Игорь Ноздрин
Фернандо Магеллан

Ключ к приключениям

Текст подготовлен по изданию 2005 г. издательства «Скала»

© И. В. Ноздрин, текст, наследники, 2024

© Издательство «РуДа», 2025

© Л. Д. Магонова, художественное оформление, 2024

Часть I

Глава I
На приеме у короля

Большие солнечные часы на зеленой клумбе перед дворцом показывали полдень. Дверь королевского кабинета приоткрылась, важный секретарь с видом советника кивком пригласил дожидавшегося в приемной широкоплечего низкорослого капитана. Простоявший более часа на ногах и уже проклинавший свое желание встретиться с правителем, тридцатипятилетний Фернандо де Магеллан грузно поклонился секретарю. Сильно прихрамывая на левую ногу, он прошел широким шагом в зал мимо одетых пестрыми петухами наемных швейцарских ландскнехтов с алебардами в руках. Заложив ногу на ногу и любуясь отблеском солнечных лучей в камнях туфельной пряжки, в кресле у окна сидел Мануэл. Две крупные английские собаки лежали перед ним.

С возрастом король располнел, лицо сделалось круглым, одутловатым, щеки набухли. Прямой нос повис над усами, скрывшими верхнюю губу. Чуть выпяченная нижняя губа слегка подрагивала, будто Мануэл собирался прикусить ее или сказать удивленно «хм». Густая борода прикрывала короткую неповоротливую шею. На лбу слиплись пряди ровно подстриженного чуба. Король начинал лысеть.

Он ждал, пока капитан приблизится на дозволенную дистанцию. Собаки зарычали. Монарх поднял глаза, остановил мужиковатого просителя. Магеллан снял бархатный берет, неуклюже описал им в воздухе полукруг. Выставил вперед больную ногу, низко поклонился. Желая поднять свое достоинство, выпрямился, откинул назад темную лохматую голову. Мясистые губы вынырнули из бороды. Правая рука уперлась в бедро, где висел короткий тонкий меч. В поросшей редкими черными волосками левой руке он держал бумаги.

– Слушаю вас, – устало и чуточку брезгливо процедил король.

Взволнованный офицер еще раз попытался поклониться, размазал в воздухе приветствие беретом, и лишь затем, резковато чеканя слова, по-солдатски просто, с обидой в голосе стал рассказывать, как его напрасно оговорили в Марокко, будто продал маврам отбитый у них скот, совершил преступление перед армией и королем.

Мануэл наслаждался волнением просителя, слушал не перебивая, хотя прекрасно помнил курьезный случай. Год назад он отослал его с этой жалобой в Африку, поручил начальству разобраться во всем. Короля забавлял неуч-офицер, пятнадцать лет состоявший в свите королевы, но не освоивший дворцового этикета и немного раздражавший своею «невоспитанностью».

– Вы привезли оправдательные документы? – Мануэл перебил капитана.

– Вот они, – Магеллан протянул руку. Собаки зарычали, и он не двинулся с места.

– Не надо, – отмахнулся король. – Возьмите на память в знак положительного исхода дела. Вы поступили скверно. Вас полагалось разжаловать в рядовые, лишить пенсии за дезертирство, – как бы нехотя говорил король. – Первый раз вы покинули Марокко в трудный для армии момент, а сейчас, не уняв гордыни, потребовали отставки. Вы больны, вам нужно отдохнуть, но зачем ругать командиров? Ведь скот пропал? – усмехнулся Мануэл.

– Да.

– Я снисходителен к мелким шалостям, – продолжил король. – Вам назначено содержание, приличествующее положению ветерана, – скривил рот монарх, понимая, как обидно это слушать офицеру— У вас есть иные просьбы?

– Осмелюсь напомнить об увеличении пособия. Я служил пятнадцать лет, а получаю по второму придворному чину…

– В качестве оруженосца вам дают ежемесячно тысячу восемьсот пятьдесят рейс. Наша казна не бездонна, мы не кидаем деньги на ветер! – прервал Мануэл.

– Я прошу прибавки в полкрузадо, что соответствует следующему чину.

– Мы рассмотрим просьбу. Что еще?

– У меня есть секретное предложение, – офицер недовольно взглянул на стоящего рядом секретаря, попытался придвинуться к правителю, но проклятые собаки опять насторожились.

– Не доверяете графу де Огильи? – резко засмеялся король. – Он не участвовал в сражениях, но выиграл сотню ваших потасовок. Говорите, я приказываю!

Молодой симпатичный секретарь вежливо поклонился. Магеллан нерешительно переступил с ноги на ногу, сжал бумаги в кулак.

– Я хочу отыскать проход в южные моря через Атлантический океан.

– Что для этого необходимо?

– Три корабля.

– Титул адмирала и вице-короля? – издевался Мануэл. – Лучше я пошлю вас на юг искать страну золота Офир!

Магеллан молчал, острыми жесткими глазами покалывал неучтивого монарха.

– Старая затея, – стараясь угодить королю, промолвил де Огильи. – В 1500 году Кабрал случайно наткнулся на Землю Святого Креста (Бразилию). Наш главный пилот Америго Веспуччи первым вызвался исследовать ее. Через два года он проплыл вдоль материка на юг до пятьдесят второго градуса. В это трудно поверить, с тех пор никто не ходил ниже за экватор. Америго Веспуччи говорил, будто Земля Святого Креста, подобно Африке, сужается к югу, ее можно обогнуть с востока на запад! Через год он представил новый проект и получил суда для обнаружения дороги в Азию. Ему не удалось повторить путешествие вдоль голых мертвых берегов. Америго закупил бразильское дерево, вернулся в Лиссабон и с лихвой покрыл затраты на снаряжение кораблей. Вскоре он перешел на службу в Испанию, где надоел всем своими бредовыми идеями. Кастильцы искали проход в центре континента. Более двадцати лет итальянцы и англичане ищут пролив, потому что не имеют пути на восток. Там везде наши корабли, крепости, солдаты.

– Прямая дорога короче, – пояснил Магеллан. – Минуя Африку, где у мыса Доброй Надежды тонет каждое третье судно, я подойду к Малабарским островам. Вы станете в два раза богаче.

Ухмылка сошла с лица короля, секретарь насторожился.

– По Тордесильянскому соглашению там лежит испанская зона, – серьезно возразил Мануэл. – Предлагаете войну?

– Вы не нарушите договора, – успокоил капитан. – Мы пойдем через пролив к своим островам, а не испанским.

– Каким проливом? – заинтересовался король. – Вы знаете, где искать его?

– Да! – выпалил Магеллан.

– Где? – изумился король.

– Я сообщу, когда получу указ о моем назначении командиром эскадры.

Король удивленно посмотрел на секретаря, спрашивая, не сумасшедший ли перед ним? Тот пожал плечами.

– Откуда такая уверенность? – спросил Мануэл. – Кто видел проход?

– У меня есть карта, – торжественно сообщил капитан, – принадлежавшая утонувшему кормчему. Разбирая сундук с вещами, я случайно наткнулся на нее. Хозяин несколько лет плавал в Атлантическом океане.

– Почему он молчал?

– Вероятно, не успел зайти в Тезорариум. Корабль сел на мель и затонул во время шторма у берегов Индии. Мы возвращались с грузом в Африку подобрали часть команды. Спасенные моряки отдали мне вещи пилота в уплату за перевозку к материку.

– Какой он национальности?

– Итальянец.

– Назовите имя!

– Оно вам ничего не скажет.

– Вы сверяли контуры побережья с другими картами? – заволновался король.

– Да.

– Вам предоставят возможность сравнить ее с картами, находящимися в хранилище, – Мануэл посмотрел на секретаря, тот понимающе кивнул. – Вы не боитесь потерять карту? – недобро усмехнулся король.

– Она надежно спрятана. Кроме нас троих, – Магеллан выразительно посмотрел на графа, – о ней знает мой друг.

– Мы подумаем, – согласился король. – Занимайтесь своими делами и не вздумайте болтать о портулане! В противном случае, мы вылечим вашу ногу, – погрозил монарх.

Капитан помахал из стороны в сторону новеньким беретом, неуклюже поклонился. Не утруждаясь пятиться к двери, повернулся на правой ноге, направился к выходу. Взбешенный дерзостью просителя, король хотел прикрикнуть на хама, вообразившего о себе бог весть что, но сдержался.

– Невоспитанный мужлан! – громко сказал монарх секретарю, когда Магеллан подошел к двери.

Мануэл I

Памятная монета в 1000 эскудо

Португалия, 1998 г.

В залах и коридорах переговаривались кучки пестро одетых придворных. Не замечая толпы, не отвечая на приветствия, ветеран Индийских морей, калека-пенсионер с мутными карими глазами, не надев берета на глубоко посаженную крупную голову, сутулясь, шел через залы, где пажом королевы мечтал о великих подвигах. Он просил аудиенции, намеревался очистить свое имя от сплетен, предложить королю богатства, но вместо благодарности получил незаслуженное унижение. Капитан свернул в пустую комнату, остановился у окна, взглянул на осенний сад.

«Колумб из третьего плавания вернулся в кандалах, – вспомнил Магеллан. – Хотя монархи оправдали его, Адмирал Моря-Океана“ гордился цепями как величайшей наградой, лег с ними в могилу.

Неужели десять лет службы с первого похода Франсишку де Алмейды в Индию, когда он, сверхштатный младший офицер, спас эскадру, предупредил адмирала о готовящемся нападении султана в Малаккской гавани, прошли напрасно? И кроме трех ран, раба, черной девчонки да пенсии ничего не заслужил?»

От волнения и усталости заныло поврежденное копьем колено, боль в нерве прожгла ногу. Офицер грузно уперся в подоконник, склонил голову и чуть не застонал, так пакостно ныли тело и душа.

В шумящей зеленой массе сада он различил деревья, кусты, статуи, желтый песок, как в Африке, но холодный, сырой, и ему захотелось очутиться в Софале под палящим солнцем в маленькой крепости, где все просто и понятно. Где каждый стоит ровно столько, сколько стоят его голова и руки. Где нет скользящих по паркету женщин, где для удовлетворения страсти – загнанные в полутемные чуланы чернокожие рабыни. Не таким представлял Магеллан возвращение на родину, не такой желал награды за службу.

Что делать? Кому он нужен с больной ногой, простреленным плечом? Кто даст отряд или судно, если король не доверяет? Вместо рекомендательных бумаг – справки о том, будто не продал скот маврам, а в ночной неразберихе язычники угнали овец. «С таким прошлым даже в пастухи не возьмут», – грустно подумал Фернандо.

У него нет наследственных поместий. Дворянский герб причислен к последнему, четвертому разряду, дает лишь право ношения меча да посещения дворца. Трудно начинать жизнь сначала, когда твои знания и опыт никому не нужны.

Магеллан прислушивался к шуму за окном и затухающей боли в ноге. Ему не хотелось отходить от стекла, поворачиваться лицом к нарядной толпе, наверное, уже узнавшей об отставке увечного ветерана, одного из многих, ежедневно появлявшихся во дворце в надежде получить пенсион или доходное место. Фернандо вспомнил о ждущем за оградой Энрике и подумал, что надо растереть ногу. Он отвернулся от окна, направился к выходу.

В дверях стоял высокий мужчина в черном камзоле с золотой массивной цепью и крестом на груди, внимательно следивший за капитаном. Он перевел взгляд с глаз офицера на его аккуратно подстриженную квадратом, вороньего цвета бороду, высокий лоб, широкие виски.

Магеллан с трудом выпрямился на больной ноге, опустил руку на рукоять меча, с гордым видом спросил:

– Сеньор, вы давно здесь?

– Я искал встречи с вами.

Фернандо молча презрительно рассматривая штатского.

– Меня зовут Руй Фалейра, – представился тот. – Я королевский астролог, составляю гороскопы, предсказываю будущее. – Его сухощавая фигура вежливо изогнулась, крест сверкнул в складках одежды.

– Гадалка сделает это за мораведи, – возразил Магеллан, ожидая, когда ученый освободит дорогу.

Тот не обиделся, подошел ближе. На вид ему было лет сорок. Нервные горящие глазки на подвижном желтоватом лице ощупали офицера.

– Я изобрел новую систему вычисления долгот, способную в любой части Земли определить местонахождение судна, хочу поговорить с вами о ней, – сказал астроном.

– Я занят! – оборвал Фернандо и, приволакивая ногу, пошел прямо на него.

– Могу ли я надеяться? – отскочил в сторону мужчина.

– Надейтесь, – зло усмехнулся капитан. – Надежда ничего не стоит, а умирает последней. Поведайте о вашей системе Его Величеству!

– Я составил карту мира, рассчитал величину Южного моря… – торопливо сообщал Фалейра, но офицер не слушал и с неприступным видом, словно не отказ, а служебное повышение даровал ему король, проталкивался через толпу, никому не уступал дороги.

Глава II
Рассказ моряка

Октябрь 1516 года выдался теплым и ласковым. Ветер с холмов приносил запахи разбросанных островками в лощинах вечнозеленых лесов, аромат эвкалиптов, пряной травы. Из гавани тянуло морской свежестью, рыбой, солониной, смолистыми бочками. На извилистых улочках Старого города, построенного у подножия древней арабской крепости, взметнувшей тупые прямоугольные стены и башни в голубое небо, пахло помоями. Португальцы назвали ее замком Сан-Жоржи. Приказы запрещали загрязнять тысячелетний город, но жители выливали нечистоты у домов. Лишь на площадях у церквей и соборов мостили камнем расползавшуюся после дождей коричневую почву. Вдоль змеившихся к холмам узких улиц стояли высокие ярко раскрашенные кирпичные дома с черепичными крышами. За обожжеными солнцем стенами в крохотных двориках теснились служебные пристройки. Несколько христианских церквей, готический собор XII столетия да мусульманская мечеть (наследство от мавров) украшали город.

В наспех бестолково застроенном купцами и мастеровыми Новом городе бурлила жизнь. Он вырос вдоль бухты реки Тежу. Отсюда в Индийские владения уходили суда, приносившие хозяевам сказочные богатства. Если возвращался один из трех кораблей, затраченные на экспедицию деньги окупались в двадцатикратном размере. Десять лет нескончаемым потоком сокровища текли в Лиссабон. Нажитое на торговле пряностями, слоновой костью, драгоценными камнями и тканями золото оседало в сундуках, королевской казне, перечислялось Церкви.

Денег было много, а талантливых строителей мало. Их приглашали из соседних стран. В Лиссабоне возник строительный бум, король надумал поразить европейские дворы роскошью столицы. За четверть столетия здесь родился самобытный стиль «мануэлино», воплотивший образы, навеянные впечатлениями от покоренных стран. На стенах домов, в убранстве церквей фантастически сочетались растения, водоросли, паруса, крокодилы, обезьяны, попугаи, якоря, канаты, нимфы, драконы, куроподобные ангелы, образы святых. Привычный мир средневекового человека изменился, сознание отказывалось верить в азиатскую нечисть, но корабли привозили чучела «реликтов», неопровержимо свидетельствовавших об истинности пьяных матросских бредней. В храмах возникли хохлатые птицы с женскими грудями, люди с песьими головами, гривастые львы, слоны с ушами в половину туловища, рыбы-острова.

Вокруг столицы бурно перестраивались дворцы, соединившие средневековую готику, мавританскую пластику, индийскую экзотику. Уже высятся стены монастыря Жеронимуш. Архитекторы Боитак и Каштилью показывают королю планы внутреннего оформления помещений, заканчивают церковь Санта-Мария ди Белен. Франсишку ди Арруда возводит сторожевую башню-маяк. Восемь лет назад во славу Господа и короля основан монастырь Мадри ди Дедуш. Строительство идет в Порту, Томаре, Эворе, Вьянаду-Алентежу, Элвашу, Гуарде, Сетубане. Города возводят люди, познавшие войну, способные ценить красоту. Арруда закладывает крепости в Северной Африке, Боитак – в Марокко.

Для росписи дворцов и церквей требовалось большое количество артелей. За пятнадцать лет в португальском искусстве сменилось три школы, три поколения художников.

Значительную долю богатств Мануэл отсылал в Рим, за это Папа дал ему титул «любимейшего чада», как наградил им Фердинанда испанского с женой Изабеллой. Во владениях «любимчика» религиозный фанатизм не принял крайних форм, народу были чужды религиозная экзальтация и аскетическое благочестие. Инквизиция работала не столь уверенно, как в Испании. Это не беспокоило Рим, золото рекой лилось в папскую казну. Зернышки благовоний подешевели. Минуя арабов-посредников, христианские суда привозили их из Аравии. Запах португальского ладана витал под куполами Ватикана.

* * *

От ходьбы боль усилилась. Магеллан с застывшим лицом пересек залы, спустился по лестнице, вышел на улицу. Во дворе ждал Энрике – молодой стройный малаец с темными до плеч волосами, плоским лицом, карими раскосыми глазами. Он подбежал к хозяину, заметил гневное болезненное выражение и замер в трех шагах. Фернандо жестом подозвал раба, привычно оперся на смуглую руку туземца, направился к воротам. В такие минуты Энрике не тревожил разговорами офицера. Они спустились по улочке в гавань, зашли в таверну.

Вдоль беленых стен, до высоты человеческого роста крытых деревом, стояли квадратные столы и скамейки. В глубине у закопченного камина женщины жарили на углях мясо. Пахло подгорелым жиром, луком, чесноком. У стены из грубо отесанных камней, стояли бочки с вином, висели ковши и кружки. Низкая дверь вела в хозяйственные помещения.

Пятеро пьяных матросов дожидались обеда, пили вино, закусывали хлебом с яйцами. Засунув под голову рукава замасленного кафтана, на скобленых досках спал старик.

Магеллан сел у двери спиной к окну, положил больную ногу на скамейку. Энрике принялся массировать колено, постепенно опускаться к ступне. Дверь с медными накладками открылась, вышел хозяин. На лбу полного лысеющего мужчины блестели капельки пота, от его широкой белой рубашки несло запахом кухни. Он почтительно согнулся:

– Что угодно сеньору?

– Горячего вина! – сморщился от боли Фернандо.

– Вам не скучно пить одному? – поинтересовался хозяин.

Капитан раздраженно посмотрел на него.

– Ты собираешься развлекать меня?

– У меня есть хорошие собеседники, – понизил голос мужчина. – Из Марокко привезли удивительный экземпляр! Кожа коричневая, как орех, волосы вьются проволокой, прикрывают стыд, а фигура… – трактирщик мечтательно покачал головой. – Я проведу вас на второй этаж.

– Не надо, – брезгливо отказался Магеллан.

– Тогда послушайте рассказ матроса о предивных странах и ужасных племенах, – предложил хозяин. – Он плавал с Васко да Гамой. В тропической Африке их чуть не съели одноглазые людоеды, а в Индийском море они попали на остров одиноких женщин. Хвала адмиралу, там народились португальцы! Эй, Себастьян, – позвал трактирщик старика, – офицер желает узнать о твоих приключениях!

Моряк поднял седую голову, протер кулаком заспанные подслеповатые глаза, пошатываясь, вышел из-за стола.

– На каком судне ты плавал? – спросил Фернандо.

– На «Берриу», ваша милость, остальные погибли.

– Верно, – согласился Магеллан. – Каким был твой капитан?

– Железным человеком с железными нервами, – привычно отчеканил старик, – непоколебимо верившим в Господа Бога, Деву Марию и нашу победу!

– Красив?

– Васко да Гама имел большие темные глаза, крупный прямой нос, казавшийся ночью еще длиннее. При звездах в черном камзоле адмирал походил на ворону или дрозда, а натянутая до кончиков ушей шапочка напоминала хохолок. Он подстригал бороду полукругом, носил на груди золотой крест величиною с ладонь, и нашивал второй из белого полотна на куртку под плащом.

– Адмирал был рыцарем ордена Христа, – вставил трактирщик.

– Я знал его, – кивнул Фернандо. – Двенадцать лет назад он провожал нас в Индию. Тот день я запомнил на всю жизнь. Это было грандиозное зрелище! Двадцать кораблей отправлялись с вице-королем Франсишку де Алмейдой изгнать мусульман с Востока, разрушить торговые города язычников, построить крепости, завоевать проливы от Гибралтара до Сингапура, пресечь торговлю арабов, восславить Всевышнего на новых землях. Полторы тысячи воинов, двести канониров, сотни матросов, монахи, мастера фортификации, строители судов. Немногие вернулись на родину, да и вице-король через три года погиб на пути в Португалию.

– Вам будет неинтересно слушать сказки, – возразил старик.

