страшно устал. Нервы были на пределе. К тому же она – несовершеннолетняя. А «этот» гад и вправду может проверить.

– Ой, да пожалуйста! – надула она и без того надутые, амарантовые губы. В мутное окно мое заглянула Вечность, уставшая от Жизни, и хмурый день, обезображенный омерзительным, тяжким общением, обидой и тоской, стал вдруг Прекрасен и Светел…

* * *

Мой друг, поэт, певец, шалопай, раздолбай и просто добрый и классный малый, Влад в тот страшный вечер пришел ко мне мириться. Мы до этого поругались из-за пустяка (он залез в мое отсутствие, без моей санкции с какой-то крошкой в мою квартиру и устроил там погром, выпив бутылку моей водки, осквернив пороком мою кровать и разбросав имущество по квартире, да при этом, зачем-то, разобрав на части мой пистолет «Вальтер»). Нет! Ну как вам это: превратить мой дом, этот храм разнузданной духовности, в развратный притон?! Мы целый месяц не разговаривали. Кстати, в качестве «мировухи» Влад принес «бухла» столько, что хватило бы на небольшую деревенскую свадьбу. Нет, тут я немного преувеличил: при нашем уровне потребления хватило бы лишь на небольшую свадьбу на хуторе.

А в моем серале к тому часу уже присутствовали мой друг Василий и моя девушка Дана. Ну, как «моя»: наша общая. Это она раньше была только моей. Но чувство собственности мне чуждо. Я воспитывался в интернате для трудных детишек. Там все было общее. Мы в тот вечер с Василием по традиции наметили прекрасную, целомудренную групповую оргию с одной из моих сговорчивых и покладистых «крошек» Даной. Дана была доброй безотказной девушкой. Поскольку у меня было несколько «крошек», то я, экономно и разумно, расходовал свою сексуальную энергию, благородно деля ее на всех. Поэтому меня Дане явно не хватало. И мне хотелось по-дружески «угостить» ею и моего друга, благодарного первого читателя моих опусов, Ваську, депутата райнного совета депутатов. На групповой секс я ее разводил два долгих месяца. Сначала просто спросил: как она к этому относится. Забросил «зерно», как говорится. Зерно зрело, наливалось силой. Время от времени я методично спрашивал: не созрела ли она? Наконец она сказала: «Хрен с тобою, Санек! Зови своего Василия!» Влад знал об этом факте. И вообще Дана ему давно нравилась. Но мы на него не рассчитывали. Он обиделся в тот вечер. Ну, и выпили, к тому же, мы изрядно. Видя, что мы на него не рассчитываем, он психанул и со словами «Ну и ебитесь тут…!» покинул нас.

– Проводи его! – сказал мне Василий.

Я догнал Влада возле лифта. Он стоял, покачиваясь, держась за стенку. Я нажал кнопку вызова.

– Не надо меня провожать! Я вам не пиздюк! – произнес старательно, пытаясь говорить четко, Влад, – Я дойду и сам.

Я пожал плечами и вернулся к ожидавшим группового секса гостям. Обида на Влада еще не прошла, хотя мы выпили изрядную «мировуху», но мне нужно было время, чтобы забыть погром. Мы еще немного выпили, поболтали и потом предались веселому, сладкому, групповому пороку. Хотя тогда для нас секс был добродетелью. Ведь он нес радость всем нам поровну. Утром, едва только первые лучи солнца ворвались в окно, в мою дверь постучали (звонок никогда в моем доме не работал! Тунеядец! Ленивый был, ужас!). Стучали громко и требовательно. Так стучат немецкие захватчики, когда ищут партизан. Я подумал с теплотой: это Влад вернулся похмелиться. Открыл, не спрашивая: кто там и зачем? Два хмурых, незнакомых мужика стояли передо мной, сурово глядя на меня: одутловатого, помятого, излучающего порок.

– Одевайся! Пойдешь с нами, – скомандовал один их них.

– Э! Да их там много! – сказал другой, услышав паническую возню на одре моего сераля. – Все собирайтесь!

Я подумал: наверное, сосед сверху, бывший комсомольский вожак, как обычно, пожаловался на шум и громкую музыку. Ко мне по этому поводу уже приходили не раз. Пять раз приходили ко мне по этому поводу.

Нас троих, полусонных, похмельных, недоуменных, привели в местное отделение милиции.

– Зайди ко мне в кабинет, – сказал мне вышедший навстречу из кабинета одинокий одутловатый мужик (впоследствии – «злой» следователь). Я покорно зашел. Кабинет следователя скудностью интерьера напоминал палату буйнопомешанных: стол, два стула, сейф. Все. А, нет! Есть еще мебель: два граненых стакана.

– Во сколько вчера от вас Влад ушел? – спросил следователь (я еще не знал, что он «злой»).

– В первом часу.

Мужик достал из-под стола бутылку водки и разлил зелье по стаканам. Мне налил почти полный. Себе чуть поменьше. На работе все-таки…

– Его сегодня утром нашли мертвым на козырьке вашего подъезда. Разбился твой друг.

Что? Влад? Как так? Я буквально ох…л, если это слово уместно в данном контексте. В голове все смешалось, в глазах потемнело. Нет! Да ну! Мой друг, Влад? Весельчак, энерджайзер, жизнелюб, жуир, бабник и бретер! В конце концов, соведущий моей телевизионной программы… Да что же это за хрень какая-то? Такое могло случиться с кем угодно, но не с нами. Хотя Влад в последнее время часто и беспричинно ходил по краю. Лез в драки, гонял пьяный на машине…. Не знаю, почему так бывает. Ведь в личной жизни у него все было в порядке. Красавица жена дома сидит тяжелая, бизнес налаживался, здоров, красив, молод… Машину недавно купил. Битую…

– Выпей! – строго приказал следователь, при этом дружески положа мне руку на плечо. – Влад упал с общего балкона 13-го этажа. Ты ведь на 13-м этаже живешь? Так то… Ты не заметил: он был чем-то расстроен, когда уходил?

Я махом выпил. Некоторое время подышал, закусывая спертым воздухом. Так! Давай разберемся! Джойс не всегда писал одинаково талантливо. Были и провальные вещи. «Портрет художника в юности» скучнейшая вещь. Он там философствует, учит уроки, размышляет о смысле жизни, о женщинах. Ну и нах? Учеба в протестантском вузе: кому это из нас интересно? Я учился в светском вузе и был успешно оттуда исключен за прелюбодеяние! Вот это интересно!

– Нет. Он был в порядке, – наконец сказал я, прогнав прочь приступ обнаглевшей утренней рвоты, попытавшейся взбодрить меня в эту трудную минуту. Или тот же Райнер Мария Рильке. В своих «Записках Мальте Лауридиса Бригге» грузит читателя унылыми воспоминаниями мальчика об скучной учебе. Зачем вообще писать такие скучные книги? Книги должны быть веселыми, эротичными, остроумными и захватывающими!

– Тогда вообще непонятно, – следователь тоже молодецки махнул свою дозу водки, крякнул, занюхал рукавом, – хотя содержание в крови алкоголя было критическим… 3,2 промилле. Но для молодого, крепкого организма это хуйня… – сказал он изменившимся голосом, будто кто-то держал его за горло.

Мы с Василием вышли из участка ошеломленные, раздавленные, убитые. То есть получается, когда мы порочно веселились, он уже был в другом измерении и мог наблюдать со стороны, с высоты, из другого мира наблюдать за нашей безумной мистерией…

Утром позвонил неугомонный собкор «Комсомолки» Лешка Синельников. Он сказал весело и задорно:

– Все! Пляши! Собирай вещи и пляши! Трусы, носки, зубную щетку. Ты едешь в Москву! Тебя Сунгоркин вызывает. Будешь работать в «Комосолке».

Это было неожиданное сообщение. Это было как пыльным мешком из-за угла, как для немца – харакири, как для еврея сало! Как для африканца новость про Эболу. Как для Гитлера весть о беременности. У меня были другие планы на жизнь. Вернее, их не было вообще. Я уже 4 года существовал без постоянной работы и как-то уже привык к независимой и голодной жизни.

Приемный сын Москвы

Но я все-таки принял решение покончить с жизнью провинциального, бедного, голодного сибарита и стать зажиточным столичным журналистом. Я приехал в Москву с тощим рюкзачком, снял проходную комнату у одинокой бабушки на Стромынке и стал работать в «Комсомольской правде». Бабушка была коренная москвичка. Она в войну тушила зажигалки на крышах московских. Дети навещали ее не часто, и оттого она была на редкость говорливая, словно исправный транзисторный приемник. Ей не нужен был даже собеседник для серьезных разговоров. Она говорила, как дышала.

– Сейчас пойду на кухню, сварю себе щи. А что? Щи – это самая хорошая еда. Я в войну всегда щи ела из лебеды. И сытно и вкусно. Сейчас капусты нарежу. Картошечки начищу. Лучок брошу! Солюшкой посолю. И буду три дня сытая ходить. А потом, как щи кончатся, приготовлю себе кашки пшенной. Кашка пшенная очень полезная еда. Она очищает кишечник. Ты щщец-то отведаешь моих? Пальчики оближешь.

Собственно, ее рацион не шибко отличался от моего. После спокойного, провинциального Воронежа я чувствовал себя в Москве, как беженец из сибирской тайги с тощим сидром, на переполненном столичном вокзале, во время эвакуации. Я ходил на работу пешком, неспешно наблюдая жизнь этого нового в моей жизни места жительства

На своем новом рабочем месте, в Московском отделе «Комсомольской правды», я самый старший по возрасту, но самый младший в иерархической лестнице. Мой шеф Витя Шуткевич (моложе меня года на два) с каким-то непостижимым постоянством посылает меня на самые сложные и архиважные задания. Где чуть какой праздник, тусовка или фуршет – я собираюсь туда. Так уж повелось. Кто, если не я?

Есть такая профессия – вино на фуршетах пить и рябчиком закусывать. Для меня, познавшего голод, похмелье и безработицу в провинции, это был просто гастрономический подарок. Я становлюсь эдаким летописцем московского фуршета. «Наш фуршетный писатель!» – гордо называют меня за глаза одутловатые завсегдатаи фуршетов. Я наконец-то познал вкус омара, устриц, фуа-гра, ананаса, рябчика! Журналистов уважают и угощают изрядно, чтоб писали сладко о гостеприимстве рестораторов. Столы ломятся от яств. Икорка красная, паэлья, балычок-с, коньячок-с, вина французския «Романе Конти Гран Кри», «Шато Кардюс Мэдок», марципаны, маринованные каре ягненка с майораном, телячьи почки соте, чураска, карпаччо с шалфеем и трюфелями, грибочки. Я, недавний постоянный потребитель каши, просто ошалел от гастрономической роскоши московской потребительской корзины, в то время как для гордого и сытого столичного журналиста все это кажется скудной, жлобской подачкой. Но уминают они всю эту нехитрую снедь с превеликим удовольствием и сноровкой.

Триумф подкрался незаметно

Где хорошо, там и Родина

Аристофан

Где хуево – там чужбина!

А. Мешков

Москва. Апрель. 2001 год.

Сунгоркин, без всяких колебаний, подписал мою заявку на командировку в Великобританию, где я должен был преобразиться в нелегального мигранта. Я облегченно вздохнул. Наконец-то у меня будет настоящее, серьезное задание, а не какие-то там сиськи-пиписьки, бессовестно постыдные, роскошные фуршеты, а будет прекрасная тема, интересная жизнь, необычное приключение, деньги, Beatles, леди, виски, эль, Темза-речка, Тауэр, Тетчер…

1

У меня был выбор, куда поехать гастарбайтером: Италия, Португалия, Испания, Греция, США. Но из всех чужбин предпочел я старую добрую Англию. Музыку Британии я боготворю. Если меня «кинут», то хоть музыку живую английскую послушаю, посмотрю на собор Святого Павла, поброжу по Трафальгарской площади да посижу где-нибудь на лавочке в Гайд-парке.

