Элизабет Бушан
Месть женщины среднего возраста

© Elizabeth Buchan, 2002

© Змеева Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 АЗБУКА®

* * *

Посвящается Линди

Достойная жизнь – лучший способ отомстить обидчику.

Старинная испанская поговорка

От автора

Всю информацию об индейцах племени яномами я почерпнула в «Таймс», а географические сведения о Риме – в «Нэшенэл джиогрэфик трэвелэр».

Я хочу выразить благодарность дамам Дженет Бак (они знают, о чем речь), Бернадет Форси за ее юмор и Памеле Норрис – за неизменную поддержку. Также огромное спасибо моему несравненному редактору Луизе Мур и всей команде издательства «Пингвин», Клэр Ледингхэм, моему агенту Марку Лукасу и, как обычно, Хейзл Орм, Кейт Тейлор и Стивену Райану. А уж о своих родных и друзьях я помню всегда.

Глава 1

– Вот, держи, – сказала Минти, моя ассистентка, и хрипло рассмеялась, – только что вышла рецензия. Классно его приложили. – Минти подтолкнула мне книгу под названием «Тысяча оливковых деревьев», автор – Хэл Торн; рецензия была вложена между страниц.

По какой-то непонятной причине я взяла книгу, хотя обычно старалась обходить все то, что было связано с Хэлом. Но сейчас мне казалось, что это неважно: я успокоилась, изменилась, у меня была своя жизнь – я давно сделала выбор.

Когда я впервые заговорила с Натаном о своем желании работать над книжной рубрикой, он заявил, что если мне когда-либо суждено реализовать мои амбиции и стать литературным критиком, я в конце концов возненавижу книги. Мол, близкое знакомство порождает презрение. Но я ответила, что мне больше нравится высказывание Марка Твена: близкое знакомство порождает не презрение, а совместных детей. К тому же слова Натана наверняка отражали его личное отношение к своей работе. На что он ответил: «Чушь собачья, я счастлив как никогда», – и добавил: «Подожди и сама увидишь». (Последняя фраза сопровождалась ироничной улыбкой из серии «я сильный мужчина, и мне лучше знать», которая мне всегда нравилась.) Прошло время, и я поняла, что он ошибался.

Для меня книги по-прежнему были полны ожидания новых открытий; они внушали мне чувство, что возможно все – все что угодно. В тяжелые времена книги оставались моей палочкой-выручалочкой, спасательным поясом; в юности я ссылалась на них, когда надо было принять решение. За долгие годы работы с книгами у меня развилось шестое чувство: одним прикосновением я могла отнести книгу к определенной категории. Толстые романы в мягких обложках напечатаны на грубой дешевой бумаге. Поэзия, балансирующая на грани невесомости, издается с широкими белыми полями. Биографии пестрят фотографиями и секретами из жизни их героев.

«Тысяча оливковых деревьев» была тонкой, компактной книжкой; типичный рассказ путешественника с не менее типичной фотографией на обложке: пронзительно синее небо и безлюдный каменистый берег. Побережье казалось жарким, иссушенным: на такой земле ступни соскальзывают со щебня, а между пальцами ног появляются синяки.

Минти следила за моей реакцией. У нее была привычка нацелить свои темные, слегка раскосые глаза на кого-нибудь и сделать вид, будто она не моргает. Возникал эффект пристального сопереживающего внимания, который очень нравился людям и, думаю, утешал их. Лично меня за те три года, что мы вместе работаем, не раз успокаивал взгляд ее темных, напряженных глаз.

– «Автор книги – мошенник, – зачитала она отрывок из рецензии. – А книга и того хуже…»

– Интересно, чем он заслужил такую желчность? – пробормотала я.

– Тем, что его книга расходится бешеными тиражами, – парировала Минти.

Я протянула ей «Тысячу деревьев».

– Будь по-твоему. Звони Дэну Томасу, пусть он быстро переделает статью.

– Ты что, Роуз? – медленно и задумчиво проговорила она, в ее голосе слышались незнакомые мне нотки. – Тебе не кажется, что ты вполне можешь и сама ее переделать?

Я улыбнулась в ответ. Мне нравилось думать, что мы с Минти стали подругами: я доверяла ей, потому что она все время говорила то, что у нее на уме.

– Нет. Ни к чему испытывать себя. Я просто не хочу заниматься книгами Хэла Торна.

– Понятно. – Она обошла коробки на полу, доверху наполненные этими самыми книгами, и присела. – Как ты сказала, пусть будет по-моему.

Кажется, подруга меня не одобряла. Я тоже была собой недовольна: непрофессионально игнорировать книги, тем более ту, о которой будут писать все подряд.

Меня отвлек звонок по внутренней линии. Это был Стивен из производственного отдела.

– Роуз, извини, но придется вырезать страницу из книжной рубрики в номере за двадцать девятое.

– Стивен!

– Прости, Роуз. К вечеру успеешь?

– Но это уже во второй раз, Стив. Может, выберешь себе другого козла отпущения? Раздел кулинарии? Путешествий?

– Нет.

Стивен был издерган и нетерпелив. В нашем деле – издании газеты – всё решают сроки. Постепенно это становилось второй натурой, и мы разговаривали друг с другом словно стенографией. Времени на нормальные споры и доводы не было. Я взглянула на Минти: она прилежно стучала по клавишам, но я-то знала, что она прислушивается. Я неохотно проговорила:

– К завтрашнему утру сделаю.

– Только не позже. – Стивен повесил трубку.

– Не повезло. – Минти по-прежнему печатала. – И сколько?

– Страницу. – Я откинулась на стуле, чтобы обдумать эту проблему, и мой взгляд упал на фотографию Натана и детей, которая всегда стояла на моем столе. Это был снимок семейного отпуска в Корнуэлле, когда детям было десять и восемь лет. Они стояли на пляже, повернувшись спиной к серому штормовому морю. Одной рукой Натан обнимал Сэма, спокойно упиравшегося головой ему под мышку, а другой удерживал извивающуюся радостную Поппи – наши дети совсем не похожи друг на друга. Я только что рассказала мужу о том, что один знаменитый писатель снял дом в Требетанской бухте на шесть месяцев, чтобы отшлифовать роман. «Боже правый, – на лице Натана появилась смешная гримаса. – Вот уж не думал, что он так медленно читает». Я схватила фотоаппарат и сфотографировала Поппи – та залилась смехом в ответ на очередную ужасную шутку отца. Натан тоже смеялся – счастливо и радостно. Он будто говорил в объектив: вот видишь, мы счастливая семья.

Смысл отцовства он понимал так: надо смешить детей, чтобы они не замечали жизненных неприятностей до тех пор, пока не станут достаточно взрослыми и не научатся с ними справляться; но ему нравилось смешить их и просто так, ради собственного удовольствия. Иногда, когда мы обедали, мне приходилось проявлять твердость: ведь даже в лучшие времена аппетит Сэма и Поппи был столь же хилым, как их сложение, и я за них беспокоилась. «Миссис Паникерша, вы знаете, что тот, кто меньше ест, живет дольше?» – спрашивал Натан, который, как обычно, не поленился выяснить этот факт и утешал меня в таких случаях.

Мы были женаты двадцать пять лет. Я прикоснулась к лицу Натана на фотографии. Мой умный, любящий муж…

Я оторвалась от приятных воспоминаний. Как и в любой газете, у нас существовала определенная стратегия, отдельные факторы которой были вполне безобидны, но все вместе и в подходящий момент могли доставить неприятности. Я спросила Минти:

– По-моему, надо пойти и повоевать с ними. Иначе у Таймона войдет в привычку кромсать книжную рубрику. Как ты думаешь?

Это был риторический вопрос, так как я уже приняла решение; но я привыкла обращаться с Минти так же, как со своими детьми (не во всем, конечно), – мне казалось, что детей нужно вовлекать во все дела.

Таймон был редактором воскресного дайджеста компании «Вистемакс Груп», на которую мы работали, и его слово было законом. Минти сидела ко мне спиной, отыскивая в записной книжке телефон Дэна Томаса.

– Как скажешь.

– Это одобрение или как?

Минти так и не обернулась.

– Может, лучше оставить все как есть, Роуз? Побереги свои силы.

Обычно, когда дело заходило о битвах за печатное пространство, Минти становилась такой же агрессивной, как я, поэтому такой ответ меня насторожил.

– Минти, тебе известно что-то, чего я не знаю? – осторожно спросила я. В нашей компании люди и события постоянно меняются, поэтому работать здесь довольно рискованно: чтобы выжить, необходимо стать гибким, скрытным, может быть, даже коварным.

– Нет, что ты, конечно нет.

– Но?..

У Минти зазвонил телефон, и она схватила трубку.

– Книги.

Я подождала пару минут. Минти нацарапала на листке бумаги: «Самомнение побольше твоей задницы» – и кинула записку мне. Это означало, что она будет говорить по телефону еще несколько минут, так что я оставила ее и вошла в комнату особой планировки, которая именовалась нашим офисом. Руководство часто напоминало своим сотрудникам, что его дизайн был разработан с учетом человеческого фактора; однако люди платили за такую заботу неблагодарностью и не считали этот дизайн удачным: в комнате было слишком светло и просторно, здесь невозможно было уединиться, и, как ни странно, несмотря на гул разговоров и фоновый шум компьютеров, возникало впечатление, будто в офисе висит тоскливая тишина.

Мэйв Отли из редакторского отдела с сарказмом утверждала, что наш офис – рай для вуайеристов. И верно: тут нельзя было расслабиться, спрятать свои печали и разочарования; мы обитали словно в аквариуме, куда хозяева поленились положить хотя бы пару камешков. Вместе с Мэйв, которая тоже была моей подругой, я ворчала по поводу этого изобретения наших боссов, но, как и все остальные, уже адаптировалась и привыкла.

На нижнем этаже, в окружении стопок компьютерных распечаток и схем, с сокрушенным лицом сидел Стивен. Рядом с ним покоились недоеденный куриный сэндвич в контейнере и несколько пластиковых бутылочек с минеральной водой. Увидев, что я иду к нему, Стивен предупредительно поднял руку.

– Не надо, Роуз. Пощади!

– А ты сам пощадил книжную рубрику?

Он с вожделением взглянул на сэндвич.

– Подумаешь: урезал и подчистил. Роуз, твою рубрику можно сократить.

– Что, если я выскажу все Таймону?

– Ты же не такая стерва… Похоже, так ничего не добьешься.

– Какой же важный материал вторгается на мое место? Неужели рецепт пастушьей запеканки?

– Грязный заговор против члена совета министров. Не могу сказать, против кого именно. – Стивен принял важный вид. – Обычная история. Любовница с экзотическими пристрастиями, продвижение знакомых, сокрытие доходов. Очевидно, члены его семьи не подозревают о грядущем скандале, так что все держится в строгом секрете.

Меня пробрала дрожь отвращения. Когда я только начинала работать, меня мучило острое чувство вины за страдания, причиняемые людям такими разоблачениями. Впоследствии реакция притупилась: все это стало казаться обыденным и не очень расстраивало меня. И все же мысль о том, что станет с семьей человека, чье имя будут полоскать все газеты, была невыносима. Что было бы со мной, проснись я в одно прекрасное утро и узнай, что вся наша с Натаном жизнь строилась на обмане? Рассыплюсь ли я на кусочки? О том, как такие истории лжи и предательства отражаются на детях, не хотелось даже и думать. Но я понимала, что ничего не могу сделать, разве что уволиться в знак протеста. «Неужели ты это сделаешь?» – спросил как-то Натан. «Нет». Так что мои личные сомнения и периодические всплески раскаяния я держала при себе.

– Мне их жаль, – сказала я Стивену и мысленно пробежала по списку возможных кандидатов. Я ведь живой человек.

– Не бери в голову. Он это заслужил.

Стивен откусил кусок сэндвича.

– Так мне можно продолжить работать?

Заходя в лифт, я случайно наткнулась на Натана и его главного редактора Питера Шейкера.

– Привет, дорогой, – пробормотала я. Мужчины разговаривали вполголоса; Натан весь был в своих мыслях. Глядя на него в работе, я всегда испытывала потрясение – приятное потрясение: у меня появлялся шанс увидеть другую, независимую сторону того человека, которого я знала дома, и это вызывало у меня чувственное волнение. Это напоминало мне о том, что Натан вел еще и отдельное, индивидуальное существование. И я тоже.

– Натан, – коснулась я его руки, – я собиралась позвонить. В восемь мы должны быть в ресторане.

Он вздрогнул.

– Роуз. Я задумался, извини. Я… увидимся позже.

– Разумеется. – Я помахала ему и Питеру, но он не ответил, и двери закрылись. Я не придала этому значения.

Натан был заместителем редактора ежедневной газеты, выпускаемой «Вистемакс Груп», и очень занятым человеком. Пятница была днем сплошных совещаний, и чаще всего муж возвращался домой вымотанным и усталым. Тогда моей задачей было выслушать его и успокоить. Судя по выражению лица Натана, сегодняшняя пятница выдалась неудачной.

Лифт вез меня наверх. Работа и мужья – как много у них общего. Если повезет, найдешь то, что нужно, в нужное время. Влюбляешься в человека или работу, скрепляешь узы и приспосабливаешься к быту, который тебя устраивает. Должна признаться, то, что мы с Натаном работаем в одной компании (настоящий гигант электронной индустрии, под корпоративным крылышком которого выходит несколько газет и журналов), – вовсе не случайность. Но мне бы хотелось думать, что на этой работе я удержалась благодаря моим способностям и личным качествам.

Поппи терпеть не может то, чем мы с Натаном занимаемся. Сейчас ей двадцать два, она уже не смеется и верит, что мы должны жить с пользой и для всеобщего блага: по крайней мере, так она думала, когда я в последний раз спрашивала ее об этом. «Зачем участвовать в таком громадном и бесполезном предприятии, как издание газеты? Предлог для того, чтобы рубить деревья и печатать обидный мусор?» Поппи всегда глубоко задумывалась над вещами – глубже, чем Сэм. Ее взросление было похоже на перчатку, которую выворачивают наизнанку, палец за пальцем. Если повезет, период взросления пройдет гладко, ведь Поппи живется не так уж плохо, но я переживала, что и у нее были душевные раны.

Когда я вернулась в офис, Минти болтала по телефону, но, увидев меня, прекратила разговор.

– Поговорим позже. Пока. – Покраснев, она снова принялась стучать по клавишам.

Я села за стол и набрала личный номер Натана.

– Я знаю, что ты должен идти на совещание, но у тебя все в порядке?

– Да, конечно.

– Просто… у тебя был встревоженный вид.

– Не больше и не меньше, чем обычно. К тому же с чего эта внезапная трогательная забота?

– Просто хотела убедиться, что ничего не случилось.

– То есть хотела первой узнать сплетни.

– Натан! – Но он уже положил трубку. – Иногда, – обратилась я к фотографии, – он просто невыносим.

В таком случае Минти обычно заявляла что-то вроде: «Мужчины? Да кому они нужны!» Или: «Я твой бесплатный психотерапевт, поговори об этом со мной». И ее темные раскосые глаза при этом блестели – очевидно, она представляла себе комическое зрелище: мужчины, женщины и поле их битвы. Но на этот раз она резко сказала:

– Натан очень милый человек.

От неожиданности я ответила не сразу:

– Милые люди тоже могут быть невыносимы.

– Некоторым никак не угодишь.

Повисла короткая неловкая пауза: не потому что я обиделась, а потому что в ее словах была доля правды. Мы с Натаном были занятыми людьми, особенно он. Нехватка времени, как сырость в подвале, может разъесть фундамент. Спустя минуту я попыталась сгладить неловкость.

– У нас вырезают страницу из-за скандала с разоблачением.

– Кому-то не повезло. – Минти выглянула в окно, словно желая сбежать. – Значит, все как прежде.

И снова это было не похоже на Минти – не поинтересоваться: «Разоблачение кого?» Я предприняла еще одну попытку и улыбнулась:

– Пройдемся вечером по магазинам? На Бонд-стрит?

Она явно напряглась.

– Я слишком растолстела.

Это была наша шутка. В магазинах на Бонд-стрит не отыщешь размера больше восьмого. Поскольку фигурка у Минти изящная и тоненькая и бюст отсутствует, ей этот магазин вполне подходит. Но я вынуждена делать покупки на Оксфорд-стрит, где неохотно признают существование четырнадцатого размера. Таким образом, мы сформулировали правило шопинг-терапии: чем больше твой размер, тем дальше от центра города ты вынуждена опустошать прилавки. (Тем, у кого размер еще больше моего, видимо, приходится промышлять на шоссе М25 и за его пределами.) Помимо этого мы с Минти мучаемся – мучаемся в прямом смысле, учитывая ограниченность нашей промышленности, – от большого размера ноги. Проблема, где найти обувь для женщин, которые не приняли обет игнорировать моду, была предметом плодотворного и оживленного обсуждения.