– А ты не выдумывай небылицы, рассказывай правду! – велел офицер и положил на стол десяток медных мораведи.

Хозяин сгреб деньги, подтолкнул старика к скамейке и убежал на кухню.

– Нас пошло полторы сотни человек, – медленно начал Себастьян. – Каждому обещали столько золота, что его хватит на всю жизнь. Многие согласились отправиться в океан только после того, как король выпросил у Папы для команды прощение грехов, а некоторых силой привели из тюрьмы, держали в кандалах. Король торопил экспедицию. Испанцы нашли путь в Индию через Атлантический океан. В то время все сошли с ума, считали Эспаньолу Колумба чем-то вроде Сипанго (Японии). Мы не сомневались, что кастильцы опередили нас, мечтали найти свою дорогу к восточным землям.

Адмирал выбрал три маленьких пузатых каравеллы с высокими бортами. Под ветром они ходили до пяти узлов, зато в шторм покачивались на волнах, словно чайки. Мы не спешили в Преисподнюю, последний бродяга цеплялся за жизнь.

8 июля 1497 года флотилия поплыла на юг. Мы шли к Гибралтару. На судах говорили, будто Васко плывет по карте Бартоломеу Диаша. Тому не повезло: одиннадцать лет назад он достиг южной оконечности Африки и назвал ее мысом Бурь. Там бушуют ураганы, море бешено клокочет. Опасаясь суеверия моряков, король переименовал его в мыс Доброй Надежды. Диаш победил океан, увидел восточный берег Африки, но команда взбунтовалась, потребовала возвращения домой. Пришлось повернуть паруса на север. Они возвратились разбитыми, больными; никто не осмеливался повторить подвиг Диаша. Старики рассказывали, как один вид его судна, с разорванными парусами и сломанной мачтой, приводил моряков в ужас. Раньше почти не верили в существование прохода между Африкой и Южным континентом. Думали, – там конец Земли. Диаш до казал возможность похода в Индию.

Первый месяц мы несли обычную службу, мечтали о том, как израсходуем вознаграждение. Колодники смеялись над товарищами, не пожелавшими сменить тюремное заточение на путешествие. Вскоре жара усилилась, продукты испортились. Через месяц они сгнили, духота измотала нервы. Капитаны урезали дневные рационы. Течения и ветры вынесли нас в океан, нельзя было подойти к берегу, восполнить запасы еды. По кораблям поползли слухи, будто адское пекло обратит нас в негров. Одни робко возражали: «Диаш вернулся в Португалию христианином», другие утверждали, будто лишь заступничество Девы Марии спасло капитана от позорного превращения. Разговоры дошли до адмирала. Он поклялся именем Спасителя доплыть до Индии, а смутьянов утопить и посмотреть, кем они станут. Бунта не последовало. Недовольных матросов гнали плеткой на ванты, привязывали к мачтам, волокли за кормой на веревках. После купания душа смирялась. Но люди боялись, по утрам внимательно разглядывали соседей, не почернели ли они? В Индийском океане мы поняли, откуда взялось заблуждение. От скорбута (цинги) темнеют десны, потом человек.

Страшно вспомнить о подходе к мысу Бурь. Суда чуть не потеряли друг друга. Адмирал приказал по ночам зажигать фонари на мачтах и корме каравелл. Ощущение единства придавало силы.

После тропической жары наступили холода, руки на реях не повиновались, коченели. Люди падали за борт, их уносило в бездну, никто не спасал несчастных. За судами тянулись канаты. Если сорвавшийся матрос не успевал подплыть к ним, то погибал мучительной смертью. Задержать корабль в море – нельзя.

Хозяин харчевни принес подогретое вино с оловянными кружками. Фернандо выпил, велел налить старику. Душистая пряная жидкость теплом разлилась по телу, боль начала утихать. Матрос залпом выпил бокал, помутившимся взором взглянул на донышко, словно увидел на нем свою юность.

– Мы измотались до ужаса, исхудали наполовину. Теперь колодники завидовали оставшимся на родине дружкам. Да что колодники! Мы все проклинали день выхода в море. Каких обетов не дали! Если сложить обещанные паломничества к святым реликвиям, можно по земле пройти в Индию!

Мыс Бурь подтвердил свое название. После семи попыток мы обогнули Африку, пошли на северо-восток, нанесли на карту побережье. Жители встречали нас стрелами и фруктами. Заметив селение, офицеры не знали, к чему готовиться. Свежая вода и провизия спасли больных от смерти. Через два месяца корабли приплыли в Индию, бросили якоря в Калькутте на Малабарском берегу. Мы долго отдыхали, чинили суда, обменивали товары на пряности. Капитаны заключали с правителями соглашения. Васко да Гама основал факторию.

Потом мы поругались с заморином, поплыли домой. На прощание разгромили туземный флот, взяли в плен пару судов у зеленого острова с голыми женщинами. Счастливая судьба задула в паруса. И тут «Сан-Рафаэль» сел на мель, проломил обшивку днища. Команда пыталась освободить трюм, снять корабль с мелководья, заделать пробоину. Волны били в борта, раскачивали каравеллу на распоротом брюхе, отчего доски сломались, развалился остов. У побережья Африки нас вновь настигли штормы. От шквальных ветров на «Сан-Габриэле» сломались мачты, снасти улетели в море, в чреве корабля появилась вода. Судно дотянуло до гавани Зеленого Мыса и застряло в порту с частью команды.

В сентябре 1499 года после двухлетних скитаний «Берриу» вернулся на родину. Две трети бродяг погибли в море, затерялись на чужом берегу. Адмирала чествовали как королевского родственника. Еще бы, он открыл путь к пряностям! Нам дали много золота, никого не обидели. Деньги быстро исчезли, моряки ушли в океан, а я сижу на земле, – грустно закончил старик. – Боль в суставах и пояснице приковала к дому, зубы выпали в Индии. За ночлег и еду развлекаю матросов, – он кивнул на пьяную компанию, – вспоминаю о китах, одноглазых великанах. Людям нравятся сказки больше правдивых историй. На кораблях они встречали вещи страшнее.

Глава III
Письмо к другу

Капитан подарил старику пару мораведи, вышел на улицу Осеннее солнце золотистым блеском ослепило глаза. Ветер с гавани принес знакомые запахи, крики работников. Магеллана потянуло туда, где на коротких мелких волнах покачивались парусники, пахло дегтем, смолеными бочками, где цветастыми драконами извивались на мачтах длинные флаги, указывавшие силу и направление ветра, где всегда шумно и многолюдно. Придерживая меч правой рукой – после ранения он носил его с этой стороны, чтобы ножны не ударяли по искалеченному нерву, – а левой опершись на Энрике, Фернандо спустился на пристань.

Вдоль деревянного причала, сколоченного из толстых дубовых плах, настеленных на вбитые в дно залива еловые бревна, стояли на привязи мелкие суда, рыбачьи баркасы, шлюпки с каравелл и галионов. Поодаль на тугих пеньковых канатах, как павлины на шелковых шнурках, притихли корабли. Между ними и берегом шныряли лодки. Они выгружали на пристани тюки с пряностями, плетеные корзины с фруктами, кокосовые орехи, перламутровые раковины, кованые сундуки с искристым жемчугом, аккуратно распиленные бруски черного и красного дерева, восточную булатную сталь, модные немецкие рифленые доспехи из Нюрнберга и Аугсбурга, венецианское молочное стекло, римский хрусталь, византийскую майолику, французские ковры, персидские ткани, пушистых турецких котов в деревянных клетках, английских собак с кожаными шапками на мордах и массу других диковинок. Праздные зеваки собирались на берегу поглазеть на заморские товары.

Представители торговых домов заключали на пристани сделки, шумно торговались, размахивали руками, клялись, призывали в свидетели покровителей дельцов – святого Георгия с языческим Меркурием, – считали деньги, проверяли на зуб. Под навесами расположились квадратные резные столики менял, с десятками потаенных ящиков. Здесь взвешивались и разменивались любые монеты, скупались краденые драгоценности, предоставлялись ссуды для покрытия расходов. Крупные капиталы хранились в конторах-лавчонках за немецкими и швейцарскими замками. Полученные деньги полагалось вернуть в двойном размере. На них снаряжались суда и флотилии. Подписывая телячий пергамент или толстую китайскую бумагу капитаны ставили на карту собственную жизнь.

Гремело железо, скрипели повозки, хлопали на ветру поднимавшиеся паруса. Лотошники разносили жареную рыбу, душистый ароматный хлеб, дешевое вино. Шуршали ленты в коробках, жаром горели поддельные украшения. Бродячие монахи звенели в колокольчики, трясли жестяными кружками, выпрашивали пожертвования на восстановление храмов, приюты бездомных, богоугодные дела, способствующее переселению душ грешников в райские кущи, похожие на сказочные индийские леса. Торговали иконами, крестами, восковыми свечами, пахнущими краской молитвенниками, пучками травы с Голгофы, флакончиками со слезами святой Екатерины или иорданской воды, в которой Иоанн Предтеча крестил Иисуса, – все целебное, чудотворное, разрешенное Церковью. Если сеньор сомневается в святости товара, у аптекаря в глиняных и фаянсовых баночках есть изгоняющие простуду мази, приготовленные на собачьем и медвежьем сале в далекой Норвегии, или настоянный на травах эликсир молодости для натирания женского тела и принятия внутрь. В стороне лежит особый порошок, помощник любовному недугу, после которого молодуха забывает о седой голове старика, хотя тут лучше помогают деньги.

На пристани можно сбежать с корабля, наняться на другое судно, сулящее больше выгод, отплывающее на юг, а не в заснеженные страны. В расположенных вдоль гавани лавках и складах есть все, что пожелает душа моряка: от тупорылых башмаков, сменивших узкую французскую обувь, до крепчайших толедских ножей с травленными кислотой узорами, с голыми грудастыми нимфами и сиренами. Здесь можно заказать костюм, и через два дня он будет готов, с прорезной курткой и такими же штанами, еще год назад не известными в Португалии. Починить латы, заменить потертые ремешки, вырезать полученный герб за открытие земель, истребление арабов в Африке, уничтожение пиратского флота или просто за переданные в дар королю сокровища. Здесь можно поставить пушки на рыбачий баркас, ведь он ничем не отличается от кораблей Колумба, отправиться в тропики за слоновой костью. Каждый день десятки судов с новыми завоевателями, торговцами, миссионерами отплывают в неведомые дали.

– Посторонитесь, сеньор! – закричал возница с высокой телеги, размахивая кнутом над спиной коренастой лошади. – Этих красавиц ждут на «Святом Иакове», – кивнул он на прикрученные веревками к брускам-подставам бронзовые шестифунтовые пушки.

Заскрежетали обитые железом колеса, повернулись толстые спицы – повозка тяжело въехала на дубовую пристань.

– Рафаэль, продай парочку! – попросили с облепленного рыбьей шелухой баркаса. – Взамен привезем чернокожих девок!

– Зачем ему негра? – усмехнулся парень. – У него жена страшнее дьявола. Народит нехристей – сам почернеет.

– Купите обезьянку— предложил Магеллану загорелый моряк в красной куртке с зелеными рукавами, синих потертых штанах. – Она кланяется, ест ложкой, строит гримасы, ругается с собаками, показывает султана, когда паши просят деньги.

Он опустил на землю рыжую тварь в черной испанской болеро и цветастых шароварах. Она оскалила зубы, сморщила свирепую рожицу, запрыгала на месте, зашлепала по заду лапой. Толпа захохотала.

– Обезьянка умеет искать золото в южных странах и фрукты, – не унимался торговец. – На островах она послужит вам лучше собаки.

Фернандо не слушал парня. Придерживая болтавшийся у пояса на серебряной цепочке расшитый замшевый кошелек, чтобы не исчез в суматохе, он шел на край мола, где высились мачты двухпалубного галиона.

Визжали в клетках свиньи, кудахтали куры, кричали гуси и утки, аппетитно чернели копченые колбасы с окороками, булькало в бочках вино, стучали молотки и топоры. Ругались на палубах матросы, с помощью канатов и реев опускавшие провиант в трюм. Женщины с пирса дразнили мужчин, выставляли напоказ прелести: задирали юбки и поправляли подвязки на чулках, нагибались к волне, чтобы натертые мускусной водой евины яблоки вываливались из корсажей. Ах, какая красота в десяти шагах! Да надо работать, спешить, иначе крупный косяк рыбы достанется французам, солнце скроется за тучами, буря запрет гавань, и не успеешь до штормов зайти на Канарские острова, спуститься к тропикам. Все торопятся: одни – продать, другие – купить, третьи – выгрузить и загрузить скоропортящиеся продукты, четвертые – послать привет друзьям.

У «Сант-Яго» (Святого Иакова) королевские чиновники наблюдали за погрузкой мортир. Сюда не пускали зевак, стражники расталкивали алебардами народ, отгоняли от бочек с порохом. Сорокапушечный галион лениво покачивался на волнах. Матросы чистили трюмы, вываливали за борт остатки съестных припасов, латали паруса, плели канаты. Канониры натирали золой орудия, подтягивали на лафетах стальные обручи. Плотники тесали шестиметровые весла, обильно натирали бурым салом уключины, заменяли потрескавшиеся штыри, между которыми на толстых кожаных прокладках перемещались длинные жерди.

Свесившись с бушприта в узловатом гамаке, богомаз на носу судна золотил желтой охрой фигуру святого. Ветерок и волны болтали художника, краска капала в воду, ему на костюм. Он сквернословил, цеплялся за покрытые белилами латы святого. Матросы потешались над ним. Видать, наняли на работу новичка.

– Не лапай его за грудь! – кричали с реи парни, крепившие фок на мачту. – Причастит тебя копьем по башке!

Фернандо с трудом протиснулся сквозь плотную толпу солдат, подошел к перекинутым с причала на борт галиона сходням. Четверо работников на сосновых палках, как на носилках, волокли шестифунтовую красавицу Рафаэля, а сам он около повозки горячо спорил с седым мужчиной.

– Что вам угодно? – властно окликнул тот Магеллана.

– Хочу видеть капитана корабля.

– Сеньор с утра ушел в Тезорариум сдать отчет и получить карты. Я кормчий этого судна, меня зовут Афонсу де Лангаш. С кем имею честь говорить?

– Фернандо де Магеллан – офицер королевского флота.

– Простите, не слыхал, – задумался кормчий. – Вы знакомы с сеньором Бриту?

– Нет. Я хотел узнать, куда отправляется «Сант-Яго»?

– В Малаккский пролив для охраны от испанцев Молуккских островов.

– Разве Папа позволили кастильцам плавать восточным путем через Индийский океан, или король открыл наши порты?

– Нет, но опасаются, что на западном побережье нового материка Нуньес де Бальбоа построит суда и поплывет за солнцем к островам Пряностей. Вы слышали о нем?

– Немного.

– Он поднял в Панаме мятеж, сместил губернатора, не дал высадиться на берег представителю короля Никуесе. На обратном пути в Испанию тот утонул, а Бальбоа приговорили к смерти. Пока двадцать кораблей Педрариаса (Педро Ариаса Давильи) плыли в Панаму, Нуньес с кучкой бандитов пересек материк и открыл Южное море. Сейчас готовится пойти дальше.

– Неужели можно на голом берегу построить корабли? – удивился Фернандо. – Наверное, они сколотили лодки?

– Эти висельники погрузили снаряжение на индейцев и перегнали рабов через перешеек. Часть краснокожих сдохла, выжившие собрали две настоящие каравеллы и оснастили пушками. Бальбоа знает путь в Офир, где золото лежит на поверхности земли. Там оно ценится дешевле любого металла! Король Мануэл не желает рисковать, поэтому укрепляет южные крепости. Бальбоа не остановится на полпути!

– Вы можете передать письмо бывшему капитану Королевского флота Франсишку Серрану? – спросил Магеллан. – Надо доставить послание в Малакку, а там перешлют его на Амбон.

– Мы возьмем письмо с собой, – согласился кормчий. – Кто этот Серран и почему живет на острове?

– Это длинная история. Капитан потерпел кораблекрушение в архипелаге и поэтому больше не хочет выходить в море. Все же я надеюсь увидеть его в Португалии, либо посетить Амбон. В молодости мы вместе сражались с туземцами.

– Вы плавали в южных морях? – оживился офицер.

– Я хорошо знаю те земли, собираюсь в ближайшее время отправиться в Малакку.

– Тогда, тем более, мы обязательно исполним вашу просьбу.

– Завтра мой слуга, – Магеллан кивнул на Энрике, – принесет пакет. Да поможет вам Бог!

Они простились. В люке пушечного порта нижнего яруса блеснула знакомая шестифунтовка. Старую раздувшуюся пушку снесли в повозку Рафаэля. Через неделю она вернется из мастерской перелитым фальконетом или воскреснет мощным орудием. Крестьяне пригнали десяток упиравшихся у трапа баранов. Матросы хватали животных за ноги, взваливали на плечи, тащили в трюм, где в загоне постелили солому.

Чиновники придирчиво разглядывали товары, делали записи в расходных книгах, считали деньги. А разве можно невнимательно относится к своим обязанностям? Казначей и счетовод поплывут в составе команды к проклятому мысу Доброй Надежды, поднимутся на север, будут держать путь на восток по душному Индийскому океану, где многодневные штили сводят с ума. Конечно, в результате выгодного соглашения или занижения цены, дукаты прилипают к рукам, да разве это деньги, по сравнению с теми, что получат офицеры из казны и после продажи собственных товаров!

Война и торговля мирно уживались на неповоротливом галионе.

* * *

Заунывный звук колокола церкви Святого Креста в Верхнем городе сзывал прихожан на вечернюю службу. Магеллан вернулся на квартиру, два месяца служившую ему домом. Это был выходивший фасадом на улочку старенький кирпичный особнячок с тремя решетчатыми окнами и кованой дверью в прихожую. Узкая лесенка с точеными перильцами вела на второй этаж, где в полутемном коридоре чернели три двери. Средняя из них запирала комнату Фернандо. С обеих сторон к ней примыкали маленькие помещения с высокими окнами. В первом, по проходу разместился Энрике, во втором – хозяин дома, одинокий лекарь-старичок, потерявший родных в нашествие чумы.

На первом этаже в гостиной вдоль стен стояли резные шкафы с массой ящиков, дверок, перегородок. В них хранились порошки, мази, сушеные травы, минералы, настойки, хирургические инструменты, атласы, книги по медицине. Комната служила хозяину лавкой снадобий и кабинетом, где за ширмой с алыми розами и зелено-голубыми драконами он осматривал посетителей, а также – классом для бесед с учениками. Из прихожей одна дверь вела в кухню, вторая – в чулан с неглубоким погребом.

Энрике легко вбежал на три ступени каменного крыльца, пнул ногой в медную пластину двери. Отворил хозяин, экономка стряпала на кухне. Он поклонился капитану, поинтересовался здоровьем, помог войти. Трое юношей в темных скромных камзолах с толстыми тетрадями в руках сидели в низких креслах, обитых потертой черной кожей. Гости встали. Капитан мельком взглянул на них, кивнул и с помощью Энрике стал подниматься по лестнице. Он не любил показывать свою болезнь. Зная это, хозяин продолжил диктовать:

«Гвоздичное дерево на Молуккских островах достигает в вышину двадцати метров. Сухие бутоны используют от зубной боли и для улучшения дыхания. Концевые соцветия с нераспустившимися цветами сушат на солнце, пока они не потемнеют. Гвоздика содержит улетучивающиеся при длительном хранении ароматные вещества. При покупке лекарства опустите пару бутончиков в бокал с водой. Если они плавают горизонтально, не тонут и не встают вертикально, то семена утратили жизненную энергию, чудодейственное вещество исчезло. Такую гвоздику отправьте на кухню, она улучшит пищеварение.

По утверждениям Диоскорида и Плиния, малабарский кардамон обладает огромной лечебной силой, помогает от всех болезней. Древние греки и римляне часто пользовались кардамоном. Это покрытое листьями растение поднимается на три метра, размножается семенами и корнем. На стеблях вырастают трехкамерные коробочки, которые сушат на солнце и чуть-чуть поджаривают. Перед употреблением коробочки вскрывают, семена размалывают. Лучше употреблять лекарство по-мавритански – с черным кофе. Ежели пациент не выносит напитка, добавьте в качестве приправы к блюдам».

«Все знает, а ногу вылечить не может», – подумал Магеллан.

Грустные удары колокола усиливали вновь проснувшуюся пульсирующую боль. Капитан захлопнул окно, расстегнул серебряную пряжку на ремне, бросил меч на стол. Повалился на кровать, взглянул на деревянную балку, делившую комнату надвое. С обеих сторон к ней крепились крытые лаком доски. Взгляд расплылся, потолок показался корабельной обшивкой, закачался над головой.