Я дальновидно пригласил на прощальную вечеринку простую русскую девицу, талантливого организатора художественных выставок Ирину Серьезную.

– Я де могу к тебе приехать. У бедя темпедатуда. Лучше ты пдиезжай! – сказала она без помощи носа.

Трезвый я бы никогда не поехал бы к простуженной женщине, да еще накануне отъезда в Великобританию, а вот пьяный – я готов войти даже в реанимированную красавицу, пусть даже со скальпелем в кишке, лежащую на операционном столе. Я мчусь в район Таганки, ястребом, вороном, дятлом взлетаю к ней в квартиру и обрушиваю на нее, лежащую в жару, весь свой нерастраченный юношеский пыл. Почему юношеский? Мне в юности мало перепадало секса. Я учился в режимном мореходном училище. Потом в закрытом военно-авиационном училище. Потом в армии. Спорадические свидания с девчатами зачастую заканчивались постыдной поллюцией. И таким образом я сохранил себя как объект утех девичьего одиночества до глубокой зрелости. Ирочка тоже не была избалована сексом в силу своей заурядной внешности, оттого и вызвала меня к себе, будучи смертельно больна гриппом. Но я продезинфицировал себя изрядной порцией водки и был готов к козням гриппа.

– А давай дебедка сдедаем? – сказала она неожиданно. – Пока ты будешь таб, в Адглии, дабодать, од будед дасти.

Ее можно было понять. 30 лет, а она еще не замужем и не родила. Мама с папой в тревоге. Подружки жалеют, сочувствуют. Ирочка уже пять лет встречается с женатым американским художником русского происхождения, и перспектива родить ребеночка у нее таяла на глазах. А тут красавец, стройный, поджарый журналист! Правда, пьющий, но это не беда! Мы все бухаем понемногу, когда-нибудь и где-нибудь.

– Вот ты выздоровеешь, я вернусь из Англии, и мы непременно сделаем ребеночка, – пообещал я. «А что, – подумал тогда я, засыпая рядом с пылающей в жару крошкой, – почему бы нет? Буду жить рядом с Таганкой…»

Утром, спотыкаясь, бредя стремглав в туалет, я увидел на кухне незнакомых людей, мужчину и женщину. Они пили чай. Увидев меня, они застыли в немом молчании, остановив на полпути движения чашек к ртам.

– Доброе утро! – сказал я, учтиво склонив в приветствии голову.

– Доброе утро, – услышал я уже сквозь мощное журчание струи.

– Там, на кухне, незнакомые люди, – сообщил я Ирочке, ныряя под одеяло.

– Здаю. Это папа и баба.

– Ничего, что я без трусов?

– Дормальдо. Ты де педвый.

В полдень мы все же заставили ее встать и поехать в мой сераль. Я должен был поутру с вещами отправиться в старую добрую Англию. Дома мы с ней крепко выпили, я бы даже сказал, надрались, за Родину. Я попрал ее всю ночь, с большим запасом, чтобы память обо мне сохранилась в ее душе на века. Вдруг я не вернусь. Мы дурачились, бесились, пели русские песни, пускали слезу.

Ранним утром позвонил снизу таксист, я вскочил, как задремавший часовой почетного караула, совершил ритуальный, сакральный, прощальный, торопливый акт, почетное омовение чресел, выпил 150 грамм для здоровья, присел на дорожку и выехал в аэропорт.

– Куда летим? – спросил таксист.

– В Лондон! – с гипертрофированным равнодушием ответил я, как если бы это были Мытищи.

– О! – уважительно воскликнул он. – Тогда, может быть, накинешь немного сверху долларов пятьдесят?

Накинул я ему по доброте. Эх! Ох! Ух! Щедрая русская душа! Не ведал я тогда, что через каких-то пару дней ой как я буду жалеть об этой купюре. Чтобы быть честным до конца по отношению к тому, реальному парню, который уезжает на чужбину в поисках счастья, чтобы реально побыть в его шкуре, я решил избавиться ото всех преимуществ, которыми я обладал на этот момент, и уже перед отлетом, в аэропорту, утопил в сортире записную книжку со всеми телефонными номерами моих лондонских друзей и знакомых, которые я тщательно переписал перед отъездом. Тогда я еще не знал, что делаю непростительную глупость.

2

В самолете, в салоне для курящих, я настырно приставал к прекрасной афроангличанке, обольщал, очаровывал своим интеллектом и куртуазным обхождением в меркантильной надежде, что та приютит меня на первых порах в своем особнячке. Но, к удивлению, получил вежливый отказ. Значит, не зря, не зря я с усердием Сизифа загодя истощал свои гормональные закрома! Я предварительно хорошо затарился в дьюти-фри, и оттого летел бесстрашно в онтологических размышлениях. Отчего? Отчего люди бухают? Вот я, например. Некоторые от горя и одиночества. Другие для куража. Третьи – чтобы убить страх. Четвертые – на радостях! Как я, например.

Трудно себе представить нашу сегодняшнюю жизнь без алкоголя. Впрочем, и вчерашнюю тоже. Да и зачем нам представлять такой кошмар! Правда, иногда алкоголь превращает нашу жизнь в иной кошмар (особенно по утрам), ну, так это от нашей же с вами неумеренности.

И вот я, простой российский паренек, с опустошенными, увядшими, словно гладиолусы, чреслами, в аэропорту Хитроу. Первым ударом пыльным мешком из-за угла, который преподнес мне Туманный Альбион, было то, что телефон человека по имени Юрис, который должен был меня встречать в Лондоне, не отвечал. Казалось бы, мелочь, но представьте мое состояние: приехал я тайно поднимать сельское хозяйство Англии, пострадавшее от ящура, и стою, как тополь на Плющихе, в терминале аэропорта Хитроу, без адресов, без явок. Что делать? Куда идти? К кому обратиться? А ведь ночь уж близится, а Германа все нет!

Тут следует отметить, что я играл роль провинциального лоха и мобильный телефон я не взял. И никаких фотоаппаратов. Я бедный, провинциальный работяга. Звонил я из автомата. А потом взял такси и поехал на Пикадилли. А куда еще ехать, если я знаю название только одной улицы по песне Лаймы Вайкуле. И вот я вышел на Пикадилли. В апрельском Лондоне уже вовсю буйствовала зелень. Аккуратные кустарники и лужайки радовали мой отвыкший от зелени глаз. Прогулялся я немного по Green park, поглазел на англичан (давно не видел), потом сел в кафе под названием «El Parata», время от времени названивая Юрису по телефону-автомату, стоящему на стойке. Бармен уже стал нервничать, поскольку я постепенно набирался, звонил каждые пять минут, а за телефон не платил. Через часок-другой Юрис наконец-то ответил. Извинился и пообещал, что через десять минут будет в кафе.

Проходит десять, двадцать, тридцать минут. Час прошел. Нету Юриса. Встал я в сердцах и пошел восвояси. Только прошел метров двадцать, как вдруг кто-то отчетливо меня назвал по имени. Оглянулся – мужик стоит, в белой курточке. Выражение лица – русское. Наблюдал он, видимо, за мной, проверял, один ли я, не стукачок ли. Он был очень деликатен и предусмотрителен. Мы проехали на метро пару остановок, потом он подвел меня к джипу, в котором сидел кряжистый, стриженный под Куценко паренек.

– Брат мой, – представил Юрис его, хотя степень их родства меня интересовала менее всего.

– С тебя 500 долларов. – по-деловому сказал брат.

– Договаривались вроде 400! – возразил я.

– Все подорожало! Все! – в каком-то отчаянии воскликнул брат.

– Безобразие какое! – растерянно бормотал я, как Киса Воробьянинов, копошась в своих карманах в поисках денег. Я так старательно играл лоха, что Сара Бернар, увидав мою игру, наверняка подалась бы в сферу интимных услуг сменщицей белья. Мы проехали на джипе миль эдак десять, потом меня пересадили в сиреневый «Бьюик». Юрис тепло попрощался со мной.

– Так, это… Когда на работу выходить-то? – с детской непосредственностью спросил я на прощание Юриса.

– В понедельник будет все ясно, – ответил он несколько расплывчато и добавил после паузы: – Может быть…

На прощание, для ускорения моего трудоустройства, я великодушно, по глупости, презентовал Юрису бутылку русской водки, предусмотрительно прихваченную с собой из России. На «Бьюике» я ехал молча полчаса, после чего был пересажен еще в видавший виды «Кадиллак». Водителя звали Юзек. Он был словоохотливый поляк.

– Давай пятьдесят фунтов за квартиру, – весело сказал он.

– А разве за квартиру не оплачено? – тревожно спросил я.

– И еще двадцать фунтов за бензин. Девочка, кстати, нужна? – без всякой связи спросил он.

3

Марек привез меня на окраину Лондона в район Бакинг, на квартиру к румынским цыганам. У хозяина квартиры, цыганского барона, было такое длинное, труднопроизносимое и странное имя, что я его решил называть про себя просто – Малькиадос. Малькиадос не говорил ни по-русски, ни по-английски. Он говорил только на своем тарабарском наречии – смеси венгерского, румынского, английского и цыганского.

– Будешь каждую неделю платить ему по 35 фунтов, – сказал на прощание Марек.

Малькиадосу было лет шестьдесят. Это был кряжистый и прочный цыганский барон. Ходил он всегда исключительно в белоснежной рубашке, как и подобает главе многочисленного цыганского рода. Род Малькиадоса жил на последнем этаже 11-этажной черной коробки. В квартире было пять маленьких комнатушек, перегороженных фанерными стенками, и одна большая. Сколько было всего членов в этой семье, я так и не смог сосчитать, потому что время от времени приходили все новые и новые, а старые куда-то вдруг исчезали, чтобы потом вдруг появиться вновь и вновь. Спали цыгане по старинной традиции на полу.

Моя комнатка, два на два метра, без окна, скудностью своей обстановки напоминала палату для буйнопомешанных. Кровать и тумбочка. Неведомый архитектор перегородил большую комнату фанерными перегородками и создал три комнаты. Их цыганский барон сдавал гастарбайтерам и мне.

Судя по некоторым неуловимым признакам, страсти в этой семье царили нешуточные. Двери моей комнатушки были тонкие и простреленные в нескольких местах, а из стены кокетливо торчала пуля калибра 9 мм. Среди ночи вдруг пришли полные жизненного оптимизма родственники с девчатами. Задушевная вегнерско-румынская музыка грохотала на полную мощность. Эти парни устроили настоящую дискотеку. До утра плясали, громко смеялись, один раз подрались, а ближе к утру стали вдруг шумно размножаться, делать новых цыганят, со стонами и присущим этому процессу кряхтеньем. Честно скажу, спал я плохо под этот чардаш любви.