Разговор по-прежнему не клеился.

– Чем будешь заниматься на уикенд?

– Послушай, Роуз, – Минти с треском захлопнула ящик стола, – я не знаю.

– Понятно.

Больше я ничего не говорила. В конце концов, даже в офисе личное пространство – неотъемлемое право человека.

Мне пришлось выбирать между двумя рецензиями – одной нужно пожертвовать. Будет ли это блестящий труд о деятельности мозга, в котором автор заявляет, что каждые семь лет наши мозговые клетки обновляются и пополняются и мы становимся другими людьми? Идея казалась довольно революционной и должна была заставить содрогнуться церковников и психотерапевтов – от мысли, что они потеряют работу. Но при этом книга давала надежду и шанс разрубить цепи, связывающие человека со сложностями жизни или характера. Однако, если я решу напечатать эту рецензию, мне придется отказаться от отзыва на последний роман Анны Уэст, который, правда, и так будет продаваться многотысячным тиражом. Выбор стоял между книгой, о которой читателям следует узнать, и романом, о котором им хотелось узнать.

Я позвонила в отдел статей. Ответила Кэрол; я спросила, не собираются ли они печатать статью об Анне Уэст.

Кэрол с радостью поделилась информацией.

– Естественно, собираемся. В этом выпуске. Большую статью. А почему ты спрашиваешь?

– Придется вырезать одну из рецензий, и я хотела убедиться, что тема будет освещена в другом разделе на этой неделе.

– Предоставь все нам, – ответила Кэрол, обрадовавшись, что у статей появилось преимущество перед книгами. Я улыбнулась: со временем я стала понимать, что работа в газете требует чувства меры, и если у тебя есть привычка помнить все обиды, от нее лучше избавиться.

Я быстро отредактировала две оставшиеся страницы, поместив теорию о семилетних мозговых циклах на верхнее место. Моя мать, Ианта, ничего бы в ней не поняла: она предпочитала, чтобы в жизни все было просто и понятно.

День близился к концу, и телефон звонил все реже: обычная ситуация. Минти разбирала гору книг и перекладывала их в почтовую корзинку. В пять часов она заварила нам по чашке чая, и мы выпили его в тишине, которая показалась мне дружелюбной.

По дороге домой я заглянула в церковь Святой Бенедикты. Мне требовалось побыть одной, на мгновение ощутить безмятежность.

Это была современная, ничем не примечательная церковь без потуг на элегантность и архитектурную изобретательность. Настоящую церковь Святой Бенедикты тридцать лет назад взорвали террористы ИРА. Здание, построенное вместо оригинала, выглядело дешево и мрачновато, как и должна выглядеть культовая постройка в век, когда место церкви в обществе не определено.

На столе у стеклянных входных дверей, как обычно, высилась гора книг с гимнами и памфлетов – в основном описание служб, проходивших на прошлой неделе. Настойчивый аромат благовоний смешивался с запахом свежевыжатого апельсинового сока из огромной бутылки в углу, вероятно припасенной для воскресной школы. Скамейки были скромного вида, но кто-то вышил подушечки для коленопреклонения аляповатыми цветами и орнаментами. Я часто задумывалась, кто же эти анонимные рукодельницы; что заставило их использовать ярко-красные и голубые цвета, круги и завитушки? Было ли это отдушиной в их однообразном существовании? Или, перенося на полотно символы древней и могущественной легенды, они руководствовались тягой к порядку?

Церковь Святой Бенедикты находилась не в моем районе; я не была религиозным человеком, но она притягивала меня – не только во времена переживаний, но и когда я была счастлива. Здесь я могла выскользнуть из своей оболочки, вздохнуть свободно и насладиться моментом, когда я была никем.

Я прошла по центральному проходу и свернула налево, в крошечный придел Богоматери, где у алтаря возвышалась статуя Мадонны в непривычно ярком синем покрывале – грубая, топорная скульптура, но на удивление трогательная. Неестественно розовые гипсовые ладони были воздеты в жесте благословения над круглым подсвечником, где горела одинокая свеча. Эта Мадонна охраняла жертв насилия – ее гипсовые руки благословляли изувеченных и раненых Ирландии и Руанды, заблудшие души жителей Южной Америки и тех грешников, о которых нам ничего не было известно; они напоминали нам, что Мадонна – мать всех матерей, чья обязанность – защищать детей и заботиться о них.

Иногда я садилась перед статуей и испытывала спокойствие и безмятежность женщины с устроенной жизнью. Но бывало, я задумывалась: не слишком ли я самодовольна?

Рядом на подносе лежали свечи. Я бросила в коробочку пару фунтов и взяла из стопки три свечи. Одну поставила за детей и Натана, вторую за Ианту, мою маму, третью за наш дом – чтобы в нем всегда были тепло и достаток, чтобы он служил нам убежищем.

Я уже собралась уходить, но передумала, порылась в сумочке и достала еще одну монету. Четвертая свеча предназначалась жене грешного министра – и моим притупившимся угрызениям совести.

На выходе я задержалась и сложила памфлеты на столике аккуратной стопкой.

Хотя было темно, я пошла домой через парк, выбрав тропинку, бежавшую вдоль реки.

Это был всего лишь городской парк, наполненный гулом транспорта, с грязными лужами и унылыми деревьями, но мне нравилось, с каким упорством он заявляет о себе как об уголке свежего воздуха. Повсюду, если присмотреться, можно было обнаружить незамысловатые радости: маленький венчик подснежников под деревом – проблеск веселья в дебрях зимы; летящая искорка красногрудой малиновки – яркое пятнышко в промозглых зарослях падуба; ряды тюльпанов и хохолки первоцвета и примулы у оснований их стеблей.

До сих пор зима была мягкая, сыроватая, похожая на интерлюдию. Днем прошел небольшой дождик, но сейчас стало почти тепло. Был еще только февраль, но в воздухе чувствовалось отчетливое дуновение весны – крещендо. Я остановилась, перекинула сумку с книгами с одного плеча на другое, ощутив, как во мне пульсируют напряжение и восторг.

Взглянула на часы. Надо поторопиться. Я всегда должна торопиться.

Через пять минут я уже шагала по выложенной плиткой парадной дорожке дома номер семь по Лейки-стрит. Двадцать лет назад мы с Натаном мечтали о том, чтобы отреставрировать старинный домишко в районе Спитлфилдз или отыскать какой-нибудь четырехэтажный семейный особняк георгианской эпохи по идеальной цене, который почему-то не заметил никто другой. Дом на Лейки-стрит оказался чем-то средним между нашей тесной квартиркой в Хэкни и домом нашей безумной мечты. Мы пообещали себе, что в один прекрасный день переедем в более престижное место, но вскоре уютно устроились на викторианской террасе, вмещающей всех членов нашей семьи, и забыли о грандиозных планах.

Горели уличные фонари, и свежая белая краска на оконных рамах блестела неоновым оттенком. Когда я проходила мимо лаврового дерева, на меня упали капли дождя, и в тысячный раз я сказала себе, что дерево слишком большое, посажено в неправильном месте и что придется его срубить. И в тысячный раз дала приговору отсрочку.

Глава 2

Через шесть часов мы легли в постель, и привычным, таким родным жестом Натан положил руку мне на грудь. Между нами не было трений и барьеров – его рука скользила легко, как шелк по шелку, и я обвила его руками и ногами и притянула к себе. Позже он пробормотал: «Это было замечательно» – и погрузился в сон.

Мне тоже следовало бы задремать – мы поздно вернулись с корпоративного ужина, но я слишком устала, чтобы спать. Наследие тех дней, когда дети были маленькими. Воспоминания о вечере вереницей проносились в голове: спутанные, незначительные, они все же не оставляли меня.

– Все тридцать три удовольствия, – провозгласил Натан, нырнув через спальню с голыми ногами, в одних носках. Он напустил на себя важный вид, и я стала выбирать для него рубашку. – Лучшие наряды, Рози, и гламур. Иначе эти чертовы политики подумают, что все, на что мы способны, – это закатанные рукава и круги под глазами.

Иногда закостенелая амбициозность Натана меня раздражала: он был таким постоянным, таким предсказуемым, и мне приходилось мириться с этим. Продать душу ради работы – одна беда; а вот когда большая часть твоей домашней жизни зависит от газеты, это совсем другое. В таких случаях я напоминала себе, что в каком-то смысле я так же предана своей работе, и раздражение быстро проходило. Я помогла ему надеть рубашку и застегнула верхнюю пуговицу.

– Дорогой, такое бывает только в Голливуде.

Один лишь Натан называл меня Рози – больше я никому не позволила бы разбрасываться уменьшительными словечками. «Розы слишком прекрасны и важны, – как-то сказала мне Ианта. – Розы – это единственные цветы, которым не придумали прозвища. Розу никто не посмеет назвать „отрадой сердца“ или „ягодицами голландца“![1] – Она крепко обнимала меня после одной из подростковых истерик. – Розы шелестят на ветру и источают райский аромат. Это символ любви, но и символ горя. Подумай об этом». Бог знает, откуда мама это взяла, но ее слова влились в мою душу и затвердели, определив мое отношение к имени и самой себе.

С Натаном все по-другому. Ему можно было называть меня, как он захочет.

Я надела черное платье без рукавов, которое было мне слегка узко, и туфли на высоких каблуках. Мне давно пора было подстричься, но не хватало времени сходить к парикмахеру, так что я уложила волосы в шиньон – не слишком мне идет, но сгодится.

Мы под руку вошли в модный ресторан – один из тех, о которых пишут в журналах, существующих для того, чтобы читатели чувствовали себя несчастными: ведь их жизнь так далека от фантазии, описываемой там. Зал блестел серебром и стеклом; в белых вазах желтели очаровательные лютики.

Питер Шейкер и его жена Кэролин уже были здесь, и с ними молодая восходящая звезда – Джордж из финансового отдела – и его беременная жена Джеки, которая явно нервничала. Они наливались шампанским. С Питером и Кэролин мы не были близкими друзьями, но знали друг друга достаточно хорошо. Кэролин тоже пришла в черном платье и на высоких каблуках, но она маленькая и смуглая, а я – высокая, с каштановыми волосами, так что мы были совершенно не похожи.

Кэролин довольно нежно поцеловала меня. В течение многих лет мы часто встречались на корпоративных праздниках, но этим наше общение и ограничивалось. Поначалу Кэролин, которая не работала и была «домохозяйкой на полный день», просила меня сопровождать ее на дневные благотворительные сборища, но я всегда отказывалась, лишаясь таким образом и дружбы. С тех пор каждый раз, когда мы виделись, у меня было такое чувство, будто Кэролин, с ее безупречным домом и дочерьми, которые получили стипендии в средней школе и сами шили себе платья, задирает нос. Она делает это довольно вежливо, разумеется. Подруга постоянно намекала, что считает себя Идеальной Женой. Женщины не меньше мужчин любят соперничество, но умеют скрывать свое разочарование, и иногда их стремление конкурировать вызывает, как ни странно, симпатию.

В ожидании гостей – двух политиков и Монти Чэвета, писателя, специализирующегося на шпионских разоблачениях в Вестминстерском дворце, – мы выпили еще шампанского и посплетничали о делах компании.

– Видел сводку за эту неделю, Натан? – спросил Питер. Он с самоуверенным видом стоял перед моим мужем. В молодости Питер отличался болезненной худобой, но со временем приобрел уверенность в себе и поправился. Это ему шло.

Натан нахмурился:

– Надо будет все как следует обсудить…

Вскоре прибыли остальные гости. За столом я оказалась рядом с заместителем министра здравоохранения, которого звали Нил Скиннер. У него были бледная кожа, рыжие волосы и губы, которые на морозе сразу покрываются трещинами: не подарок для человека, которому зимой приходится выступать по телевидению. Мне стало его жалко: амбиции моего соседа были столь прозрачны, а должность ему досталась тяжелая, годящаяся лишь для политических самоубийц. Мы поговорили о его карьере, а потом замминистра спросил:

– Чем вы занимаетесь?

– Я – редактор книжной рубрики в воскресном «Дайджесте». («О, книги, – обычно говорили люди, с которыми я встречалась на светских вечерах, – как же вам повезло. Вы знакомы с Салманом Рушди?»)

– И очень хороший редактор, – встрял Монти. Он разговаривал с Кэролин, но одновременно подслушивал нашу беседу. Как-то раз он признался мне, что именно так находит материал для книг. – Лучшая рубрика в городе.

– О боже, – нахмурился Нил Скиннер, – наверняка вы считаете меня полным тупицей.

Я невольно улыбнулась. Интересно, у кого комплекс неполноценности сильнее: у политиков или у журналистов? Краем глаза я наблюдала за Натаном: он пустил в ход все свое обаяние, беседуя со вторым, более солидным политиком, который, по слухам, имел шанс попасть в кабинет при следующей перестановке, – как обычно, он был весь внимание и держался настороже.

– Вовсе нет, – ответила я. – С какой стати?

Нил побарабанил пальцем по стакану: держу пари, он специально делал маникюр.

– Трудно работать на компанию, которая способна причинить людям столько вреда?

Я посмотрела в его светлые глаза и ответила честно:

– Бывает.

Он наполнил мой бокал.

– Но вы же все равно работаете?

– Да, но я верю в то, что делаю, и думаю, вам придется со мной согласиться.

– Что ж, – ответил он, – у нас с вами есть кое-что общее.

Шестое чувство подсказало мне, что Натан не спит: он лежал слишком тихо, и я повернулась к нему лицом. Муж застыл и выпрямился под одеялом, не раскинув ноги, как обычно. Я положила ладонь ему на грудь.

– Тебя что-то беспокоит?

Последовало молчание. Он повернулся ко мне спиной.

– Нет, конечно. Спи.

– Натан? – В постели мы обычно разговаривали лицом к лицу; именно здесь мы делились вещами, которые должны были храниться в секрете. – Нас ждет грязный скандал. Разоблачение министра, между прочим.

Послышалось ворчание:

– Я в курсе. Таймон предупредил. Это Чарлз Мэддер. Они много месяцев над этим работали. Его делом занималась целая команда.

Значит, по меньшей мере шестеро человек изучали любой материал, на который им удалось наложить лапу: мусорные корзины, архивы и прочее, и, вероятно, велась слежка.

– Нил Скиннер спросил, не трудно ли мне работать в компании, которая способна причинить людям столько вреда.

– Тот же вопрос можно задать и политикам.

– Верно. – Я придвинулась ближе и обвила его рукой. – И все же не хочется думать, что будет с семьей этого человека. – Я поцеловала мужа в плечо. – Считается, что самое худшее, что может произойти, – это смерть. Но когда человек, которого ты любила и кому доверяла, выставляет тебя идиоткой, это куда более жестоко. По крайней мере, когда кто-то умирает, о нем остаются лишь хорошие воспоминания.

– Роуз, если эта работа тебе не по зубам, ты знаешь, что делать.

Я зажала пальцами край его пижамы.

– Эй, ни к чему строить из себя Гордона Гекко.[2] Мы же дома, нас никто не видит.

Я ожидала, что он рассмеется. Но Натан лишь повторил:

– Спи. – И отодвинулся.

Я задремала и стала видеть сны, погружаясь в воспоминания и возвращаясь обратно, представляя сцены из прошлой семейной жизни: ведь с годами на Лейки-стрит многое изменилось. Со взрослением детей и их уходом из дома в нашей супружеской жизни образовалась пустота. Точнее, их уход словно поднял якорь, и иногда я переживала, что мы с Натаном, как ни странно, остались болтаться без привязи. Неудивительно, что время от времени, к нашему изумлению, нам приходилось приспосабливаться.

Когда мы только поженились, все было по-другому; тогда мы ожидали трудностей. На меня нахлынули воспоминания.

Взбираясь по трапу самолета, улетающего из Бразилии, я ощущала такую слабость, что дрожали ноги. Я потеряла много крови, и доктор предупредил, что на лечение понадобится время, так как я наделала глупостей.

В салоне висел запах пластика, обгорелой кожи и лосьона после бритья, каким пользуются бизнесмены; стояла искусственная прохлада. Был разгар летнего сезона, и самолет заполнили семьи с визжащими детьми и туристы, которые выпили слишком много пива и теперь отправлялись домой, во взрослую жизнь. Путешествие до Лондона обещало быть нелегким испытанием.

Я отыскала свое место у окна и рухнула в кресло. На иллюминаторе виднелось пыльное пятно, я машинально вытерла его. Очередная партия пассажиров вывалилась из автобуса и заполонила трап. Среди них было много пожилых: их держали в конце очереди – наверное, чтобы они могли взойти не спеша.