Дверь без стука открылась, вошел хозяин.

– Сеньору капитану плохо? – спросил маленький сутулый старичок с тонкими вздутыми в суставах пальцами.

– Ноет, – пожаловался Фернандо. – Из-за ноги не пошел на мессу, завтра соглядатаи донесут инквизиции.

– С Божьей помощью станет легче, – приободрил врач.

– Господь не занимается мелочами. Я надеюсь на вас, дон Педро.

Фернандо приподнялся на локте, попытался растереть колено. Лекарь опередил его, ощупал сустав, слегка придавил чашечку, помассировал икру.

– Опухоли нет, горячка прошла, – заключил старик, убирая с лица редкие седые волосы, обнажившие выпуклый лоб, впалые виски с пульсирующей жилкой, крючковатый нос, острые скулы. – Сделаем припарку – к ужину поднимитесь на ноги!

– Я слышу это каждый вечер, – усомнился Магеллан, – а нога при ходьбе болит.

– Раньше вы не вставали с постели, передвигались по дому с костылем, теперь спускаетесь в порт, – с улыбкой возразил дон Педро. – Сегодня ученики видели вас на пристани. Хотите выйти в море?

– Да.

– Напрасно. Зиму нужно провести на берегу.

– Чтобы вы делали на мне опыты, – подхватил капитан. – Прекрасная затея! Вы должны платить мне деньги за эксперименты, а не я вам за постой. Вчера вы заворачивали ногу в лопух, позавчера прижигали крапивой, три дня назад натирали зеленой кашей. Вы верите в целебность трав?

– Все травы полезны, – спокойно произнес старик, – надо уметь пользоваться ими. – Корень одуванчика возбуждает аппетит, способствует выделению желудочного сока. Укроп облегчает кашель.

– А зачем привязывали драгоценные камни?

– Проверял трактат Бируни «Книга сводок для познания драгоценностей». Пять веков назад он исследовал более полусотни минералов, собрал старинные предания и рецепты.

– Вы сомневались в мудрости ученого?

– С годами в текст могли попасть неточности.

– Что писал Бируни?

– Рубин очищает кровь. Я привязывал перстень к опухоли, чтобы она не пошла выше по ноге. Горный хрусталь – лед нетающих вершин – удаляет жар. Бирюза… – он немного смутился. – Бирюзою проверял ваше здоровье.

– Как?

– Если бы она потускнела, вы бы умерли.

– А она?

– Не изменилась, – сообщил довольный дон Педро.

– Значит, выздоровлением я обязан бирюзе? – усмехнулся Магеллан.

– Благодарите Господа и заступницу Деву Марию.

Лекарь перекрестился на висевшее в изголовье кровати черное распятие.

– Оставьте, – отмахнулся Фернандо. – Лучше бы они думали обо мне в сражениях с неверными. И потом, вы не верите им!

– Я? – испугался старик.

– А что вы делаете по ночам на кухне? Перегоняете ртуть в золото или варите эликсир молодости? Чем это вы гремите, не костями ли праведников? Что за мазь мумий вам доставили из Африки?

– Я, растерялся лекарь, – готовил отвары.

Его зрачки стремительно забегали, на лице появилось жалкое выражение.

– Не волнуйтесь. Я ничего не скажу на исповеди и буду благодарен вам, если вылечите ногу хоть дохлой кошкой! Ведь у вас с Господом особые отношения, не правда ли?

– Да, да… Я принесу примочку, – заторопился дон Педро.

* * *

После ужина Фернандо велел Энрике вынуть из сундука походную чернильницу, гусиные перья, желтоватый свиток толстой бумаги. Раб придвинул стол к окну, в котором виднелись стены и крыши соседних домов с крохотным кусочком голубого вечернего неба. Поглаживая рукой теплую повязку с приторным резковатым запахом, хозяин принялся за работу.

«Дорогой друг и брат, Франсишко!

– писал он крупными четкими буквами без завитушек и украшений.

– Пользуясь оказией, высылаю вещи и письмо.

С тех пор, как мы отправились в южные моря, жизнь в Лиссабоне сильно изменилась. Белемская гавань выросла в пять раз, заняла пристанью весь берег. Вместо старой церкви, где нас провожали с господином вице-королем в Индию, строится огромный собор, вокруг которого заложили монастырь. Чтобы суда безопасно входили ночью на рейд, воздвигли каменную башню с маяком. Вдоль причалов на берегу выросли склады, лавки, мастерские. В гавани на стапелях закладывают остовы кораблей до шестидесяти пушек и за восемь месяцев спускают на воду. В год строят три десятка разных судов.

От избытка товаров цены на пряности упали на четверть. Каждый месяц, а то и чаще, приходит корабль с островов. Отчеты капитанов хранят в Тезорариуме, куда пускают только командиров экспедиции.

Король выслушал меня благосклонно, ответа не дал, позволил пользоваться секретным архивом. Это обнадеживает меня. Надеюсь приплыть к тебе, если не через Португалию, тоиным путем. —

Фернандо задумался, погрыз кончик пера, выплюнул сор на пол, жирно подчеркнул последнюю фразу, чтобы Серран лучше понял тайный смысл „иного пути“. —

Попытки кастильцев найти дорогу к островам Пряностей ускорят продвижение нашего дела.

Я просил для него три каравеллы.

На верфях строят суда с малым развалом бортов и несколькими палубами. Я полагаю, на волне они менее остойчивы и не так безопасны, как прежние. Корабли называют „галиотами“, наверное, потому, что происходят от галлов. Из Германии и Нидерландов привозят стальные пушки, не уступающие прочностью бронзовым кулевринам. Капитаны боятся брать их, орудия крепят на стенах.

Из Италии приезжают ученые мужи, учат народ мудрости, ссылаются на латинян и Евангелие. Папа приказал украсить Ватикан голыми языческими образами. Я этому не верю. Король позволил рисовать в церквах обнаженные руки и ноги до колен. В лавках продают срамные картины. Вместо серенад по ночам играют на дудках, виолах, трубах, танцуют сарабанду и куранту, стоя в два ряда друг против друга. Мечи льют тоньше и длиннее.

Крестьяне уходят из деревень, записываются в матросы, отчего хлеб дорожает. Бродяги кормятся на берегу, пока не попадут на рыбацкие суда. Прочих ловят, ссылают в мастерские, обучают ремеслам. После определенного срока людям возвращают свободу. В стране открыто торгуют рабами, в знатных домах появились красные и черные слуги. Иногда их крестят, дают христианские имена, что и я сделал с Энрике.

Пенсию тебе не дали за самовольный уход со службы. Желаю здравствовать! Фернандо де Магеллан».

Высохли последние строки, потемнело небо за окном, а он сидел, слегка поглаживая больную ногу, смотрел на ветвистые раковины, тускло поблескивающие розовым перламутром; на побуревшие в сумраке красные кораллы, украшавшие рукоять меча; на крест с оживавшим по ночам обнаженным Христом, чью боль в ноге от гвоздя он ощущал в жару.

Вынужденный бездействовать, Магеллан одинокими вечерами запирался в комнате, ложился на кровать, глядел в потолок. Доски начинали двигаться, скрипеть, из окна просачивался свежий воздух, мысли уносились за тысячи миль на край света, где под ногами топилась смола палуб, шумели деревья, где в маленькой хижине под пальмовыми листьями с молодой туземной женой жил единственный друг, променявший бесконечные тревоги капитана на первобытное счастье.

Фернандо мог остаться на островах, но он хочет славы и денег, много славы и много денег. Мечтает стать вице-королем открытых земель, собственных островов и архипелагов; хочет из четвертого разряда дворянства перейти в первый; быть здоровым, сильным, великим. Поэтому он здесь и не покинет дворец, пока Мануэл не примет его предложение.

Глава IV
Секретный архив

Королевское хранилище Тезорариум – библиотека книг по мореходному делу, карт, глобусов, образцов навигационных инструментов, судовых записей, отчетов капитанов – расположилось в старом низком сводчатом здании с узкими стрельчатыми окнами, толстыми стенами, массивными коваными дверьми с большими надежными замками, издающими мелодичный звон при повороте ключей. Здесь собрали все, что накопил человеческий опыт в познании морей и океанов, от подробнейшего описания течений и ветров до фантастического чудища крак, лежавшего на поверхности воды так долго, что на его спине вырастали деревья, селились люди и звери, пока он не опускался в пучину. На таком лжеострове служили мессу монахи святого Брендана, мореплавателя раннего Средневековья. Здесь были научные трактаты о драконах длиною в милю, заглатывающих корабли и флотилии; о сосущих рыбах, затягивающих в глубь лодки и каравеллы; об огромных птицах рух, ударами крыльев ломающих мачты, когтями раздирающих паруса. Серьезные люди спорили на латинском языке, как едят двуглавые великаны и разговаривают туземцы с песьими головами. Легенды подтверждались рождением уродцев, поэтому сказкам верили, передавали их из уст в уста с добавлением подробностей. Но не ради диковинных рассказов приходил сюда вторую неделю Фернандо, он привык к ним с детства, как привыкают к бесхвостой собаке, не задумываясь над тем, что родилась она нормальной.

Магеллан перечитывал, запоминал, выписывал сведения по навигации, искал подтверждение своим мыслям, намек на проход через Америку в Индию, который безуспешно искали Колумб, Пинсон, Кортериал, Кабот, Веспуччи и многие капитаны с твердым упорством фанатиков, абсолютно убежденных, будто моря должны соединяться между собой.

– Желаете посмотреть карты? – слегка поклонился в приветствии служитель, земной меритель пространства, поседевший и располневший в тиши прохладного кабинета.

– Да, сеньор картограф.

– Указом от 13 ноября 1504 года под страхом смертной казни запрещается разглашать сведения относительно земель и судоходства южнее африканской реки Конго, «дабы иностранные государства не извлекали выгоды из открытий, сделанных Португальской короной».

– У вас лежит моя расписка, но каждый раз, когда я прихожу в Тезорариум, вы напоминаете об этом.

– Я исполняю свой долг, – миролюбиво согласился служитель.

Отворилась тяжелая резная дверь в полтора человеческих роста, с литыми латунными бляшками и стальным нидерландским замком. Офицер прошел в зал, где вдоль стен и посередине стояли шкафы, а у окон – столы, заваленные бумагой, кистями, красками. Рядом с ними работал переплетный станок, принесенный из полуподвальной мастерской, где травили клопов и тараканов. Пахло кожей, рыбьим клеем, скипидаром, растительным жиром, запахом свежеотпечатанных книг. Отчеты капитанов подвергались тщательному изучению. Документы приводили в порядок, перерисовывали, размножали, переделывали в крупные атласы. Около десятка ученых занимались исследовательской работой, систематизировали знания по географии, астрономии, навигации; собирали первые сведения по этнографии народов Африки, Азии, Индии, Малайзии, Америки; размещали в соседнем зале привезенные в дар чудеса заокеанских владений, не представлявшие ценности для казны. В будущем диковинкам хотели выделить специальное помещение.

Лучи солнца сквозь узкое оконце нагрели крышку стола, легли на мраморные плиты пола. Точеный трехногий стул, с узкой доской вместо спинки и старой зеленой подушечкой, заскрипел под весом Фернандо. Он распахнул дверцы шкафа, сбросил подушку на пол, встал башмаками на стул, принялся рыться на верхних полках, где накануне прервал занятие. Там лежали портуланы индийских морей, хорошо знакомых ему по плаваниям. Компасные карты предназначались для торговли, детально изображали очертания береговой линии, имели (вместо меридианов и параллелей) сетки, указывающие истинное положение стран по магнитной стрелке. Главными особенностями портулан были: изображение линейного масштаба, большая подробность линии суши, наличие от восьми до двадцати двух линий компасной сетки, служивших кормчим для прокладки курса. Стрелки расходились из точек, называемых розами ветров, которых могло быть до шестнадцати штук. Розы ветров располагались вокруг изображаемых объектов. Портуланы чертили без учета сферической поверхности Земли. Значительная часть была нарисована рукою шкипера на китайской бумаге, славившейся белизной и качеством поверхности. Встречались дорогие карты, исполненные на телячьем или козьем пергаменте, расцвеченные растительными и минеральными красками, с яркими кистями на концах. На лентах красовались восковые или сургучные печати капитанов. Пергамент сворачивали трубочкой, завязывали тесьмой, скрепляли замочками. Несколько портулан были выполнены индийскими и китайскими моряками на шелковых полотнах горячими красками. Такие произведения картографического искусства накручивали на древко, как полотнища знамен, хранили в чехлах, расшитых нитками с мелким жемчугом. Нередко среди них попадались простые изображения побережий и островов, начертанные на дешевой бумаге неизвестными лоцманами. Залитые чернилами, отсыревшие во влажном тропическом климате, погрызенные мышами, изгаженные насекомыми, они не вызывали интереса у служителей. Листы небрежно засовывали в шкаф, где лежали десятки подобных изображений островов. Попробуй, разбери в Лиссабоне, какое из них точное? Если эскиз незнакомого человека противоречил предыдущим, его не копировали до сверки.

Магеллана особенно интересовали забытые карты, хранившие тайны неразгаданных течений, неизвестных проливов. Он знал, какими неточными бывают самые достоверные портуланы. Туманы, штормы, муссонные дожди помешали кораблю приблизиться к берегу – и вот на полотне ложится прямая линия, а ведь за отвесными скалами скрывались уютная бухта, устье реки. Пройдет много времени, прежде чем следующая экспедиция откроет их.

Опасаясь сорваться с покачивавшегося под ногами стула, Фернандо думал о том, что зря взялся просматривать шкафы с южными картами. Здесь он не найдет ничего интересного. Следовало изучить документы плаваний от Конго на запад, а не на юг. Если так дела пойдут дальше, ему потребуются месяцы для изучения архива. Утомившись и наглотавшись пыли, капитан слезал со стула, садился отдыхать к окну, спиной к солнцу, блаженно расслаблялся в тепле, поглаживал ноющую от напряжения ногу.

В полдень в крепости палила пушка, заходил служитель и вежливо напоминал о наступлении обеда с дневным отдыхом, приглашал офицера вернуться для продолжения работы после сиесты. Вторую половину дня Магеллан проводил дома. Выполнял предписания врача: прогревал ногу в воде, натирал колено настоем трав, обертывал молодыми листьями лопухов, лечившими одновременно и от ревматизма.

Вот и сегодня, он лениво повернул голову к окну, посмотрел на солнце, надо ли влезать на предательский стул? Солнце сияло далеко от шпиля соседнего дома, где его настигала пушка. Фернандо нехотя побрел к шкафу. Оставалось разобрать правую верхнюю полку, куда давно не заглядывали служители. Капитан брезгливо поморщился, провел пальцем по бархатному слою пыли на листе желтой грязной бумаги, хотел отбросить портулану в сторону вместе с мусором, но под полоской от пальца отчетливо увидел очертания восточного побережья Южной Америки. Усталость вмиг исчезла.

Он осторожно стряхнул пыль, положил карту на нижнюю полку, начал внимательно изучать содержимое соседних листов. На них небрежно обозначалось южное побережье Африки. Вероятно, поэтому работники сложили карты вместе, как непригодные для использования. Магеллан вернулся к находке. На куске дешевой бумаги в локоть величиной, с правой стороны свинцовым карандашом бесформенной лепешкой, изображалась Африка, угадываемая в фантастическом рисунке по названию портов, рек, географических точек. Жирная линия нулевого меридиана повторяла экватор, прочая проекционная сетка отсутствовала. В левом нижнем углу помещалось подобие Южной Америки, северная часть континента – намечена штрихами. То ли ее не успели нарисовать, то ли вообще не хотели чертить. Посреди карты в Атлантическом океане бушевали волны с отвислыми гребешками, стрелки обозначали течения и преобладающие ветры в разное время года. Бесценные сведения для навигатора!

Черные стрелки Канарского течения спускались от Португалии вдоль Африки, смешивались с Северным Пассатным потоком на двадцатом градусе северной широты, поворачивали к берегам северной части Южной Америки. По экватору на запад шло Южное Пассатное течение, разделявшееся на Гвианское, поднимавшееся на север, и Бразильское, опускавшееся к югу вдоль американских берегов. От мыса Доброй Надежды к экватору стремилось Бенгальское течение, сворачивающее на запад и сталкивающееся с Бразильским. В этом районе Атлантики, между десятым и тридцатым градусами южной широты, от борьбы течений возникали водовороты. Кормчий подчеркнул опасность рисунком морских чудовищ, готовых поглотить заблудившиеся корабли. Зона южной Атлантики делилась на неравные отрезки с пояснительными обозначениями: «теплая вода», «средняя», «холодная». Маленькими лодочками с белыми парусами обозначались январские ветра, темными – июльские. Они направлялись с юга на северо-запад, а у берегов Африки – на восток, северо-восток. Только в гиблом месте (в центре южной части океана) воздушные потоки стремились прямо на юг. В пояснении указывалось, будто они выносят к Ледяной земле.

Забыв об узком стуле и больной ноге, Фернандо тщательно исследовал карту. В первую очередь его интересовал пролив через американский континент, замеченный под слоем пыли, когда палец прочеркнул ее пополам. Между тридцатым и сороковым градусами южной широты в сузившейся части материка, примерно там же, как и на карте покойного шкипера, белел проход в Южное море, названный Paso Incognito – «Неизвестным». Магеллан искал знакомые ориентиры, обозначения мест, подпись картографа, дату. Не копия ли это его карты? Фамилия пилота отсутствовала. Фернандо понял, что нашел портулану неведомой экспедиции, возможно, не знавшей очертаний Северной Америки и неопределенно обозначившей материк. Ценность документа возросла. Значит, пролив на карте Магеллана – не досужий вымысел, люди подтвердили существование прохода.

Почему служители забраковали лист? Неужели небрежное изображение берегов ввело их в заблуждение? Если экспедиция открыла пролив, искомый более двадцати лет, то зачем подробно чертить известное любому капитану? Они принесли на родину важную весть, а им не поверили из-за плохой карты. Он заново «откроет» пролив, и не его вина, что слава достанется ему.

Магеллан проверил течения, направления ветров, расположение пролива. Все просто: течения – попутные, ветра – прижимают суда к материку и не унесут в океан, пролив – южнее исследованных Веспуччи и Кабралом берегов. Осталось получить корабли!

– Интересуетесь архивом? – послышался от дверей резкий голос— Готовите экспедицию? – В зал вошел худощавый сутуловатый мужчина в черном камзоле и, не дожидаясь ответа, скороговоркой доложил: – Служитель рассказал мне о вас. Вы подарили старику раковину удивительной красоты, поющую голосами сирен. Он вам очень благодарен. Почему вы на стуле? Разве нельзя приказать принести карты в кабинет? Нашли что-нибудь занятное?

Застигнутый врасплох, Магеллан в растерянности протянул портулану незнакомцу.

– Это карта Африки, – сказал он.

– Увольте, – замахал руками мужчина и скривил нос, будто собирался чихнуть от пыли. – У меня есть превосходный атлас придворного картографа Мартина Бехайма. Бедняга умер восемь лет назад, не раскрыв тайны своего творения, – при этом вошедший захихикал, словно намекал на портовых проституток. – Я покажу его вам. Мы ведь знакомы, не правда ли?

– Кажется, встречались, – пробормотал Фернандо.

– Во дворце, – подсказал мужчина.

– Припоминаю… – промямлил Магеллан.

– Руй Фалейра, – второй раз представился астролог.

Капитан поспешно сунул карту на место, спрыгнул со стула.

– Вы собирались составить мне гороскоп, – чуть насмешливо осведомился он, отходя на два шага к стене.

– Вы отказались, вы не верите звездам, – разочарованно закачал Фалейра длинной головой с безобразно торчащими клочками волос, крупным лбом и бугристыми висками.

– Отнюдь, я помню слова почтенного Колумба: «Существует только одно безошибочное корабельное исчисление – астрономическое. Счастлив тот, кто знаком с ним!»

– Неплохо. Что еще вы знаете о звездах?

– Умею определять широту и долготу места, проложить курс кораблю, вести судно до рассвета, вычислить по таблицам солнечное затмение, ожидаемые положения светил.

– Недурно для капитана. И все?

– Разве мало?

– Это основы таинства, доступные ученикам. Истинная наука скрыта от непосвященных.

– Движением планет руководит Создатель, определяющий законы небесной механики, – возразил Магеллан.

– Он указывает нам путь через ход звезд.