По утрам Малькиадос страшно блевал. Птицы по утрам поют, лошади ржут, а Малькиадос – блевал, издавая при этом страшные звуки, напоминающие крики, завершающие спаривание динозавров из фильмов Спилберга. В туалет стояла длинная очередь, и я, как всегда, был последним. Справить нужду в Англии стало для меня трудной, первоочередной проблемой. Я уж не говорю о том, что ни о каких постирушках вообще не могло быть и речи. Там стоял счетчик воды, а цыгане сильно экономили на ней. Едва я только заходил в ванную, снимал штаны, чтобы облегчиться, как раздавался предупреждающий стук очередника, что пора и честь знать. Никогда еще физиологическая нужда не стояла предо мной так остро! Я ходил для справления нужд в ближайший Бруклин- парк и наслаждался там процессом в кустах. Потом, омывая чресла и сфинктер в озере, приговаривал: «Охо-хо!»

4

Как и положено рабочему пареньку, впервые попавшему в Лондон, едва только Аврора позолотила своими лучами верхушки деревьев, я, прихватив с собою одну пачку презервативов (думаю, на первый раз хватит), отправился на осмотр достопримечательностей столицы Англии. Бродил по собору Святого Павла и даже послушал пение знаменитого тамошнего хора. Справил малую нужду в подземном туалете этого памятника культуры конца XVII века, а потом посидел в кафе. Народы всех стран сидели на ступеньках собора, вкушали крекеры, чипсы, попкорн, курили, пили пиво и наслаждались божественным ощущением старины.

Под вечер я, проголодавшись, вернулся к себе, на окраину мегаполиса, забрел в небольшой ресторанчик «Бешеная лошадь» близ Лондон-стрит. Заказал себе скромный постный английский ужин: филе вяленой трясогузки с мелкорубленными стручками маринованного дрока, горячие чипсы под соусом с фасолью, почки жирафа и бокал вина. Проницательная тетушка Сьюзи, подавая мне вино, спросила:

– Откуда ты, приятель?

– Из Москвы, – ответил я гордо. Вскоре все посетители «Бешеной лошади» знали, что я из Москвы. Через десять минут ко мне подсел рыжий мужик лет пятидесяти.

– Я – Джерри! – представился он. – Из Ирландии. Ты был когда-нибудь в Ирландии?

– Нет, но зато я читал Джойса.

– Не слыхал о таком! – признался Джерри. Пришлось мне в двух словах пересказать ему «Улисса». Джерри этот роман очень развеселил. Он поклялся, что обязательно прочитает его. Сам он жил в Англии лет двадцать пять. Работал газонщиком. И вышибалой в этом кабаке. Два года назад похоронил жену.

– Саша! Тебе нужна подружка. Ты не можешь быть один.

– У меня не так много денег, – слабо возразил я, однако встрепенувшись ястребом при слове «подружка».

– Это ничего, – сказал он и через минуту привел за мой столик худенькую коротко стриженую женщину лет сорока. Одета она была в черный брючный костюм.

– Это Джули! – сказал он. – Поговори с ней.

– Привет, Джули. Мне негде сегодня ночевать, – взял я сразу корову за рога.

– Можешь ночевать у меня, – просто сказал она. Джули жила одна вот уже пять лет. Она была разведена. Двое ее детей, мальчик и девочка, жили с бывшим мужем. У Джули были плохие зубы, да к тому же не все. Но дареной лошади, как говорится в Англии, в зубы не смотрят. После второго бокала она сняла пиджак и осталась в одной майке-безрукавке. На запястье у нее была красивая цветная наколка: хризантема в бокале.

– У тебя грустные глаза! Смотри, какая у меня грудь! – похвасталась она. – У меня все тело очень красивое. Ты будешь доволен.

– Я знаю.

– Ты веришь в Бога? А чем ты занимаешься в Москве? А у тебя есть семья? А я почти два года училась танцам.

«В любом случае, она лучше цыгана, – подумал я. – Хоть помоюсь у нее по-человечески».

Я с несвойственным мне практицизмом подумал, что это совсем неплохо первое время пожить у этой девчонки: пудинг с горячим кофе по утрам, «Монинг стар», телевизор, домашние тапочки.

– Только ты возьми вина и что-нибудь поесть, – попросила она, когда мы наконец-то покинули бар. – А то у меня совсем пусто в холодильнике.

5

Я купил в пакистанской забегаловке кебаб, плов с овощами в контейнере, цыпленка жареного и две бутылки вина, и мы пошли к ней домой. Дом Джули находился недалеко от железнодорожного терминала в Бакинге. Это был такой двухэтажный дом, типа барак, с внешней стороны которого, по второму этажу, крепился сплошной металлический балкон, на который выходили двери квартир.

Во дворе вызывающе и дерзко болталось на ветру женское белье, развешанное на веревках. Мы поднялись на второй этаж. Сказав, что живет одна, Джули несколько поскромничала. В квартире сидели прямо на полу человек шесть лохматых и асоциальных парней да девчат. Мое появление поначалу было воспринято равнодушно, но когда я достал вино, все меня сразу возлюбили.

– Они скоро уйдут, – пообещала мне тихонько Джули.

Некоторые люди и вправду уходили, но зато приходили другие. Огромный бородатый малый по имени Хью только успевал забивать косяки с марихуаной. Он был забивающим. Меня эти ребята, как почетного гостя, ни разу не обошли, всегда пятачок оставляли. Они называют наивно марихуану Joint. Меня с него сразу пробило на сон, поскольку у шумного, блюющего цыгана я совсем не спал. А этих людей пробило на мою жратву. Они чавкали и веселились как дети. И знаете, что их так веселило? Они с шумом выпускали ветры. («Fart» называется). Такая вот забава у английской молодежи. Каждый выхлоп они сопровождали комментариями. Один, например, объявлял, как провинциальный конферансье: «Иоганн Себастьян Бах! Брандербургский концерт!» И шарахал вакуумным обертоном во всю свою английскую мощь. И тогда вся компания ухахатывалась, схватившись за животики от подобной ректальной медитации. Они постоянно ожидали прихода какого-то неведомого Баркли. «Вот придет Баркли, ты тогда умрешь от смеха!» – предупреждали они меня. Неужели он будет пердеть еще смешнее? Но Баркли так и не пришел, и я, как видите, остался жив. Джули вскоре заснула, утомленная вином, сгруппировавшись в жалкий комок плоти на краешке диванчика. А я сидел в углу, борясь со сном. Всю ночь мы «просекались в зелень». Похоже, тут было шоу похлеще, чем у цыгана. К тому же, кому-то в голову пришла мысль проветривать помещение. Из растворенного окна хлестал ветер, развевая мои волосы.

Гости разошлись только под утро. И тогда я, не снимая одежд своих, пристроился к Джули на диван, без злого умысла, а только лишь ради удовлетворения своего мужского начала. Страшный треск, раздавшийся откуда-то из поднебесья, заставил меня содрогнуться. В воздухе заклубились в броуновском вихре букеты ароматов пудинга, бекона, гусиного паштета, гамбургера, чизбургера, стейка, тунца, эля, виски, вина, жвачки, чипсов. Спустя мгновенье, осознав первозданную, бесстыдную природу этого звука, я напрочь отказался от еще недавно занимавшей меня блудливой затеи и заснул глубоким, безмятежным сном изможденного путника. Как ни странно, сквозь сон я почувствовал ее жадные, ласковые прикосновения, но вырваться из рук Морфея мое Инь было не в силах. Меня разбудил вызывающий, дерзкий, богатырский храп. Он принадлежал Джули. Голова моя гудела, как надтреснутый колокол. И главное – во рту было сухо. Я попытался растолкать Джули, чтобы узнать, в котором часу в этом доме подают кофе, но, увы, бесполезно. Тогда я стащил с сонной англичанки портки, и стал с невиданным негодованием обманутого апостола попирать ее достоинство. Я совершал акт любви с некоторым отвращением, зато с далеко идущим замыслом. Так делает свою работу добросовестный золотарь, зная, что после этого он получит премию. Мне позарез нужно было покорить ее своей космической мощью, чтобы она умоляла меня остаться у нее жить! Мне необходимо было застолбиться в этом доме. Я не хотел возвращаться к цыгану. Двадцать минут мы лежали без движения, тяжело дыша, как два изнуренных дистанцией марафонца.

– Thank’s! Good for you! – прошептала она и полезла благодарно целоваться, будто я был Папа Римский. Пахло от нее табаком, потом и бодуном. Я стоически выдержал поцелуй взасос, встал, справил светлую, утреннюю нужду, принял душ, вытерся бурым полотенцем (что они им вытирали – можно было только по запаху догадаться). Посидел немного на кухонке, в ожидании английского завтрака, пошарил безрезультатно в пустом холодильнике. А, услышав из комнаты джентльменский храп Джулии, встал и потихоньку покинул этот гостеприимный дом.

6

Отсутствие денег я обнаружил через час, когда пришел час расплаты за утренний кофе в маленьком пабе. Я выскреб все до последнего пенса из своих карманов. Я точно помнил, что у меня оставалось еще сто пятьдесят фунтов, и тогда постыдный библейский смысл нежданных ночных ласок Джулии заставил меня покраснеть. О! Наивный российский паренек! Ты так верил в бескорыстную, чистую любовь! Я оставил официанту в пабе свои часы, пообещав вернуться через пять минут. Хрен с ними, с часами!!!

Но самое страшное меня ждало, кода я вернулся к цыгану и захотел почистить зубы. Она вместе с лопатником похитила мою зубную щетку! (Я до сих пор никогда не знаю, где застанет меня ночь, и кроме презервативов ношу с собой зубную щетку.) Этого я не мог простить. Не знаю, отчего, то ли от ночного сквозняка, то ли от пропажи зубной щетки, то ли от коварства английских женщин, но у меня вдруг поднялась температура, и я почувствовал, что в горле моем горит огонь, словно в домне череповецкого металлургического комбината.

Не думайте, что я полный лох, я предусмотрительно прихватил из России лекарство от поноса. Но я никак не мог предположить, что судьба подарит мне именно ангину. Теперь представьте себе положение простого российского паренька, заболевшего ангиной в далекой Англии. Куда ему идти? К какому врачу он сможет здесь обратиться? Я пролежал в своей камере целый день, обливаясь потом. К вечеру, собравшись с силами, я, шатаясь от слабости, побрел в «Бешенную лошадь», чтобы вернуть себе хотя бы часть похищенных денег. Джули была уже навеселе.

– Привет, Джули, – смущенно сказал я. – Ты извини, я ушел не попрощавшись.

– Это ничего! – благосклонно ответила она.

– Ты не могла бы вернуть мне хотя бы часть моих денег. Я бы купил себе что-нибудь от ангины.

– Fuck you! – просто сказала Джули.

Подошел вышибала Джерри. Он понимающе улыбался.

– Какие проблемы, Саша?

– А проблема в том, Джерри, что эта прекрасная девушка забрала у меня самое дорогое в этой жизни – зубную щетку!

Джерри весело рассмеялся, обнажив наполовину пустой рот.

Да! Англичанин англичанину глаз не выклюет, а вот русскому – запросто!

7. An evil chance never comes alone

Весь следующий день, а потом и следующий за ним я метался в жару. Я перешел в состояние анаэробного метаболизма и питался только кипяченой водой, правда, в больших количествах. Другой еды у меня не было. Из цыганской кухни доносились запахи жареного мяса и лука. Мне казалось, что я отчетливо слышу чавкание и журчание слюны.

Именно в это время я понял, какой я болван, что выкинул все лондонские номера телефонов. К вечеру я понял, что надо что-то предпринимать. Мне стало страшно. Меня стала преследовать навязчивая мысль, что ангина может дать осложнение на сердце. Я где-то об этом читал. Я постучал в комнату к Малькиадосу.