Я чертила пальцем узор на окне. Пожилые люди не так остро переживают, не так ли? Угрызения совести и желания притупились, нервные окончания истрепались. Как бы я хотела оставить позади годы страданий, перешагнуть через них и перейти на следующую ступень.

На плавящемся бетоне за окном сновали взад-вперед фигуры. Я тоже плавилась от жары и слез. Не могу вспомнить, чтобы я когда-либо так плакала: слезы невозможно было остановить, они стекали по щекам и подбородку на шею, скапливаясь лужицей в промокшем воротнике. Из носа текло ручьем.

Прощай, любимый!

Бразильское небо, которое мы почти не видели в джунглях, было ослепительно синим. Там, когда темнело, на ветках мерцающими ожерельями собирались светлячки, опутывая полог из плетеных листьев.

– Послушайте, – раздался мужской голос с соседнего сиденья, – вы, наверное, пытаетесь это скрыть, но я же вижу, что вы плачете и вам нужен платок. Прошу вас, возьмите мой, и я обещаю, что не буду обращать внимания.

Что-то упало мне на колени, и пальцы нащупали хлопчатобумажный четырехугольник – такой мягкий, будто его стирали сотню раз. Это было так благородно, а платок был такой чистый и домашний… Когда самолет оторвался от взлетной полосы, он промок насквозь.

Мы летели уже полчаса или около того, когда я наконец почувствовала, что вполне успокоилась и могу поблагодарить своего спасителя. Он был чуть старше меня, опрятно одет – в льняную рубашку и отглаженные брюки. Шея и руки его безбожно обгорели на солнце. У него был пухлый кейс с красивой, дорогой отделкой. Он внимательно читал книгу в бумажной обложке. Я знала, он делает это, чтобы заверить меня: свою компанию он навязывать не собирается.

– Вы были очень добры, – сказала я.

Он взглянул на мокрый комок в моих руках.

– Пожалуйста, оставьте платок себе.

– Извините, что побеспокоила вас.

Незнакомец улыбнулся так, будто ему нравилось, когда женщины рыдают рядом с ним. Я заметила, что он улыбается искренне: не только губами, но и глазами.

– Если вас это утешит – я видел и похуже. Так что продолжайте, если хотите.

Я поймала соседа на слове и большую часть перелета периодически заливалась слезами, а он продолжал читать книгу о южноамериканской политике, царапая что-то на полях и поглощая сначала свой, а потом и мой обед.

Когда подносы унесли, сосед спросил:

– Хотите поспать у меня на плече?

Чувствуя себя по-идиотски, но слишком измученная, чтобы спорить, я приняла предложение и вскоре забылась. Когда я проснулась, за окном была ночь; мой спутник спал, но его плечо по-прежнему поддерживало мою голову.

Когда самолет начал снижаться в Хитроу, в иллюминаторе стали вырисовываться шокирующе тусклые коричнево-зеленые квадратики Мидлсекса. Мой сосед привел спинку кресла в вертикальное положение.

– Вполне вероятно, что вас расстроило то, что происходит сейчас в Южной Америке на политическом фронте – не надо так удивляться, многих людей это действительно огорчает. Меня, например, и я был бы рад как-нибудь вам рассказать об этом. А может, вы убили налогового инспектора и едете домой, где вас ждет тюрьма? Или вам пришлось попрощаться с близким родственником, которого вы больше никогда не увидите? Но мне почему-то кажется, что вы переживаете из-за любви. – Я промолчала. – Должно быть, он негодяй, – заметил мой спутник. – Я бы в жизни не бросил женщину с такими волосами. – На это мне тоже нечего было ответить.

Самолет взревел, коснувшись земли, и покатился к терминалу.

– Хотите, возьмем одно такси на двоих до Лондона? – спросил мой сосед. – Не волнуйтесь, беру все расходы на себя.

Я слишком устала, чтобы о чем-либо думать, и согласилась.

– Постараюсь не заплакать. – Я взглянула на серое, промозглое небо. – Вы всегда портите книги?

– Только если содержание того заслуживает.

– Бедная книга. – Я чувствовала себя несчастной; горечь потери, казалось, ощущалась даже во рту, и это было ужасно.

– Меня зовут Натан Ллойд. – Он протянул руку. – А вас?

– Роуз.

В семь тридцать нас разбудил телефонный звонок. Натан застонал и потянулся к трубке.

– Да, – сонно проговорил он, потом резко встрепенулся: – Хорошо, Питер.

Я выскользнула из кровати. Порядок был мне известен – наступил кризис, и Натану необходимо быть в офисе. Объявили войну, или член королевской семьи повел себя неподобающе, или же газете предъявили обвинение в клевете. Такое случалось уже не раз и повторялось с завидной регулярностью.

Я накинула халат и спустилась в кухню, остановившись на лестничной площадке, чтобы взглянуть в зеркало и поправить волосы. В одной карикатуре женщина смотрит в зеркало и восклицает: «Погодите, это какая-то ошибка. Я намного моложе нее!»

С годами четкие контуры лица расплылись, и, выбираясь утром из кровати, уже не приходилось рассчитывать на то, что будешь выглядеть прекрасно: это было невозможно. Хотя мне нравились лица, которые приобретают туманную мягкость в противовес эластичности и сиянию юной кожи – к примеру, Ианта сейчас выглядит гораздо интереснее, чем в сорок, – нужно лишь время, чтобы к этому привыкнуть. Не думала, что в сорок семь я буду менее уверена в себе, чем двадцать лет назад: мне всегда казалось, что взросление освобождает от комплексов. Но все оказалось не так, и, безусловно, эту тему я с Натаном не обсуждала.

На кухне я раздвинула жалюзи, и комнату залил слабый солнечный свет. Я глубоко вздохнула. Сегодня придется разбираться в сарае и делать те вещи, до которых не доходят руки в холодную погоду.

Бросив на сковородку пару ломтей бекона, я накрыла на стол, выжала сок из апельсинов и приготовила кофе. Я обожала свою кухню. Это было мое любимое место: я наполнила его кремовыми и белыми предметами – кувшинами, мисками, фарфором, тщательно отбирая их в течение многих лет. Я убиралась, ставила грязные чашки в посудомоечную машину, складывала стопкой неглаженое белье.

Когда бекон поджарился до хруста, я подогрела молоко и позвала Натана. Он влетел в кухню в повседневном офисном костюме. Его голова была уже занята делами. Превращение младшего политического корреспондента, с которым я познакомилась в самолете, в Натана – заместителя главного редактора было завоевано с трудом. Как-то раз я спросила мужа, не скучает ли он по охоте за сенсациями, и он ответил, что уже не помнит, как это было, а значит, не может и скучать. В его словах был резон.

Я налила ему кофе и села напротив.

– Жаль, что тебе приходится идти.

Он пожал плечами:

– Нам всем известны правила. Это не займет весь день, но я дам тебе знать. – Последовала пауза. – Где ты будешь?

Я выглянула в окно.

– Займусь кое-какой домашней работой, а потом, если погода не испортится, посижу в саду. – Сад был моей территорией, и я проводила там все свободное время. Натан ненавидел копаться в земле: обычно он сидел в шезлонге и комментировал мои действия.

Доев бекон, муж потянулся за тостом.

– Твой сад нас разорит, – заметил он.

– В этом году там будет замечательно. Вот увидишь. Я сотворила чудеса.

– Ты всегда так говоришь.

– И это правда.

На его лице промелькнула смутная утренняя улыбка:

– Да, это правда.

Мы с Натаном ссорились из-за того, что я топаю по дому с мешками грибного компоста и навоза, – ведь я разводила грязь. Мы ссорились из-за денег, которые я тратила на растения; ссорились потому, что я отказывалась брать отпуск, когда какая-нибудь Paeonia suffruticosa расправляла свои юбочки и являла миру все великолепие красок.

Мужу не нравилось, что по ночам я читаю книги по садоводству и мешаю ему спать; он горько сокрушался, когда я заказала строителям маленький фонтанчик. Это была пиррова победа: фонтан беспрерывно приносил неприятности, так как требовал регулярного ухода.

И все же это были приятные ссоры, такие должны возникать у людей, живущих вместе. Они поднимали вихрь и исчезали, оставляя после себя покой. Мы с Натаном были рады стоять по разные стороны садового забора и кричать друг на друга.

Я подлила Натану кофе.

– Ты не звонил Поппи?

В мае Поппи сдавала выпускные экзамены в Ноттингемском университете, и мы сомневались, готовится ли она к ним. Натан решил прочитать дочери нотацию, хотя я возразила, что в двадцать два года Поппи может сама выбирать, как жить. Он же ответил, что в таком случае ей придется выбирать между его и моей позицией.

– Нет, но обязательно позвоню, – раздраженно произнес муж. – Сегодня вечером. Только не заводись.

– Я и не завожусь. Просто напоминаю.

Я налила себе кофе. Натан поднялся наверх почистить зубы. Чуть позже он с грохотом спустился вниз, прокричал «до свидания», и входная дверь закрылась. Очередная суббота…

Я посмотрела в свою чашку. На поверхности плавали пенки, оставляя на серой жидкости след из жирных пузырьков. Я вылила кофе в раковину.

Глава 3

Мой звонок разбудил Поппи.

– Хотела спросить, как у тебя дела, – сказала я.

Она рассердилась:

– Мам, ты знаешь, который час?

– Извини. Я просто хотела с тобой поговорить.

– Поговори со мной в нормальное время, – фыркнула она. – Как папа?

– На работе. У них кризис.

– Кризисы ему нравятся, – ответила папина дочка, – он чувствует себя нужным.

– Папа собирается тебе позвонить. Я подумала, что стоит тебя предупредить.

В телефонной трубке раздался вздох.

– Послушай, я знаю, что ты скажешь… в этом нет необходимости. Я сама отвечаю за свою жизнь…

Девочка наговорила еще много чего в том же духе: Поппи вежливо предупреждала меня не переходить грань, и спустя какое-то время я сдалась. Дочка пообещала, что скоро приедет домой, заверила, что у нее все хорошо и она счастлива, и на этом разговор был окончен.

Я покормила Петрушку печеньем для пожилых кошек, и она прикорнула на полке над радиатором. Петрушке было шестнадцать лет, и я изо всех сил старалась не думать об этом. Она давно забрала мое сердце; мне казалось, что она должна жить вечно.

Я убирала посуду и слушала новости по радио. В Америке объявился очередной серийный убийца, в Индонезии назревает гражданская война. Отчаявшаяся семейная пара из Британии проделала путь до Южной Америки, чтобы усыновить ребенка, и стала жертвой мошенничества.

Я слушала и думала о том, какое это счастье, что я избавлена от этих проблем. В моей жизни есть дети, Натан, работа. Я жадно питалась своим счастьем, понимая, что другие его лишены.

– Можно ли быть счастливым, когда где-то в мире люди умирают, потому что им не хватает пищи? Или страдают от врожденных неизлечимых болезней, или сам факт их существования – политическая проблема? – спросила я как-то Натана, когда мы сидели за столом в нашей кухне вскоре после переезда на Лейки-стрит. Мне было двадцать два, я все еще была мечтательна и восприимчива, хотя уже готовилась стать матерью. До рождения детей у нас еще было время на такие разговоры.

– Наверное, наше существование должно омрачаться ужасными жизнями этих людей?

Натан налил себе вина, а мне молока.

– Если ты говоришь о фрейдистской идее «другого», в бессознательном поиске которого мы находимся, тогда нет, это слишком неточное применение. К тому же это всего лишь теория, и люди намного эгоистичнее, чем ты предполагаешь.

Отсылка к Фрейду вернула меня на землю и напомнила, что очень многое о Натане мне было неизвестно. Пока.

– Я и не думала про Фрейда, просто размышляла, – ответила я. – Надеюсь, что мы можем быть счастливы.

Повисла жуткая тишина, и я пожалела, что не придержала язык.

– Рози, взгляни на меня. Разумеется, мы можем быть счастливы, – горячо проговорил он, переживая из-за того, какой оборот приняла беседа. Я встала и начала целовать мужа, пока он обо всем не забыл.

К счастью, все это осталось в прошлом: всего лишь зыбь на поверхности зарождающегося брака.

Если и было что-то положительное в том, что дети покинули гнездо, так это моя новообретенная радость от домашних дел: я не думала раньше, что они могут доставлять такое удовольствие. Некоторые женщины ненавидят домашние заботы, но мне нравится убираться: ритуал украшения и чистки домашнего очага стар как мир, и меня грела мысль о том, что я – одна из многих поколений женщин, выполнявших этот обычай. Натану тоже нравилось, когда я чистила и наводила блеск, и он признавался, что иногда – на работе или в путешествии – представляет, как я провожу метелкой из перьев по сияющей отполированной поверхности. При этом муж с улыбкой добавлял, что я могу и его пощекотать метелкой, и я обещала, что так и сделаю.

Сегодня мне предстояла еженедельная полировка столешницы. Стол был французский, из грецкого ореха, и слишком шикарный для кухни, но мне хотелось иметь стол, за которым можно было бы собираться на ужин и радоваться семейной жизни. Стоило мне увидеть его в антикварном магазине в Норфолке, как я поняла, что он должен быть моим, и взялась за спасение этого побитого, видавшего виды сокровища.

Принадлежности для чистки хранились в комнате, прилегавшей к кухне. Агент, продавший нам дом на Лейки-стрит, чье воображение не знало себе равных, называл эту комнату «настоящим чуланом для дичи», но, скорее всего, помещение использовали как уборную или прачечную. В эту крошечную комнатку я сваливала вещи, которые не решалась выбросить: старую коляску (может, когда-нибудь пригодится), конструктор «Меккано» Сэма (он так его любил), складной розовый домик куклы Уэнди, принадлежавший Поппи (напоминание о воображаемом мире, в котором она жила). Полки занимала моя коллекция ваз, также вызволенных с блошиных рынков, – обильно декорированные узкие фарфоровые флейты, дешевое стекло, пытающееся быть похожим на хрусталь, и имитация ардеко. Меня трогала амбициозность создателей ваз.

Полироль растекся по поверхности стола молочными облачками, и я принялась натирать столешницу, пока с удовлетворением не увидела, что атласная древесина защищена до следующей недели. Я сделала шаг назад и полюбовалась своей работой.

В этом доме прошла большая часть нашей с Натаном совместной жизни. Один человек как-то сказал, что если хорошо знаешь свой дом, то по старым стенам можно прочитать историю, как по страницам книги. Обстановка домов не менее интимна и занимательна. Если хотите знать, один взгляд на комнату способен сказать, кто здесь неряха, кто утратил всякую надежду, а кто отчаялся.

Когда мы купили дом на Лейки-стрит, он нуждался в капитальном ремонте и поэтому обошелся нам дешево. Мы воевали с сыростью, мышами и расшатанными опорами. Ремонт был похож на нанесение слоев лака – одним словом, шел очень медленно. Мы делали ошибки – взять хотя бы несчастные стены цвета терракоты в столовой, которые мы так и не перекрасили; ванную, спланированную в самом неподходящем месте; неудобный, уродливый диван в комнате няни. Когда я выбирала его, он казался мне симпатичным. О шторах с рюшечками на лестничной площадке вообще помолчу («Как трусы у шлюхи, – вынесла вердикт моя подруга Ви, впервые увидев эти рюши. – У тебя темное прошлое, Роуз?»). Теперь от старости занавески истрепались в бахрому.

Мы с Натаном пообещали друг другу, что, когда дети вырастут, мы устроим в доме ремонт. Но этого так и не произошло. Нам и так было уютно.

Субботнее утро прошло мирно: я сидела на кухне, разбирала беспорядок, наводила чистоту и составляла список покупок. По радио передавали симфонию Малера, полную отчаяния и горести, – жена композитора была ему неверна. Время от времени я невольно прекращала дела и вслушивалась в мелодию. Страдания Малера породили прекрасную музыку. Комнату наполнял свежий, крахмальный запах выглаженного белья, смешанный с ароматом пчелиного воска от полироли и легким благоуханием кофе. Петрушка иногда поднималась и потягивалась.

Я вышла из кухни, чтобы отнести белье наверх, в сушилку, находившуюся в комнате для гостей. Комната для гостей была роскошью, и по этой причине я поддерживала в ней безупречный порядок. На двух кроватях красовались белые хлопчатобумажные покрывала, вместо занавесок – бледно-розовая дымка французского тюля; на стене висела картина, подарок Натана на день рождения, – белые розы на темном фоне. «Картина для нашей спальни, – сказал он, вручая мне ее. – Художник – русский, он еще очень молод, и его картины продаются контрабандой. Было нелегко с ним договориться, но я пригрозил разоблачением. Стоило мне увидеть картину, как я понял, что она для тебя».