– Допускаю. Однако толкование их перемещений слишком субъективно. Вы помните, как император Тиберий относился к астрологам? – Фалейра кивнул, почесал костлявым пальцем сухой желтый нос— Корнелий Тацит в «Анналах» рассказывает, будто, желая узнать будущее, император тайно посылал слугу в Рим за прорицателем, и тот горной тропой в скалах над морем проводил ясновидца на виллу. Если господину не нравилось пророчество, после беседы служитель на обратном пути сбрасывал астролога в бездну.

– В шестой главе Тацит писал, – продолжил за капитана ученый: – «Собственные злодейства и мерзости обернулись для него казнью. Недаром мудрейший из мудрых, Сократ, имел обыкновение говорить, что если бы удалось заглянуть в душу тиранов, то нам представилось бы зрелище ран и язв, ибо как бичи разрывают тела, так жестокость, любострастие, злобные помыслы раздирают душу, – уверенно цитировал астролог. Он поднял глаза к потолку, сложил руки за спину и переминался с ноги на ногу словно застоявшаяся лошадь. – Единовластие и уединение не оградили Тиберия от душевных терзаний и мучений, в которых он признавался», – победно закончил ученый. – Больного императора под ворохом одежды задушил телохранитель Макрон, начальник преторианских когорт, – с грустью добавил Фалейра. – Вы напрасно сомневаетесь в астрологии. Но я искал вас не для составления гороскопа. – Он поднял на офицера горячие шальные глаза, придвинулся вплотную, прижал его к шкафу и заговорщицки промолвил: – Мне рекомендовал вас граф де Огильи!

– Кто? – не понял Магеллан, двигаясь бочком на свободное пространство. – Какой граф? Зачем?

– Королевский секретарь. Он сообщил по секрету, – наступая на капитана, полушепотом говорил астролог, – о вашем намерении достичь островов Пряностей западным путем! – он многозначительно дернул головой в сторону окна. – Я окажу вам неоценимую услугу. По моим расчетам и картам вы пересечете Южное море с легкостью белой птички, – Фалейра помахал руками, как крыльями. – Тьфу, забыл, как ее зовут. Ах, да – альбатрос. Разве Колумб достиг бы Эспаньолы без помощи Тосканелли, без его доказательств шарообразности Земли?

– Это сделал Аристотель, – поправил капитан. – Он исследовал затмения Луны и по тени Земли на ночной планете утверждал, будто она круглая. Причем здесь Тосканелли?

– Знаменитый флорентиец определил протяженность водного пространства до континента, посоветовал адмиралу захватить астрономические таблицы Региомонтана и «Эфимериду» Пурбаха для вычислений положений Солнца, Луны, планет. Укрепил веру в успех. Он многое сделал для Колумба. Я дам вам больше! – Фалейра выкатил страшные глаза, отбросил стул, за которым прятался Магеллан, и, брызгая от волнения слюной, сдавленным шепотом произнес: – Я покажу проход!

– Проход? – опешил Фернандо и вдруг тоже шепотом спросил: – Откуда вы знаете о нем?

– Он обозначен на карте Бехайма! – выпалил ученый и прикрыл рот пальцами. – Это тайна картографа, оригинал до сих пор не найден. Пролив посчитали бредом старика, предсмертным завещанием потомкам, желанием подтолкнуть моряков к поискам канала через континент. О карте скоро забыли, но я сохранил ее. Граф де Огильи намекал на ваши документы, мы можем объединить поиски. Соглашайтесь, капитан, соглашайтесь, – торопливо говорил он, будто сегодня предстояло садиться на судно, плыть к Америке. – Вы станете богатым человеком, вас произведут в адмиралы, в кавалеры ордена, молва разнесет ваше имя на весь мир, вы покорите…

Гулкое эхо пушечного выстрела прервало лавину слов астролога. Он замолчал, отступил на шаг от Магеллана. Тот подошел к столу, задумчиво поскреб пальцем крышку, поднял голову навстречу теплым солнечным лучам и сказал:

– Я согласен. А вам какая польза от предприятия?

– Я стану первым королевским астрологом! – гордо заявил Фалейра. – Надеюсь, вы не забудете меня… – Он изобразил придворного, важно прошел по залу, но у шкафов спохватился, бегом вернулся к окну и закончил: – Мы поплывем вместе. Я буду делать расчеты, составлять карты, а вы – управлять флотилией. Славу и почести разделим пополам. Не возражаете?

– Нет, – улыбнулся капитан, настолько неожиданным и смешным выглядело предложение астролога.

Дверь с шумом отворилась, на пороге появился служитель.

– Время обеда, сеньоры! – торжественно объявил он и виновато добавил: – Мне придется прервать вашу беседу.

– Закончим разговор на улице, – согласился ученый, схватил под руку Фернандо и потащил к выходу.

Глава V
Новые друзья

Служитель запер двери хранилища на массивный немецкий замок, отправился домой. Магеллан с Фалейрой очутились на пустынной улице. Ярко светило полуденное солнце, на черепичных кровлях ворковали голуби, драчливые воробьи купались в пыли под окнами Тезорариума. Навьюченный ослик дремал в тени у соседнего дома. Легкий ветерок трепал занавески в раскрытых окнах, колыхал цветы в горшках на балконах, развевал редкие волосы на лысеющей голове ученого.

– Пообедаем в кабачке! – не терпящим возражений голосом произнес Фалейра. – Я познакомлю вас со старым капитаном, обошедшим весь свет, повидавшим много диковинных вещей. Вы слышали о сердцеедах? Нет? Удивительно. Это ужасные существа, лучше о них расскажет сам капитан. Меня интересуют женщины, рожающие без мужчин. Неужели это возможно? Говорят, в южных морях есть такие острова. Меня бы туда, я бы не пропал! – он вновь торопливо резко засмеялся. – Вы видали туземок? Ах, даже жили с ней! Она устроена так же, как белые женщины? Вы не обнаружили особенности? Нет? Удивительно. Ежегодно в Лиссабон привозят цветных рабынь. Я не решаюсь посмотреть на них. Говорят, они больные. Святые отцы запрещают прикасаться к ним. Это все равно, что заниматься любовью с лошадью или собакой, не правда ли? Нет? Странно.

Вы слышали, вчера в гавани подрались две команды матросов? Раненые так вопили, что сторожа пригрозили спалить корабли, если не уберутся восвояси. Любовница короля родила на прошлой неделе мальчика. В Португалии появился новый граф, – тараторил Фалейра, пока они спускались к набережной. – Во дворце обеспокоены… Нет, не юным графом, а падением нравов. Участились случаи бегства монашек из монастырей. Вы знаете, кто их ворует? Офицеры! Они женятся на красивых, а дурнушек бросают. У меня нет семьи, я одинок, как и вы. О, я все знаю о вас. Навел справки в канцелярии, где вам выплачивают пенсию. Она смехотворно мала, требуйте прибавки! Теперь у вас, то есть у нас, будет много денег. Я куплю двухэтажный дом с садом на окраине города и оборудую обсерваторию. У меня появится много учеников и титулов. Мой метод определения пространств узнают в Европе, а за составление гороскопа начну брать по сотне эскудо.

Для этого надо определить состояние звездного неба, отыскать светила, находившиеся на востоке в час рождения заказчика, в момент первого крика. Приходится перерывать атласы, противоречащие друг другу. В конце концов, плюнешь на небесные тела и составишь, как Господь повелит. Для вас я обязательно сделаю истинный гороскоп. Вы помните, когда родились? Досадно. Хотя бы день месяца? Тогда гороскопы будут для вас неточными. Можно составить на ангела-хранителя. Господь с вами, на Деву Марию нельзя! Она была нечестивица, – и он противно засмеялся. – Вы верите в непорочное зачатие? Тогда туземки должны общаться с ангелами. Я вас не боюсь, вы не донесете инквизиции. Вы чувствуете, как сильно нужен я вам. Я верю в Спасителя, однако не могу представить, как сгнившие трупы воскреснут и толпой устремятся на небо. Вы думаете, туда попадут избранные? Апостол Петр откроет ключиком нам двери Рая? Я накупил индульгенций на двадцать лет вперед, могу поделиться лишними бумажками, а жить легче не стало.

Вы правы, все в мире относительно. Вращаясь вокруг Земли, Солнце клонится к западу, но, возможно, на самом деле Земля движется вокруг Солнца. Живший за триста лет до рождения Христа александрийский ученый Аристарх Самосский с помощью простейших геометрических и математических инструментов определил диаметр Луны в треть земного. В момент полнолуния, когда угол между линиями, соединяющими центры Земли, Луны и Солнца, образует девяносто градусов, подсчитал величину второго угла: Луны, Земли и Солнца. Зная сумму двух углов, нашел третий и расстояние от Земли до Солнца. Оно в десять раз больше, чем до Луны! Следовательно, диаметр Солнца значительно превосходит земной! Скажите, разве может великое тело вращаться вокруг малого вещества? При чем здесь Господь, я говорю об Аристархе Самосском!? Он построил систему мира с Солнцем в центре, заставил Землю облетать светило, вращаться вокруг своей оси, дабы происходила смена суток. Прочие планеты по круговым орбитам огибают Солнце. Почему абсурдная идея? В ней есть логика. Система Аристарха не позволяет проводить расчеты движения планет, так как без точного знания их диаметра и отдаленности друг от друга это невозможно, но в ней есть рациональное зерно: мир неизмеримо шире нашего представления!

Не хотите слушать об Аристархе, расскажу о Данте. В «Божественной комедии» он дает угодное церковникам строение Вселенной. По представлению Аристотеля, Земля имеет форму шара, внутри которого заключен Ад из девяти кругов. Наша планета висит в пустоте, ее окружает Вселенная, состоящая из нескольких сфер, этажами расположенных над сушей. Это – водяная оболочка, воздушная, огненная, эфирная. Последняя устроена из прозрачных скорлупок (сфер), на которых закреплены светила. Первая из них – сфера Луны, затем Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна. На восьмом небе расположены сотни приколоченных золотыми гвоздями неподвижных звезд, на девятом – божественный машинный зал с перводвигателем, приводящим в движение всю сложную конструкцию. Поверх Вселенной, в Раю, на границе с пустотой селятся души блаженных. Это место называется Эмпиреем, оно неподвижно лежит на вращающейся системе. Чудак Колумб опрометчиво утверждал, будто Рай находится на земле юго-западнее открытых им островов! Адмирала ругали за это, чуть не отлучили от Церкви. Он не одинок в посягательстве на систему Аристотеля, – Фалейра схватил Магеллана за рукав, понизил голос и, озираясь по сторонам, сообщил по секрету: – В Польше, в Эрмендландской епархии, в городке Фромборге молодой канонник собора в кругу друзей проповедует гелиоцентрическую систему Мира! А вы обозвали Аристарха Самосского сумасшедшим! Все в жизни относительно. Сегодня одна теория, завтра – вторая, послезавтра – третья, либо возрождается первая. Мы еще услышим о Николае Копернике, если инквизиция не сожжет его раньше времени.

Ага, вон и золотая бочка над входом в харчевню. Я давно знаю хозяина. Он удачно выдал дочь замуж по моему гороскопу, она родила кучу детей. Вот и добрались.

Как вы думаете, сколько ангелов помещаются на одной звезде? – не унимался астролог, пропуская капитана в дверь трактира. – В Священном Писании Даниил говорит о легионах, Матфей в двадцать пятой главе Евангелия – о «тысяче тысяч», Иоан в Апокалипсисе – о «тьмы темь». Совсем не понять, сколько Господь наплодил их. В девяностом псалме Давид сказал, будто у каждого человека есть ангел. Христос велит им: «Блюдите, да не презрите единого от малых сих», то есть нас. Значит, вокруг нас миллионы ангелов! Как они поместятся на звездах? Я спрашивал у капеллана, а меня обвинили в безбожии. Священник сказал: «Ангелы – суть духи, одаренные умом, волею, могуществом гораздо в большей степени, чем человек». Если они – духи, тогда почему прилетают во плоти? Вы встречали своего ангела? Простите, я не богохульствую, мне интересно, какие они? Ангелы поведали бы нам о светилах. Не напрасно же они перемещают звезды на небосклоне? Сядем у окна, – посоветовал астролог, подставляя скамейку Магеллану.

* * *

Они очутились в знакомой таверне. В пустом зале жирные мухи смело ползали по столам, в камине тлела зола, у бочек с вином на каменном полу кровью алела лужа, валялась медная кружка.

– Хозяин, – закричал Фалейра, – куда ты пропал? Неси обед или мы уйдем в соседнюю харчевню!

За приоткрытой дверью послышался шум, стук деревянных сандалий. Взвизгнули петли, створка отползла назад, на пороге показался старик в широкой холщовой рубахе поверх штанов. Растирая руками поясницу и недовольно хмурясь, побрел к посетителям, вспугнул тряпкой мух, пробурчал что-то невразумительное.

– Себастьян! – радостно воскликнул Фалейра. – Я привел капитана послушать о сердцеедах. Скорее неси вина и рассказывай!

Старик протер мутные полусонные глаза, зевнул, перекрестил рот, прикрыл красные веки, принялся читать молитву. Астролог толкнул моряка в плечо, он отлетел к стене и мигом проснулся.

– Чего рассказывать? – обиделся Себастьян. – Капитан сам плавал в южных морях.

– Я с удовольствием послушаю, – засмеялся Фернандо. – Сеньора звездочета интересуют туземные женщины. Ты встречал их?

– Хозяину привезли одну, живет в каморке на втором этаже.

– Не врешь? – заинтересовался Фалейра. – Сколько он берет за нее?

– Золотой.

– Почему так дорого?

– Охотников много.

– Я дам тебе половину! – забыв о вине и сердцеедах, предложил Фалейра. – Пока хозяин спит, проведи меня к ней!

– А если она поднимет шум?

– Это моя забота! – прервал астролог, поспешно вытаскивая горсть монет. – Сеньор капитан, я отлучусь на минуту. Не успеет слуга принести обед, как я вернусь. Вы советовали посмотреть на нее. Ну, забирай деньги, забирай! – торопил астролог старика, засовывая ему в руку мораведи и подталкивая к двери. – Вечером принесу лекарство от хвори, какое нигде не купишь. Покрепче прикрой дверь и последи за хозяином, чтобы ничего не узнал!

Себастьян нерешительно потоптался на месте и, увлекаемый Фалейрой, пошел на второй этаж. Дверца захлопнулась. Вскоре старик вернулся, принес из кухни латунное блюдо с жареным мясом и овощами, налил бокал терпкого вина. Еда показалась Магеллану пресной, он попросил пряностей. Согнувшись и шаркая подошвами, старый моряк побрел на кухню. Фернандо ослабил шнуровку камзола, положил на стол длинный узкий кинжал.

Звякнувший над дверью колокольчик пропустил в таверну высокого стройного мужчину средних лет в ярком цветастом костюме с малиновым беретом на голове. Не обращая внимания на Магеллана, широко расставляя ноги и слегка покачиваясь, он пересек зал, скрылся за дверью во внутренние покои.

Наверху послышались женский визг, брань, шум хлопающих дверей, торопливый стук башмаков по лестнице. Из коридора с безумными от страха глазами, с растрепанными клочками волос на красном, вздувшемся венами лысоватом черепе, выскочил астролог. Не глядя под ноги, натыкаясь на столы и скамейки, звездочет выбежал на улицу. Мясо застряло в горле у Фернандо, к нему со скомканной шляпой ученого и ножом в руке приближался разъяренный незнакомец. Из кухни с коробочкой пряностей выскочил Себастьян, встал между ними.

– Успокойся, Эстебан! Сеньор пришел пообедать! – пояснил старик.

– Поднимаюсь наверх, а там желтая медуза тычет гнилые присоски в живот Изабеллы. Сгоряча я промахнулся, разрезал подушку, а слюнтяй выскочил вон. Где твой хозяин? – схватил он за плечо моряка. – Я проткну его вместо плешивого старика, раз пускает к девке мужчин!

– Сеньор спит. Кто-то незаметно пробрался с улицы, – соврал Себастьян, умоляюще глядя на Магеллана.

Тот взял кортик, поднялся из-за стола.

– Офицер Королевского флота, Фернандо де Магеллан, – веско произнес он, чуть поклонившись красавцу.

– Эстебан Гомес, – запальчиво представился мужчина. – Это ваш приятель поднимался наверх?

Фернандо собирался ответить положительно, но заметил отчаянные глаза боявшегося ссоры старика и неопределенно мотнул головой.

– А, черт! – выругался Эстебан и с отвращением швырнул шляпу астролога на пол.

Поправляя одежду, с жилой половины спустился хозяин. Появились две служанки, готовившие на кухне. Женщины боялись приблизиться, прижались к стене.

– В чем дело, сеньоры? Что за шум? – заволновался хозяин, оглядывая зал, не пропало ли чего?

– Я захожу к Изабелле, – приступил к рассказу Эстебан, – а она, подлая дрянь, подставила брюхо старикашке. Он чмокает ее губами и млеет от счастья. Ноги моей у нее больше не будет! – вдруг закричал он, наступая на трактирщика. – Плохо ты присматриваешь за ней! Все золото выудил из меня, а девку сделал проституткой! Тьфу, иуда проклятый!

– Ради Бога, успокойся, – просил Себастьян. – Спрячь нож, не то перережешь всех. Выпей вина! – он с трудом усадил его за стол к Магеллану. Хозяин бегом притащил кружку с рубиновой жидкостью.

– Пей, Эстебан! – уговаривал трактирщик. – Я запру ее на замок, прорежу в дверце дырку, стану кормить горохом, пока не покается.

– Нет, – упорствовал великан, – не пойду к Изабелле заразу цеплять! Продай ее.

– Хорошо, – согласился хозяин. – Завтра поговорим.

После двух кружек Эстебан заметно опьянел. Из-под берета выбились темно-каштановые волосы, рассыпались по чистому широкому лбу. Капельки вина стекали с кончиков усов на коротко подстриженную бороду. Тонкие губы мягко касались бокала, острый нос нырял внутрь, хрупкая переносица с разлетающимися крыльями бровей торчала над кромкой. Оливковые глаза обиженно и доверчиво глядели на Магеллана.

– Так в жизни бывает, сеньор офицер, что все неприятности вместе валятся на человека, – объяснял он, потягивая вино. – Вчера за драку в гавани меня выгнали с корабля. Лучшего кормчего Португалии! – он хмельно ударил в грудь кулаком. – Кастильцы накинулись на нас с ножами, а мы лишь попортили им шкуры. Король избегает скандала с соседями, поэтому нас сняли с корабля, высадили на берег. Где справедливость? Они пиратствуют в наших морях, портят девок в Лиссабоне! Мануэл все прощает кастильцам, лишь бы с ними не связываться. Покончив с маврами на материке, испанцы совсем обнаглели. Попомните меня, мы столкнемся с ними на суше и на море. Они станут врагами в борьбе за новые земли. Кормчий с «Сант-Яго» сказал мне, будто кастильцы намерены с западного побережья достичь Индии.

А сегодня изменила Изабелла, – вспомнил он о туземке. – Паршивая стерва! Вечно лопочет по-своему, предательски не смотрит в глаза. Я знал, чувствовал, что лжет. Мигель советовал зайти без предупреждения, проверить… Поднимаюсь, а там черная крыса с крестом! – Эстебан снял берет, протер взмокший лоб. – Одна беда не ходит. Надо бежать, пока еще что-нибудь не случилось.

– Куда вы собрались? – поинтересовался Фернандо. – Разве нельзя устроиться на новое судно?

– Возьму в аренду баркас, наловлю на улицах кошек, – не слушал его кормчий, – отвезу в Московию. Там за хорошую кошку дают корову, а за персидскую – целое состояние! На вырученные деньги привезу меха, продам шкуры, куплю… – он заколебался, не зная, как распорядиться богатством, потом уверенно закончил: – Каравеллу! У меня будет собственный корабль! Начну возить пряности и рабов. Эй, Себастьян, – позвал моряк старика, – завтра поможешь мне наловить кошек? Возьму тебя в долю, вместе поплывем на север.

– Разумеется, – поддержал намерение старик. – Я отдам тебе хозяйского кота. Он разжирел от безделья, а по ночам устраивается спать на моих больных ногах, – с гордостью сказал Себастьян. – Однако, торговля кошками – не лучшее ремесло. В Англии королева позволяет капитанам нападать на кастильские суда, перевозящие золото из Нового Света. Пока его добывают немного, но скоро пойдут караваны. Вот бы нам попытать счастье! – мечтательно произнес старый матрос.