– Слушай, – сказал я дипломатично, тщательно подбирая слова. – Дай мне взаймы двадцать фунтов? Я на следующей неделе работать начну и сразу отдам…

Малькиадос позвал своего пятнадцатилетнего сынишку Роману, чтобы тот перевел. Мальчик говорил немного по-английски, хотя никогда не ходил в школу. Мы с ним на кухне иногда болтали, когда я ждал, пока вскипит чайник. Когда Роману перевел ему мою просьбу, Малькиадос некоторое время смотрел на меня, выпучив глаза.

– Хорошо! – сказал я примиряюще. – Тогда купи у меня рюкзак!

Малькиадос только укоризненно покачал головой и молча закрыл передо мною дверь.

Положение было невеселое: у меня даже не было двадцати пенсов, чтобы позвонить Юрису. Через час я снова постучался к Малькиадосу. Он открыл двери и сразу обрушил на меня целую тираду цыганских укоров. Мимикой и жестами я показал ему, что мне нужен его мобильный (телефона в квартире не было). Малькиадос тяжело вздохнул, но мобильный достал. Правда, номер набирал сам. «Оне минитс!» – предупредил он.

– Юрис! – сказал я, когда на другом конце подняли трубку. – Надо срочно встретиться. Мне нужно немного денег взаймы. Я отдам, когда заработаю.

– Это исключено! – отрезал Юрис. – У тебя должны быть свои деньги!

– Мои деньги украли! Я объясню потом. У меня мало времени!

– Запомни, – сказал строго Юрис. – В этой стране тебе никто денег взаймы не даст! Никто! Слышишь! Это тебе не Россия! Так что крутись сам. Доставай, где хочешь.

– Хорошо. Ну, а когда мне на работу выходить?

– На работу? – Юрис тяжело вздохнул. – Насчет работы придется немного подождать.

– Сколько немного?

– В связи с Пасхой недели две! А может, больше.

– Как это две? А что же мне делать? У меня нет ни копейки!

– Ищи деньги! Ты должен еще сорок фунтов на проездной!

– Какие еще сорок фунтов?

– Пока не найдешь сорок фунтов – не звони мне! Нам не о чем говорить!

Юрис бросил трубку.

Еще один день я пролежал в жару. Горло болело все сильнее и сильнее. Мне стало жалко себя. Такой парень пропадет ни за что в чужой стране, и никто не узнает о его последних мыслях, и никто не прочитает его трогательных воспоминаний. Я вспомнил, что у меня есть телефон того лондонского бизнесмена, с которым я познакомился в первый день. Я снова обратился в Малькиадосу за мобильником. От такой наглости у него дыханье сперло. «Я за твои разговоры 10 фунтов заплатил!» – знаками пояснил он мне. «В последний раз!» – пообещал я тоже знаками и звуками. Сначала я позвонил Юрису и еще раз получил категорический отказ.

– Хорошо, – сказал я, – тогда, пожалуйста, отдай мне мою рабочую визу, за которую я тебе заплатил, и я сам устроюсь на работу.

– Ты будешь работать только там, где я тебе скажу! – отрезал Юрис. Смысл этой фразы становился предельно ясен: нелегально прибывший в Лондон паренек после утомительного, скучного, голодного ожидания в чужом городе будет согласен на любую работу и за любые деньги. И еще будет благодарен судьбе за удачу.

«Вот уж дудки!» – подумал я. Малькиадос набрал номер моего нового лондонского приятеля, но предупредил, постучав по своим часам, чтобы я говорил очень кратко, ибо я и так много наговорил.

– Володя! – сказал я в трубку. – Это Саша из «Комсомолки». У меня очень мало времени. Мне очень нужна твоя помощь!..

– Саша! – раздался в трубке раздраженный голос Юриса (!!!) – Я тебе еще раз повторяю! Зря звонишь! Здесь тебе никто не поможет!

Я был в шоке! Похоже, Малькиадос случайно или специально не сбросил прежний набор, и он повторился, и я снова попал на Юриса. Это был сюрприз! Обратил ли он внимание на слово «Комсомолка»?!!!

Ошеломленный этим мистическим недоразумением, я заперся в своей комнате и попытался заснуть. В животе урчало, шкварчало, как в аду.

Вот странно: Иоанн Креститель, Иисус сорок дней изнуряли себя голодом в пустыне. Монахам Печерской обители не позволялось есть мясо и рыбу, и иметь в собственности даже иголки. Святой Антоний Печерский питался только травой. Святой Антоний великий ел только хлеб и соль, постелью ему служила рогожа. (Он не работал, а только молился. Еду приносили ему простые работяги, труженики.) Его обуревали Бесы в образе прекрасных женщин. И однажды он отсек себе срамной хуй. Святой Франциск Ассизский в молодости любил кутежи и безумные оргии. А потом раздал свое имущество, отказался от наследства (он в суд пришел голый, чтобы подчеркнуть свою бедность), перестал бухать, совокупляться, кушать, стяжательствовать, стал побираться и поселился в ветхом шалаше с прокаженными. Зачем? Для кого? Для чего? Миллионы людей в мире, детей и стариков, вынуждены голодать (как и я), страдать от сексуальной абстиненции и вынужденного воздержания и не видят они в этом никакого подвига. Я лежу голодный, с температурой и ангиной, это я, выходит, по понятиям Франциска Ассизского сейчас подвиг совершаю?

Я усилием воли поднял свое немощное тело и отправился на кухню, полный решимости что-нибудь украсть и съесть. Моя цыганская кровь давала о себе знать! На плите стояла сковородка, накрытая крышкой. Под крышкой были остатки пиршества – жареная картошка. Я руками взял горсть и отправил себе в рот. Остатки равномерно распределил по сковородке. Полежав немного и поразмышляв над превратностями судьбы на своем одре, я вскоре неожиданно обнаружил себя перед сковородкой. Я пригоршнями хватал жареную картошку и провожал ее в последний путь к себе в рот. Все равно всех венгерских цыган этой картошкой не накормишь, а мне какая-никакая благотворительная помощь. Я не наелся, но больше цыгане ничего не оставили мне. Я снова провалился в пучину беспокойного полусна. Однако среди ночи меня разбудили громкие голоса. Пришли какие-то горячие цыганские парни. Поднялась какая-то суматоха. «Неужели заметили пропажу картошки?» – в панике подумал я. Сначала минут двадцать цыгане кричали друг на друга, потом в коридоре началась возня. «Не нашли картошку!» – вертелось в моей голове. Закричали женщины, что-то упало. Я слышал, как за моей дверью раздавались удары и хрипы. Чу! Выстрел! Еще! Дважды я отчетливо слышал одиночные выстрелы. Моя тонкая дверь ходила ходуном: кого-то били об нее головой. Драка продолжалась минут десять. Потом все стихло. Заснуть я в эту ночь так и не смог. Я метался в бреду, вскакивая от приснившихся мне голосов. Но тут случилось Чудо. В какой-то миг мне явилась покойная тетушка Елена, веселая, энергичная и позитивная. Она тяжело ушла из жизни лет десять назад, оставив сиротами двоих малышей. Елена села на краешек моего одра и четко сказала мне:

– Вставай и уходи отсюда, Саша! Немедленно! Иначе смерть ждет тебя!

– Я не могу сейчас, – прошептал я пересохшими губами. – Температура сойдет, и я пойду.

– Нет! Сейчас уходи! Иначе уже не встанешь…

Я сейчас абсолютно уверен в существовании связи нашего мира с потусторонним миром. Ко мне время от времени приходят погибшие друзья. Лена пришла впервые. И с тех пор больше не являлась. Я знал и знаю сейчас, что если к тебе явился покойник, то надо внимательно слушать все, что он скажет. Они приходят предупредить нас об опасности, подсказать, как избежать смерти. В том мире, где они существуют, у них есть возможность видеть наше будущее, и некоторые из них находят возможность явиться нам и повилять на нашу судьбу. Надо только слышать их и верить.

Поэтому, дождавшись рассвета, я тихо встал и, перешагнув через лужу крови, растекшуюся черным пятном возле моей двери, покинул этот гостеприимный дом. Несмотря на слабость, я не мог больше лежать. Страшно мне было. Я не ел уже два дня, и меня донимала прогрессирующая ангина. Но неожиданная решимость овладела мною: мне необходимо было действовать. Я не мог ждать без дела две недели. Я знал, что удача ждет меня.

8

Barking – окраина Лондона, индийский и пакистанский район. Такое ощущение, что ты попал в Бомбей или Мадрас. Индусы ходят в национальных одеждах. Много национальных индийских и пакистанских ресторанчиков и кафе. Я входил почти в каждый и просто спрашивал, есть ли для меня какая-нибудь работа: не за деньги, хотя бы просто – за еду. Но индусы растерянно и виновато разводили руками. Голод и болезнь сделали меня дерзким и отчаянным.

Я стремительно, без остановок, ходил по городу, словно Дюрассел какой. Какая-то сила влекла меня вперед. Я бродил по East street precinct, London road, Good mayes road, High Road, Seven kings station, время от времени вновь и вновь испытывая судьбу на предмет работы. На Riple road ко мне подошла маленькая девочка лет десяти и, дернув за руку, что-то тихо сказала.

– Что? – переспросил я.

– Дайте мне два фунта на кофе, – повторила она так же тихо.

Я страшно смутился. Зачем-то полез в карман, естественно, ничего там не нашел и ласково, ровно на два фунта, щедро потрепал ее по головке. Невдалеке я заметил ее маму, наблюдающую впотай за нами. Я показал ей большой палец, в знак одобрения ее деятельности.

В уютном Grand Brook Park я и решил бросить кости и передохнуть. В парке гуляли люди различных возрастов и национальностей, и все они что-то жевали. «Неужели нельзя дома поесть?» – недоуменно, с некоторой долей светлой зависти думал я.

Иногда я ловил себя на мысли, что мой взгляд останавливается на аккуратных, упругих попках экзотических индийских девчат. «Значит – буду жить!» – подумалось мне. На одной из лавочек я увидел недочитанный кем-то журнал «People» и недоеденный кем-то виноград в целлофановом пакете. Я уселся рядом и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, кроме спортивного негра с ироничным взглядом, сидящего на траве возле своего велосипеда, взял пакет и положил его в карман. Моему организму срочно требовались витамины С. Смейся, негр! Главное, чтобы ты был не последним! Полистав для видимости семейный журнал, я, напевая что-то из Френсиса Пуленка (ха-ха!), помыл виноград в ручье и съел его, урча от удовольствия и притоптывая от нетерпения ногой. Там же в ручье, чуть отойдя от людского скопления, в зарослях камыша я совершил омовение своих чресел, поскольку у цыгана мне это сделать не удалось. Занято! А чуть позже, сидя сытым, подмытым на скамейке возле огромного универмага «Sainsbury’s», я наблюдал, как неприглядные старушки спокойно роются в урнах, вылавливая оттуда пакетики с недоеденными чипсами из «Макдоналдса», и подумал, что при моей молодости и спортивном сложении я бы мог делать это гораздо энергичнее и оставил бы далеко позади этих нерасторопных клуш.

Через пару часов я снова был уже близок к отчаянию и собирался вернуться к цыгану, но не знал, в какой стороне находится его дом. Возле мусорного бака, у бордюра я заметил двух живописных, чуть-чуть грязноватых, пожилых бомжей (hobo – так их называют здесь) и подошел к ним.

– Доброе утро, джентльмены! – сказал я. – Я из Москвы. Заблудился немного.