Натан частенько получал подобные подарки. Он притворялся, что это выходит само собой, но я подозревала, что муж поощряет игры с конфиденциальной информацией, потому что ему льстит быть в центре событий. «Я в восторге, Натан, – честно призналась я. – Прекрасная картина». Он был доволен: «Я рад, что выбрал ту, что тебе по душе». В разговорах об искусстве муж не был так уверен в себе, и меня это трогало. «Мне нравится, что художник рисует в духе старых европейских традиций. Похоже, влияние модернизма его не затронуло», – осторожно добавил он. Я согласилась.

Сочетание реализма и красоты, религиозности и верности правде, меланхолии и глубины многое поведало мне о незнакомом художнике, и я не удивилась, что картина запала Натану в душу. Изображенные в оловянной вазе, с четками, брошенными на переднем плане, розы играли тысячей оттенков: серым, меловым, грязновато-белым, но в результате возникал эффект сияния; бутоны были чувственно-взъерошенны, хотя художник и добавил россыпь сорванных хрупких лепестков. Темный фон скрывал тайны, но мне никогда не узнать, какие именно.

– Эти розы напоминают мне тебя в саду, – сказал Натан. Мы стояли и вместе рассматривали картину; наши отражения неясно мерцали на темном полотне.

Мы так и не договорились, где именно повесить картину в спальне. К тому же мне казалось, что в комнате для гостей она будет как раз на своем месте.

Я сложила белье в шкаф: простыни в одну стопку, наволочки в другую, встряхнула мешочки с лавандой, чтобы высвободить аромат, и вышла из комнаты.

* * *

Сэм приехал в Лондон на выходные и заглянул на ланч в воскресенье. Один, без Элис.

Сэм был красивым статным парнем, но, к счастью, не придавал этому большого значения. Он работал в научно-исследовательской компании, располагавшейся на старой свиной ферме в окрестностях Бата. Нашего сына считали восходящей звездой, и его зарплата и стиль жизни соответствовали этому мнению.

Он был прекрасным, компетентным специалистом в области генетики и предвкушал рождение мира, где человеческими генами можно будет манипулировать для удобства и здоровья людей. Сын свято верил в то, что нас ждет лучшее будущее, и я горячо любила его за то, что он есть, за его идеалы.

Однако в области личной жизни Сэм не был специалистом.

Пока я готовила ланч, сын зашел на кухню и занял место у окна. Я откинула на дуршлаг сваренный на пару картофель.

– Зачем ты так делаешь? – спросил он. Я выложила картофель в форму с горячим маслом.

– Так у картофеля появляется хрустящая корочка.

– Надо сказать Элис. Мы оба учимся готовить.

Я поставила форму в духовку. Сэму давно пора понять, что Элис не из тех девушек, кто ценит кулинарные советы. Более того, ее безупречная внешность и неприкрытые амбиции заставляют женщин в возрасте чувствовать себя неуютно.

– Как она поживает? – я избегала его взгляда.

– Нормально. – Сын замялся. – Наверное.

– Наверное?

– Она поехала в Австрию, кататься на лыжах. – Сэм засунул руки в карманы и стал в точности, как отец. – Неисправимая любительница развлечений.

Элис регулярно причиняла Сэму страдания. К его чести, он не распространялся на этот счет, но мы с Натаном все видели без слов. В один прекрасный день Сэм познакомился с золотоволосой Элис на конференции и моментально, не успев выслушать ничьих предупреждений, влюбился. Теперь ничего поделать было нельзя – лишь переждать.

К курице я планировала подать соус с эстрагоном, карликовую морковь, горошек и стручковую фасоль. Чистить морковь было кропотливым занятием, и пришлось сконцентрироваться. «Прекрати, мам», – сказала бы Поппи. Но какой смысл иметь детей и не вмешиваться в их жизнь? Вмешиваться так же естественно, как и дышать.

– Знаешь, я попросил ее выйти за меня замуж.

Я задела ножом ноготь и пососала палец. Ответ Элис был ясен по виду Сэма. Я понимала, что следует выступить в роли самаритянки, мудрого советчика, но боль и разочарование сына расстроили меня, и я была в растерянности.

– Сэм, может, нам открыть бутылку вина?

– Ничего страшного, можем об этом поговорить.

– И что?..

– Элис не видит смысла в замужестве. У нее потрясающая работа и потрясающая зарплата. Потрясающая квартира. Потрясающая машина. Все тридцать три удовольствия. Зачем ей портить себе жизнь? – Его глаза потемнели от тоски. – Но мне хочется завести семью.

– Ты ей это объяснил?

Сын пожал плечами:

– Разумеется. Элис кажется, что после свадьбы люди начинают вытворять друг с другом немыслимые вещи. Она думает, что это неправильно – строить жизнь на любви. Теперь женщины на это не клюют. Как у организационного принципа у любви есть недостатки.

– И ты собираешься сдаться?

– Не знаю.

– Ох, Сэм… – Я взяла его руку и погладила, желая взять боль сына на себя. Для чего еще нужны матери?

Когда цыпленок был готов, Натан отрезал пару кусочков от грудки и положил их веером на тарелке для мистера Сирса. Я добавила печеный картофель, овощи и отдельно приготовленную порцию соуса: мистер Сирс недолюбливал пряности. «Вернусь через пару минут», – сказала я и оставила Натана помешивать соус, а Сэма – накрывать на стол.

Мистер Сирс жил по соседству, в одиночестве, и был прикован к постели. Я спустилась по каменным ступеням в подвал дома номер девять. Во время войны Лейки-стрит частенько бомбили самолеты, и три дома были уничтожены. В пятидесятые годы городской совет выклянчил деньги на постройку не слишком красивых, но и не уродливых домов на их месте.

– Кто? – крикнул мистер Сирс, услышав мой стук.

– Роуз. – Я всегда оказывалась не тем человеком, которого он желал увидеть. Им была Бетти, его дочь, которая много лет назад собрала чемоданы и покинула его. Она навещала отца раз в год, да и то неохотно.

Я зашла в гостиную, где мистер Сирс сидел в кресле; вокруг было множество газет и переполненных пепельниц.

– Я принесла вам воскресный ланч.

Мистеру Сирсу было важно напомнить, какой сегодня день, потому что у него было плохо с памятью. Времени в привычном смысле для него уже не существовало, от календарей не было никакой пользы: он никогда в них не заглядывал.

– Очень мило, – произнес старик с удивленным видом. – И зачем вы это сделали? – Ну вот, опять: я приношу ему воскресный ланч уже пять лет.

Я сходила на кухоньку, взяла поднос и поставила еду ему на колени.

– Цыпленок. Ваш любимый. Если только ваши вкусы не изменились.

Он потыкал вилкой морковку, и я поняла, что ему понадобится встряска.

– Возможно, вам будет интересно, мистер Сирс, что с восемьдесят восьмого маршрута снимают «Рутмастеры»[3] и запускают автобусы, где платишь прямо водителю.

– Правда?

– Все этим недовольны. Организуется акция протеста.

Эта информация настолько взволновала мистера Сирса, что он съел первую ложку, и я успокоилась.

Наша дружба развивалась постепенно и крепла в течение многих лет. До того как мистер Сирс стал немощным, он целыми днями ездил на автобусах. Автобусы были его страстью, он изучил сеть пересекающихся маршрутов и стал в этом вопросе уникальным специалистом. Он знал о расписании, о билетах и вообще об автобусах то, что не было известно никому. Так что в каком-то смысле автобусы стали и моим хобби. Я рассказывала соседу о поломках, свежих рекламных объявлениях на автобусах и иногда заезжала в депо в Стоквелле, чтобы потом поделиться с ним новостями.

Другим пристрастием мистера Сирса была Петрушка, которая считала дом номер девять своим вторым домом. Когда разговор об автобусах иссякал, мы беседовали о ней и Рыжике, коте, который когда-то жил у мистера Сирса.

Я проверила график и узнала, какая из сиделок сегодня укладывает его спать.

– Сегодня вечером к вам придет Мэрилин, мистер Сирс. Ваша любимая сиделка. – Я расслышала нотку фальшивой веселости, прокравшуюся в мой голос, и поморщилась.

Мистер Сирс бросил на меня пронзительный взгляд.

– Надеюсь, ланч придется вам по вкусу.

– От курятины у меня голова болит, – ответил он в наказание мне.

Сразу после обеда Сэм уехал с Лейки-стрит, и я настояла, чтобы мы с Натаном выпили кофе в саду.

– Вот видишь? – сказала я, распахивая французские окна. – Идеальный сад.

Первые ростки гибрида мускусной розы боролись за пространство с дерзким жасминовидным пасленом. Клематис «Мари Буало» уже покрылся зародышами листиков, а ползучая роза готовилась позднее, по весне, пустить вдоль забора крошечные, размером с кулачок младенца, кремовые бутоны. Все растения были расположены так, чтобы раскрывать свою красоту постепенно, – это ежегодное шоу. Лаванда белая, полынь «Серебряная королева» – мои милые, нежные детки. Я почти забыла про оливковое дерево в каменном горшке. В блеклом свете оно тоже отливало серебристым мерцанием.

Зимой камни покрывал мох, забираясь на скамейку. Его нужно было смачивать дезинфицирующим средством и соскребать, и я взяла ведро. Натан потер камни патио ботинком, счищая с них поросль.

– Ты сегодня очень тихий, Натан. – Я поскребла скамью и вытерла ее тряпкой. Муж наблюдал за мной.

– Слишком холодно. – Он присел, но не взглянул на меня. И я подумала, уж не сердится ли он.

Я сделала еще одну попытку:

– Думаю, я спасла клематис.

– Не понимаю, почему ты одержима белым. Неужели нельзя добавить немного цвета, чтобы внести хоть какое-то оживление?

Мне уже не раз приходило в голову, что Натан ревнует меня к саду.

– Я не знаю. Мне нравится белый. Но может быть, ради разнообразия, я выбрала бы красный.

И тут Натан сказал кое-что, что показалось мне странным:

– Мне кажется, Рози, что я никогда тебя не понимал.

Это было слишком серьезное заявление, и я решила воспринять его как шутку.

– И не надо меня понимать. – Я наклонилась и поцеловала мужа. – В женщине должна быть загадка.

– Не говори глупости.

Почему мне нравился белый цвет в саду? Бесспорно, некоторые книги, попадавшие на мой рабочий стол, предлагали различные толкования периода увлеченности белым в истории садоводства. У Пикассо был синий период, и немало трудов посвящено его анализу. Возможно, белые сады символизировали неосознанное стремление к чистоте. Но скорее всего, плотные, невинные бутоны, пробивающиеся сквозь шоколадного цвета землю, нежная, неизменная добродетель сада создавали прямой контраст происходящему в мире. Однако любому дураку известно, что важны не толкования, а сам сад. Мои белые красавицы не сдавались, пробивали себе дорогу среди гниющих заборов и простирались прохладным пологом над усталой городской почвой. Возможно, я и вправду испытывала тягу к ясности и прямоте, символом которой является белый. Этого я объяснить Натану не могла. Однако истинный смысл крылся в очевидной красоте белого цвета. Натан поднялся:

– Я иду в дом.

– Не хочешь прогуляться? Я могу заняться этим как-нибудь в другой раз.

– Нет. Я знаю, тебе хочется расправиться со мхом. Я и сам могу прогуляться.

– Отлично.

Я наполнила ведро из уличного крана, налила дезинфицирующего средства, встала на четвереньки и начала скрести. Раствор был вяжущим и пах чистотой; кожу защипало. Слышно было, как Натан ходит по дому. Он помыл посуду, поговорил по телефону, а потом я услышала, как хлопнула входная дверь.

Чистящая щетка была новой и с силой вгрызалась в мох. Открылся кусок свежеотчищенной каменной плитки. Это был дешевый заменитель известняка, привезенный из Индии. Камень был очень старый, на некоторых плитках остались следы доисторических растений – листок с замысловатым узором. Рыбная косточка папоротника.

Я провела по папоротнику мокрым пальцем. Безграничное разнообразие природы основано на десяти основных рисунках: завитки, спираль, кристалл, ветвь и так далее. Я узнала об этом, когда училась в Оксфорде. Мне нравилась эта теория. Строгость природы меня утешала: ведь я до сих пор хранила серебряную медаль с гравировкой: «Роуз Аттли: за опрятность и пунктуальность. Третий класс». Мне была по душе идея природного порядка и простоты – одна из причин, по которой я вышла за Натана.

И так далее, и так далее.

Закончив убираться в патио, я занялась садовой мебелью. Работа была не из легких, и я приятно согрелась. Время от времени я поднимала голову и смотрела на ждущий весны сад в коричнево-зеленых тонах – просто так, ради удовольствия оглянуться вокруг. При въезде в дом меня приветствовали сорок пять футов блеклой, выщелоченной лондонской глины, покрытые мусором и колючими кустами, – все тот же агент с богатым воображением называл этот садик «зрелым и перспективным». Мне же казалось, будто сад говорил: «Я бросаю тебе вызов. Попробуй меня одолеть».

В глубине располагался фонтан: вода вытекала из кувшина, который держала женщина в драпированных одеждах, и капала в кирпичный бассейн, куда я сложила камешки, собранные Сэмом и Поппи на пляже в Хастингсе. Этот фонтан представлялся мне чем-то вечным: все менялось – но оставалось прежним.

Я перевела взгляд на сирень – старую, разросшуюся. И все же даже она была проникнута ожиданием – как и розы, и пучки листьев, из которых появится черно-белый мак, и мои драгоценные рыже-коричневые медвежьи ушки, – как и все вокруг. Близилась весна. В который уже раз все в природе повторяется.

Глава 4

В понедельник наш офис сотрясал скандал с Чарлзом Мэддером. По всему зданию надрывались телефоны, велись консультации с адвокатами, со всех сторон обсасывались улики. Обстановка воцарилась враждебная, напряженная, и, думаю, все это чувствовали.

Особенно раздражал запах плохого кофе из автоматов. Кто-то пролил чашку на красный ковер как раз недалеко от моего рабочего места; осталось темное пятно, похожее на кровь, и мне приходилось по нему ступать.

Ко вторнику страсти улеглись. Появилось сообщение, что Чарлз Мэддер ушел в отставку с поста министра, чтобы проводить больше времени, заботясь об избирателях. Избиратели пришли к единому мнению: министр получил по заслугам. Лишь один человек заявил, что Мэддер был хорошим и достойным человеком. Кораблик продолжил плавание, оставляя за собой грязный след: жена экс-министра Флора Мэддер захлебывалась от шока и горя.

– Не раскисай, – бросила Минти, когда мы стояли в очереди в столовой и я сказала, что мне жаль эту женщину. – Жена должна знать, что ее муж гуляет. Что касается сокрытия доходов, они наверняка действовали заодно. Так что она тоже по уши влипла. – Тут подруга осеклась. – Роуз, не надо так на меня смотреть. Ты не хуже моего знаешь, что иногда лучше называть вещи своими именами.

Я привыкла к цинизму Минти, но такая жестокость была не в ее стиле.

– Если ты имеешь в виду, что люди никогда не говорят напрямую, то да, – ответила я.

Минти вдруг покраснела, и только тогда до меня дошло, что, возможно, у нее роман с женатым мужчиной. Я ощутила укол… чего? Вины от невольного соучастия? Не совсем, скорее любопытства, хотя нет – наверное, зависти. И облегчения от того, что я свой выбор давно сделала.

Я пристально посмотрела на подругу. Покраснев, она выглядела моложе и наивнее.

– Что ты задумала, Минти?

Она взяла обезжиренный йогурт.

– Ничего.

Давным-давно я устроилась так, как хотела, – я стремилась быть хорошей матерью, хорошей женой (для Натана, разумеется) и при этом делать карьеру. Мне хотелось, чтобы в моей жизни был кто-то, о ком я могла бы заботиться. Не слишком грандиозные амбиции, отнюдь не потрясающие мироздание, а кто-то и вовсе скажет – скучные. Удобный выбор? И да и нет. Мы должны определиться, найти себе какое-то пристанище, и мои амбиции поглотили меня целиком и постоянно менялись.

Минти не переставала напоминать мне, что она другая. Подруга была дерзкой, а по мнению Ианты, даже шокировала окружающих своей откровенностью. Она была храброй и прямолинейной («Я хочу побывать везде»). У нее не было семьи, о которой можно было бы рассказывать («Кому она нужна?»), ей претила даже мысль о детях («Зачем вешать хомут себе на шею?»). Примером для подражания Минти служили голливудские звезды и телеведущие. Она не принимала наркотики, но считала, что для успеха необходима красивая внешность. Минти нравился секс, она ценила имидж и пиар, она твердила, что это свойственно ее поколению, такой уж у него менталитет.