– Для этого необходим надежный восьмипушечный корабль, – возразил Гомес— Знаешь что… – решительно проговорил он. – Мы захватим его в гавани у кастильцев! Сеньор офицер – забыл, как тебя зовут – ты поможешь нам?

– Непременно, – засмеялся Фернандо. – Только подождем, пока стемнеет.

– Правильно! – согласился кормчий. – Неси еще вина, Себастьян! Нет, погоди, сходи к Изабелле, забери мое коралловое ожерелье, я подарю его Марии.

За вином и разговорами просидели до вечера. Когда в зале зажгли камин и собрался народ, пошли в гавань, но не для пленения испанского судна, о нем давно забыли, а подышать свежим воздухом, полюбоваться закатом, посмотреть на алые паруса в косых лучах солнца, на белоснежных чаек. Поддерживая друг друга, прошли по настилу вдоль набережной, постояли на краю мола, поглядели, как солнце золотым блюдом скатилось в волны. Протрезвевшие друзья побрели в темноте назад, но не дошли до «Золотой бочки», заглянули в грязную портовую таверну, где вчера Эстебан устроил дебош. Проклятых испанцев не нашли – они на рассвете уплыли на юг, – но встретили друзей кормчего. Беседа затянулась допоздна.

Пьяного, полусонного Магеллана посреди ночи Эстебан притащил к Марии, где тот сразу заснул в прихожей, не успев оценить красоту женщины. Утром Энрике принял от прислуги куртизанки капитана с ниткой красных кораллов на шее, – ожерелье забыли отдать в уплату. Зарывшись носом в белокурые волосы прелестницы, счастливый Эстебан спал детским сном, шумно свистел и причмокивал губами. Ему снилась собственная каравелла, на которой отправлялся в сказочное путешествие.

В тот вечер кормчий с Магелланом поклялись не расставаться, помогать друг другу, чтобы добиться славы, почестей и денег, либо вместе умереть.

Глава VI
Молодой францисканец

Утро следующего дня Фернандо провел в постели. От винного отравления ломило тело, болела голова. Комната плыла перед глазами. Физические страдания – расплата за веселый вечер – были мелочью по сравнению с душевными муками. Офицеру казалось, будто сделанное вчера уронило его дворянское достоинство, принесло неприятности окружающим, и теперь они с осуждением станут смотреть на него, как на одержимого пороком человека. В сущности, он не совершил ничего дурного, ибо, пьянея, становился хмурым и замкнутым, никого не оскорблял, ни с кем не ссорился, и чем больше пил, тем глубже уходил в себя, наблюдал за окружающими со стороны, а потом во время шумных споров вдруг засыпал прямо за столом. В такие моменты сознание не покидало Магеллана, он следил за тем, чтобы никто не унизил его чести. Собутыльники не обращали внимания на мрачного, замкнутого офицера, сжимавшего одной рукой кружку, а второй придерживавшего меч. Его свирепый отрешенный вид отпугивал весельчаков, желавших подшутить над молчуном, заставить разговориться. Они забывали о нем. Протрезвлению Фернандо сопутствовали физические страдания, мучительные угрызения совести. Он стыдился смотреть на Энрике.

Расторопный малаец старался облегчить положение хозяина. По рецепту дона Педро давал разбавленный водою лимонный сок, уговаривал выпить горячего крепкого чаю. Врач предлагал пустить кровь, ослабить в голове винные пары, причинявшие изнурительную боль. Магеллан не согласился. Обняв руками подушку, он лежал на животе, не отрывал взгляда от старого распятия, потому что, когда глаза закрывались, его несло в бездну, внутренности сжимались, тошнота подкатывала к горлу. Фернандо смотрел на пробитую гвоздем ступню Спасителя и с удивлением думал о том, почему его собственная нога от вина выздоравливает и боль проходит?

Потом он решил, будто не такой уж большой грех пить вино, если Иисус в Канне Галилейской веселился на свадьбе, превратил воду в пьянящий напиток. Отчего же болит душа? Почему так совестно? Захотелось помолиться, попросить у Господа прощения, но не нашлось сил сползти с кровати, встать на колени. Боясь заснуть и угодить в пропасть, он вспоминал вчерашние разговоры. «Пьянство – грех! Иначе, за что такие муки?» – понял Фернандо и в сотый раз дал слово не злоупотреблять вином.

Стало легче, будто он начал праведную жизнь. Тогда офицер поклялся пойти вечером на мессу, причаститься. После чего, в ожидании выздоровления, внимательно прислушался к ощущениям. Всевышний не спешил избавить несчастного от мук, и тот согласился потерпеть до полудня. Разговор с распятием закончился. Фернандо перевернулся на бок, сосчитал сучки на досках пола, поделил на количество плах, получил магическую цифру 7. Затем долго рассуждал, что бы она значила, нет ли здесь связи с загробным миром, а если есть, то какая? За окном увядали теплые дни осени, думать о смерти не хотелось, ведь он дал слово исправиться. Фернандо решил просить у короля семь кораблей для экспедиции. Это Господь дал ему совет. Глаза сомкнулись, он заснул, не успел закружиться и упасть в бездну.

Очнулся капитан от звука шагов по лестнице и разговора в коридоре. Дон Педро с незнакомым мужчиной подошел к двери комнаты. Гость выражал удивление высоким молодым голосом, прерывал тихое воркование врача всплесками междометий.

Дверь приоткрылась, голова лекаря просунулась в щель. Он оглядел беспорядок у кровати постояльца, заметил, что тот не спит, и сказал:

– К вам пришел капеллан церкви Святого Павла, отец Антоний. Страсть к познаниям привела его сюда. Он мечтает отправиться в южные моря, обращать язычников в христианство. Но я вижу, вы не сможете принять его, – с сожалением закончил врач.

– Почему? – возразил Фернандо. – Сейчас он весьма кстати. Отцу Антонию исполнилось чуть больше двадцати лет. Он радостно улыбался, отчего бритая тонзура на голове светилась счастьем и святостью. Под новенькой сутаной скрывалось тщедушное слабенькое тельце с коротенькими чистыми ручками. Тоненькими женскими пальчиками с длинными ухоженными ноготками он нетерпеливо перебирал цепочку нагрудного крестика, старался найти ему выгодное положение. Священник вступил в комнату, по-собачьи напряг ноздри остренького с горбинкой носа, обнюхал воздух, разочарованно оглянулся на дона Педро. Тот поднял глаза к небу, тяжело вздохнул, дескать, сами видите причину болезни.

Лекарь ушел. Капеллан остался у захлопнувшейся двери в ожидании приглашения. На его лисьем личике, с маленькими миндалевидными глазками, выражалась обида. Фернандо молча смотрел на него. Юноша поднял руку для благословения и со словами: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа…» пошел к нему. Хозяин приподнялся, сел, свесил ноги с кровати, уперся руками в матрас. При виде спутанных волос и пьяного лица капитана, голос отца Антония умолк, рука опустилась без крестного знамения.

– Вам плохо? – сочувственно спросил он.

– Душа болит, – пожаловался офицер.

– Вы оскорбили ее непотребным поведением, – заключил Антоний. – Она находится в зависимости от тела и в то же время оказывает могущественное влияние на него.

Фернандо посмотрел на капеллана, кивнул в знак согласия, повалился на подушку. Приободренный священник продолжил:

– Сознание и постоянное самонаблюдение удостоверяют нас в том, что наша воля свободна, мы можем действовать независимо от влияний, бороться с внутренними побуждениями. Усилие, какое мы делаем над собою, выбирая поступок из ряда возможных, служит главным признаком свободы. Сознавая себя свободным в выборе действий, человек чувствует ответственность за поступки. Когда человек поступает под влиянием страсти, он является ее рабом, тут есть лишь минимум свободы. Однако нельзя сказать, что свобода совершенно отсутствует, и поэтому человек не ответственен за поступки. Он виновен потому, что довел себя до состояния, когда страсти овладели им. – В подтверждение сказанного юноша сжал кулачок, поднял указательный палец к небу— Наиболее свободен человек тогда, когда способен подчинить свои поступки нравственному высшему закону, сделать его себе господином!

Отец Антоний воодушевился, воздел вторую ручку с указательным пальчиком, начал дирижировать небесным хором, кивать головкой в такт словам. Он читал нравоучение:

– Бог вложил в душу человека непреодолимое стремление к истине. Сумма знаний, какой владеет человек, ничтожна по сравнению с бесконечным океаном истины. Наша жизнь слишком коротка, чтобы усвоить хотя бы ее долю, ставшую доступной людям. Бог не был бы мудр, если бы создал человека жаждущим истины, но не способным удовлетворить потребность. Мы стремимся к прочному, истинному счастью, но мечты плохо осуществляются на земле. Животное с идеалом благополучия – удовлетворением инстинктивных потребностей, по сравнению с человеком, находится в лучших условиях, не имеет желаний, которые нельзя удовлетворить. Бог вложил в нашу душу высшие потребности, дал средства к их удовлетворению в этой или в будущей жизни. Наше нравственное сознание требует, чтобы добродетель была соединена со счастьем, и возмущается, когда видит, что часто унижена и поругана, а порок пользуется почетом. Бог не был бы справедлив, если бы в будущей жизни не соединил добродетели со счастьем, а порок не получил должного возмездия! – закончил юноша.

Пораженный ораторским искусством маленького невзрачного человечка, Фернандо перевернулся на спину и внимательно разглядывал его. Отец Антоний хотел продолжить проповедь, но смутился и замолчал.

– Вы правы, – согласился Фернандо. – Нехорошо предаваться порокам, осквернять дарованную Господом бессмертную душу. Сегодня я принес обет не пить вина… – он взглянул на распятие, призвал Спасителя в свидетели, – допьяна.

– Вот и хорошо, – обрадовался юноша. – Нужно быть твердым в добродетели. Когда Диавол искушал Иисуса в пустыне, разве Тот не поборол страсти мирские? Это нам смертным – пример для подражания. Только проповедник может дойти до познания Божия бытия и бессмертия души. Человек не вправе полагаться в религии на свой разум, делать его судьей в вопросе Божественного откровения вместо того, чтобы подчиниться руководству со стороны Бога. От бесконечной благости Бог некоторые важнейшие истины о Себе открыл сверхъестественным путем, сообщил человечеству через особых избранников: пророков, апостолов, Своего Единородного Сына Господа нашего Иисуса Христа. Главное содержание откровения – учение о Боге как Творце мира, Промыслителе, Искупителе, Спасителе, Судне, Мздовоздаятеле. Цель сверхъестественного откровения – научить человека правильно веровать в Бога, достойно чтить Его и через исполнение воли Всевышнего достигнуть вечного блаженства в будущей жизни, – вдохновенно продолжал капеллан. – Хотя все люди призваны к достижению вечного блаженства через богопознание и почитание, немногие находятся в таком положении, чтобы путем долгих, тяжелых усилий и трудов достигнуть познания истины средствами, потребными в деле естественного откровения, то есть научным путем. Большинству народа не хватает времени, охоты, нужных дарований, способностей. Наконец, многие кончают жизнь неожиданно или в раннем возрасте. Поэтому для познания откровения необходимо регулярно посещать храм Господень, где постоянно пребывает дух Творца и учит паству, – тактично напомнил Антоний.

– Я виноват пред Господом, – признался Фернандо, – за это выстою на коленях мессу, приму причастие.

– Для этого вы должны приготовиться к таинству: очиститься постом, молитвою, покаянием. Готова ли ваша душа беседовать с Господом? Нет! – заключил он. – Ваша совесть не решится на святотатство! – юноша подошел ближе, присел на краешек кресла напротив Магеллана. – Через покаяние происходит примирение грешника с Богом, дарование ему надежды на вечное спасение. Если вас что-нибудь угнетает, лежит камнем на душе, то покайтесь, облегчите внутренние страдания, – предложил он.

Фернандо насторожился: «Не из Священной ли комиссии капеллан? Зачем инквизиция прислала его?»

– Вы нарушили заповеди Господни? – допытывался отец Антоний, устремив на офицера хитрые оливковые глазки. – Стали невольным свидетелем преступлений соседа? – Он опасливо посмотрел на дверь и понизил голос, чтобы не услышали из коридора: – Ходят слухи, будто дон Педро занимается чернокнижием. Вы слышали по ночам голос нечистой силы? Почему на кухне у лекаря горит свет?

– В темноте трудно читать Библию, – усмехнулся капитан. – Сплетни распускают завистники доктора.

– Возможно, – задумчиво промолвил священник, его ручки сложились на груди, переплелись, пальчики нащупали крестик, забегали по нему— Зачем дон Педро покупает у контрабандистов языческие снадобья?

– Чтобы во славу Господа лечить христиан, – не растерялся Фернандо. – Иисус Христос исцелял больных и повелел апостолам.

– Он исцелял посредством благодати и перед восшествием на небо наделил ею учеников, – дополнил его мысль Антоний.

– Разве Церковь отрицает полезные свойства лекарств? – удивился Магеллан.

– Нет, если они не порождение Диавола. Но говорят…

– Вы знаете, что сделал римский император Траян с ябедниками и доносчиками? Он посадил их на корабли и выслал в море, чтобы ни один не вернулся на берег.

– Десяток иных правителей видели в них опору власти, – мягко поправил капеллан. – Впрочем, мы говорили о ваших сомнениях, а не о доне Педро, – уклонился от спора Антоний, будто не он затеял разговор о враче.

– Мы беседовали о моей душе, – поддержал его Фернандо, радуясь возможности прекратить неприятный разговор. – В последние дни меня угнетает мысль: в праве ли христианин владеть крещеным рабом?

– Вы думаете о слуге? – оживился капеллан.

– Я вывез малайца с острова, крестил, дал имя Энрике в честь принца Мореплавателя, которому Португалия обязана развитием корабельного дела. С тех пор меня посещают сомнения.

– Апостол Павел писал проживающим в Риме единоверцам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога. Посему противящийся властям – противится Божию установлению, навлекает на себя осуждение».

После цитаты из Библии Антоний гордо выпрямился в кресле.

– Значит, рабство установлено Всевышним? – усомнился Магеллан.

– Власть, государство, положение человека в обществе – все от Бога, – уверенно произнес священник. – Павел поучал учеников: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван». Он писал в послании к эфессянам: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте вашего сердца, как Христу». Когда Онисим сбежал от хозяина, принял христианство и примкнул к ученикам апостола, тот полюбил его, но отослал назад владельцу, не осмелился посягнуть на чужую собственность. Если бы он был против рабства, то спрятал бы Онисима у себя. Похожие примеры мы находим у Иоанна Златоуста и Блаженного Августина, считавших рабство наказанием за грехи. Они осуждали выступления за его отмену, ибо это противоречило Божьей воле, призывали рабов к кротости и смирению.

– Павел говорил о рабах, рожденных в неволе. Малаец появился на свет свободным, – возразил Фернандо. – Как бы вы поступили на моем месте?

– Я бы отпустил Энрике, – вопреки своей логике, неожиданно сказал юноша. – Любовь к истине, Господу Богу и рабство – не совместимы. Тиран не имеет в сердце любви. Без нее он не войдет в Царство Божие. Апостол Павел писал в Первом послании к коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если обладаю даром пророчества, знаю тайны, имею познание и полную веру, так что могу горы переставлять, а любви не имею, то я – ничто, – взволнованно произнес Антоний. – Если раздам имение и принесу тело на сожжение, а любви не имею, нет мне в том пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а приветствует истину; все покрывает, всему верит, всегда надеется, все переносит. – Незаметно для себя юноша встал на цыпочки, сжал кулачки и размахивал указательными пальчиками. Магеллан невольно приподнялся на подушке и, увлеченный искренностью Антония, заворожено глядел на разрумянившееся личико священника, заблестевшую тонзуру, горящие глазки. Капитан находил в словах отголоски своих мыслей, своей юношеской веры в добро. – Любовь никогда не исчезнет, хотя пророчества прекратятся, языки умолкнут, звания упразднятся», – закончил капеллан.

В тишине он ощутил неловкость, смутился, сел в кресло, опустил глаза в пол.

– Так и будет! – решил Фернандо, откидываясь на подушку— Отпущу Энрике на свободу, когда привезу назад на родину.

В тот день они беседовали о вере, добре и зле. Капитан рассказывал о теплых морях и далеких островах. Комната наполнялась шумом прибоя, запахом душистых растений, криками райских птиц, звоном мечей, треском ломающихся бортов, мольбой о помощи. За дверью тихо скрипнули половицы под ногами дона Педро, звякнул колокольчик, пропустил к камину учеников. В каморке на сундуке заснул раб, не знавший, что ему обещана свобода. Фернандо с Антонием плавали, сражались в водах Мадагаскара, разгоняли марокканских пиратов, торговали в индийских факториях. То сжимая маленькие ручки в комочек, то вскидывая крылышками, капеллан ловил каждое слово, просил подробностей, а когда слушал Магеллана, вскакивал с кресла или вжимался в него, словно искал спасения. Он мечтал о море, как мечтает человек, не представляющий тяжести корабельной службы. Ему казалось, будто он уплывет на край света обращать в христианство язычников, а благодарный Господь не допустит его кончины на костре дикарей или в бушующей пучине. По совету Фернандо священник решил готовиться к суровой походной жизни, твердо уверовал в свое миссионерское предназначение.

Вечером отец Антоний ушел, благоговейно унося с собой, как святые мощи, розовую рогатую раковину и алое коралловое ожерелье. В комнату постучал дон Педро. С кухни несло жаренной в чесноке бараниной.

– Осторожнее беседуйте со священниками, – посоветовал врач, привычно ощупывая колено, заглядывая в белки глаз постояльца, – они служат опорой инквизиции. Неизвестно, сколько людей этот мальчик отправил на костер.

– Разве страшно сгореть за веру? – улыбнулся Фернандо.

– Пламя от нее не становится холоднее, – заметил старик.

– Я верю ему. Этот хилый юноша принесет славу Португалии. Чистая душа удесятеряет силу плоти, творит чудеса, ведет за собой воинов. Апостол Иоанн сказал: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Богом».

Глава VII
Открытие астролога

Прошла неделя. Фернандо выполнил обещание не пить вина, постился, ходил на службы в соборе, исповедался духовнику, скромно умолчав о находке карты и сокрытии тайны. Не видя в том греха, причастился. Он не искал встреч с астрологом и Гомесом, полагал, что они сами разыщут его. Хранившаяся у Фалейры карта Мартина Бехайма не интересовала Магеллана. Он знал о существовании прототипа, держал его в руках, выучил наизусть линию берегового изгиба. Сейчас гораздо важнее было найти лаговые записи кормчих неизвестной экспедиции, промеры глубин, описания ветров, течений, солености моря, цвета воды и прочие сведения. С этой целью Фернандо приходил по утрам в Тезорариум и до обеда рылся в шкафах, перебирал документы.

Канцелярия медлила с ответом об организации экспедиции. Граф де Огильи поднимал глаза вверх, поджимал тонкие бескровные губы, как бы говорил: «Надо уповать на Господа Бога и Его Величество». Мануэл отказал офицеру во второй аудиенции. Передавая неприятное известие, граф добавил, будто существуют солидные люди, опасающиеся осложнений взаимоотношений с Испанией. Магеллан понял, что среди них находится Васко да Гама, имеющий в морских делах большое влияние на короля и купцов, стремившихся расширить колонизацию Индии благодаря открытому пути, считавших это способом избежать столкновения с соседями и увеличить доходы казны. По совету Адмирала Индийского моря (таков был титул Васко да Гамы) Мануэл издал указы обеспечивающие порядок и выгодную торговлю на Востоке, организовал морскую полицию для борьбы с контрабандой и пиратством. Одно лишь радовало Магеллана, – канцелярия исправно выплачивала ежемесячное жалованье.

Очищенный и просветленный, с Богом в душе и звуками органа в голове, Фернандо вышел из собора на площадь. В теплом вечернем воздухе переливались ангельские голоса певчих. Хотелось делать добро, любить ближних Христовой любовью. Капитан вынул из кошеля горсть мелких монет, размахнулся, но в последний момент задумался, выбрал одну и кинул оборванцу, ковылявшему за ним на деревянной ноге. Свершив богоугодное дело, Магеллан выпятил грудь, сдвинул берет на макушку, задрал повыше конец меча и величественной походкой направился на прогулку в гавань. Энрике мигом поймал нищего, вырвал монетку, пригрозил собиравшемуся заорать раздосадованному ветерану, побежал догонять хозяина. Непонятная епископская проповедь не подействовала на новообращенного христианина.