Ребята страшно обрадовались тому обстоятельству, что я из Москвы. Одного звали Гэри, другого – Ронни. Рдеющие носы выдавали в них людей с интересной судьбой и богатым духовным миром. Ронни был старичком в плаще цвета антилопы, в мятых фрачных панталонах, в кокетливой жилетке из тафты, из коллекции Оскара де Лоренто. Гэри был моторизованный бомж. Он был на велосипеде. Он был в вязаных перчатках без пальцев. Это были какие-то светлые, озорные и веселые бомжи. Минут пятнадцать мы просто болтали ни о чем. Потом они подробно объяснили мне, как добраться до моего района, и даже нарисовали схему фломастером у меня на ладони.

– Да, кстати, джентльмены, – спросил я, собираясь уходить, – а что вы мне порекомендуете предпринять в случае, если мне негде будет ночевать?

Узнав, что я нахожусь на грани отчаяния, парни подарили мне кучу способов выжить в условиях развитого капитализма. Один из самых доступных – попроситься на ночлег в церковь. Достаточно было постучать в любую церковь и сказать магические слова: «I’m Сhristian! I need nightshelter» – и тебя впустят и даже накормят. Они даже написали мне этот нехитрый текст на клочке бумаги. Только нельзя входить в одну церковь дважды (как и в Темзу). И уходить оттуда надо очень рано, в шесть часов. Эти парни великодушно предоставили мне адрес ресторана, где по утрам каждой среды бесплатно кормят бездомных, и показали хлебный магазин, где каждое утро выкладывают просроченный хлеб у двери. «Э! Приятель! Да здесь можно жить!», – сказал я радостно себе. И тогда я, окрыленный надеждой, помчался назад к цыгану, чтобы забрать свой рюкзак и уйти от него навек. Через десять минут меня нагнал моторизованный Гэри.

– Подожди! – сказал он, рискованно, со скрипом, притормозив. Пошарив в недрах своих ветхих одежд, он выудил оттуда кошелек. Такой он был бомж, с кошельком. Встряхнув его, Гэри высыпал на свою ладонь кучу мелочи и протянул ее мне. Нервы мои не выдержали, и я неожиданно позорно расплакался. Некрасиво так, как-то не по-мужски. Растрогал он меня. Гэри в эту минуту показался мне прекрасным, слегка уставшим, неудачно приземлившимся ангелом.

После таких обломов это был первый счастливый случай на этой древней земле. Ошибся ты, Юрис! Есть в Англии хорошие люди! Есть! Понятия «добрый человек» или «подонок» – не географические, а интернациональные.

– Все будет хорошо! – успокаивал меня Гэри, похлопывая по плечу, – Если что, ты найдешь нас с Ронни всегда здесь, на улицах Илфорда. Подожди!

Он торопливо отвязал от багажника пластиковый пакет, порылся в нем и, вытащив оттуда целую упаковку булок в целлофане, протянул ее мне.

– Возьми!

Глаза Гэри в эти минуты сияли какой-то неземной радостью. Он был по-настоящему счастлив, этот моторизованный Hobo!

9

По дороге я первым делом съел все три булки, а на все деньги купил себе новую зубную щетку за 99 пенсов с многообещающим названием «Wisdom», что можно перевести как «мудрость», и отправил рукописное успокоительное письмо в Россию. Двери цыганской квартиры мне открыл мальчик Роману.

– За тобой приезжали! – тихо сообщил он мне, с опаской оглянувшись в сторону большой комнаты.

Нетрудно было догадаться, что им было нужно узнать, зачем я здесь. Мой нелепый прокол с «Комсомолкой» не прошел незамеченным. Все мои вещи были перевернуты, как на картине Репина «Арест пропагандиста». Я быстро сложил все в рюкзак и собрался было уже чисто по-английски стремглав удалиться, но путь мне преградила могучая фигура Малькиадоса. Из его сумбурной тарабарской речи я понял, что мне велено оставаться и ждать. Я лихорадочно соображал, как мне прошмыгнуть мимо него. В контактном поединке я бы проиграл ему ввиду явного преимущества. Малькиадос прочно ухватил меня за куртку своими клешнями. Он тяжело дышал. Изо рта у него дурно пахло. Ему бы следовало все-таки обратиться к своему гастрологу. Я пытался оторвать его руки от своей куртки и протиснуться в двери. Мы возились, как два навозных жука в банке. Совсем непохоже на поединок Ван-Дама с Лундгреном. Из комнаты на шум выскочили две его дочери, мальчик и жена Малькиадоса – толстая цыганка в цветастой этнической юбке.

– Пустите! Мерзавец! Меня полиция внизу ждет! – воскликнул я, в отчаянии пустив петуха, смущенно оглядываясь на зрителей. – Полиция! Понимаешь? Внизу ждут на машине! У меня документы проверяют, садовая ты башка!

При слове «полиция» Малькиадос растерялся и отпустил руки. Я протиснулся в пространство между ним и дверным косяком. Он настырно вложил мне в руки смятый клочок бумаги. «Кол! Кол!» – несколько раз повторил он.

– Конечно, кол! Как же без кол! – сказал я неискренне, выбросив на ходу бумажку, перескакивая через две ступеньки, несясь вольным, больным ветром к новой, свободной жизни.

10. Работа не волк. Это страшный волк!

С этого момента в моей жизни стали происходить и неожиданные позитивные моменты. Я вдруг почувствовал, что я не одинок в этом мире, что хорошие люди водятся и здесь. Это придало мне уверенности, и я решительно отправился на поиски работы и приключений. Желание сытно покушать не покидало меня ни на минуту и мешало сосредоточиться. Поэтому первым делом я решил накормить себя. Я входил в кафе и рестораны и спрашивал хозяина, не нужна ли ему помощь. Не за деньги, просто за еду. Но хозяева с сожалением разводили руками. Постепенно чувство голода расширяло мои претензии, и я уже входил в какие-то туристические компании, в чисто английские бюрократические, фискальные организации под названием «To Let». Однажды я увидел, как пожилой мужчина и женщина таскают в свою машину из дома какие-то тяжелые мешки. Я подошел к мужчине и вежливо предложил свою помощь. Бесплатно. Мужчина согласился. Я тогда на самом деле решил просто так помочь. И видимо, на небесах оценили мое благородство. За работу я получил два с половиной фунта. Я тут же на них купил овощной плов Mutter Pilau в пакистанской забегаловке «Al-Hussains take away». В этих забегаловках соус – бесплатный. Я вылил на плов две бутылки кетчупа. Получился суп. Мне необходимы были силы для дальнейшей борьбы за жизнь. Тут же, в этом ресторане, после хорошего обеда я вызвался отнести мусор за железнодорожные пути и получил за это два фунта. Два фунта!!!!! Я в одночасье стал сказочно богат.

11

В Англии церквей очень много. Маленькие, средние и большие, католические и протестантские, англиканские и лютеранские, синагоги и индуистские храмы – они порой не выделяются своими размерами среди прочих домов. Но не все церкви пускают таких усталых путников, типа меня. Я стучал, по крайней мере, в четыре небольших церквушки, но ни один капеллан, или кантор, или пресвитер не открыл мне дверей. Тихо было там. Так я добрел до St. Lourence church. Я стучал настойчиво из какого-то тупого отчаяния в течение двадцати минут. У меня не было другого выхода. «Пусть меня заберут в полицию!» – с надеждой думал я. – Там будет, по крайней мере – тепло!» Меня колотило и таращило от холода. Но тут я услышал какое-то шуршание, клацание металла о метал и – О! Счастье! – двери передо мною растворились. На пороге с фонариком в руках стояла пожилая женщина в мирской одежде и в мирских очках.

– Я – христианин. Из Москвы, – сказал я так жалобно, что смог бы вызвать слезы даже у безжалостного инквизитора Игнатия Лойолы. – Я нуждаюсь в ночном приюте.

Она с внимательным любопытством смотрела на меня сквозь толстые стекла очков. Мой промокший вид был достаточно красноречивым подтверждением моего отчаянного положения.

– Я не ел шесть дней, – для пущей убедительности добавил я. Она как-то растерянно пожала плечами, кивнула мне и пропустила внутрь. Внутри храма царил таинственный полумрак. Горела всего одна тусклая лампочка, освещая небольшое пространство вокруг распятия. Старушка шла молча впереди меня, освещала путь во мгле фонариком. Мы прошли в боковую дверь и спустились по лестнице в подвал. В небольшой келье, без окон, без дверей, на лавке уже лежала какая-то скрюченная фигура. Пол в помещении был каменный, и было там довольно прохладно. Фигура на полати демонстративно поворочалась, показывая, что мы нарушили ее сон. Старушка так же тихо исчезла, оставив меня в полумраке. Я подождал немного, пока она принесет мне вечерний чай с круассанами, но, так и не дождавшись, провалился в темное таинственное пространство, изнуренный ангиной, постом, одиночеством и неизвестностью.

Я провалился в болото бреда, болезненных глюков, воспоминаний и насущных тревог. Сдохнуть ли случится мне вдали от Родины! Но ведь я в далекой серой юности своей мечтал о таких приключеньях! О странах дальних, о тревогах и волненьях. Да, я мечтал в далеком прошлом, в унылом омуте социализма. Но такого я даже тогда не мог себе представить! Ведь что такое была журналистика периода развитого социализма? Это был чудовищный обман, спектакль, масштабная, глобальная мистерия, в которую были втянуты все советские люди. Мы все прекрасно понимали, что нам лгут, что мы лжем, но ничего поделать с этим не могли.

Не знаю, сколько я спал, но проснулся я оттого, что меня трясли за плечо. Это была вчерашняя старушка. Она принесла чай с молоком в большой кружке и нарезанную буханку серого хлеба. Фигура, еще недавно лежавшая напротив меня, оказалась жизнерадостным старичком в вязаной шапочке. Он мне озорно подмигнул и показал большим пальцем величайшее удовлетворение жизнью.

– Доброе утро! – сказал я ему вежливо. А он мне стал показывать знаками, что он немой. То-то я гляжу – молчком все со мной общаются! Возможно, это был какой-то священный обет. Самое невероятное, что случилось со мной за эту ночь, было то, что у меня прошла ангина. Еще вечером каждый глоток давался мне с огромным трудом и болью, а сейчас я с удивлением делал глотательные движения и совсем не чувствовал боли. И тогда мне открылась еще одна истина: я понял, что счастье – это все, что не Боль. Старичок после скромного завтрака остался подстригать кусты на кладбище, а я пошел странствовать по Англии.

12

Решение покинуть Лондон постепенно завладевало моим сознанием. В деревню! К свинюшкам, к индюшкам, к мулам и коням! На простор, на чистый, прозрачный воздух! Я выскочил, как угорелый, на трассу и стал тормозить автомобили, размахивая руками, словно раненая птица. Машины испуганно проезжали мимо, словно не замечая моих отчаянных взмахов. Солнце медленно сползало с неба к горизонту. Редкие автомобили останавливались, и тогда я коротко, взволнованно и сбивчиво объяснял водителю, что денег у меня, как ни странно, нет, и ищу я работу в деревне, на ферме. Но водителей моя история не растрогала до слез, никто почему-то не брал меня с собой. К тому же пошел сильный дождь, и я в одночасье промок до нитки. Тут, в Англии, то дождь, то, через минуту – солнце.

Меня ждала невеселая перспектива провести ночь под открытым небом. Но двадцать шестая машина неожиданно взяла меня на борт. Водитель, крупный английский крестьянин пятидесяти лет с обветренным мужественным лицом, внимательно посмотрел в мои честные глаза и, не заметив в них ни тени лукавства, запросто предложил мне поработать у него. Я не стал возражать. Крестьянина звали Мэл. Вдарили с Мэлом по рукам и выехали за город. Я любовался мелькающими за окном сельскими картинками: амбарами, ригами, конюшнями, теплицами. Все как у нас, только аккуратнее как-то. Коров на этих пейзажах я не наблюдал, но на просторах и сельскохозяйственных угодьях паслись кони и овцы.