Иногда Минти казалась очень взрослой, иногда она вела себя, как ребенок в кондитерской: ей так хотелось попробовать все липкие сладости – и почему нет? Моя подруга словно прилетела с другой планеты; меня она завораживала. В свои двадцать девять она была умной, резкой, роскошной, независимой – абсолютно ничего общего со мной в том же возрасте.

– Ненавижу свою грудь, – поделилась она во время нашего первого совместного ланча, когда устроилась в офис. – Многообещающе выглядит, но на деле – пшик. И все равно приходится использовать.

– Понятно. – Маленькую грудь Минти с лихвой компенсировала смесью честности и алчности.

– Мужчин так легко водить за нос, – добавила она, и ее темные глаза вспыхнули тайным знанием. – Это проще простого. Особенно если сказать им, что между вами нет никаких обязательств.

– Но зачем водить их за нос? – спросила я. Она пригвоздила меня тем самым немигающим, успокаивающим взглядом.

К среде Чарлз Мэддер переместился на пятую страницу; шумиха утихла, и на ее место пришли другие новости: внимание сосредоточилось на скандале в сфере медицины. Из-за острой нехватки финансов привратника больницы, не имеющего медицинского образования, взяли на сменную работу медбратом в отделение скорой помощи. В результате его некомпетентности погибла женщина. Журналисты кипели злобой, превратившись в воплощенное сознание нации, разоблачая болезни общества. В четверг…

В четверг Минти заявилась на полтора часа позже, что было на нее не похоже. На подруге красовалась летящая юбка, узкий топик с лайкрой и туфельки на тонких каблучках цвета розового сахара. У нее был расслабленный вид, лицо раскраснелось, но вместе с тем выглядела она решительно.

– Прости меня, Роуз.

Сегодня мы выпускали номер, времени было в обрез, и телефон звонил беспрестанно: в основном авторы и издатели жаловались на несправедливое обращение с ними. И всех нужно было утихомирить.

– Могла хотя бы позвонить.

– Я уже извинилась.

Я редко выходила из себя, но на этот раз не выдержала:

– Иди выясни у Стивена, не вырежут ли нас на этой неделе.

– По-моему, лучше не стоит. – Минти повесила жакет.

– Почему?

Она села за стол и включила компьютер.

– Нам нужно быть поосторожнее.

Впервые у нас возникли открытые разногласия по поводу нашей стратегии, и я пришла в замешательство.

– Минти, я не знаю, что происходит в твоей личной жизни, но не могла бы ты делать то, что прошу я, и не перечить? Если у тебя другое мнение, можем обсудить это позже.

– Перечить? – переспросила она. Я взглянула на часы.

– Мне все равно, как это называть; просто делай то, что я сказала. Прошу, иди и поговори со Стивеном.

Трезвонили телефоны, жужжали компьютеры, тележка с почтой, которую толкал Чарли, кружила между столами. Нахмурившись, Минти поднялась – такой же вид был у Поппи, когда ее оставляли в дураках. Я невольно улыбнулась:

– Мы, наверное, обе встали сегодня не с той ноги. Давай останемся друзьями, а стратегию обсудим потом. Начнем редактировать рубрику.

Подруга на минутку задумалась.

– Вот в чем твоя проблема, Роуз. Ты все переводишь на личные отношения. Очень по-женски.

– Ты тоже.

– Не до такой степени.

Так мы заключили перемирие. Своего рода.

В конце дня Минти поднялась из-за стола, надела жакет и пожелала мне приятного вечера. Постукивая тонкими сахарно-розовыми каблучками, она даже не оглянулась.

В пятницу члена королевской семьи сфотографировали в компрометирующей ситуации, и разразился спор о личном пространстве: как далеко можно зайти? где предел? кто имеет право? Отдел новостей варился и гудел в своем аквариуме для золотых рыбок.

Когда ровно в девять я явилась на работу, Мэйв Отли, бледная и молчаливая, сгорбившись, сидела за своим столом – приступ ревматизма. Я заварила сослуживице чай и занялась ее работой – момент для выражения сочувствия был неподходящий. Чарли принес гору писем и несколько коробок с книгами.

Позвонила Минти:

– Я не могу прийти. У меня… мигрень.

Это было несвойственно для нее.

– Может, позвонить попозже, проверить, как у тебя дела?

– Нет. – У подруги был сдавленный голос. – Не надо. В этом нет необходимости.

– Надеюсь, ты скоро поправишься.

Но Минти уже повесила трубку.

Лето на пороге, пора планировать работу на будущее, и я провела весь день, придумывая, как обновить июньские рубрики. Путеводители и обзор курортного чтива невозможно было изменить, но я обыгрывала идею цикла статей о книгах, которые можно прочитать во второй раз.

В разделе путеводителей на этой неделе мы представили книги об Индии, Таиланде, Греции, «Тысячу оливковых деревьев» Хэла Торна, разумеется, и толстый иллюстрированный каталог-путеводитель по Риму.

Давным-давно, еще в бытность мою Роуз-путешественницей, я отправилась в Рим.

Солнце пекло мои обнаженные руки; пот на спине едва не закипал. Ноги в дешевых сандалиях намокли, и я знала, что натру мозоли. Но мне было наплевать. Мне было шестнадцать, я оказалась в Риме и впервые в жизни влюбилась – влюбилась в этот город, в сам факт своего пребывания за пределами Англии. Рим был шумным, пропитанным запахами – кофе, усталости, пота, раскаленных зданий, – и волны жизни, гвалта, эмоций растекались по моим венам, наполняя их густым, приятным ощущением.

Я словно находилась под действием наркотика: я была в Риме.

Жизнь, писала Вирджиния Вулф, это сияющий нимб, полупрозрачный конверт. Но нет, это неправда. Не для всех. Некоторые из нас живут в скучном коричневом конверте. Нужно побывать в Риме, чтобы увидеть сияющий нимб и полупрозрачный конверт.

Ианта чуть не отговорила меня от путешествия: у меня не было приличной летней одежды и обуви, и белье никуда не годилось, сказала она, разве что я буду ходить в спортивных трусах и туфлях на резиновой подошве.

Моя крестная мать сжалилась над безденежным вдовьим существованием Ианты и ее изголодавшейся, лишенной впечатлений дочери (которая читала Э. М. Форстера и всерьез размышляла над судьбой Люси Ханичерч) и предложила оплатить место в школьном экскурсионном туре. Ианта щелкнула языком и произнесла речь примерно такого содержания: я – женщина из Йоркшира и никому не позволю себя опекать, чтобы умаслить чужую совесть. Я была вынуждена забыть о Люси Ханичерч и стать Джен Эйр: «Прошу тебя, мама, умоляю…» – «Неужели ты думаешь, что раз я бедна, неграмотна, невзрачна и незначительна, я еще и бездушна и бессердечна?» Лишь после этого моя мать сдалась и позволила крестной достать чековую книжку.

Возможно, Ианту на самом деле волновала скудость моего гардероба, хотя вряд ли: она творила чудеса рукоделия и могла сотворить платье хоть из мешка. Я нашла более подходящее объяснение. Из книжек мне было известно, что матерям всегда трудно отпускать от себя обожаемых детей. Их страшит, что их роль как женщин выполнена и близится логический финал, то есть смерть. И я оказалась в моральном тупике: стоит ли мне пожертвовать своей тягой к путешествиям, чтобы вернуть матери ее предназначение?

Я рассчитала, что недельку она выдержит. И по возвращении решила положить три фунта в благотворительную копилку: по тем временам сумма была значительная, и потому совесть моя могла успокоиться.

Поджав губы, Ианта принялась готовить мой гардероб – в промежутках между работой и домашними делами. Как всегда щепетильная, она перестирала все мои вещи вручную и высушила их на сушилке в кухне.

За день до моего отъезда мама достала гладильную доску. На плите варился окорок на косточке, и кухня наполнилась крахмально-бульонным паром. Из радиоприемника доносилась тихая музыка. Ианта то и дело окунала кисть в кувшин с водой и плескала капли на гладильную доску. Утюг с шипением касался ткани. Закончив, она с безупречной аккуратностью стала складывать каждую вещь.

Я мечтательно наблюдала за мамой. На ней были будничные туфли на плоской подошве, отполированные до слепящего блеска; чулки прилежно заштопаны, но волосы выбились из пучка; лоб прорезала морщина, и движения подчеркивали ее чрезвычайную худобу, она то и дело смотрела на меня – я знала, о чем она думает. Что я вобью себе в голову понятия, не подобающие моему статусу. Моя мать очень старалась не завышать моих ожиданий.

– Роуз, – ее голос врезался в мои грезы, – не сиди без дела, дошей платье. И не смотри на меня так.

Поражение далось маме нелегко, да я от нее этого и не ожидала; моя же победа была слишком хрупка, чтобы ставить ее под угрозу. Я достала коробочку со швейными принадлежностями и принялась подшивать платье, которому уже дважды отпускали подол. Я резала и кромсала ткань, и наконец оставшийся дюйм материала намного темнее по цвету был пришит на место. Я расправила платье.

– Смотреться будет ужасно.

– Нищие не выбирают. – Нервы Ианты были на пределе, но глаза затуманились от расстройства. Она получила последнее доказательство – я выросла и выхожу из-под ее контроля.

И вот я оказалась в Риме: существо в льняном полосатом платье с явно надставленным подолом, явившееся с холодного промозглого острова, существо без прошлого, попавшее под очарование города, в котором было слишком много впечатлений.

Здесь было все: великолепные фонтаны Треви и Баркачча, и более игривый фонтан Черепах с бронзовыми черепашками, который я обнаружила на задворках гетто; и крошечные фонтанчики на перекрестках улиц. Пышные женщины, стоящие склонившись и выставив груди на всеобщее обозрение; морские боги, сжимающие трезубцы, и нимфы, приютившиеся у их ног; белые дельфины, морские коньки, львы и амфоры, выступающие из бронзы и камня. Мифические и легендарные создания, собранные со всех частей света.

Эти стройные, сияющие статуи мужчин, женщин и зверей были нужны лишь для того, чтобы из их раковин и ртов вытекала вода; охраняя водяные струйки под солнцем, они казались мне такими счастливыми. Но я также решила, не без помощи Китса, что они счастливы оттого, что с ними никогда ничего не случалось.

Наш отель находился на виа Элизабетта, на углу, и его верхний этаж почти соприкасался с соседним домом напротив. Это была простая гостиница с жесткими кроватями и белыми хлопчатобумажными покрывалами. В каждой спальне имелась крошечная ниша, где стояла пластиковая статуя Девы Марии: нас предупредили, что ее нельзя трогать. «Спорим, тебе слабо, спорим, тебе слабо», – дразнила меня Марти, моя соседка по комнате. Марти предстояло вырасти красавицей. Она происходила из обеспеченной семьи, и одежды у нее было сколько угодно. Она меня презирала, и поскольку я ее боялась, то приняла вызов и повесила на пластиковую руку Девы Марии ключ от номера.

Позднее той ночью я лежала в кровати, слушала гул проносившихся мимо машин и ждала, пока Марти заснет. Убедившись, что она спит, я выскользнула из-под шершавых простыней, прокралась к статуе и сняла ключ. «Матерь Божья, прости меня. Я не ведала, что творю». Где я это прочитала? В полусвете спящая насмешница Марти казалась почти ангелом.

Виа Элизабетта тянулась через район Трастевере от Сан-Пьетро до Монторио, мимо площади Санта-Мария и вниз, к реке. Согласно расхожему мнению, обитатели Трастевере говорят громкими хриплыми голосами, пьют много кофе, на завтрак едят maritozzi,[4] а на ужин – spaghetti cacio е рере[5] (я лично убедилась, что это так). В этом районе обычно обретались иностранцы и нонконформисты. С древних времен здесь с пониманием относились к несхожести и причудам разных народов.

Ессо.[6]

Улица вилась серпантином, спускаясь к Тибру, но к концу второго дня я с закрытыми глазами могла показать путь к прачечной или к магазинчику, торговавшему изображениями Христа с обнаженным сердцем в окружении роз, лилий и полевых цветов. Я в замешательстве разглядывала эти картинки, которые казались мне слишком вульгарными, и ломала голову, отчего у Христа такой вид, будто он перенес операцию на сердце.

Шагая к югу от Сан-Пьетро, первую остановку приходилось делать в уличном кафе, чтобы набраться сил перед прогулкой на реку. (В наказание Марти заставила меня дойти до реки.) Задолго до того, как видишь воду, начинаешь чувствовать ее поток, слышать древние звуки, и, прежде чем появляется река, виа Элизабетта расширяется и превращается в маленькую площадь, по краям которой высятся розово-терракотовые здания. В центре площади был фонтан: каменный юноша с зачехленным мечом, охраняющий женщину в струящихся одеяниях, на голове которой была корона, а на плече – кувшин, из которого лилась вода. На кувшине был выгравирован орнамент из пчел.

Здесь я и обнаружила кафе «Наннини», семейное предприятие. Поутру синьора Наннини колдовала над магическим автоматом, производящим эликсир под названием кофе, который был ни капли не похож на тот кофе, который мне доводилось пробовать: наверху у него была пена, а еще – тертый шоколад. Днем ее место занимал синьор Наннини. На ломаном итальянском я расспросила его о фонтане, который казался мне слишком роскошно украшенным для такой скромной площади.

– Почему на нем пчелы?

– Это пчелы Барберини. Барберини дала деньги на постройку фонтана. Это было очень давно.

– E la donna?[7]

– Она была женой короля богов, но страдала оттого, что ее мужу нравились красивые девушки.

Я вспомнила застывшее лицо из камня.

– Неужели ей было мало того, что она жена короля богов?

– Такова природа.

Люси Ханичерч и Джен Эйр в этом вопросе мне были не помощницы. Надеясь, что на меня снизойдет озарение, я снова и снова всматривалась в лицо статуи, но не нашла ответа.

– Рози, – сказал Натан, когда тем вечером я бросила на диван в гостиной свою сумку с книгами. Сумка упала, и содержимое рассыпалось. – Рози, нам надо поговорить.

Он стоял ко мне спиной, глядя на сад сквозь французские окна. Он не переоделся и до сих пор был в деловом костюме темно-серого цвета с едва различимыми красными полосками. Покрой был ему к лицу, и я просила, чтобы муж надевал костюм почаще.

Иногда Натан говорил императивами. Но это еще ничего не значило. Я пришла поздно, устала, ноги промокли, день был настоящим испытанием.

– Извини, что опоздала. Минти заболела, пришлось справляться в одиночку. Ты, наверное, проголодался, сейчас, только переоденусь.

– Послушай… – У моего энергичного, напористого, амбициозного мужа был напряженный голос.

Я подошла к нему, обвила его руками и прижалась щекой к его плечу.

– Ладно. Говори.

И тут он обернулся и оттолкнул меня. И посмотрел мне прямо в глаза. По крайней мере, ему хватило смелости на это. Его глаза горели от волнения и страха, которым я не могла найти причины.

– Разговор будет не из приятных.

Глава 5

Это просто необъяснимо: когда Натан так поступал, я всегда терялась. Он ушел в себя. Попросту спрятал свои мысли в недоступное место и закрылся. Это была его привычка, особенно заметная, когда муж собирался с духом перед конфликтом на работе.

– Что-нибудь с детьми? – спросила я, и во мне встрепенулся вечно таящийся страх.

– Нет, дети тут ни при чем. – Похоже, Натану некуда было девать руки, и он засунул их в карманы. Этот же жест он проделал, когда потребовал, чтобы я вышла за него замуж. Тогда его карманы чуть не лопнули от натуги и стремления подчинить: «Скажи „да“. Сейчас же».

Он начал было говорить, потом замолчал и начал снова:

– Рози, мы же были счастливы, правда?

Можно произнести слова, написать их готическим шрифтом или пропеть, и вроде бы всем ясно, что именно они значат. Но истинный смысл всегда таится в том, как они были произнесены.

– Правда?

С изумлением я осознала, что Натан произнес эти слова с обреченностью. В животе заныло от тревоги и непонимания. Я ответила:

– Да, конечно.

– Прежде всего, я хотел бы сказать, что был с тобой счастлив. Очень, очень счастлив. Несмотря на то что был у тебя, как говорится, не первым.

– Натан…

– Давай решим раз и навсегда: я был счастлив. Несмотря… ни на что, – пробормотал муж.