Лавируя между кучами камней, песка и щебня, привезенных для мощения площади, как сорокапушечный корабль, Магеллан чинно подплывал к боковой улочке. С медным мораведи во рту за ним весело перепрыгивал через мусор слуга. Фыркая толстыми губами и вытирая рукавом замасленного кафтана пот со лба, им навстречу поднимался в гору Фалейра. Астролог заметил капитана, радостно замахал руками. Фернандо помрачнел, ссутулился. Он собирался скупым мужеством поразить женщин на берегу, а не беседовать с ученым.

– Сеньор Магеллан, – издали закричал звездочет, – я очень хотел видеть вас!

Фернандо подошел к нему, поклонился.

– Сеньор капитан, – Фалейра схватил моряка за рукав, – с тех пор как мы неожиданно расстались, я много думал о нашем предприятии. Коль мы поплывем открывать новые земли, мне нужен офицерский чин. Вы напрасно так смотрите на меня, – я не сумасшедший! Я намерен показать королю карту с математическими расчетами. За последние дни я сделал вычисления. Она ближе, чем я думал.

– Кто? – не понял Магеллан.

– Индия. Если предположить, будто Бог сотворил Землю разумно, а в этом не приходится сомневаться, – он с опаской посмотрел на золоченые кресты собора, – то твердь должна по площади равняться воде. После подсчетов размеров суши мы легко найдем протяженность морей! – сообщил Фалейра. – Таким способом можно определить площадь океанов и неисследованных материков.

– Вы собираетесь вычислить протяженность неизвестного моря без точного размера общей площади суши? – усомнился Фернандо. – Из-за холода и льдов никто не видел Южную землю, мы даже приблизительно не можем нанести ее на карту.

– По границам льдов можно легко определить положение континента, сковывающего холодом океан, – заспорил ученый. – Вы замечали, как замерзает вода в бокале? На поверхности образуется корочка льда, ее легко снять ножом. Так и на земле: сверху лежит ледовое покрытие, подмороженное небесным дыханием и внутренним холодом; снизу, под влиянием симметрии божественного промысла, находится такой же материк. Если во всем существует симметрия, то линия экватора должна проходить наполовину по воде и наполовину по суше. Вы представляете, что это значит? – он потянул Магеллана к себе, желая открыть самое главное на ухо. – Это значит…

– За Америкой лежат огромные неисследованные земли! – сообразил Фернандо.

– Вот именно! – Фалейра приложил пальцы к губам и посмотрел по сторонам.

От грандиозности открывающихся перспектив внутри у офицера похолодело, он с восхищением взглянул на астролога.

– Об этом никто не знает, надо скорее организовать экспедицию. Нужно добиться звания вице-королей открытых земель и четвертой доли доходов. Это ведь не слишком много, как вы думаете?

Фернандо согласно кивнул.

– В канцелярии тянут с ответом, мне опять отказали во встречи с королем, – пожаловался он. – Если в течение месяца Мануэл не примет положительного решения, придется все отложить до весны. Зимой шторма не позволят кораблям пробиться к югу до сорокового градуса, выбросят нас на африканский берег.

– До сорокового градуса? – переспросил Фалейра. – Вы знаете о проливе? Откуда?

– Из источника, с которого Бехайм снял копию. У меня нет только лаговых записей.

– Это очень важно? – заволновался астролог— Без них можно обойтись?

– Достаточно знать, где находится пролив.

– Нельзя иначе получить корабли?

– Заручиться поддержкой купцов и организовать торговое общество? Тогда о вашем открытии узнают десятки людей и нас могут опередить. К тому же, король запретил снаряжение частных флотилий для исследования новых земель.

– Колумб предлагал свои идеи иностранным монархам.

– Вы хотите уехать из Португалии? Вы забыли о желании стать первым королевским астрологом?

– Астрономия подождет. Что она, по сравнению с доходами вице-короля?! Мое имя нанесут на карты, прославят в веках. У нас будет своя империя, в десятки раз превышающая Португалию! Сотни тысяч рабов, армады кораблей! Солнце утром взойдет над нашими землями и только вечером достигнет края! Мы создадим свое государство, станем самыми богатыми на свете! Об этом никто не должен знать. Поклянитесь святым спасением! – он повернул завороженного Магеллана лицом к собору— Клянитесь! – торжественно приказал Фалейра, – приложить все силы для отыскания пролива и ничего без меня не предпринимать!

– Клянусь! – сорвавшимся голосом выдохнул офицер. – Клянусь! – повторил он и размашисто перекрестился.

Очертания собора расплылись. Ангельское пение сменилось звоном монет, приветственным салютом пушек. Магеллан обернулся к Фалейре, намереваясь расцеловать его в знак вечной дружбы. Тот поспешно присел на корточки и с испугом выглянул из-за бедра моряка на площадь.

– Фернандо, – послышался веселый голос Эстебана Гомеса, – ты чего крестишься на меня? Я – не Мадонна, – он громко захохотал.

Магеллан отвернулся от собора, влажными от восторга глазами посмотрел на скорчившегося в страхе ученого. Из-за кучи камней к ним шел кормчий с двумя ярко одетыми молодыми людьми. Фалейра вскочил на ноги, но бежать было поздно. Звездочет судорожно вцепился в плечо компаньона.

– Кто это? – Гомес заметил астролога. – Ба, да здесь любовник Изабеллы! Потаскуха еще не бросила вас?

Фалейра замер между двух приятелей Эстебана, а тот ходил вокруг, сжимал рукоятку кортика и явно издевался.

– Она пахнет чем-то кислым, у нее ужасно потеет зад. Неужели вам это нравится?

– Я не знал, – оправдывался Фалейра. – Я не знал, что вы ее друг.

– Друг? – засмеялся Гомес— Краснокожей проститутки? Вы обидели меня!

– Перестань! Сеньор астролог мой хороший приятель, – заступился Фернандо.

– Ах, он астролог? Что же вы исследовали у девке на брюхе? Там, кроме вшей, ничего нет. Представляете, захожу я к Изабелле, – обращаясь к друзьям, начал кормчий, – а эта ме… Ох, простите! Этот почтенный сеньор…

– Эстебан! – повысил голос Магеллан. – Я приму твои слова за личное оскорбление.

– Господь с тобой, Фернандо, что у тебя общего с ним?

– Он учит меня навигации.

– Сеньор плавает на кораблях?

– Парит разумом над землей и общается с Богом, – с уважением произнес Магеллан.

Фалейра расправил плечи, приосанился, скользнул взглядом по морякам, готовым схватить его за руки.

– Только-то, – разочаровался пилот. – Один хороший капитан знает больше своры книжников. Легко учить с берега… Попробовал бы взойти на палубу, к вечеру вся премудрость выльется из него за борт.

– Непременно попробует, – сказал Магеллан.

– Его Величество обещал произвести меня в офицеры, – соврал звездочет.

Парни отошли в сторону, не желая вмешиваться в ссору с дворянином. Кормчий потоптался на месте, махнул рукой на ученого.

– Черт с ним! Пойдем с нами, Фернандо! Сегодня счастливый день – из Англии приплыл Себастьян Кабото, направляющийся на службу к испанскому королю. Он обещал рассказать о походах с отцом к Ньюфаундлену и Гренландии, где искал проход в Индию.

– В Индию? – насторожился астролог— На севере?

– Разумеется, – презрительно бросил Эстебан и снисходительно пояснил: – Если в тропиках нет пролива, надо искать на севере или на юге. Ты идешь с нами?

– Да, конечно. Сеньор Фалейра, хотите послушать Кабото? Вам это будет интересно.

– Благодарю, в другой раз, – запротестовал звездочет, недоверчиво глядевший на моряков.

– В «другой раз» он расскажет в Кастилии, – усмехнулся кормчий. – Пойдем, Фернандо, нас ждет прекрасный ужин! Не теряй время!

Офицеры ушли. Фалейра облегченно вздохнул, перекрестился на купол собора и побрел через площадь, соображая, не совершил ли глупость, уведомив капитана об открытии. Раздраженно посмотрел на опустевшую улицу, где стояли моряки, тяжело вздохнул, покачал косматой головой. Если бы он умел водить суда, то не связался с этой развязной оравой.

«Многие догадываются о проливе, но я один знаю, что скрывается за проходом в Южное море, – с досадой подумал звездочет. – Мой разум сделал величайшее открытие, но славой придется поделиться с Магелланом. Он так уверен в себе, что даже не заинтересовался картой Бехайма, за которую любой капитан выложил бы кучу золота. С ним надо быть осторожнее!» – решил Фалейра.

Глава VIII
Разговор в таверне

Портовая таверна гудела множеством голосов. Разноязычное морское племя облепило грубо сколоченные столы, пило, ело, кричало, смеялось, бранилось. Пахло дешевым молодым вином, луком, сыром, жареным мясом, душистым хлебом. Под низким деревянным потолком стоял тяжелый мужской дух. Хлопали двери, впускали матросов в грубых шерстяных и холщовых куртках, грязных потасканных штанах. Изредка в зале показывались женские юбки. Красавиц гнали из таверны, чтобы не вспыхивали ссоры. Пьяные моряки вываливались на улицу, расползались по притонам. У дверей сидели нищие, выпрашивали милостыню, подбирали брошенные объедки.

Во втором зале у распахнутых настежь окон собралась особая публика.

Капитаны и кормчие в ожидании Себастьяна Кабото вспоминали погибших друзей, обсуждали цены на товары, ругали таможенников, будто те по своему усмотрению, а не по указу короля подняли пошлины.

– Бартоломеу Диаш с юных лет исследовал и завоевывал побережье Африки, – кричал через стол почтенный старик. – Вы не годитесь подать ему меч! Суровый был воин, красотой не блистал, ростом невысок. В тридцать шесть лет не побоялся на трех кораблях спуститься к мысу Доброй Надежды, но бунт помешал достичь Индии. А что ты бы сделал, если бы матросы отказались плыть дальше? После возвращения Васко да Гамы из Калькутты, мы с Диашом под командой Кабрала отправились в Индию. Новый капитан-генерал был на восемнадцать лет моложе Бартоломеу. Диаш не ладил с Жуаном II, поэтому шел простым капитаном. Пытаясь поймать попутные ветры, мы уклонились от берега на запад, где вместо муссона на семнадцатом градусе южной широты встретили ураган.

Магеллан с Эстебаном прошли к столу, сели напротив капитана.

– Корабли отнесло к неизвестной земле, мы назвали ее Землей Истинного Креста[1]. Колумб на Кубе верил, будто открыл континент, а мы полагали, что сила Господня выбросила суда на остров. Залатали паруса, заделали пробоины, повернули на восток. У мыса Доброй Надежды опять угодили в бурю, корабль Диаша затонул. В тот год ему исполнилось пятьдесят лет. Мы же вышли из шторма, приплыли в Калькутту. Правитель не захотел торговать, потребовал крупную пошлину. Кабрал ответил отказом, сжег город. Заморины Кочина и Каннанура приняли наши гарнизоны, заключили соглашения. В январе 1501 года мы вышли в Португалию и возвратились в Лиссабон.

На следующий год Васко да Гама с армадой из двадцати кораблей отправился в Калькутту наказать заморина, завоевать Индию. Я шел с адмиралом на «Святом Павле», прекрасной тридцатипушечной каракке, с прямыми парусами на передних мачтах и косым – на бизани. Борта закруглены, загнуты внутрь – абордаж не страшен! На худой случай, могли поднять с бортов сетки, и ни один дьявол с воды не проник бы на палубу. Мы разбомбили Калькутту, перерезали заложников – ведь пред Господом нет вины в убийстве нехристя. Потом построили в Кочине крепость, образовали фактории на Малабарском берегу и через год вернулись домой. Такого великого похода до Алмейды больше не было. С ним плавали многие из вас. Не тебя ли он хотел отдать под суд? – обратился к тучному, крупному кормчему.

– Меня, – кивнул Хуан де Элорьяга, сидевший неподалеку от Магеллана. – Адмиралу показалось, будто я слишком много золота кладу в карман! – он захохотал, сотрясаясь всем телом. – Висеть бы мне на рее, если бы Алмейда не утонул! Деньги-то исчезли, у меня ничего не осталось.

– Кто это с тобой, Эстебан? – заметив незнакомого человека, поинтересовался старик.

– Фернандо Магеллан, – представил приятеля кормчий.

– Де Магеллан, – с достоинством раскланиваясь, поправил Фернандо.

– Магеллан? – переспросил старик, теребя сухими пальцами седую бороду— Альваро де Мескита ваш родственник?

– Двоюродный брат, – уточнил офицер, опускаясь на лавку.

– Сеньор Альваро рассказывал мне, как вы спасли от поражения эскадру Лопиша да Сикейры в Малаккской гавани.

Марки из набора «Мореплаватели» с портретами Бартоломеу Диаша и Васко да Гамы.

Португалия,

1945 г.

– Это большое преувеличение, – промолвил польщенный Фернандо с таким видом, что не возникло сомнений в значении подвига.

– Восемь лет назад мы провожали Сикейру с четырьмя кораблями в Индию, – вспомнил Элорьяга. – Тогда при дворе объявился итальянский бродяга…

– Лодовико Вартема, мой приятель, – подсказал Магеллан.

– О, простите, – поправился Хуан. – Этот пьяница и богохульник тараторил на всех восточных языках. Молва нарекла его великим путешественником, подобным Марко Поло. Под видом дервиша он проник в запретную для христиан Мекку.

– Лодовико с купцами дошел караванными тропами до Индии, переправился на Суматру и Борнео, достиг островов Пряностей, – добавил Фернандо. – Европейцы не знали, где они находятся. Арабы и заморины берегли тайну. Вартема сообщил об островах королю, и тот снарядил экспедицию.

– Он поплыл лоцманом у Сикейры?

– Нет, остался на берегу. В апреле 1509 года мы прибыли в Калькутту, в августе отправились дальше на восток. Я служил младшим офицером у капитана Гарсиа да Саузы на маленькой восьмипушечной каравелле. Сауза делал промеры глубин, прокладывал путь эскадре. Через неделю подтвердились слова Лодовико: море кишело джонками, лодками, плотами, арабскими дау Они разбегались из-под нашего носа, как мыши в трюме.

В сентябре мы увидели Малакку (Сингапур). Вокруг гавани стояли крытые травой деревянные лачуги, склады, чайные домики, мастерские, базары, а на возвышении по соседству с минаретом – белоснежный каменный дворец султана. В порту поднимались сотни парусов – не зря Вартема называл Малаккский пролив Гибралтаром Востока. Любое судно, идущее с севера на юг или с запада на восток, обязательно проплывало мимо города.

Сауза не осмелился войти в гавань, но Сикейра раздавил пару лодчонок, заякорил эскадру на рейде. «Нельзя показывать страх рабу!» – любил повторять адмирал. Напуганный нашей наглостью, султан приветливо принял послов, позволил беспошлинно торговать, приказал установить твердые цены, пригласил офицеров на ужин. Сикейра из предосторожности не пустил нас в город. На следующий день мы высадились на берег. Матросы бросились в чайные, расхватали девок. К утру азиаты никого не убили, поэтому Сикейра позволил ночевать в городе.

Малайские лодки десятками окружали корабли и до заката предлагали овощи, фрукты, рыбу, кур, свинину, божков, напитки. Полуголые туземцы по канатам залезали на палубу, бесплатно раздавали товар, за это им позволяли обследовать корабли.

Хотя правитель утвердил единые цены, торговля не ладилась. Лавки закрывались перед нашими купцами, туземцы говорили, будто на складах кончились запасы. Сикейра обратился за посредничеством к властителю, тот согласился продать пряности, попросил прислать утром все шлюпки, чтобы быстро погрузить товар, не испортить при перевозках.

На рассвете более трети команд судов отправилось в город, только на нашем корабле остался двухвесельный ялик. Через час Сауза заметил, что слишком много малаккских лодок без женщин окружили корабли, приказал мне на ялике сообщить Сикейре о своих опасениях, а сам прогнал малайцев за борт, зарядил пушки.

Я с трудом пробился к адмиралу На флагмане разгуливали дикари, вооруженные крисами – короткими мечами без эфесов. У бизани под навесом капитан играл в шахматы. Я передал ему подозрения Саузы. Не изменившись в лице, он приказал вооружиться, поднять лестницу, следить с марса за берегом.

Через полчаса над дворцом взвился столб дыма. Малайцы бросились штурмовать корабли, однако я успел предупредить капитанов. Гостей перерезали на палубах, скинули трупы в лодки, ударили картечью. У причала возникла резня, лишь две наши шлюпки прорвались к каравеллам. Дикари цеплялись за якорные канаты, поднимались наверх, лезли на рули, рубили топорами снасти, поджигали каравеллы углем из жаровен, но нам удалось выйти в море. Матросы на берегу погибли, – закончил Фернандо, уперся взглядом в крышку стола и насупился.

– Дорого обошлась Португалии индийская война, – эхом отозвался старик. – Туземцы вероломно нарушали соглашения. Весной 1506 года, после походов Васко да Гамы, они подняли мятеж и чуть не уничтожили эскадру при Каннануре.

– Я получил там первое ранение, – мрачно произнес Фернандо, его темные глаза загорелись злобой.

Капитаны с уважением посмотрели на офицера, Элорьяга с недопитым бокалом придвинулся ближе.

– Как это произошло? – спросил Гомес— Они напали внезапно?

– Нас предупредил переводчик, – забыв об обете не пить вина, Фернандо взял кружку— Он случайно узнал от венецианских оружейников о заговоре в Калькутте. Итальянцы тайно посылали заморину пушкарей для укрепления городов. Продавшиеся индусам христиане люто ненавидели нас. Еще бы, мы отняли у них монополию в торговле пряностями, запретили вывоз перца караванными тропами к Средиземному морю. Папа поддерживал итальянцев, уговаривал Мануэла не пресекать торговлю арабов, поставщиков благовоний для Венеции. Египетский султан грозил разрушить Гроб Господень в Иерусалиме, если португальцы не уберутся из Калькутты, но король был тверд! – Магеллан облизал край бокала и затуманенным взором уперся в толстый живот Элорьяги. – Мы потеряли в сражении восемьдесят человек, двести солдат получили увечья. Никогда столько португальцев не погибало в бою! Раненых отослали в Африку. Тропический климат плохо врачует болячки, по дороге многие умерли от ран.

– Что приуныл? – подтолкнул его Эстебан. – Разве мало золота и женщин досталось вам на берегу? Наверное, хорошо повеселились в Калькутте?

– Повеселились? – удивился Магеллан. – Я лежал неделю на палубе под парусом, пока не прошли озноб и жар от увечья. У моряков в теле завелись черви, в полдюйма величиной. Желтоватые твари ползали под тряпками. Их травили уксусом, присыпали солью с перцем. Несчастные люди не выдерживали мук, бросались за борт, вешались в гальюнах, глотали чистый уксус, и розово-зеленая пена шла изо рта. Врачи отрезали загнившие члены, затягивали льняными нитками кожу. Весело было глядеть на плавучий лазарет! – усмехнулся офицер. – Капелланы ежедневно отпевали усопших. На войне мало веселья, да и золота не больше!

– Верно, – посочувствовал старик. – В походе не скопишь денег, не сохранишь, проиграешь в кости, пропьешь на берегу, потратишь на женщин. Только торговля дает твердый заработок, она – мать богатства!

– Можно с умом распорядиться добычей, – зашумел Элорьяга. – Торговля без капитала – ничто. Однажды мы повстречали английское судно и поровну поделили захваченное добро. Команду засунули в мешки с каменными ядрами и пустили ко дну. На свою долю я купил в Германии янтарь и обменял его у мавров на лошадей. Сдал их в Лиссабоне в королевскую конюшню и на вырученные деньги взял на год в аренду баркас. Вскоре купил каравеллу и плавал пять лет, пока она не затонула в Английском проливе, где мы поджидали суда. Господь покарал нас за пиратство, но святой Николай заступился, и мы на обломках добрались до берега. Ночью вырезали французскую деревеньку, откуда на двух баркасах вернулись в Белемскую гавань. Теперь все придется начинать сначала.

– Повесят тебя на рее… – недовольно проворчал старик. – Шел бы на службу, если не можешь жить без разбоя!

– Разве я хуже других? – обиделся Элорьяга. – Все так делают! Ты тоже потрошил чужие суда.

– Я топил врагов, – возмутился старик, – а ты губишь души христиан!

– Слишком набожным ныне сделался! – закричал через стол Элорьяга. – Кого ты с Гомесом пускал ко дну в Средиземном море? – маленькие заплывшие жиром глазки кормчего налились кровью. – Эстебан рассказывал, как ты распорол брюхо невинной девице за то, что не желала войти в твою каюту.