– А что коровы? Как они? – не удержался я. Мэл насупился и промолчал. Я пожалел, что задал такой некорректный вопрос.

Мы ехали часа два. Кончились деревенские домики. Мы ехали среди полей. Я уже, мечтательно улыбаясь, представлял себя в поле, сытым, румяным, пахнущим потом, хлебом и рамой, поднимающим какую-нибудь зябь, с тяжелым кетменем, чизелем, груббером, с лемехом в конце концов, в мозолистых, натруженных ручищах.

– Вот мои угодья! – обвел рукой пространство вокруг Мэл. Я всматривался в сумеречное пространство, пытаясь разглядеть угодья. Но рассмотреть ничего не мог.

– А, простите, Мэл, мое любопытство: какие культуры вы выращиваете?

– Культуры? – Мэл вдруг оглушительно захохотал на английском. Такого заразительного хохота не мог бы вызвать даже Бени Хилл. – Вон! Вон мои культуры, – сквозь смех говорил он, тыча в окно корявым пальцем.

То, что я увидел, заставило меня содрогнуться от ужаса. За высоким забором в зареве вечернего заката маячили угрожающие силуэты огромных стратегических ракет типа земля-воздух-земля!!!

13

Мэл открыл небольшой трейлер и, пропустив меня в него, сказал коротко и понятно:

– Жди здесь!

Света в трейлере не было. Я сидел в темноте час или два, всматриваясь в окружающую действительность, пытаясь понять: во что это я вляпался и возможно ли отсюда будет убежать? Кругом я видел огромные, крытые автомобили-фургоны. Изредка я слышал неистовый лай собак. В большом трейлере напротив я видел женские фигуры. Похоже, они готовили еду. Женские фигуры меня несколько успокоили.

На некоторое время я провалился в темноту короткого беспокойного сна. Меня разбудили звуки подъехавшего автомобиля. В окно я увидел, как у подъехавшего к трейлеру маленького автобуса открылась задняя дверь с решетчатым окном и оттуда вывалились три темные фигуры. Две из них направились к моему убежищу.

– Включи свет! – крикнула одна фигура в темноту мужским голосом, входя в трейлер.

– Привет! – сказал я. Фигура вздрогнула от неожиданности.

– Роб? – спросила она меня.

– Да нет. Я не Роб, – ответил я. – Я – из Москвы. Работать здесь буду.

– Добре! – сказал парень по-английски. Мы познакомились в темноте. Его звали Роланд. В это время дали свет, который включался где-то на щите-распределителе, и я увидел пред собой совершенно чумазого паренька. Такими в учебниках истории рисовали дореволюционных шахтеров, полагая, что нет ничего чумазее на свете, чем российский дореволюционный шахтер. Сегодня я готов поспорить с этим утверждением. Похоже, теперь таким же чумазым предстояло стать и мне. Я с сожалением взглянул на свои новенькие джинсы, в которых я приехал соблазнять прекрасных англичанок, и спросил Роланда:

– А что вы добываете? Уж не гафний ли?

– Не, не гафний, – ответил паренек, сверкнув в улыбке белыми зубами.

– С кем это ты тут болтаешь? – спросил Роланда другой чумазый, как передовой шахтер Ньюкасла, парень, появившись в дверях. Это был Дон, мой новый коллега. Ребята небрежно умылись, не смыв и десятой доли грязи, после чего Дон принес долгожданную еду на огромных блюдах: мясо (говядина?) с макаронами. Это был неожиданный, непредсказуемый праздник, подаренный нам с плотью судьбой. Мне уже было все равно, чем я буду здесь заниматься, главное, что здесь неплохо кормили.

– А скажите, парни, – спросил я небрежно, лелея давнее заветное желание, – а где у вас здесь можно справить естественную нужду?

– Это не так просто, – серьезно сказал Роланд. Он достал лопату и поведал мне жуткую правду о справлении естественной нужды в этих местах. Здесь был строгий закон – закапывать продукты жизнедеятельности организма глубоко в землю далеко от жилья. Да, ребята, я никогда не увидел здесь туалетов, но зато встречал задумчивых людей, идущих куда-то с лопатами. Так, наверное, и надо относиться к своему дому.

Потом мы с парнями пошли в деревню, прогуляться. Деревня называлась South Ockendon. Небольшая такая деревенька, пять тысяч всего населения. Деревенька, конечно, несколько отличалась от многочисленных российских деревенек. Не было тут крытых соломой мазанок и согбенных в три погибели морщинистых старушек в старомодных ветхих шушунах из плюша, укутанных в любую погоду в теплую шаль. Но что особенно меня удивило и потрясло – это наличие огромного спортивно-оздоровительного комплекса Sweeming pool с бассейном, тренажерным залом, полем для гольфа. К этому спортивному комплексу подъезжали уставшие после молотьбы, силосования и скирдования деревенские девчата, белокурые Брюнгильды, на «Хондах» и «Ягуарах» и скрывались в его недрах, чтобы смыть с себя трудовой пот, прилипшую ботву и крошки макухи и заодно поправить свое пошатнувшееся здоровье на тренажерах.

Мы посидели с моими новыми друзьями в деревенском пабе. Выпили по паре кружек темного, крепкого эля. Поболтали за жизнь. Роланд и Дон, восемнадцатилетние пареньки, приехали сюда из соседней деревушки, потому что там не было для них работы, и вот уже год вкалывают на барина. Потом мы пошли в магазин. Парни набрали всякой вкуснятины. Я сразу не понял, для чего: ведь мы прекрасно поужинали и попили пивка.

– Нам нужна пища. Мы пока еще растем! – рассмеялись пацаны.

Лишь потом до меня дошел эзотерический смысл такого почтительного отношения к еде. Местные деревенские парни-механизаторы подозрительно провожали нас взглядами.

– Ты драться умеешь? – спросил Дон.

– Нет, – ответил я серьезно. – Я убиваю сразу. Без драки.

Механизаторы не стали нас бить. Видимо, что-то неуловимое в моем облике подсказывало, что это может для них трагически кончиться. Вечером, когда мы сидели в нашем трейлере и смотрели телевизор, парни осторожно спросили меня:

– А как ты относишься к Joint?

– У меня нет денег! – ответил я с надеждой.

– Мы угощаем! – сказали простодушно парни, заряжая мастырку. Мы двинулись раз-другой. Штук шесть долбанов выкурили. Словили балду, начали заразительно смеяться друг над другом, размазывая неуемный, бестолковый, абсурдный базар по стенке. Правда, я постоянно буксовал, поскольку и в нормальном состоянии не всегда втыкал, о чем они говорят. Но все равно было очень смешно. А потом парней пробило на еду, и тогда я понял, почему они после ужина еще набирают так много вкусных вещей. И пошло у нас полное зависалово, до пяти часов утра. Заземлились на три часа, не раздеваясь. А ровно в 8 часов, по английскому времени, нас поднял полицейский настойчивый стук в дверь трейлера, от которого сотрясались стены. Каждый удар отзывался болезненным эхом в моей многострадальной, тяжелой и мутной голове.

– А ну, бляди ленивые, подъем, суки! – кричал толстый детина в грязном спортивном костюме. Так неожиданно, брутально начался мой первый трудовой день в Англии.

14

В свете утренней зари я увидел, что вчерашние ракеты, напугавшие и насторожившие меня, были лишь всего частями огромных детских аттракционов, каруселей, надувные города, драконы, тир, автодром. Здесь все пространство до самого горизонта было уставлено различными аттракционами. Один из хозяев, огромный великан по имени Боб (это он обозвал меня утром «бляди ленивые»), строго покрикивал на нас, когда мы молча грузили в фургоны различные железяки, моторы, ведра, лопаты, сварочные аппараты, мотки электропровода, листы деревоплиты, обитой железом, деревянные чурки. Затем нас погрузили в маленький автобус с зарешеченными окнами, и мы отправились в долгое, многотрудное путешествие по Англии: Cryford, Backsly, Horsefeeld, Romford… (Простите меня, я могу ошибаться в правописании.)

Мы развозили и устанавливали по всей стране детские аттракционы в парках провинциальных городков и небольших английских деревеньках. А стоящие там аттракционы разбирали, грузили в фургоны и везли дальше, в другие деревни, чтобы английской детворе жилось как-то веселее, что ли. Неделю детвора радуется, катается, визжит, пищит, смеется, плачет от восторга, а потом мы привозим им другие аттракционы.

Я понял, почему мои друзья были такие чумазые. Все детали этих огромных механизмов были обильно смазаны машинным маслом и грязью сырых английских парков. Кроме нас в парках работали десятки других парней из других компаний. У них были свои аттракционы – у нас – свои.

– Они наши конкуренты? – спрашивал я.

– Нет! – отвечали мне парни. – Скорее они – партнеры. Мы делаем одно дело и не пересекаемся. У нас разные механизмы. У них бассейны, надувные городки, карусели, качели, тир, а у нас – автодромы, машины.

Наши механизмы были довольно громоздкие. Как только мы приезжали в какой-то городок, вся команда выпрыгивала из автобуса и начинала действовать четко и слаженно, как орудийный расчет. Каждый знал, что надо делать, и лишь только я бегал от одного к другому, пытаясь симулировать бурную деятельность. Хозяйский сынок, толстый мальчик двенадцати лет, взял меня под свою мощную опеку. Звали мальчика соответственно – Скотт. Это имя, как никакое другое наиболее подходило ему. Этот Скотт то и дело кричал мне: «Алекс! Возьми то! Отнеси туда! Принеси это!» Для него это была какая-то изуверская игра. Его, видимо, забавляла подобная покорность взрослого дядьки, поэтому иногда он просто прикалывался, заставляя меня унести в урну бумажные стаканчики и обертки из-под чипсов. Я его чуть было не возненавидел, но усилием воли быстро погасил это деструктивное чувство. Маленький ишшо для ненависти! Я даже умудрялся поговорить с ним, неся в руках чугунную болванку.

– Скажите, Скотт! Какие успехи у вас в школе? – спрашивал я, таская железяку и покраснев от натуги.

– А я не учусь! – отвечал малыш. – Работать лучше.

– Напрасно, Скотт! – говорил я охрипшим от натуги голосом. – Я вот, видишь, Университет закончил. И ничего! Учение, брат, – свет!

Меня поразило и то, что английские парни перед работой не дерябнули, не шарахнули, не вмазали, а лишь попили чайку. Какое-то издевательство над трудовым процессом! А работали они после чая без перекуров и перерывов. Ребята! Не ездийте на работу в Англию! Они тут без перерывов работают! Они не такие, как мы! Работайте дома!

15. Когда домой придешь в конце пути – свои ладони в Темзу опусти…

Спать меня определили сначала с пацанами Доном и Роландом. Пацаны каждую ночь курили марихуану, смеялись, пердели и жрали. Я не мог спать в такой обстановке. Утром они, как ни в чем не бывало, просыпались и бодро шли работать. Я был вял, как голодный, упоротый зомби. Великан Боб в каждом городке имел знакомых баб и приводил их на ночь в наш вагончик. Ночью они занимались любовью, кряхтели, орали, визжали, скрипели, смеялись, ласкались, возились, боролись. И все – без меня! Утром я еле волочил ноги. Глаза слипались. Старина Боб был бодр, неистово груб и весел. Они вообще не знали устали, эти английские пареньки. Я же без сна стал слабеть и еще больше, чем прежде, возненавидел физический труд. Одно меня успокаивало: скоро этот Ад закончится, я улечу в Москву, в свой сераль, наберу пенную ванну, закрою очи, сделаю звук музыкального центра на всю мощность и буду дремать под сладкую колыбельную группы AC/DC.