– О чем ты говоришь? – Я уставилась на него, постепенно начиная понимать. – Неужели опять за свое? Не могу поверить, что ты до сих пор коришь меня за роман, который… Да у каждого бывает роман до брака! Ты же не воображаешь… не думаешь…

– Лишь потому, что ты сама об этом думаешь.

– Ничего подобного. Клянусь, это не так.

– Да брось, Рози. Мы знаем друг друга достаточно хорошо. Скажи мне правду.

Я проглотила комок в горле.

– Ну я действительно думаю о Хэле – как бы смотрю со стороны, чтобы напомнить себе о том, как я счастлива и как люблю тебя. Изредка я задумываюсь, как все могло обернуться, но лишь когда мы ссоримся. Это безобидные, глупые мысли. Почему ты заговорил об этом? Что произошло?

Муж схватил меня за руку, и его пальцы впились в мою кожу.

– Ты ни о чем не жалеешь?

Я улыбнулась, нежно и преданно.

– Ты же знаешь, что нет. Дурачок, – добавила я. – Ты знаешь, как я тебе благодарна, что ты для меня значишь. И дети, и дом. Наша жизнь, мы. – Я прикоснулась пальцем к его губам, очертив их контур: тихо, мягко. – Натан, почему бы тебе не пойти принять ванну, а я пока приготовлю ужин?

Насчет сожалений я немного соврала. Невозможно жить и принимать решения без сожалений: по крайней мере, я такого мнения. Но свои сожаления я держала при себе; даже мои лучшие подруги Ви и Мазарин не знали, что иногда я с ностальгией вспоминала о тех днях, когда была беззаботна и неопытна. И уж тем более этого не знал Натан. К сожалениям следует прибегать как к последнему средству. К тому же людям скучно их выслушивать.

Пальцы Натана крепче вцепились в мою руку.

– Может, отпустишь руку или хотя бы не будешь так впиваться? – спросила я.

Он сразу же выпустил меня.

– Мне трудно говорить об этом, Рози, поэтому я скажу сразу.

Но сразу он ничего не сказал. Слова растворились в тишине, Натан развернулся и опять принялся разглядывать сад, который был ему неинтересен. Наконец он громко вздохнул и произнес:

– Я встретил другую.

Шок от услышанного был сравним с ударом кувалды.

– Что? – я схватилась за подлокотник кресла в поисках поддержки. – Что ты сказал?

– Я встретил другую и влюбился в нее. – Натан повернулся ко мне лицом. – Мне очень жаль. Честное слово.

Я сказала первую же идиотскую вещь, которая пришла мне в голову:

– Это невозможно. Я бы знала.

Он повел плечами. Я сделала еще одну попытку:

– Я тебе не верю.

Он покачал головой, словно говоря: «Не надо. Ты делаешь только хуже».

Я попыталась рассуждать здраво. Интрижки случаются у многих, но только не у нас с Натаном: мы – счастливая супружеская пара.

Я ухватилась за ниточку, тянувшуюся с подлокотника кресла. Мне всегда хотелось сидеть на солнце у окна, и обивка кресла, которая когда-то была яркого синего цвета, с годами выцвела до нежнейшей пастели.

– Послушай. – Натан сел напротив и сгорбился. – Я встретил другую, и мы должны это обсудить.

Я посмотрела на свои ладони. Мне говорили, что у меня замечательные руки с длинными пальцами и простота массивного обручального кольца лишь подчеркивает их красоту.

– Я не знаю, что сказать.

– Взгляни на меня, Рози.

Я так и сделала, но все мои мысли сосредоточились где-то на уровне груди: сердце билось в непривычном ритме.

– Я не понимаю, – прошептала я. Он смерил меня долгим сочувственным взглядом, и кровь отхлынула у меня от щек. – Натан, ты казался абсолютно счастливым.

Его молчание поведало мне другую версию – реальную. Он был счастлив с кем-то другим. Я вернулась к созерцанию своих ладоней, которые внезапно показались мне тонкими, истертыми и хрупкими; крошечная шишка на суставе безымянного пальца стала более заметной. Я сделала усилие и взяла себя в руки.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Натан устало поднялся на ноги.

– Разве это не очевидно?

– Нет, не очевидно. Я что, должна открыть бутылку шампанского или сделать еще что-нибудь?

– Рози…

Крещендо эмоций в моей груди достигло пика, и к горлу подкатила тошнота. Я вскочила и побежала в ванную, где склонилась над раковиной и уставилась на краны. Натан никогда не поступал со мной жестоко. Временами он был беспечен и слишком занят, это да. Он был человеком, который хотел слишком многого от своей работы и прилагал все возможные усилия, чтобы получить это. Он был настойчив. Предсказуем. За это я его и любила, именно это мне было нужно. Но жестоким он никогда не был.

Мало-помалу я была вынуждена признать следующее: если мои суждения верны, то Натан настроен серьезно.

Через пару минут я почувствовала себя спокойнее. Выпила немного воды из-под крана, вытерла лицо и собралась с духом, чтобы предстать перед Натаном, который маялся у входа.

– Ты в порядке?

– А ты как думаешь? – Его бестолковый вопрос рассердил меня, и это было простейшим способом справиться с наполнявшими меня переживаниями. Неверие, за которым по пятам следовал страх, и прорывающееся сквозь темные непроходимые дебри чистейшее унижение.

Натан положил руку мне на плечо и всмотрелся в мое лицо. Потом вяло и виновато улыбнулся:

– Я вдруг подумал, что ты можешь сделать какую-нибудь глупость. Но ты не должна, понимаешь? Я тебя прошу.

– А я думала, что в этом есть смысл, Натан, – если любишь кого-то, то готов совершать глупости.

– Нам надо поговорить. Как следует. Муж взял меня за руку и повел по лестнице вниз. Я попыталась выдернуть руку, но он крепко меня держал. Натан тащил меня за собой, и я поскальзывалась на каждом шагу.

– Значит, у тебя роман, и теперь ты хочешь, чтобы я узнала обо всем в подробностях? Может, посоветовать, какое белье купить ей в подарок?

– Заткнись, Рози.

Мы вернулись в гостиную. Натан сорвал с себя пиджак и бросил его на пол. Он ухватился за спинку дивана, набрал воздуха в легкие – поза для произнесения речи «Нам следует обсудить тираж издания». Натан частенько тренировался на мне, когда ему требовались совет и участие, и я вносила коррективы: «Не говори свысока. Выражайся четко».

Я в отчаянии произнесла:

– Натан, лучше забыть об этом разговоре. Продолжать бессмысленно.

Он растерялся и пробормотал:

– Я молился, чтобы сохранить семью.

– Видимо, недостаточно усердно. – Мой голос прозвучал визгливо, и я возненавидела себя за это.

– Самое идиотское в этой ситуации, что мне нужна помощь, но тебя я попросить не могу.

Я села в голубое кресло и стала теребить выбившуюся ниточку. Синий – цвет жизни: ляпис, который использовали великие мастера, чьи работы я видела в Риме; лазурь раскаленных небес; металлический блеск утиного крыла; вена, пульсирующая под кожей.

– Да уж, меня о помощи не проси.

Правилом нашей семейной жизни было помогать друг другу. Мы никогда его не обсуждали, но понимали, что, если один из нас попадет в беду, другой придет на помощь. Натан помогал мне, я помогала ему. Мы помогали друг другу.

Опять повисла тишина. Наконец Натан откашлялся.

– У тебя есть полное право сердиться.

Сердиться? Да, я рассердилась не на шутку: оттого что у Натана хватило глупости мне признаться. Бывает, что супруги влюбляются в других, потом эта влюбленность проходит. Искусство в том, чтобы действовать с умом и держать это в секрете, и я ожидала, что Натан так и поступит, а потом его влюбленность сама умрет от недостатка пищи.

– Зачем ты вообще мне сказал? Это было необязательно.

– Рози, ты так ничего и не поняла.

– А что тут понимать! – И тут вдруг до меня дошло. Я сделала усилие и подняла глаза. – Ты хочешь уйти из дому? Хочешь бросить меня? Это невозможно. Подумай о детях.

– Нашим детям двадцать два и двадцать четыре года. Переживут. Как переживают многие.

– Какая разница, сколько им лет!

Муж повел плечами: знакомый жест, и я заметила над его ухом прядь седых волос. Натан тоже не мог ее не заметить – он вел ревностный счет признакам старения.

– Но почему ты хочешь уйти? Неужели мы не переживем этот… эпизод? Я хотела бы… я хотела бы, чтобы ты не рассказывал мне об этом; я понимаю, что такое случается. Такое происходит у многих, все время, каждый день. Натан, поверь мне – мы сможем забыть об этом.

Я говорила искренне, я понимала, что любовь существует во многих обличьях и в разное время принимает разные формы: иногда прекрасные, иногда кошмарные – это жизнь. Вопрос в том, чтобы верить в любовь и бороться за нее и при необходимости приносить жертвы именно потому, что все может измениться. В один момент, из-за пары брошенных фраз. Но мы с Натаном могли бы отыскать волшебную коробочку, сложить в нее ложь и обиды, захлопнуть крышку и продолжать жить. Главное – проявить волю, это способно навести порядок, отделить главное от второстепенного.

Муж ходил взад-вперед: к французским окнам и обратно.

– Я уже давно задумывался о жизненных вехах, о том, что мы стареем.

– Натан, тебе всего пятьдесят один. К тому же разве это имеет значение?

Оказывается, имеет.

Он замер как вкопанный.

– И да и нет. Мне нужна свобода, нужно пространство. Рози, мы строим для себя клетки – во всех аспектах нашей жизни. На работе, в семье, в привычках. Я понял, что стены, которые я возвел вокруг себя, стали для меня тюрьмой.

За все время нашего брака я ни разу не слышала, чтобы Натан говорил что-то подобное. Для нас обоих это был незнакомый язык, и я не была уверена, что он сам умеет бегло или даже хорошо на нем говорить. Я схватилась за грудь, в которой творилось что-то неуправляемое.

– Тюрьмой? Но ты сам этого хотел. Ты тратил энергию, время, чтобы построить эту тюрьму. Тебе хотелось иметь семью и делать карьеру. Все это у тебя было, все это тебе нравилось, и ты не можешь так просто выбросить семью на помойку, потому что тебе стало немного скучно.

– Ты же не захочешь жить с человеком, который испытывает такие чувства, как я?

– Позволь мне самой решать.

– Я буду с тобой честен, Рози. – Меня передернуло при мысли, что Натан будет говорить абсолютно честно. – Я справился бы с чем угодно, но эта женщина… Она дает мне… то, что, кажется, я и искал. Она признает существование новых возможностей.

– Может, ты имеешь в виду секс? – осенило меня.

Мы смерили друг друга злобными взглядами, и я пожалела, что позволила себе произнести нечто столь очевидное, столь откровенное. Но разве это не очевидно?

– Что за ерунда, – ответил Натан, но блеск в его глазах говорил о другом. Я вспомнила прошлую ночь и нашу близость, такую легкую и нежную, и почувствовала черную злобу. Натан опять засунул руки в карманы. – Когда мы поженились, то договорились, что всегда будем предоставлять друг другу свободу. Я был хорошим мужем, не так разве?

– Так. – Я старалась говорить как можно спокойнее.

– Я делал все, что ты просила? – Я кивнула. – Что ж, теперь я прошу, чтобы ты предоставила мне обещанную свободу.

Я задумалась: что бы мне сейчас помогло? Может, выпивка? Удар по голове?

– И как долго это… Натан? Кто она?

– Около года.

– О боже, – выдохнула я. – Так долго. Мы так долго жили во лжи. – Даже на прошлое Рождество. («Натан, как думаешь, устроить рождественский ланч или рождественский ужин?») И во время его осеннего отпуска в Шотландии, где дождик был мягким, словно минеральная вода из бутылок, а на холме мы нашли дикую чернику. И на день рождения Натана в августе (тогда собралось сорок человек), и во время знакомых циклов понедельник – пятница, совместных ужинов, моментов близости… Теперь все это оказалось не таким, как я себе представляла.

У Натана был больной, горестный вид.

– Ты не права, Рози. Все начиналось несерьезно.

– Натан, ты раньше мне изменял?

– Нет. Никогда. – Он взял меня за руку. – Клянусь. – И отпустил руку.

От этого мне стало только хуже.

– Натан, тебя не вынудили к этому? Ты действительно говоришь серьезно?

– Мне нужны перемены. Мне нужен глоток свежего воздуха. Я больше не могу оставаться там, где нахожусь сейчас.

Я уронила голову на руки.

– Ради бога, Натан, не надо. Избавь меня от этого. Прошу, не превращай измену во вселенский призыв к свободе. Я этого не вынесу.

– Как хочешь.

– Но кто она?

Натан вынул руки из карманов и пригладил волосы. Меня потрясло мгновенное превращение уверенного в себе, успешного замредактора газеты в обыкновенного задерганного мужчину средних лет.

– Не могу поверить, что я это делаю…

Склонив голову, как жертва, я ждала.

– Кто она, Натан?

– Минти, – выдавил он с трудом.

После того как Натан сложил кое-какие вещи в сумку и уехал, я прошлась по дому. Я не знала, что мне делать. Поднялась по лестнице и прогулялась по площадке. У входа в главную спальню, в нашу спальню, я замерла, потому что не могла найти сил войти туда.

Минти.

«Нет, – произнесла я, задыхаясь и отпрянув от Натана, – это невозможно, Минти на такое не способна».

Еще как способна.

Я ухватилась за перила. Интересно, может сердце остановиться от горя и потрясения? Мое металось в груди как бешеное, меня неудержимо трясло.

Я спустилась по лестнице, неуклюже, как в лихорадке, прошла в гостиную и руками, которые, казалось, мне не принадлежали, вывалила содержимое сумки с книгами на пол: бумаги, роман, учебник по кулинарии, биография Гладстоуна.

Зачем я это сделала?

Я оставила книги на полу и подошла к каминной полке, чтобы взглянуть на приглашения. Еще вчера я нацарапала на них «принимаю» и занесла даты в семейный ежедневник. Я перевернула их обратной стороной: как глупо. Когда я переворачивала приглашения, взгляд упал на обручальное кольцо. Я уставилась на него: больше ему здесь не место. Оцарапав кожу, я сдернула кольцо с фаланги, изменившей форму от долголетнего ношения тяжести, и бросила его рядом с приглашениями.

Задвижка на французских окнах открывалась туго – всегда заедала. Пришлось сильно дернуть, прежде чем двери открылись. В гостиную ворвался холодный вечерний воздух. Я села в голубое кресло и поежилась.

Наконец, когда нескончаемый вечер подошел к концу, я поднялась в комнату для гостей, к занавескам из французского тюля и белым розам, и бросилась на кровать лицом вниз, распростав руки, словно распятая на кресте.

Посреди ночи я проснулась, испугавшись незнакомой кровати и не понимая, где я. Я так и лежала лицом вниз, подушка подо мной промокла.

Я все вспомнила. Встала, пошла в свою комнату и забралась под простыни, вдыхая слабый запах Натана. В комнате было темно, но еще темнее было в моей голове.

Как я могла не увидеть?

Как я могла не почувствовать?

Ты была дурой, Роуз.

Я вышла за Натана, потому что он понимал меня. Ему тоже хотелось зайти в дом и оставить за закрытой дверью весь мир. Мы любили друг друга с нежностью, лаской и благодарностью, говорили друг другу, что вместе попытаемся построить эдемский сад.

Наверное, мы оба забыли о том, что всему приходит конец, все подвержено разложению; мы не верим, что это произойдет с нами.

Как я могла ничего не заметить, в сотый раз спрашивала я себя.

В прошлом году в июне Минти зашла на Лейки-стрит поужинать – всего лишь спагетти и бокал вина. За ужином мы хотели обсудить различные проекты.

– Не возражаешь? – спросила я Натана. – Она не задержится.

– Раз не задержится, то ладно, – он тогда устал.

Поскольку я отвечала за еду, то провела довольно много времени на кухне: тушила помидоры, измельчая их в пасту, потом протирала через сито.

– О, Натан, – донесся до меня возглас Минти и ее хриплый смех. Они сидели в саду и пили вино. Я обжарила луковицу до замечательно прозрачного цвета, добавила немного тертой моркови и подмешала в рагу. Вымыла латук, каждый листик отдельно, обсушила и поставила кастрюлю воды, чтобы отварить пасту. Пусть поговорят, подумала я. Натану это пойдет на пользу.

Я разгорячилась и устала, но на кухне было не прибрано, и я не спеша вымыла и вытерла посуду, поставила ее в шкаф. Я отнесла ужин в сад лишь к девяти часам; бутылка вина уже опустела.

Натан говорил и оживленно жестикулировал, а Минти наблюдала за ним своими раскосыми темными глазами. Я поставила поднос.