– Врешь! – завизжал старик, вскакивая на ноги и хватаясь за рукоять кинжала. – Он это выдумал, потому что сам хотел изнасиловать ее!

– Было… – отскочил в сторону Гомес— Он тогда с обиды всем головы отсек.

– Молокосос! – неистовствовал старик, удерживаемый за плечи моряками. – Осмелился возвысить голос на старшего? Будь я проклят, если хоть один капитан возьмет тебя на корабль!

Элорьяга плюнул в его сторону и демонстративно отвернулся. Неизвестно, чем бы кончилась ссора, если бы в дверях не появился сорокалетний мужчина среднего роста в скромном черном камзоле.

– Сэр Кабот! – бросились к нему моряки.

– Мой отец родился итальянцем, – вежливо поправил капитан. – Мое имя – Себастьян Кабото.

Офицеры поднялись, освободили место за столом. Гость обошел португальцев, внимательно оглядел каждого, пожал руки, перекрестился, опустился на скамейку рядом с Элорьягой. Двое телохранителей сопровождали знаменитого капитана.

* * *

Едкий запах соленой рыбы проникал из гавани в раскрытые окна. Пьяные бродяги орали в порту похабную песню о монахе, переплывшем озеро и проникшем к возлюбленной в монастырь. В соседнем зале послышались возня, брань, крики. Матроса вытолкнули на улицу. Смутьян упал в сточную канаву, сквернословил, грозился перерезать обидчиков. Расторопные слуги внесли в комнату масляные светильники, поставили на сдвинутые посередине столы. Робкие языки пламени колыхались на сквозняке, отбрасывали на стены беспокойные вздрагивающие тени.

Капитаны пили за здоровье гостя, членов его семьи, английского, португальского, испанского королей, – за все, приходившее в захмелевшие головы. Кабото держался с достоинством, пил в меру мало ел. Он унаследовал от отца черные вьющиеся волосы, густую бороду, довольно симпатичное смуглое лицо. Годы продубили кожу, прорезали морщинами, рассыпали седину в волосах. Себастьян пополнел, ссутулился, изредка растирал кулаком поясницу. Он не спешил с рассказом, справлялся о ценах, об условиях службы офицеров, о планах кормчих, советовал последовать его примеру, перейти к обещавшему двойное жалование соседнему королю.

В XVI веке служили не родине, а монархам. В конце срока договора капитан имел право сменить сюзерена. Никто не препятствовал ему, дабы другие властители не задерживали возвращение домой чужих подданных. Честность с доблестью продавались на определенное время, не переходили в собственность королей. С точки зрения рыцарской идеологии, сформировавшейся в Средневековье и сохранившей решающее значение в период раннего Возрождения, человек обязывался исполнять приказания господина, хранить ему верность и преданность независимо от национальной принадлежности. Дворянин терял доброе имя, если действовал под влиянием патриотических чувств в ущерб иностранному покровителю. За это он не пользовался уважением даже на родине. Современники понимали и прощали козни соотечественников, находившихся на службе у врагов, ибо их поведение оправдывалось кодексом рыцарской чести и материальным вознаграждением. Но осуждали услуги, оказанные под влиянием благородных порывов их согражданами из противоположного стана. Таких людей называли предателями и не сомневались, что за помощь они получают деньги, превышающие жалованье. С эпохи Юлия Цезаря, без жалости казнившего перебежчиков, в сознании дворянства твердо укоренилось презрение к нарушителям клятвы верности господину. Лишь в исключительных случаях, когда подвластный человек порывал с сюзереном и возглавлял борьбу своего народа против него, общественное мнение склонялось на сторону ненадежного вассала.

Себастьян Кабото.

Памятная монета, Испания.

В мирные годы свободный человек сам выбирал себе хозяина. Государственные границы существовали как таможенные барьеры, не препятствовали переливу рабочей силы. Венецианцы и генуэзцы, исконные враги зарождающихся морских империй, служили испанским и португальским королям. Португальцы перебирались на холодный Альбион, поднимали французские флаги на юге Европы, уходили в Кадис, Валенсию, Барселону, где стремительно росла мощь испанского конкурента. Арабские мореходы за большие знания ночного неба пользовались уважением на Пиренейском полуострове. Немецкие города торговой республики Ганзы доверяли надежно защищенные от пиратских набегов коги, вмещавшие в трюмы табун лошадей, капитанам Средиземноморья.

Труд моряка стал почетным. Дворянин слез с лошади, перешел на палубу. Потребуется много времени, чтобы из безграмотных рыцарей сделать навигаторов, способных произвести счисления, проложить курс кораблю, управлять судном в бушующем океане. Королевские дома были рады приобрести хотя бы временного союзника, помощника в борьбе за моря. Вот и кочуют по свету капитаны в поисках выгодного приложения своих способностей, ищут сюзерена богаче, щедрее.

Эпоха формирования национальных капиталистических государств еще не наступила, и не сложилась буржуазная идеология, разрушившая структуру феодального мира, определившая новое место человека в обществе, его ответственность перед страной.

* * *

Желтые огоньки светильников разрывали ночную тьму, с улицы несло прохладой, разговоры перешли в сплошной шум, веселье. Старик с Элорьягой забыли обиды, беззаботный и счастливый Гомес спаивал суровых телохранителей Кабото. Магеллан прислушивался к разговорам, присматривался к морякам, останавливался оловянным взором то на одном, то на другом. Эстебан старался познакомить его с друзьями, втянуть в беседу. По мере опьянения, Фернандо замыкался в себе. От него, как из окна, несло холодом.

– А я говорю, пролив существует! – кричал через стол Элорьяга старику, тыкал в воздух толстым сальным пальцем, будто перед ним держали развернутую карту. – На севере Новый Свет сросся с Ледяным континентом, а там, – он изобразил очертания побережья Бразилии, – с Южным. Посредине должен быть проход! Колумб плохо обследовал центральное побережье материка. В четвертом плавании адмирала скрутила подагра, ревматизм измучил ноги. Сверху два месяца непрерывно лилась вода. Из-за гроз и туманов Христофор мог не заметить пролив. Надо плыть в Верагуа!

– К кастильцам? – удивился старик. От волнения его борода запрыгала, дряблые щеки порозовели. – Те земли по Тордесильянскому соглашению Папа отдал южанам. Пока ты бегал с грязными от страха штанами от шипунов-англичашек по нормандскому побережью, испанские каравеллы обшарили бухты и заводи. Там нет прохода, иначе бы они торговали с Сипанго и китайскими богдыханами. Надо идти на юг! Если бы Америго Веспуччи спустился еще на двадцать градусов, то нашел бы пролив.

– Чепуха! – вмешался Гомес— Это Каботу следовало подняться на север. Верно, сэйлор?[2]

Услышав знакомое слово, англичане дружно закивали.

– Они подтвердят, – продолжил Эстебан. – На севере нет кастильцев, у них от холода хвосты примерзают к заду. Они не пойдут во льды. Там – ничья земля, кто найдет ее, тот и возьмет.

– То владения английского короля, – спокойно возразил Кабото. – Через несколько лет он построит флот не хуже португальского и потопит любое судно, посягнувшее на собственность страны. Я не советую вам связываться с англичанами. Они разгромили французов и скандинавов в северных морях. Через десять лет английские корабли появятся в Америке, Африке, Индии.

– Король не пустит их в наши края, – усомнился Элорьяга. – Папская булла даровала нам земли на востоке от Азорских островов.

– На море нет границ, – заметил Кабото. – Оно принадлежит тому, у кого лучше корабли, опытнее моряки. Кто владеет океаном – владеет землей! Англичане готовы покорить Вест-Индию. Колумб на год опередил моего отца в открытии западного пути.

Разговоры затихли, все обернулись к нему.

– В 1484 году отец предложил английскому королю план экспедиции, отличный от испанского тем, что плавание на запад начиналось не от африканского побережья, где Полярная звезда висит почти строго на севере, и ориентироваться по ней легче, а из Северной Ирландии, используя течения, описанные викингами и монахами Святого Брендана. В монастырях есть летописи с упоминанием западной страны, где растет виноград. Отец не сомневался, что ирландские моряки на обшитых кожами легких двухмачтовых судах плавали в Азию, о чем сохранили легенды.

Через четыре года отец поступил на королевскую службу, мы переехали в Бристоль. Генрих VIII выдал нам патент, позволивший отправиться на запад «открывать земли, ранее не известные христианам». Мы обязались отдать в казну пятую часть доходов. Купцы взялись снарядить корабль, за что им полагалась доля в прибылях. Все шло по плану. Неожиданно пришло сообщение с континента об экспедиции Колумба, подготовку плавания приостановили. Только через пять лет, когда усомнились в открытии испанцев, король позволил выйти в океан.

Не представляю, как мы отважились на одном корабле с командой из шестнадцати человек отправиться на северо-запад. Господь хранил «Мэтью». Мы приплыли к Ньюфаундлену и наткнулись на огромную банку с проливом. Отец верил – через него можно попасть в Китай. Настроение поднялось, мы не сомневались в успехе. Погода испортилась, заштормило. На совете решили не рисковать, вернуться в Англию, снарядить вторую экспедицию в Вест-Индию.

На следующий год мы вышли из Бристоля с десятками транспортных и торговых судов, с тремя сотнями моряков. Ветер и волны разбросали каравеллы, купцы вернулись в гавань, а мы на двух кораблях добрались до Гренландии. Отец надеялся с восточной стороны подняться на север в Ледовитый океан, обогнуть остров, найти восточный берег нового континента. Туманы закрыли видимость на сто шагов, такелаж обледенел, паруса замерзли на холоде, суда превратились в сосульки. Через две недели корабли попали во льды. Матросы баграми отталкивали их от бортов. Согреться было нельзя, все отсырело, остыло. Камбузная печь давала мало тепла, приходилось беречь дрова, топили два раза в день. Кончилось сухое белье. Люди обморозили руки, ноги, простудили грудь, начались болезни. На шестьдесят седьмом градусе северной широты команды отказались плыть дальше. Пришлось возвращаться на юг. На обратном пути мы обследовали и нанесли на карту северное побережье Нового Света.

После возвращения в Англию отец умер убежденным в существовании северного пути в Азию. Он мечтал о третьей экспедиции и жалел, что Колумб опередил его в славе. Я поклялся с братьями завершить поиски, – закончил Себастьян.

Наступила тишина. Дух покойного капитана витал в комнате. Вздрогнуло и погасло пламя светильника, тоненькая струйка дыма поднялась к потолку. Гости невольно подумали о себе, о погибших в холодных водах Исландии моряках.

– Почему на севере? – прервал молчание старик.

– Там путь судам преграждают только льды, значит, есть проход! – убежденно сказал Кабото. – Кто осмелится подняться выше нас за шестьдесят седьмую широту, найдет пролив.

– Он превратится в лед, а корабль – в белый саркофаг, – предрек Элорьяга.

– Возможно, – допустил подобное капитан, – но кто-то обязан открыть проход в Азию.

– Я найду пролив! – твердо произнес Фернандо. Отблески колеблющихся языков пламени зажгли отчаянным блеском темные глаза офицера.

Все обернулись к нему.

– Ты? – изумился Гомес— В Ледовитом океане с шепелявыми головорезами? – он показал на англичан, те подставили кружки и согласно закивали.

– Нет, в другом месте.

– Ты знаешь, где искать его? – настаивал Эстебан.

– Знаю! Если король снарядит экспедицию, я покажу пролив.

– Ты плавал в Новый Свет?

– Нет.

– Сеньор капитан собирается идти на юг? – догадался Кабото.

Испугавшись, будто спьяну болтнул лишнего, Магеллан замолчал, опустил глаза на вздрагивающий живой огонек светильника.

– Конечно, на юг! – поддержал молодой голос за спиной. – Где еще искать?! Два года назад на Мадейре я разговаривал с Жуаном Лижбоа. Он вез с материка в Кадис бразильское дерево и рабов, – вспомнил светловолосый кормчий. – В 1511 году Лижбоа с Иштеваном Фроишем исследовал побережье Земли Святого Креста. На двух кораблях они повторили путь Америго Веспуччи, пятнадцать лет назад спустившегося до тридцать третьего градуса южной широты. Лижбоа хвастался, будто южнее за мысом они открыли огромный пролив, подобный Гибралтару. Он тянется с востока на запад. Несколько дней каравеллы шли по нему к Южному морю, делали промеры глубин, потом попали в шторм и повернули назад. Судно Фроиша обветшало, он боялся, что мачты не выдержат встречного ветра. Из-за мелей и скал капитаны держались мористее, не сняли точную карту. Одно обстоятельство сильно смущало кормчих – обилие пресной воды. Моряки предположили, будто с континента в пролив впадает река.

Кораблям требовался основательный ремонт, они пошли на Эспаньолу На острове кастильцы арестовали Фроиша, посадили с командой в тюрьму за нарушение соглашения о зонах плавания. Лаговые записи достались губернатору Лижбоа обманул хозяев, бежал, но не поплыл в Португалию, боялся недовольства короля. Он ловил индейцев в испанских владениях. Мануэл мог выдать капитана Фердинанду.

Лижбоа не делал секрета из плавания. Ему не верили. Матросы утверждали, будто вода была настолько пресной, что ею наполняли бочки. Такая вода не бывает в проливах! Однако капитан не сомневался в открытии.

– Я читал о походе в Аугсбургском листе «Копия новых вестей из Бразильской земли», – вспомнил Кабото. – Подобные сообщения ежегодно появляющиеся на рынках, требуют проверки. В статье не упоминались имена капитанов и названия судов. Чем вы это объясните?

– Возможно, пролив оказался на долготе испанского владычества, поэтому Лижбоа боялся повредить сидевшему в заточении Фроишу, – высказал предположение кормчий, – или передал лаговые записи в Тезорариум, хранил государственную тайну.

– Хорошо хранил! – засмеялся Кабото. – Есть лишь одно объяснение аугсбургскому сообщению: листок от начала до конца – фальшивка! Зачем держать в тайне ставшее явным после захвата Фроиша и дневников? Короли затеяли бы тяжбу за обладание проливом, каждый старался бы первым объявить его своей собственностью.

– Вероятно, они сомневались, в чьей части земного шара он находится.

– Пресное море – не проход в океан. Там нет пролива. Вероятно, из-за шторма видимость ухудшилась, кормчие не заметили берегов!

– Я помню Лижбоа, – подал голос старик. – Капитан не любил вспоминать о плавании. Надо искать пролив в тропиках! – наставительно произнес он, и спор вспыхнул с новой силой.

Глава IX
Время пустых ожиданий

Закончилась теплая солнечная осень. Холодные штормовые ветры налетели с запада на скалистое побережье, пригнали унылые затяжные дожди. Лиссабонские улочки превратились в скользкое чавкающее болото. Лишь у дворцов и соборов налились черно-бурым цветом тесаные булыжники мостовой. Хозяйки кутались в толстые грубые плащи, спешили по дощатым настилам на рынок. Темно-синие тучи выползали из моря, подбирались к городу, цеплялись за шпили соборов и верхушки крепостных башен, исходили потоками воды, разгоняли с пристани лотошников. Чайки садились на голые мачты, топорщили перья, глазели по сторонам. Капли дождя барабанили по растянутому над палубами тенту, прикрывавшему уложенные на решетчатых подставках товары, чтобы снизу не подмочили стекавшие за борт потоки. Вечерние гуляния молодежи по набережной прекратились, люди прятались в домах. Унылый колокольный звон стекал с потоками грязи вниз к гавани, вяз в сыром туманном воздухе. Пахло мокрым деревом, нечистотами. Звенели колокольчики, грязные коровы разбредались по окраинам столицы, пастухи щелкали кнутами, кричали на непослушных животных. Мокрые собаки забивались в подворотни, на опустевших улицах становилось тихо.

В такую погоду у Фернандо ныла нога. Энрике разводил в камине огонь, придвигал кресло хозяина к теплу. Трещали поленья, гудел и завывал ветер в трубе, стучал по окну дождь. Снизу поднимался дон Педро, приносил кувшин с вином, тяжелые коричневые кружки. Доктор потягивал ароматную янтарную жидкость, блаженно жмурился, посапывал, как кот на печи. Неторопливый разговор заходил о погоде, ценах на рынке, городских новостях. Обсуждались придворные сплетни, предчувствие назревавших столкновений с англичанами и кастильцами за обладание южными морями. Несмотря на преклонный возраст, доктор сохранил в душе горячие порывы португальского дворянина, воспринимал как личное оскорбление испанские открытия в Новом Свете.

– Почему проклятым кастильцам суждено находить неведомые земли? – бранился лекарь. – Благодаря взбалмошному Колумбу, они владеют необозримыми пространствами и не подпускают наших моряков к континенту.

– Мы захватываем испанские корабли у берегов Африки, – напоминал Фернандо. – У Мануэла есть неисследованная Бразилия.

– Где испанцы чувствуют себя вольготно, – грустно соглашался доктор, словно от этого зависели его доходы.

Спор длился недолго. После высказанных проклятий врач утрачивал интерес к заморским колониям, не видел разницы между своим и чужим королем. Его родственники, как и близкие Магеллана, служили Фердинанду, зарабатывали деньги и почести колонизацией Америки.

Лучше сказать, – освоением заокеанских земель, ибо название континента, предложенное десять лет назад лотарингским географом Мартином Вальдземюллером в книге «Введение в космографию», не прижилось на Пиренейском полуострове. При дворах обоих королей говорили о «Новом Свете», «Земле Святого Креста», «Неведомой земле», «Западной Индии», «Земле Кортериалов»[3]. Картографы Франции, Германии, Голландии, Англии именовали Америкой южную часть континента. Лишь через тридцать один год после предложения Вальдземюллера, фламандец Герхард Меркатор напишет слово «Америка» на картах обеих частей материка. Что касается испанцев и португальцев, чьи корабли к тому времени обследуют каждую бухту, каждый камень у побережья, то они не придавали особого значения деятельности бывшего итальянского коммерсанта Веспуччи, хотя и назначенного с 1508 года «главным пилотом Кастилии». Такая нелепая случайность произошла из-за того, что расторопный издатель выпустил книгу от имени Америго. История чуть не забыла Алансо Охеду и Гонсало Куэлью, возглавлявшего испанскую флотилию, более пяти месяцев исследовавшую берега Бразилии. На первых картах восточное побережье южного материка называлось «Землей Гонсало Куэлью». Веспуччи плыл с ним простым астрономом, делал в исчислении долгот вопиющие ошибки, не допустимые для навигатора даже в те века.

Иногда в гости к Магеллану приходил отец Антоний с богословской книжкой или ужасным известием об отступничестве от истинной веры тех, кого назовут протестантами. На землях северной и восточной Европы крепло чувство национальной независимости, иного понятия Божественного Промысла, критической оценки деятельности церковных служителей. Выпучив маленькие глазки, священник срывающимся голосом рассказывал о вопиющем беззаконии еретиков, отказавшихся чтить останки святых.

– «Почитание мощей, – говорят отступники, – унижает достоинство Господа Иисуса Христа, единого ходатая Бога и человеков. Его заступничество в этом случае признается недостаточным». Но ведь святые молятся за нас на основании ходатайства Господа по силе принесенной Им жертвы, а не вопреки этому, – возмущался Антоний. – Апостол Иаков учил: «Молитесь друг за друга!», Павел просил верующих молиться за него. Неужели они унижали достоинство Иисуса, считали Его посредничество недостаточным? Еретики говорят нам: «Почитая святые мощи, вы чтите мертвое вещество». Мы уважаем не мертвое вещество само по себе, а живую силу Святого Духа, сделавшего мощи нетленными, целебными, дарующими чудесные избавления от недугов и болезней. Что вы на это скажете, сеньор Магеллан?

– С появлением еретиков мои доходы не изменились, – говорил Фернандо. – Что касается целебных свойств мощей, то я больше верю порошкам дона Педро.

– Это святотатство! – не унимался капеллан и вновь спорил с еретиками.

Офицер посмеивался, подбрасывал сомнения в молодую душу, с удовольствием следил за полетом мысли богослова. Когда Антоний успокаивался, они читали вслух полученную из Севильи книгу дальнего родственника Магеллана, состоявшего на службе у испанского короля. Она называлась «Книга Дуарте Барбосы», рассказывала об увлекательных приключениях в южных морях.