Сказать, что после моего прихода дела у хозяина резко пошли в гору, было бы большим преувеличением. Я чувствовал, что толку от меня было мало. И, честное слово, мне было неловко. Эти парни сами легко справлялись с этой работой. Я был лишним на этом празднике труда. Поэтому в один прекрасный момент в городке Gravesend, стоявшем на берегу Темзы-матушки, меня с облегчением отдали (или продали?) другому хозяину, которому не хватало умелых рабочих рук. У этого хозяина был огромный автодром.

Наша задача с рабочим пареньком по имени Эндрю – уложить ровную основу, опалубку, которую потом накрыть металлическими листами 2 х 2 метра. Основу я с грехом пополам уложил, но когда стали носить тяжеленные листы, я понял, что судьба подкинула мне еще одно тяжелое испытание невыносимым капиталистическим трудом. Посмотреть, как работает русский, сбежались работники со всего парка. Комизм ситуации заключался в том, что Эндрю был крупным молодым малым, двухметровым жеребцом, из которого энергия била ключом, а я маленьким-худеньким, изнуренным голодом и болезнью российским мужичком. Эндрю легко вырывал лист из пачки, хватал его и несся вприпрыжку по полю. Я едва успевал подхватить лист с другой стороны и, спотыкаясь и шатаясь из стороны в сторону, словно гуттаперчевый Пьерро, волочился за ним, норовя упасть и уронить металлический лист себе на ноги. Первыми сдали мои пальцы. Они не могли держать тяжелый лист. И однажды я таки уронил лист. Эндрю грязно выругался, а публику это весьма развеселило.

– Дай передохнуть! – облизывая пересохшие губы, попросил я.

– Мы так до ночи будем укладывать! – возразил Эндрю. И мы снова бежали за очередным листом. Сердце мое отчаянно колотилось в груди, норовя выскочить навсегда. Нелепо было бы умереть здесь, на английской земле, в никому не нужной попытке доказать неизвестным, чужим, безразличным тебе людям, что ты сильный и мужественный. Я просил у Бога сил, чтобы не доставить радости охочей до забав английской публике и не упасть в грязь лицом. В какой-то момент я понял, что эти силы пришли ко мне и я не упаду. За мной стояла моя родина – Россия. Я вдруг понял, что это не простой звук и не старая отцовская буденовка, что где-то в шкафу мы нашли. Так, наверное, чувствуют себя спортсмены на международных соревнованиях. Стиснув зубы, я подхватывал железяку и бежал за Эндрю. Пот стекал с меня градом. Иногда прохладный ветерок с Темзы приносил мне какое-то облегчение. «Ветер с Темзы дул! Ветер с Темзы дул! Навевал беду!» – гудел в голове навязчивый мотив. Это был какой-то нелепый, неравный и жестокий поединок двух неплохих, в сущности, наций.

– Ты в норме? – спрашивал меня всякий раз мой напарник.

– Не волнуйся! – отвечал я.

– Мне кажется, что ты сейчас упадешь! – сказал мне Эндрю.

– Не дождешься, – отвечал я. Эндрю в эти моменты чувствовал себя Богом. Его прямо-таки распирало от гордости.

«Ничего! – думал я с некоторым злорадством. – Я вот сейчас отработаю и уеду в Москву, где буду сидеть в офисе в белоснежной рубашке (кстати, надо непременно купить!), а ты будешь всю жизнь таскать свои железяки!»

В какой-то момент публика, видимо, почувствовала, что мне приходит конец, и несколько добрых английских парней подключились к нам и помогли уложить весь автодром листами. Я, шатаясь, спустился к Темзе и, бессильно рухнув на мокрую гальку, опустил в прохладную воду пылающие огнем ладони. Мне показалось, что горящие ладони зашипели и от них пошел пар.

16

Вечером, после работы, ко мне подошел хозяин нашей компании, хмурый мужик лет пятидесяти. Он полез в карман и достал оттуда кожаный «лопатник». Отслюнявил несколько купюр с изображением Королевы и сказал мрачно:

– Ситуация такова: кто-то из моих партнеров настучал, что ты у меня работаешь нелегально. Может прийти миграционная служба, и у меня будут неприятности. Ты переночуй у нас, а завтра с утра отвезу тебя на вокзал. Поезжай обратно, в Лондон.

Я не стал возражать. Я обрадовался. Я задолбался так работать! Если учитывать, что по ночам мои молодые, неуемные друзья не спали, а курили дрянь и веселились, если можно назвать весельем постоянное юмористическое обыгрывание громкого пердежа и перманентного лукуллова пиршества, то это не имело ничего общего с моими мечтами о чистом деревенском воздухе и общении со свинюшками. Иногда в маленький трейлер набивалось десять человек, гостей из других аттракционных компаний. Я физически устал от такого совершенно идиотского, асексуального веселья без женщин, без вина, без умопомрачительных, беспорядочных соитий, устал от бессонницы, каторжного физического труда.

Я гораздо уютнее чувствовал себя в России, в тапочках, в шелковом халате, в просторных семейных труселях, за компьютером, в объятиях случайной чаровницы. К тому же мои напарники зарабатывали в день до ста фунтов, а я лишь – 15. Ясное дело, что те люди, что брали меня на работу, – сильно рисковали. Их могли и оштрафовать, и лишить лицензии. И дали они мне возможность заработать не потому, что испытывали острую нужду в рабочей силе: им было жаль меня. Но запомните, парни: в Англии есть кому выполнять трудную, неквалифицированную работу! И безработица у них в регионах – тоже есть! Нас здесь не ждут! Мы здесь всегда будем чужими и лишними!

Мы устроили небольшую прощальную вечеринку, которая, впрочем, мало чем отличалась от не прощальных. В самый разгар к нам в трейлер зашел мой угнетатель, капиталист Скотт.

– Уезжаешь? – спросил он меня.

– Уезжаю, Скотт! – ответил я, смачно произнося его имя, без всякой грусти. Паренек помялся некоторое время, потом спросил:

– У тебя зажигалка есть?

– Нет! – торжествующе ответил я. – Ты будешь смеяться, но зажигалки у меня как раз и нет!

Тогда Скотт вытащил из кармана красивую зажигалку и протянул ее мне.

– На вот. Это настоящий «Ронсон»! – взволнованно сказал он. – Возьми на память! Она совсем новая! Ее только надо заправить бензином! Она будет долго служить!

От неожиданности я смутился и покраснел. Глаза мои заблестели предательским блеском.

– Ты – классный! – дружески хлопнул меня по плечу пацан и выскочил из трейлера. Нет! Определенно, эти англичане замечательные ребята! Зря я так на них вначале!

17

Утром я сел на автобус и доехал до Ромфорда. Оттуда на электричке до Лондона. В лондонской электричке было неприлично тихо: никто не предлагал мне фломастеров, гелевых авторучек, средств от тараканов, надувных шариков, средств от облысения. Не было там и нищих. Кресла были мягкие, обитые яркой материей. Половину моих заработанных невыносимо честным трудом пришлось потратить на дорогу. Правда, я, с присущей всякому русскому, любящему быструю езду, изобретательностью, решил хоть немножко обмануть правительство Англии. Я взял билет до Стретфорда, а сам доехал до Ливерпуль-стрит. На одну остановку больше. Эта хитрость обошлась мне еще в четыре фунта. Там стоят такие хреновины, куда ты суешь свой проездной билет и они тебя пропускают. Я сунул свой – однако створки не открылись. Напрасно я объяснял служащему, что сам я не местный, что у меня украли деньги, что я давно не ел, что я случайно заснул и проспал остановку. Пришлось мне кроме стоимости билета доплачивать еще и штраф. Никогда, слышите, никогда не пытайтесь обманывать английское правительство!

Погоды стояли прекрасные. Светило солнце. По улицам гуляли пейсатые хасиды, высокомерные негры с толстыми золотыми цепями, восторженные японцы и китайцы с фотоаппаратами. Целый день я изображал из себя туриста: валялся на травке в Hyde Park, наслаждаясь свободой и бездельем. Мышцы мои были расслаблены, по членам растекалось тепло, наполняя меня блаженством. Неподалеку от Westminster bridge я спустился к Темзе-матушке. (Если честно, то я, наконец-то решился помыть ноги и сменить носки.) Взволновалась матушка Темза. Вспенились ее воды. Прости меня, Темза! И я опустил в нее свои многострадальные, натруженные, красные ноги со вздувшимися синими венами. Всплыла испуганно кверху брюхом маленькая рыбешка. Когда я постирал носки – вода в реке почернела. Всплыла рыбешка покрупнее. Постиранные носки я привязал накрепко к ремням своего рюкзака, где они развевались до конца моего неофициального визита в Англию гордым знаменем победы духа над бытием.

Когда пришла пора позаботиться о ночлеге, я доехал на метро до Илфорда и через пару часов поиска разыскал Гэри. Он с сосредоточенной внимательностью гинеколога изучал содержимое мусорного контейнера напротив Mocha Hamburger bar. Гэри очень удивился, увидев меня живым и богатым, хотя изрядно потрепанным английской жизнью, а от денег, которые я пытался ему возвратить, решительно отказался.

– А где Ронни? – спросил я.

– Дома, – ответил он.

Домом Ронни оказался старый автобус без колес, стоящий в небольшом овраге недалеко от железнодорожной станции. Это был не только его дом. К полуночи туда набились еще человек двадцать мужчин. Почти у каждого с собой было! Стали вечерять. Это было такое коммунистическое общество. Все были бедны, но счастливы. Бомжи щедро делились своими припасами не только друг с другом, но и со мной. В основном это было дешевое виски и бычки от сигарет. Можете представить себе, как они развлекались! Вонь стояла такая, что, ориентируясь только по ней, можно было без особого труда, даже с насморком, в кромешной тьме, разыскать этот странный дом с расстояния 10 миль. Никто не спал этой ночью. Мило так общались, делились впечатлениями прожитого дня, пукали, смеялись. Все как обычно.

– А что, Гэри, – спросил я своего друга, – эти люди ведь не всегда жили так? Наверняка все были славными мальчуганами в детстве?

Гэри помолчал некоторое время, сделал большой глоток из бутылки, посмотрел на нее и протянул ее мне.

– Причина, наверное, у всех одна. Вот она. А в России не так?

– Наверное, везде одинаково, – легко согласился я. – А почему в вашем клубе нет женщин?

– Боятся, наверное…. Да они уже и не женщины вовсе… – горько ухмыльнулся Гэри.

Я в полудреме с надеждой ожидал наступления нового дня, чтобы немного поспать на чистом воздухе в тиши Regent Park.

18

Поутру, умывшись и почистив зубы в прозрачном ручейке Grand Brook Park, я прочищал свои легкие, сидя на скамейке и с завистью наблюдая за юными и пожилыми бегунами. Я тоже бегал в Москве. Я решил более не возвращаться в Ilford. Я решил заночевать где-нибудь в центре, к примеру в st. Paul Cathedral. Это ведь тоже церковь. И я поехал в центр. Однако погода была против того, чтобы я беззаботно повалялся в тиши Regent Park. Шел противный мелкий дождь. Стоять на месте было холодно, и поэтому я вынужден был находиться в постоянном движении, как вечный двигатель. Иногда я заходил в теплое кафе и заказывал себе горячий чай. С этим чаем я сидел целый час, наслаждаясь теплом. Потом я снова шел гулять. Я пешком дошел до London bridge и перешел на другой берег Темзы. Дошел до Имперского военного музея и вернулся обратно. Над Лондоном сгущались сумерки. На Пикадилли уличные художники укладывали в машины свои картины. Людей на улицах стало значительно больше.