– О чем разговор?

– О преданности, – ответила Минти. – Мы обсуждаем, почему человек предан людям, с которыми знаком долгое время.

– Что ты имеешь в виду?

Натан поднялся, откупорил еще одну бутылку и разлил вино.

– Люди забывают о первоначальных причинах своей верности и хранят ее лишь потому, что знакомы долгое время. – Его рука замерла над моим бокалом. – Ты не согласна, Рози? – Он улыбался, но я почувствовала, что муж сердится.

Я озадаченно взглянула на него.

– Думаю, согласна.

– Я тоже так думаю.

Прижимая бокал к груди, Минти откинулась на стуле.

– А я понятия не имею. Наверное, потом пойму… – На ее лицо упала прядь блестящих волос, и она откинула ее назад. – Когда стану старше, наверное.

Когда мы заговорили об отпусках, Натан потряс меня, заявив:

– У Роуз тайная страсть к приключениям, хотя она скрывает ее, так как я предпочитаю все время ездить в одно и то же место. До того как мы познакомились, она немало путешествовала.

– Натан дразнится, Минти, – мягко возразила я. – И он не прав. Я распрощалась с приключениями, когда вышла за него. И это была не жертва. Постоянные переезды вовсе не так увлекательны, как многие считают.

Темные глаза Минти, разглядывающие Натана, засияли сочувствием.

– О да, – произнесла она. – Роуз рассказывала, что путешествовала вместе с Хэлом Торном.

Я закричала в тишине спальни. Один раз. Два. Это были крики боли и неверия.

Прошло много времени, тьма моих мыслей слилась с темнотой комнаты, и, наверное, я уснула.

Глава 6

Я резко очнулась от звонка телефона на прикроватном столике. С усилием повернув голову, я взглянула на часы: было шесть утра. Мысль о том, что Сэм или Поппи попали в беду, вывела меня из ступора, и я схватила трубку.

– Роуз? – Это был Натан, и на мгновение я вообразила, будто он звонит сказать, что его задержали на ночь в офисе: «Готовится большая сенсация, Рози» – и что он едет домой. – Хотел проверить, как ты. – Он говорил спокойным, выдержанным тоном, как на переговорах. – Ты в порядке?

Мне потребовалось несколько лет, чтобы постичь искусство переговоров с Натаном. Следовало отвечать вопросом на вопрос.

– А ты как думаешь? – Моя рука двинулась к его половине кровати.

Он судорожно вздохнул и прекратил говорить голосом «на публику».

– Мне было невыносимо оставлять тебя в таком положении…

Он сказал еще много чего о том, что не хотел причинить мне боль, о том, что принял решение, тщательно все обдумав.

– Видимо, не так уж тщательно, – парировала я.

Натан говорил, что не сделал бы ничего подобного, если бы не считал, что это необходимо для его счастья… и даже для моего.

И так далее и тому подобное.

– Только о моем счастье говорить не надо, – отрезала я. – Нечего меня во все это впутывать.

– Извини. Это было глупо. Но мне необходимо убедиться, что с тобой все в порядке.

– Очень трогательно, Натан.

Считается, что прошлое – как иностранное государство, в котором следует вести себя осторожно. Неправда: это мы сами – чужая страна, неисследованная и потенциально опасная территория. Женщина, схватившая трубку побелевшими пальцами, желающая причинить своему мужу столь же дикую боль, как он причинил ей, была мне незнакома. Я не узнавала ее, и, хотя эта странная женщина вызывала у меня интерес и даже интриговала меня, она одновременно была мне отвратительна.

– Я-то думала, что мое благополучие тебя больше не заботит. Поэтому ты меня и бросил. Теперь тебя заботит… кое-кто другой.

– Разумеется, я о тебе беспокоюсь.

– О Натан!

– Необязательно жить с человеком, чтобы думать о нем.

– Это бессмысленный разговор.

– Я знаю, – удрученно согласился он. Потом в его голосе появились жесткие нотки: – Я пытался объяснить тебе все вчера.

Перед глазами у меня встала картина: мы катаемся на катке и никак не можем оказаться лицом друг к другу. Меня опять пробрала дрожь, но мне удалось произнести:

– Я больше не могу разговаривать.

– Подожди… подожди, Роуз. Мы должны обсудить детали. Финансовую сторону и все прочее… Я назначу тебе содержание.

Натан никогда не был корыстным, но денежный вопрос всегда стоял у него на первом месте. Такой уж он человек. Только обсудив и решив денежные проблемы, он был готов к рассмотрению более тонких материй. За много лет я выработала стратегию, при помощи которой с этим справлялась: одним из самых успешных способов, если я приходила в отчаяние, было просто его игнорировать.

– Где ты сейчас находишься?

– В «Зеффанос».

Отель, в котором останавливались журналисты нашей газеты, не успевавшие домой из-за поздней работы.

– Почему ты не у… Минти?

Последовала короткая многозначительная тишина. В спальню вплыла Петрушка, запрыгнула мне на ноги и одарила хозяйку пристальным взглядом.

– Минти пока не готова к вторжению на ее территорию.

Еще одно выражение на новом языке.

– Неужели?

– Я уважаю ее за это.

У меня имелось преимущество перед Натаном: я была знакома с лексиконом Минти. Она говорила о свободе, личной территории, отсутствии обязательств и сексе ради удовольствия, а не ради любви в такой же манере, как Ианта в свое время беседовала со мной о долге и сдержанности.

Где они встречались? Как часто? Было ли это днем? Или в тот мимолетный промежуток между работой и домом, который Мазарин называет cinq à sept – часы, предоставленные женатым любовникам?

Я задохнулась от желания обрушить на него поток вопросов. Как? Почему? Когда? Мне хотелось знать подробности. Хотелось жадно заглатывать детали, как насекомое пожирает гнилой фрукт. Но Натану ни к чему об этом знать, и я не собиралась предоставлять ему возможность отказать мне в ответе.

Вместо этого я сказала:

– Натан, компания не станет оплачивать издержки твоих любовных интрижек.

– Я знаю.

Я вспомнила совместно прожитые годы: Натан поощрял меня, был предан, амбициозен, иногда выходил из себя, но в основном оставался очень мил; я горела желанием остепениться, радовалась рождению детей и, возможно, в последние годы брака задавала слишком мало вопросов, слишком легко приняв установившийся образ жизни. Все могло сложиться по-другому. В свободном пространстве, оставшемся после ухода детей, все это могло – и должно было – быть пересмотрено.

– Натан, неужели ты был настолько несчастлив? Если это так, прости меня, мне очень, очень жаль. – Я с трудом выдавила из себя слова. – Мне казалось, что я делаю тебя счастливым.

– Рози, – ответил он, – ты знаешь, как я тебя любил. С той самой минуты, как увидел в самолете.

– Тогда в чем дело?

Он печально проговорил:

– Ты никогда не любила меня так, как я.

– Это неправда, ты же знаешь. Да, я любила Хэла, но любила и тебя тоже. И в конечном счете тебя я любила намного сильнее – настоящей любовью, в основе которой лежали не мечты, а реальная жизнь. Вспомни все, что было с нами за двадцать пять лет… Натан, послушай меня, ты позволил одержать верх своему воображению. Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы все перечеркнуть. Я понимаю, влюбленность умирает. Понимаю, мне не двадцать девять, и Минти очень хорошенькая. Я все понимаю… – Я сделала над собой огромное усилие. – Еще не слишком поздно.

– Слушай, – оборвал меня Натан. – Насчет денег. Я не оставлю тебя в беде.

Я и не сомневалась в этом, но ухватилась за свою гордость:

– У меня прекрасная работа. Проживу сама.

Он терпеливо, упрямо продолжал:

– Пока я буду оплачивать половину счетов. Не хочу, чтобы ты беспокоилась.

Больше я не могла слушать. Я понимала, что должна поступить мудро и отыскать лучшее, более разумное решение. В висках стучало: «Подумай еще раз. Ради детей. Ради меня. Ты перебесишься, и я тебя прощу. Может, мне стоило бы спросить: что я такого сделала? Может, мне надо молить о прощении, Натан? Ты должен простить меня».

Но голос, каким я обычно говорила – тот, которым жены и матери утешают, грозят, дразнят, уговаривают; голос, что умеет быть грубым, нежным и властным, – сорвался.

Я бросила трубку и снова зарылась в подушки. Почувствовав нужный момент, Петрушка придвинулась ближе. Я уронила лицо в ладони. Он звонил, чтобы поговорить о деньгах. Доброта Натана просто невыносима. Мне было бы легче, намного легче, если бы он был жесток и злился. И так тяжело, почти невозможно постичь то, что произошло, не говоря уж о том, чтобы планировать спасительную операцию. Но Натан так и сделал. Он работал тайно, подпольно, и его шахтерский фонарь высветил богатый новый пласт.

Так выворачивают перчатку наизнанку – палец за пальцем.

В полдевятого я позвонила Ви, хотя помнила, что сегодня суббота и в это время ее лучше не трогать. Ви и Мазарин были моими самыми старыми подругами: мы втроем вместе ходили в университет.

– Ви, это Роуз. Извини, что звоню в такой час, но мне нужно с кем-нибудь поговорить.

– О, Роуз! Господи! Сто лет от тебя ничего не слышно. Да, конечно. Что стряслось?

– Натан меня бросил. Ушел к моей ассистентке.

На заднем плане раздались крики семилетней Аннабел и пятилетнего Марка. Голос Ви поднялся до потрясенного визга:

– Ты шутишь. Когда?

– Вчера вечером. – Наш разговор сопровождался детским воем, и Ви приказала отпрыскам сидеть тихо: мамочка уже идет. – Извини, Ви, я в неподходящее время…

– Послушай, – сказала она. – Я сейчас не могу разговаривать. Нас с Люком ждет такси, дети капризничают. Позвоню, как только смогу.

Разговор отобрал у меня последние силы, и я натянула на голову простыню. Если уж мне предстоит страдать – в данный момент в этом не было сомнений, и наверняка это продлится долго, – то вполне можно мучиться по полной программе, предавшись великой, царственной боли.

Но мысли, словно крошечные лодочки с белыми парусами, в неразберихе скользили в моей голове. Надо оставить записку для молочника. Счет за газ просрочен. И срок действия загранпаспорта заканчивается. Нужно позвонить детям – но мне не хотелось, чтобы они стали свидетелями землетрясения, разрушившего брак их родителей. Это дети должны обращаться к родителям за помощью и советом, а не наоборот.

Я представила, как они подумают: «Бедная мама, он ушел от нее к женщине помоложе».

И начала рыдать как безумная, пронзаемая конвульсиями с головы до ног, и не прекращала до тех пор, пока от истощения меня не начало тошнить. В конце концов я добралась до ванной, облокотилась о раковину и пустила воду. В последний раз зубной пастой пользовался Натан. Он, как всегда, не завинтил колпачок.

Двигаясь неуверенно и дрожа, словно после тяжелой болезни, я опустилась в воду. Я лежала и бессмысленно смотрела на полочку над головой: масло для ванны; жидкость для полоскания рта; большой рулон бумажных полотенец; запасной кусок мыла – обычный набор.

Я посмотрела на свое тело. Что я ожидала увидеть? Бронзовое сияние нимфы из фонтана, чьи формы оставались нетронутыми, не помеченными временем? Беременности не украсили моего тела – его растягивали, резали, зашивали. Оно вынашивало детей, баюкало их, а когда наступало время, мягко отталкивало их от себя. Это тело научилось быть бесконечно занятым и хвататься за любую возможность передышки, беречь минуты тишины в душной, переполненной бесчисленными требованиями семейной жизни. Разве могло все это не отразиться на моем теле?

«Для этого женщины и существуют на земле, – у Ианты было свое мнение на этот счет. – Больше нечего говорить, нравится тебе это или нет, Роуз. – Я вспомнила, что она в тот момент как раз снимала коричневую восковую кожицу с вареного окорока. – Если делать то, что правильно, никогда не ошибешься. – Взяв нож, мама надрезала жир, ставший прозрачным после варки, и начинила его гвоздикой, выкладывая орнамент в форме бриллианта. – Воспитание детей и сохранение семейного очага вознаграждается по-своему».

Моя кожа начала морщиться. «Мама похожа на чернослив, мама похожа на чернослив…» Так говорила Поппи, которая любила забираться в горячую ванну с пеной, служившую мне убежищем. Худенькие ручки и ножки цеплялись за края, переливая воду, и ко мне прижималась мокрая, костлявая маленькая фигурка. Иногда появлялся Сэм и спрашивал: «Можно войти?» И мое купание заканчивалось свалкой мокрых тел и хохотом. За исключением тех дней, когда я уставала и огрызалась на детей.

Я надела старые джинсы и свитер и заметила, что руки у меня дрожат. Прекрати, Роуз, упрекнула я себя. Ты должна думать. Ты должна быть сильной. Я спустилась вниз раздвинуть шторы, написать записку молочнику, начать повседневные дела на сегодня, завтра, послезавтра и все последующие дни.

Потом я вышла в сад. За зиму крыша сарая одряхлела и дала течь – хотя я подозревала, что всему виной белки. Внутри после вчерашнего дождя накопилась грязная лужица. Я достала вилы и секатор и отнесла их к кусту сирени. Сирень – жадное растение, садовый алкоголик: оно поглощает из почвы всю влагу до капли. Но я все ей прощала, потому что аромат сирени и тяжелые, эротичные соцветия доставляли мне огромное удовольствие. Однако на участке земли под кустом сирени за жизнь других растений приходилось бороться, как бы часто я ни опускалась на колени, копая и пропалывая.

Чтобы решить проблему, нужно было прорезать дождевой тоннель в ветвях куста, пока не появились новая поросль и крошечные зародыши бутонов: тогда бы я не смогла их срезать.

С мертвым деревом легко справиться: один щелчок секатором здесь, другой – там, и сухие, ломкие ветки падают. Но прошлогодняя поросль оказалась сильной, сочной, маслянистой от предчувствия весны. Дерево сопротивлялось моему вторжению и не понимало, зачем ему дождевой тоннель. Я сражалась с ним около получаса, секатор глубоко вгрызался в мясистую плоть, оставляя шрамы, которые будут плакать вместе с дождем.

Короче говоря, для нормального завершения работы мне нужен был Натан со стремянкой. Чувство равновесия всегда меня подводило, и муж не позволял мне становиться на стремянку. «Ты мне нужна живой, – говорил он. – Как я без тебя справлюсь?»

Я снова начала плакать.

Я схватила вилы и воткнула их в землю. В лучшие дни копание меня успокаивало, в худшие – усугубляло усталость. Мне было все равно. Это простое действие, которое я выполняла столько раз, должно помочь: у меня появится доказательство того, что энергия продолжает течь вопреки преградам, и копание и прополка будут всегда нужны. Даже если жена больше не нужна мужу.

Хотя я добавляла мульчу, земля по-прежнему оставалась упрямой и капризной, застревая на зубцах. Рукоятка выскользнула у меня из рук. Я снова подняла вилы и погрузила их в сухую комковатую глину. На этот раз зубцы наткнулись на сплетение корней и больше не поддавались.

– Давай же, черт возьми, – процедила я, – пожалуйста. – Но все было бесполезно: вилы застряли. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

В голове раздался щелчок. И почти сразу мое видение изменилось на малейшую долю, однако то, что я увидела, было шире, крупнее, всеобъемлюще. Я словно разрезала корочку пирога и обнаружила, что под ней – гнилое мясо. Словно всмотрелась в свою картину с розами и увидела не только взъерошенные лепестки и нежно-зеленые чашечки, но и язву, выеденную червоточину, жгущую бутон.

Как я могла не заметить гниение белоснежной розы? Или мокриц и проволочников, змеящихся по маленькому клочку земли, который я только что вскрыла. И россыпь камней, осколки оранжевого пластика и колечко от жестяной банки. И среди этих подземных жителей и захватчиков вились цепкие, вездесущие корни вьюнка.

– Не могу поверить, – сказала Ви, перезвонив мне тем же вечером. – Ты догадывалась? Роуз, мы так долго как следует не разговаривали, что я и понятия не имела ни о чем.

Когда-то мы точно знали, что происходит в жизни друг друга, но в последнее время все изменилось. Некогда близкая дружба пала жертвой занятости. Ви была редактором книжной рубрики в газете-конкуренте («Конкуренты как раз и бывают лучшими друзьями»), второй раз вышла замуж и поздно родила, а я была поглощена работой. В промежутках между этими напряженными, жизненно необходимыми занятиями не оставалось свободного пространства.

У Ви был усталый голос, и я почувствовала себя виноватой за то, что потревожила ее.

– Нет, не догадывалась, но я особо и не приглядывалась. Натан не покупал нового белья, не пользовался лосьоном после бритья, не читал стихи. Ви, извини, что я тебя побеспокоила, но я понятия не имею, с кем еще посоветоваться.

– Конечно, ты правильно сделала, что позвонила. Но мы как раз ехали на свадьбу к нашей бывшей няне – последнее, чем мне хотелось бы заняться в драгоценный субботний день, но все к лучшему. Хочу, чтобы нынешняя няня поняла, насколько крепкими и дружескими могут быть наши отношения.

Я понимала отговорки, к которым прибегает работающая мать. Они были оправданны, поскольку главное, к чему мы стремимся, это обеспечить комфорт детей.

– Послушай, а не хочешь приехать ко мне? Вместе поужинаем.

Мне было трудно на чем-либо сосредоточиться, и при мысли, что придется выйти из дому, я запаниковала.

– Нет-нет, не стоит. Давай просто поговорим.

– Ты детям рассказала?

– Даже подумать об этом не могу. По крайней мере, сейчас. – Я представила, как Сэм онемеет от потрясения, а алые губы Поппи побледнеют и задрожат.

– Роуз, я понимаю, что ты чувствуешь, поверь. Звони мне в любое время дня и ночи.

– Спасибо.

Больше добавить было нечего.

Я отправилась на поиски виски и нашла его у Натана в кабинете. Рядом с бутылкой стоял пустой стакан со слоем мутного осадка на дне толщиной в ноготь. Судя по всему, муж пил, пока ждал моего возвращения домой и планировал свой побег от нашего брака. Я не любила виски, но плеснула себе немного, и алкоголь сделал свое дело, ударив по пустому желудку.

Я представила, как Минти встряхивает блестящими волосами, вспомнила ее мягкий хриплый смех и ответный смех Натана. Думаю, в каком-то смысле они смеялись надо мной.

Меня наполняло странное ощущение, будто мое тело стало чужим владением, к которому у меня не было ключа; не было у меня и карты с расположением кожи, костей и кровотока. Я вытянула руку. Согнутся ли мои пальцы? Сумею ли я сглотнуть? Сможет ли воздух в крошечных кавернах моих легких провести химическую реакцию? Над левым глазом пульсировала боль, горло пересохло от плача. Разумеется, все это от шока: мое тело первым приняло удар. Хотя я выслушала Натана, хотя я слышала, как за ним захлопнулась входная дверь, и прожила в пустом доме один день и одну ночь, половина меня все еще не верила, что его здесь больше нет.

Натан обожал свой кабинет. Вывеска на двери гласила: «Не входить»; он настоял на том, чтобы провести две телефонные линии, и мурлыкал, когда они звонили одновременно. Его кабинет был пробной площадкой перед работой: здесь он раздумывал над важными офисными делами. Натан не поленился установить специальные программы для оплаты счетов, страховки и подсчета семейных финансов.

Я села за стол, открыла ящик и наткнулась на аккуратные ряды скотчей, шариковых ручек, отверток. В раскрытом блокноте у телефона было написано: «Позвонить бухгалтеру».

Прежде чем выйти из кабинета и бросить жену, он все продумал. Натан всегда методично прорабатывал задачи, которые сам себе и ставил.

Давным-давно Ви обвинила его в том, что у него нет воображения, но я возразила, что это не так. Как раз потому, что Натан слишком хорошо представлял себе бедствия, которые могут постигнуть его семью, он прилагал такие усилия, чтобы их предупредить.

Над столом висела фотография в рамке: Натан с коллегами на прошлогоднем рождественском ужине. Мужчины – на фото были одни мужчины – во фраках, подчеркивающих их компанейскую одинаковость и свидетельствующих о том, что событие действительно важное, хотя на самом деле обычная выпивка с закуской. Я еще дразнила Натана по этому поводу.

Он сидел между председателем совета директоров и редактором, и, когда я впервые увидела снимок, он мне понравился, потому что у Натана был какой-то отрешенный и расслабленный вид. Теперь я увидела в нем другое: блеск в его глазах был вызван не безусловным счастьем мужчины, довольного своей работой и домом, а скорее волнением человека, в жизни которого намечается абсолютно новый поворот.

Глава 7

Ранним воскресным утром я нехотя очнулась ото сна – меня разбудил звук шагов в прихожей и по лестнице.

В первую минуту я подумала, что это Натан несет мне завтрак – как всегда по воскресеньям. «Это наше время», – говорил он, когда дети уже выросли и могли сами готовить себе завтрак, а потом повзрослели настолько, что завтрак стал смутным воспоминанием. «Время только для нас двоих». Иногда он не ждал, пока я доем, и убирал поднос. «Наше время». В последнее время, стесняясь того, как выгляжу по утрам, я пряталась под простыни, но он отыскивал меня там.

Воздух в спальне был кислым и пропитался отчаянием, как и я сама. Я лежала неподвижно, не проявляя ни любопытства, ни даже страха. Если в дом вломится безумный маньяк с топором, который приходил к Поппи в кошмарах, моя смерть от его руки будет легкой. Не более чем тихий вздох согласия и мольба довершить дело побыстрее.

– Мама? – В дверном проеме показалась голова Сэма.

Меня пронзила мимолетная радость, и я выпрямилась на кровати.

– Сэм… ты пришел.

– Конечно. – Сын вошел в комнату, наклонился и поцеловал меня. – Я не мог оставить тебя одну. Вчера вечером позвонил отец и сообщил о своем экстраординарном решении. Я даже не знал, что мне сделать. Разве что какую-нибудь глупость, например принести тебе цветы. – Он виновато взглянул на меня. – Я и не догадывался ни о чем.

– Добро пожаловать в наш клуб.

Он потянулся ко мне и взял мою руку. Я прижалась к нему.

– Ты, наверное, проснулся ни свет ни заря, чтобы добраться сюда, – сказала я.

Сэм наверняка завел будильник в холостяцкой спальне своей элегантной городской квартиры, выскользнул из кровати, где лежала спящая Элис, тихонько оделся, чтобы не потревожить ее. Может, он даже не сказал ей, куда направляется. А может, Элис рядом с ним и не было.

Сэм никогда не умел справляться с накалом эмоций и неуклюже погладил меня по ноге.

– Ты ужасно выглядишь. Когда ты в последний раз ела?

– Не знаю. Наверное, вчера, но я совершила набег на папино виски… Ладно, понимаю, это плохо, но это не войдет в привычку. И мне необходимо было выпить.

Сын вздохнул:

– Пойду-ка я лучше приготовлю тебе завтрак. – Петрушка протолкнулась в спальню, открыв дверь головой. Сэм поднял ее и посадил мне на руки. – Вот, возьми свою бесполезную кошку. – Прежде чем усесться рядом, она смерила меня настороженным взглядом своих зеленых глаз, словно усомнившись, можно ли мне доверять.

Он зашагал по комнате, раздвинул шторы, сложил мою одежду на стул – я разбросала ее по полу, что было для меня нехарактерно. Черт с ними, подумала я, сражаясь с джинсами и свитером, которые никак не слезали с меня вчера вечером. Может, у одежды тоже есть точка зрения и она протестует против моей судьбы?

Задумываться о вчерашнем вечере не стоило, и я зарылась лицом в теплую шерстку Петрушки и попыталась утихомирить разбушевавшийся желудок.

– Сэм, я кофе не буду.

– Ты и так пьешь слишком много кофе. – Он вышел и закрыл дверь.

Петрушка взбунтовалась, и я ее выпустила.

Вернулся Сэм с подносом чая и тостов. Чай пролился на блюдце, а тост был намазан невероятно тонким слоем масла, но сердце мое все равно растаяло.

– Съешь сейчас же, – скомандовал сын.

Тост растаял во рту. Я мимоходом вспомнила прошлые завтраки, которые я делила с Натаном: толстые, белые куски булки, ломти масла и слой горьковатого джема. Мне уже казалось, будто все это было давным-давно, в другой жизни.

– Когда ты говорил с папой, с ним все было в порядке? – спросила я.

Брови Сэма сошлись на переносице.

– Вроде да. – Он пытался оградить меня от всего, что могло бы причинить дополнительные несчастья. И в то же время не хотел слышать жестоких гневных слов в адрес отца.

Я закрыла глаза и попыталась вызвать в себе лояльное отношение к Натану: еще вчера это выходило так легко, почти автоматически. Мне не хотелось, чтобы Сэм выгораживал Натана. Я с жадностью стремилась заполучить верность и любовь детей до последней капли. Перед глазами поплыли цветные круги, дыхание стало прерывистым, и в ушах зазвенело.

– Мам, – произнес Сэм, – не смотри так.

Я взяла себя в руки.

– Сэм, м-можно еще чаю?

Одевшись, я спустилась и прошла на кухню. Сэм листал «Санди таймс», краем глаза присматривая за беконом, который поджаривался на гриле. Ему нравились горячие завтраки. Как и Натану. Только не по воскресеньям, конечно. Ощущая легкое головокружение, я облокотилась о косяк и несколько секунд наблюдала за сыном. Поворот головы, движение мускула – вылитый отец.

Почувствовав мой взгляд, он обернулся.

– Я не успел позавтракать. – Сэм выдвинул стул из-под стола ногой. – Иди, садись.

Я села и стала смотреть, как он уничтожает бекон и тост.

– Я только хотел сказать, что не знаю, что творит папа, но прошу, не думай о нем слишком плохо.

В этом был весь Сэм. С младенчества он был светлым, скромным человечком с врожденным чувством природной справедливости. Даже когда новорожденная Поппи столь активно вторглась на его территорию, Сэм продолжал жить своей маленькой жизнью и тихо смирился с тем, что больше не является центром внимания.

– Я не знаю, что и думать, Сэм. Точнее, у меня слишком много мыслей, и я никак не могу их охватить. Но прежде всего я чувствую себя позорной дурой. Даже идиоткой.

– Ты и в самом деле не догадывалась?

Я покачала головой.

– Твой отец сказал, что ему нужна свобода, причем говорил об этом так, будто потом уже будет слишком поздно. Конечно, вполне естественно испытывать такие эмоции, но… – Мой голос сорвался.

Сэм нахмурился, и я осознала, что амбиции Натана не имели для него никакого смысла, были выше его понимания. Я закусила губу.

– Мне придется постараться, чтобы его простить.

– Значит, ты думаешь, что отец еще вернется? – Я пожала плечами, и Сэм прямо спросил: – Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет.

Сэм отодвинул тарелку.

– Тебе придется разобраться с Минти.

– Я уже думала об этом.

Сын мрачно улыбнулся:

– Не хотел бы я оказаться на ее месте. – Он встал и обнял меня за плечи. – Я почти уверен: папа поймет, что совершил ошибку.

Поддержка Сэма напомнила мне, что среди всей этой неразберихи есть важные и неизменные вещи, за которые я могу ухватиться. Мне повезло: в некоторых семьях нет такой сплоченности общими воспоминаниями.

– Давай мне Поппи. – Натан удержал равновесие на дорожке, ведущей по обрыву к пляжу. Он протянул мне корзинку для пикника и подхватил Поппи на руки. Дочка взвизгнула от восторга и прижалась к нему. – Не дергайся, зайка. – Отец чмокнул ее в шею и начал осторожно спускаться.

Спуск был непростой. Я склонилась к Сэму: «Не отставай от папы». Схватив лопатку и ведерко, он засеменил вслед за Натаном, осторожно ставя одну сандалию впереди другой, обходя расшатавшиеся камни и выбоины. Я набросила коврик на плечи на манер пледа (как солдат, идущий на войну, сказал Сэм) и завершила шествие, позвякивая термосами в корзинке для пикника.

– Я самая первая! – крикнула Поппи. Стояла сухая, жаркая погода, и тропинка местами осыпалась. Вдоль обрыва с обеих сторон виднелись пучки армерии и дикого майорана; высоко над головой перекликались стрижи. Мы спускались по краю до каменистого выступа пляжа. В последний момент тропинка исчезла, и пришлось прыгать.

– Спускайся. – Натан опустил Поппи на землю, и она, словно эльф в желтых шортах, побежала по камешкам к блестевшему на летнем солнце морю. Сэм спрыгнул и поднял глаза на меня: удостовериться, что я видела его геройство.

– Рози? – Натан обернулся. Я собиралась было тоже спрыгнуть, но он поймал меня и закружил. За то короткое прикосновение я услышала ровное биение его сердца. Мое же сердце металось от усталости. – Легкая, как перышко, – соврал Натан.

От жары скалы вибрировали, было слишком душно, и мы сели у камня, окруженного прохладными, защищающими от тепла морскими водорослями. Натан расстелил коврик, и я прижала его камнями. Худенькие белые ножки и ручки Поппи извивались, как лапки насекомого, когда я стягивала с нее майку и шорты. Она вырвалась и, совсем голая, принялась скакать вокруг, пытаясь попасть ногой в купальник. Я поймала хихикающую дочь и засыпала ее поцелуями. У соседней скалы Сэм устроил полевой лагерь для своих вещей и подошел к нам попросить, чтобы его пожитки не трогали. Я заверила мальчика, что они будут в неприкосновенности.

С нашего места открывался вид на бесконечное водное пространство; за утесами спряталась россыпь бунгало и домиков, нависшая над дикой пустотой. Кроме нас, на пляже никого не было. От солнца слезились глаза, кокосовый запах солнцезащитного лосьона на коже испарился под дуновением соленого ветра.

Дети побежали было к морю, но обожгли стопы о горячие камни; скачками они добрались до кромки воды и завизжали, когда волны плеснули им на ноги. Натан сел на коврик и снял рубашку.

– Дети уже большие, правда?

Детям было шесть и четыре, так что он немного преувеличивал.

– Им еще долго расти, – сказала я.

Натан всегда обгорал, если я не предпринимала мер. Он был не из тех, кто чувствует себя комфортно в жарком климате. Я открыла бутылочку с лосьоном, вылила лужицу на ладонь и стала втирать ему в спину.

– Еще, – потребовал муж, – вот здесь. – Мои пальцы массировали участок вокруг шеи – зажатый, болезненный от напряжения.

Вскоре Натан встал и присоединился к детям. Я достала книгу, легла на живот и стала читать. Время от времени я поднимала голову и смотрела, как моя семья пытается перехитрить море. Читать надоело, и я уронила голову на руки. Я слышала гул моря, тихое шипение песка, гонимого ветром, и щелканье камней. Я подумала, что если буду лежать достаточно неподвижно и тихо, то смогу слиться с миром стихий: солнцем, водой и широким открытым горизонтом.

Прибежал Сэм, неся пригоршню ракушек: показать мне, прежде чем отнести в свой лагерь.

– Там Поппи их не найдет, – сказал он. Я села и обняла сына за плечи, которые казались хрупкими, как у младенца.

– Поппи достается не все, что она хочет, – заверила я его.

Сэм с вызовом взглянул на меня.

– Нет, все.

Должно быть, я слишком сильно сжала его руку, и он поморщился.

– Нет, не все, – успокоила его. – Вот увидишь.

Он высвободился.

– Сэм, может, поможешь мне организовать пикник?

Он выложил на коврик четыре пластиковые тарелки разного цвета и раздал каждому по отдельному свертку с сэндвичами, которые я приготовила и пометила: на свертке Сэма нарисовала улыбающуюся рожицу, на свертке Поппи – большого плюшевого медвежонка, на свертке Натана – солнечные очки. На своем я написала: «Сон». Потом Сэм достал одинаковые пластиковые чашки, тщательно подбирая цвета под цвет тарелок.

Мы ели сэндвичи с сыром и огурцом и пили апельсиновый сок. Поппи отказалась есть сыр и огурец и отдала их мне. На десерт мы распечатали пачку шоколадного печенья и пакет с яблоками.

Я села рядом с Натаном, чтобы наши бедра соприкасались. Твердые, упругие мышцы по соседству с мягкой, присыпанной песком кожей. Хотя у меня большой размер ноги, ступни Натана еще больше, и, как ни забавно, по сравнению с ним я всегда чувствовала себя женственной и беззащитной.

– Ты счастлив? – спросила я.

Муж наклонился и нежно потерся носом о мой нос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Так в Великобритании называют трехцветную фиалку и дицентру.

Вернуться

2

Безжалостный гуру биржевых брокеров в исполнении Майкла Дугласа из фильма «Уолл-стрит» (1987).

Вернуться

3

Знаменитый лондонский автобус, отметивший в 2004 году 50-летний юбилей.

Вернуться

4

Овальные дрожжевые булочки с изюмом, кедровыми орехами и цукатами.

Вернуться

5

Спагетти с сыром и черным перцем.

Вернуться

6

Вот так (ит.).

Вернуться

7

А женщина? (ит.)

Вернуться