Сверкали огнями витрины магазинов и ресторанов. Ароматы вкусной и здоровой пищи приятно будоражили воображение. Появились первые нищие. Кстати, среди нищих и бомжей Англии вы не встретите инвалидов с обнаженными культями, с обезображенными проказой лицами, без рук, без ног. Там существует программа по защите инвалидов. Все нищие и бомжи прекрасно себя чувствуют. В центре был уже совсем другой сорт бомжей. Во-первых, это были молодые люди, и выглядели они достаточно стильно. Они лежали на тротуаре, накрыв свои ноги мешковиной, и смотрели на прохожих как-то уж требовательно, что ли? И прохожие подавали им! Никогда я не видел центровых нищих роющимися в мусорных контейнерах. Это была бомжовая элита. Они курили не бычки, а сигареты. С одним из них, пареньком из Осло по имени Кевин, я познакомился и разговорился. Мы сидели с ним на тротуаре перед магазином на Portland Place и курили его сигареты.

– Наша жизнь – это философия, – рассуждал он. – Благодаря мне эти люди считают себя щедрыми и великодушными. Они чувствуют себя благополучными только благодаря мне. Спасибо! (это ему подали!) Я им помогаю каждый день ценить свое счастье. Представь, у человека какие-то неприятности. Жена ушла. Друг предал. А вот он подал мне и подумал: «Слава Богу, что я не сижу вот так. У меня все хорошо».

На Piccadilly Circus очень оживленно, звучала музыка, вой сирен полицейских автомобилей, смех, пьяные крики. Там было много уличных музыкантов и танцоров. Африканцы били в там-тамы и плясали румбу. Целый час я слушал виртузоную игру уличного гитариста-негра. Это был потрясающий концерт. Этот парень исполнял классический репертуар на электрогитаре и играл не хуже Игви Мальмстина. Для чистоты эксперимента я выбрал место пооживленней, сел на тротуар на свой рюкзак, положил перед собой свою кожаную кепку и стал ждать. За час мне подали всего четыре раза. Получилось в сумме 3 фунта. Дольше сидеть было холодно. У меня не было рогожи, чтобы укрыться.

Незаметно пришла пора мне спать. И я отправился по High Holborn к st. Paul Cathedral. Было уже около часу ночи, когда я робко стал стучать в двери собора. Никто не открыл мне. Но зато я увидел полицейского, приближающегося ко мне, несмотря на холод, в одной белоснежной рубашке. Я решил не испытывать судьбу и быстро удалился от двери. Я несколько раз обошел st. Paul Cathedral и нашел несколько удобных мест для ночевки. Одно из них – густые кустики под скульптурой лежащего на земле апостола Павла. Там я на некоторое время прилег, но заснуть не смог, потому что было зябко. Я понял, что совершил ошибку: в центре меня никто не пустит в церковь. Но в Ilford возвращаться было уже поздно. До утра, чтобы не замерзнуть, я добросовестно бродил по центру Лондона, время от времени присаживаясь на лавочки, чтобы дать отдохнуть ногам. А утром, совершенно обессиленный, я поехал в аэропорт Heathrow и заснул там мертвецким сном в четвертом терминале в зале прибытия. Один раз мой сон потревожил полицейский, проверил мои документы. Удовлетворенный проверкой, он пожелал мне доброго сна и оставил меня в покое. Другой раз меня разбудила маленькая девочка, трех лет. Она протягивала мне стеклянную банку с консервированными сливами.

– Берите, берите! – ласково улыбаясь, говорила мне ее мама, красивая молодая женщина. Эх! Видать, жалкий у меня видок, раз простые англичане со слезами жалости подают мне еду. Да я и не против! Мне ничуть не стыдно. Стыдно – у кого видно! Может быть, и я когда-нибудь подам кому-то голодному, жалкому и чумазому. Еще одну ночь я провел в теплоте терминала аэропорта Хитроу.

А на следующий день «Боинг» уносил меня на Родину из красивой и сытой Англии. Я был осунут, небрит, немыт, дурно пах, но счастьем светились мои красные, опухшие глаза оттого, что через пару часов приму ванну, накачу виски, закушу сырком «Новость» и стану нормальным, благополучным, чистым, светлым и сытым человеком. Быть бедным скверно в любой стране.

– О! Как я ненавижу эту аэрофлотовскую еду! – воскликнула сидящая рядом девушка-армянка с маленькими усиками, летяшая в Армению на каникулы, когда стюард принес нам контейнер с обедом.

– Успокойтесь, мэм! Я вам помогу, – сказал я вежливо, бережно забирая у нее обед. Я в мгновение ока съел оба обеда, безобразно чавкая и притоптывая ногой. Я уплетал курицу с рисом, ухмыляясь, вспоминал позорный момент моей жизни, когда я, стоя босиком на липком полу цыганской кухни, трусливо озираясь, руками сгребал остатки картошки со сковородки цыгана Малькиадоса и, давясь, пожирал их. Армяночка с восторгом и благодарностью смотрела на меня своими огромными, черными, страстными очами. Я вдруг понял одну важную вещь, друзья. Счастье – это быть сытым, любимым, нужным и здоровым. Это счастье можно и нужно создавать на Родине. Среди своих. Там, в далекой, промозглой и неласковой Англии, Норвегии, Америке, мы никогда не станем родными. Я, по крайней мере, не стал. Можно, конечно, купить там замок, виллу, апартаменты, футбольную команду и приезжать просто на шопинг, дринкинг, факинг и на хеллоуин.

19. Сладкий дурман Отечества

Вернувшись в Москву, в свою съемную комнатушку, я плакал от счастья, лежа в пенной ванне, врубив на всю мощность Jimi Hendrix. Вот оно какое бывает настоящее счастье! И вот ведь как может судьба-злодейка повернуть наш странный путь! Я вернулся с мечтою задушить в жарких объятиях хрупкую тушку Ирочки Простуженной, я мечтал о ней уже в самолете, после того, как уплел два обеда, давшие импульс гормональной пляске. Но, когда я, трепеща от страсти, позвонил ей, чтобы признаться в любви и призвать ее к себе на одр, она с нескрываемым торжеством объявила, что нашла свою судьбу и выходит замуж. Но разве могла меня огорчить такая мелочь после всего пережитого? Я стал в легкой панике звонить другим своим знакомым девушкам, по списку, который я именовал «блядуницей». Но это был не мой день! Да как не мой?! Мой! Я ведь дома! Чистый, сытый, умный, живой! Первый вечер после Британского Ада я провел в своем унылом, ободранном, неуютном серале наедине с собой, бутылочкой Pascal Bouchard под дивные блюзы Джимми Хендрикса. Неделю я писал свои воспоминания, плача и смеясь от счастья. Конечно, я не все мог тогда написать. «Комсомольская правда» – это же все-таки семейная газета. Я мог порушить своей искренностью нравственность российской детворы.

– Читал все выходные – не мог оторваться. Публиковать без сокращений! – сказал Сунгоркин утром на планерке после прочтения моих сумбурных, но искренних записок. Наутро, как говорят в народе, я проснулся знаменитым. После того, как мой сериал «Небритая Британия» (название придумал Игорь Коц) был опубликован, меня стали приглашать на телеканалы, на радио, на шоу-программы. Статья была переведена на английский журналисткой Амарией Джентельмен и опубликована в ежедневной британской газете Guardian. А парламент этой страны после этого внес изменения в законодательство, ужесточающие миграционную политику.

Ребятушки журналюшки в коридоре приветливо пожимали мне руки. Девушки журналистки, как мне казалось, бросали в меня вызывающие, исполненные страсти и симпатии взоры. Мне хотелось крикнуть: «Спасибо тебе, мошенник Юрис! Низкий тебе поклон, плутовка, воровка и проститутка Джули! Будь здоров и счастлив, старый, больной цыган, покровитель воров и наркодилеров Малькиадос! Спасибо вам, британские бомжи: Ронни и Гэри! Спасибо, мои напарники Дон и Роланд! И тебе, толстый мальчик Скотт, большое спасибо! Если бы не вы, все было бы в моем путешествии благообразно, и мне не о чем было бы рассказать своим читателям!

* * *

– Ну-ка, Санек, признавайся, проказник, сколько процентов правды в твоих британских приключениях? – спросил Сашка Е. обозреватель отдела информации (был такой отдел в «КП» некоторое время), когда мы после трудовой вахты зависли на «Углу» (была такая чудная забегаловка на углу улицы Правды).

– Сто, – ответил я скромно и честно, занюхивая стопарик долькой лимона. И я не лукавил. Я в самом деле пережил едва ли не самое интересное приключение в своей жизни. Наутро я проснулся знаменитым. Мой сериал про Британию вышел сериалом в двенадцати номерах газеты, был подхвачен английскими коллегами, переведен на английский язык и опубликован в газете Guardian. Материал обсуждали в Парламенте Великобритании, по итогам был принят Закон об ужесточении правил въезда иностранных граждан в страну. Меня пригласили поболтать на BBC, на «Радио России», на телевидение в программе Малахова и у Арины Шараповой. А как бонус в коридоре редакции ко мне подошла юная красавица журналистка, на которую я давно уже «глаз положил», и сказала просто, с нотками нежной страсти в голосе:

– Я так смеялась, когда читала… Ты просто – гений….

– Так это… Ну… поехали тогда ко мне, – охотно поддержал я восторженное признание.

Впервые в моей жизни апрель растянулся на три месяца, и это не угнетало меня, впрочем, как даже если бы он сократился до одних суток. Я пытался бессовестно обмануть время, и у меня получилось. Меня не мучила совесть. Ведь это был безобидный обман, розыгрыш. Время ничего не потеряло, а я приобрел Веру в Себя, в Бога и в торжество справедливости. Мои труды, бдения и похмельные радения были вознаграждены.

Мы сидели с обозревателем отдела информации Сашкой Е. в популярном журналистском кафе на углу улицы Правды и легитимно бухали. Из колонок негромко доносилась музыка: увертюра к «Манфреду» Шумана, «Я – бамбук» Буйнова, «Виновата ли я?» Баскова. За соседним столиком сидели две пьяные толстушки, судя по лексике, поэтессы, пили водку и громко так беседовали о Боге:

– Тут я, блять, пересралась. Думаю, все! Пиздец! Стала молитвы читать. Блять! Трясусь вся!

– А чего трясешься?

– Обосралась! Чего! Читаю «Отче наш»! Потом «Богородице сердце радуюсь…» Раз десять прочитала! Охуеть! Представляешь? А малой сидит, блять, кашу всю разлил на одеяло. Блять! Я застирывать!!! Охуеть!

– А мне кот в тапок насрал! Я его этим тапком по ебальнику: на! На! Сука! Он, блять, под койку! Я его шваброй: на, сука! На!

После британской языковой изоляции я, словно музыкой, словно шумом моря и пением птах, наслаждался посконной, родной, любимой русской речью, по которой тосковал ровно как по березкам, как по водке с огурчиком, по кряжистой, рябой русской бабе с коромыслом, как по простому, русскому, человеческому общению. Словесная диарея охватила меня. Я не мог наговориться на родном языке. Я упивался им, и не только им одним!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.