Дождь шелестел на улице, ветер бросал в стекло гроздья крупных мутных капель. Запертое в топке каминной решеткой, оранжевое пламя рвалось в комнату. На столе играли гранями стаканы. С жареной курицы на латунный поднос стекал жир. После ужина гость вынимал из кармана любимую книжку, – «Песнь песней» царя Соломона, влажными от счастья глазами читал кощунственные в своей прелести строки:

«Голова его – чистое золото; черные волнистые кудри – как ворон.
Глаза – как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве.
Щеки – ароматный цветник, гряды благовонных растений;
Губы – источающие текущую мирру лилии;
Руки – усаженные топазами золотые кругляки;
Живот – обложенное сапфирами изваяние из слоновой кости;
Голени – мраморные столбы на золотых подножиях…»

(Песн. П. 5, 11–15).

– Это все о Нем, о Господе нашем Иисусе Христе, – восхищался юноша. – Послушайте, как прекрасны поэмы! Книга посвящена матери Церкви и Господу. Нет на свете более возвышенной любви, трепетной, нежной, девственной:

«Как ты, возлюбленная, прекрасна и привлекательна
твоею миловидностью!
Твой стан похож на пальму, груди – на виноградные кисти.
Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился за ветви;
Твои груди были бы вместо кистей винограда, а запах от ноздрей,
как от яблок»

(Песн. П. 7, 7–9).

– За что ухватился? – подзуживал Фернандо.

– За пальму, – пояснял смутившийся Антоний, – за Церковь христианскую.

– А «груди – виноградные кисти» чьи? Церкви или Девы Марии? Священник становился пунцовым, отворачивался в сторону, читал строки, попавшиеся под руку:

«Вот зима уже прошла;
Дождь миновал;
Цветы показались на земле,
Время пения пришло,
Голос горлицы слышен в нашей стране;
Смоковницы распустили почки,
Виноградные лозы издают благовоние.
Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!»

(Песн. П. 2, 11–13).

– Странная любовь к Деве Марии, – удивился Фернандо. – Сейчас бы Соломона за такие слова сожгли на костре.

– Это надо понять, – объяснил Антоний. – Земной разум затемняет, искажает сущность небесной любви. Наша испорченная натура и природная страсть извращают песнопения. Необходимо возвыситься над плотью, обрести истинное блаженство в любви к Господу и Деве Марии. Разве вы не чувствуете потребности любить полным сердцем, жертвовать всем на свете, не ожидая вознаграждения? Любовь это… – не находя слов от переполнявшего душу восторга, он замер посреди комнаты с воздетыми ручками. – Это…

– Спроси у Гомеса, он мигом растолкует, – посоветовал Фернандо.

– Ваш приятель – богохульник и развратник! – возмущенно возразил священник. – На прошлой неделе притащил в храм чернокожую рабыню и потребовал окрестить. Ему грешно спать с ней, а так Бог простит за благое дело.

Капитан засмеялся.

* * *

Скандалист и любимец портового Лиссабона, Эстебан Гомес, не пошел ловить кошек на улицах столицы, не отправился на баркасе в белоснежную Московию, а шлялся по трактирам, пропивал заработанные деньги. Магеллан сопровождал друга в ночных походах, сохранял трезвость и умеренность, пресекал своим спокойствием готовую вспыхнуть поножовщину Фернандо познакомился со многими моряками, согласными пойти на край света, лишь бы хорошо платили.

Иногда к веселой компании присоединялся Фалейра. Они посещали Марию с ее подружками, отчего интерес астролога к цветным женщинам пропал. Шумное застолье плохо сказывалось на слабом здоровье ученого. Во дворце рассказывали о его невероятных любовных приключениях, в действительности совершенных кормчим, но молвой приписываемых астрологу. Старые знакомые Фалейры подозрительно поглядывали на черное одеяние звездочета, новые – удивлялись дремавшим в нем страстям. Мечтая о высоких должностях и опасаясь потерять королевскую поддержку, астроном в последние дни уклонялся от пирушек, беседовал с Магелланом дома с глазу на глаз.

Заветная карта Мартина Бехайма ничего нового не показала офицеру. Между тридцатым и сороковым градусами южной широты американский материк пересекал открытый Лижбоа широкий пролив. Фернандо видел проход на портулане в Тезорариуме. Он не нашел лаговых записей, но это укрепило уверенность в принадлежности карты Лижбоа. Вероятно, судовые журналы попали в руки испанцев. Белокурый кормчий упоминал об этом.

Болтливый, назойливый Фалейра раздражал Магеллана неуемной жадностью и мелочностью. Тощий желчный человек вообразил себя первооткрывателем пролива, вдохновителем и организатором предприятия. Он требовал половины ожидаемых доходов, почестей, подчинения себе капитана в решении спорных вопросов, мечтал о славе Америго Веспуччи. Поразительные знания звездочета математики, астрономии, ботаники, географии, физики, химии, римского права, черной магии, теологии, прочих наук восхищали Магеллана. Взбалмошный ученый был порождением эпохи. В бугристой плешивой голове звездочета мирно уживались гениальные догадки Коперника о строении вселенной с детскими сказками о чудесах, верой в таинственные силы потустороннего мира. Граничащие с богохульством смелые суждения и сварливый характер препятствовали астрологу в продвижении при дворе. Зависть и тщеславие звали в необозримые просторы океана. Истинная вера гнала людей на костры, укрепляла силы для самопожертвования во имя великих прозрений. Но не любовь к наукам толкала Фалейру на корабли, а жадность сблизила с чуждыми ему людьми, едиными в стремлении получить звонкое золото и бесплатных рабов.

Пользуясь правом дворянина доступа ко двору, Магеллан регулярно посещал дворец. Вопрос о снаряжении экспедиции откладывался на неопределенное время. Граф де Огильи грациозно разводил тонкими белыми руками, поднимал глаза к расписному потолку, где в суматохе кружились ангелы вокруг грезившей в мечтах Девы Марии. Фернандо с горечью думал о том, что осуществление заветного плана улетает от него вместе с облаками, попираемыми нежной стопой Богоматери.

В анфиладах дворца придворные говорили об испанских экспедициях в поисках легендарной страны Бимини, где бил из-под земли живительный источник вечной молодости; об исследовании цветущей Флориды; о планах короля покорить центральную часть континента и полуостров Юкатан. Корабли Фердинанда плавали с другой стороны материка. Бальбоа в Южном море у берегов «Золотой Кастилии» (Панамский перешеек) открыл кишевшие раковинами моллюсков Жемчужные острова. В Панамском заливе строилась флотилия для съемки западных берегов Южной Америки. Испания вырвалась на просторы неизвестного моря, а Португалия теряла драгоценные месяцы. Скоро испанцы наткнутся на пролив с противоположной стороны, тогда Магеллан станет никому не нужен. День ото дня капитан терял надежду.

* * *

Еще не свершили беспрецедентные по жестокости походы Фернан Кортес и Франсиско Писарро, но уже погибли на Эспаньоле, Кубе, в Центральной Америке десятки тысяч индейцев, поплыли в Европу груженные жемчугом и драгоценным металлом корабли. Банкиры уже уверены в выгодности колонизации Нового Света, а Португалия колеблется. Доходы от индийской торговли Мануэла намного превышают прибыли испанцев, сохраняется монополия на восточный путь в южные моря. Стоит ли вкладывать деньги в сомнительные предприятия, сулящие массу хлопот? Вернувшиеся с Молуккских островов корабли окупают затраты на снаряжение в пять раз! Надо ли рисковать хотя бы одним судном ради мифического прохода?

Есть вторая сторона вопроса. Кто больше заинтересован в проливе: Португалия или Испания? Бартоломеу Диаш и Васко да Гама открыли королю дорогу к золотому дну, Алмейда и Албукерки завоевали Малаккский пролив, путь на Амбон и Тидоре к благовониям. Португалия пресекла торговлю арабов и венецианцев, закрепила монополию на европейском и азиатском рынках. А Испания? Она четверть века рвется на запад, ищет дорогу к желанной цели. Ежегодно снаряжаются экспедиции к берегам Америки для поисков прохода в Азию, нужно найти пролив или обойти континент.

Это необходимо сделать по следующим причинам: бразильский перец низкого качества не выдерживает конкуренции с индийским; золото «Новой Кастилии» походит на полудрагоценный металл; слабые краснокожие рабы несравнимы с африканскими неграми; за годы поисков у берегов Америки только два раза попались крупные колонии жемчужных моллюсков, их сразу выбрали подчистую; диковинных птиц и зверей легче везти из Марокко; сельское хозяйство на новых землях не способно прокормить поселенцев; враждебные племена вырезают колонистов. Еще не открыты города майя и ацтеков, Америка для испанцев – скрытый в земле алмаз. Мысли и надежды кастильцев обращены на запад, к Японии, Китаю, Индии. Пролив надобен испанцам как дверь в комнату с сокровищами. В 1512 году король издал указ о «защите еще не найденного пролива». Поэтому испанцы захватывают подплывающие к американскому побережью португальские суда; сидит в тюрьме Фроиш, но ему повезло, о нем знает Лижбоа и помнит Мануэл. Другие соперники кастильцев исчезают бесследно.

Кому нужнее пролив? Испанцам! Они готовы заплатить любую сумму денег, снарядить флотилию, завербовать солдат для охраны. Для кого Мануэл пошлет Магеллана открывать пролив? Для испанцев! Они не позволят хозяйничать в своих землях. Португальцы чувствуют себя неуверенно даже в Бразилии. Земли вокруг нее с трех сторон принадлежат испанской короне. А ведь пролив должен лежать севернее или южнее Бразилии, в сфере влияния Испании. Армия Мануэла не сохранит его за Португалией.

Зачем королю маленькой страны дарить пролив сильным соперникам, лишать себя монополии на торговлю с Востоком, терять прибыли? Что даст Португалии короткий путь в Индию? Увеличение доходов на 12–15 %. Однако, война из-за пролива приведет к краху государственной казны. Что перетянет на весах: сверхприбыль или опасение лишиться всего, чего добилось целое поколение купцов и мореходов?

Потомки упрекнут Мануэла в нерасчетливости, нерешительности, боязни потратить деньги на рискованное мероприятие. Они ошибутся, будут неправы на протяжении столетий. Здесь не повторилась судьба Колумба, вынужденного странствовать по королевским дворам в поисках богатого монарха. Риск найти пролив и сразу отдать его испанцам был выше опасения потерять затраченные на экспедицию деньги. Мануэл старался «задержать» открытие пролива. Двадцать пять лет походов испанцев не повлияли на экономическое положение Португалии. Бог даст, еще столько же сохранятся привилегии страны. Пусть Магеллан ждет, король не скажет ему ни да ни нет.

У капитана есть карта с проливом, но кто поверит ему, если предложит услуги иному королю? Подобные портуланы ходят по рукам в портовых городах. Магеллана не знают, о нем не говорят. Матросы в тавернах ставят Гомеса выше него. Пусть ветеран подождет, женится, успокоится, пока что-нибудь не изменится на морях, не появится необходимость поиска иного пути в Индию.

Мануэл напрасно считал Магеллана заурядным офицером. Фернандо почувствовал нежелание короля снаряжать экспедицию. Монарх не учел, что двоюродный брат капитана, Альваро де Мескита, состоял на службе в Испании, предлагал кузену последовать его примеру. Магеллану приходят письма от начальника (алькальда) севильского арсенала Диеги Барбосы, кавалера ордена Сант-Яго, в прошлом капитана южных морей. Четырнадцать лет назад Барбоса с семьей покинул Португалию, получил испанское гражданство и не жалеет об этом. Он зовет к себе дальнего родственника, чей герб украсит двери дома, ведь у алькальда подросла красавица дочь. Но король не знает об этом, король спокоен.

* * *

Потухли рождественские свечи, свежий ветер развеял аромат ладана, наступил 1517 год. В конце января закончился сезон дождей, небо над столицей прояснилось. Загрохотали телеги по настилу набережной, встрепенулись дремавшие в ненастье корабли, расцвела гавань яркими вымпелами. Заскрипели мачты, зазвенели якорные цепи, разлилась по воздуху беззлобная матросская брань, ожили палубы. Вышли в море рыбачьи баркасы, каравеллы готовились в дальние плавания. Слышался стук топоров, ритмичные вздохи пил, пахло соломой, дегтем, смолистым деревом, краской. Плотники меняли подгнившие доски. В заляпанных варом толстых дерюжных штанах ползали на четвереньках конопатчики. Суда на катках вытаскивали на берег, скребли обросшие травой и ракушками корпуса, простукивали молотками обшивку, искали повреждения червем. Пришедшие в негодность корабли продавали на слом. Горожане неохотно покупали на дрова обветшалые корпуса. Лодки оттаскивали развалившихся ветеранов от причала на край гавани, сжигали вместе с ненавистными древоточцами и полчищами крыс.

Очнувшаяся от зимнего оцепенения канцелярия готовила капитанам документы, писала инструкции, приказы. Окруженный секретарями и чиновниками, граф де Огильи раздавал сотни тысяч мораведи на приобретение продовольствия, починку снаряжения, закупку дешевых товаров для туземного населения. В Тезорариуме рисовальщики корпели над картами. Мощные стены загудели от топота сапог, запах краски смешался с запахом пота и дешевого одеколона. В тиши залов раздавались приветствия, взрывы хохота, перебранка, шумные споры. Все пришло в движение. Застучали дверцы шкафов, заскрипели петли, разбежались по глубоким норам мыши, единственные зимние почитатели географических наук. Главный смотритель не успевал встречать посетителей, пожимать руки знакомым, объяснять, почему карты не готовы к указанному сроку или наспех сделано оформление.

С каждым днем солнце выше поднималось над Лиссабоном, сильнее согревало просохшую землю. Во дворцах и на улицах появилась зеленая трава, расцвели равнины вокруг города. Набухли почки, расправились листья на деревьях. Запели птицы, голуби надули зобы, распустили крылья, заворковали под окнами.

Магеллан еженедельно заходил во дворец, ждал ответа. Король забыл о нем. Корабли уплывали из Белемской гавани, уносили в море засидевшихся в безделье мужчин. В соборе торжественно освящали знамена, благословляли дворян и оборванцев на ратные подвиги, осеняли золотым крестом, кропили святою водою. Благодать сходила на воинов христовых, отправлявшихся резать и насиловать африканских дикарей, калькуттских и малаккских мусульман. На площадях вывешивали воззвания о вербовке добровольцев в разведывательные, торговые, карательные экспедиции. Только для Магеллана не нашлось работы, а медлить было нельзя, так как никто не знал, какие каравеллы снаряжают испанцы в Кадосе и Севилье, не поплывут ли на поиски легендарного пролива?

Закончилась пора разговоров и мечтаний, теперь у Фернандо есть точная карта, подтвержденная другими источниками. Фалейра измерил протяженность Южного моря с площадью скрытых американским континентом неоткрытых земель. Дни ожиданий, бесцельно потерянные, вычеркнутые из жизни, усугубляют сомнения и раздражение. Магеллан убеждается, что монарх не хочет отправить его в экспедицию, повысить пенсию, дать следующий придворный чин.

Фернандо не останется на предпоследней ступеньке дворцовой иерархии. В любом порту он получит жалованье, равное унизительной пенсии. Капитан владеет тайной, попытается рискнуть жизнью, ибо для моряка нет ничего дороже звания адмирала и собственного имени на карте. Если Мануэл отказывается от услуг Магеллана, это не значит, будто молодой офицер не нужен соседям. Веспуччи и Кабото выбирали хозяев, почему бы Магеллану после тринадцатилетней службы не сменить сюзерена? Пора бросить пустые надежды, уехать в Севилью. Трудно решиться на это? Ничуть!

Рыцарская этика требовала добросовестного служения сеньору, вплоть до полного подавления собственных интересов во имя данного слова, о чем свидетельствуют баллады испанского и португальского эпосов времен борьбы с маврами. В ответ господин был обязан защищать интересы вассала. Если сеньор злоупотреблял своим положением, не выполнял обещаний, рыцарь имел право найти нового хозяина, хотя бы даже заклятого врага прежнего. С точки зрения рыцарской морали, Мануэл оказался плохим господином, бросившим вассала в трудную минуту, в период ранения, дал оскорбительную для офицера пенсию в размере жалования дворцового лакея. Король не пожелал возвысить Магеллана над молодыми придворными, воздать по заслугам. Следовательно, Мануэл порвал соглашение, сделал капитана свободным.

В душе человека понятие родины связано с домом и членами семьи. Фернандо не имел ни того, ни другого, ему нечего было терять. В рыцарском кодексе отсутствовало понятие родины. Идеология республиканского Рима умерла полторы тысячи лет назад, а просветители появятся через двести лет. О долге гражданина вспомнило итальянское Возрождение, но для него родина заключалась в пределах городских стен. Магеллан не переживал душевной драмы, связанной с переменой гражданства, и не был в глазах современников предателем или дезертиром. Это напишут историки XX столетия, наделившие рыцаря чувствами и представлениями человека конца второго тысячелетия.

В одно прекрасное солнечное утро или в дождливый вечер начала осени, вернувшийся из канцелярии после очередного отказа в просьбе свидания с королем, Магеллан решил последовать советам друзей, уехать в Испанию.

Биографы говорят, будто Фернандо получил на это позволение в прошлом году во время встречи с королем, но не могут объяснить, почему Мануэл позволил ему пользоваться секретным архивом и добросовестно выплачивал пособие. Ответ простой: не было разрешения, и не могло быть подобного разговора, иначе бы капитан лишился покровительства.

Начались сборы в дорогу. Фернандо распродал заморские диковинки. Он отправлялся погостить и полечиться к родственникам в Севилью. Вернуться в ближайшие месяцы не обещал, но и задерживаться не хотел. Об истинной причине поездки знал лишь Фалейра. Между ними существовала договоренность, что в случае положительного исхода переговоров с испанцами, астролог приедет в Андалусию, а пока не следовало обострять отношения с португальской администрацией. Компаньоны надеялись получить у Мануэла деньги и корабли.

20 октября 1517 года Магеллан прибыл в Севилью.

Глава Χ
В доме алькальда

Грянул полуденный гром над севильской крепостью, прокатился эхом над городом. Сизый дымок развеялся у шестифунтовой пушки. Фернандо вздрогнул, в мутных осенних водах Гвадалквивира исчезли волосы юной красавицы. «Что за наваждение?» – подумал офицер, поднял голову и зажмурился от ослепительно яркого солнца да нестерпимо чистой голубизны испанского неба. «Бе-а-трис…» – послышался шелест камешков, спешивших вдогонку убегающей волне. Перед глазами поплыли оранжевые пятна с желто-красными дугами, слились в теплом блаженном хаосе, из которого выпрыгнули два темных глаза с мягкими ресницами. Фернандо улыбнулся. Он стоял и не открывал глаз, подставив лицо белому солнцу, прожигавшему лучами веки, спалившему девичьи глаза, нагнавшему радужную рябь. Фернандо хотел сохранить лицо прелестницы, но оно таяло, ускользало. На смену пришли размытые полосы, словно дождь слизывал пылинки с неровного стекла. В памяти зазвенел насмешливый голос, капитан вспомнил романсеро, которое она читала брату:

Эта дама так прекрасна!
Глянешь – душу ей отдашь.
Перламутровые брови,
Две миндалины – глаза,
Нос прямой, ланиты – розы,
Золотые волоса.
Ее губы очень круглы,
Ее зубы – жемчуга,
Ее груди – два граната,
Шея стройная строга.
И, подобно кипарису,
Стан ее высок и прям.

Золотые пятна образовали шею, плечи, руки… Магеллан глубоко вздохнул, вообразил запах ткани, духов, тела… Зарылся носом в корсаж… Ему ужасно захотелось поцеловать «два граната», выступавшие из-под шелковой оборки. Видение исчезло. Возникла переливавшаяся светом холмистая равнина. Она вздымалась волнами, темнела.

Ведь женское слово – ветер,
А сердце – морская пучина.
Волна не имеет формы,
А женщина – твердого слова.

Стало грустно. «Зачем она прочитала это?» – подумал Фернандо и открыл глаза. На мерцающей сталью поверхности воды вспыхивали искорками отражения солнца. Ветер щекотал обиженное лицо бородатого мужчины.

Осталась ни с чем невеста,
Фата на ней ни при чем:
Надевший чужое – ходит
В конце концов голышом.

«Нет ли у нее молодого избранника?» – опечалился офицер. Звездочки на воде исчезли, камешки ядовито зашипели. «Старый, больной… – вспомнил он о себе. – Не могу пройти прямо по улице, спотыкаюсь на каждом шагу. Лицо грубое, обветренное, морщинистое, губы толстые… – Фернандо присел на камень, посмотрел на свое отражение в луже. – Лоб большой, волосы седеют… На Сида и красавца дона Родриго не похож. Зачем Беатрис вечерами читает о них?»

Это все случилось в мае,
Когда дни уже теплы,
Когда жаворонки свищут,
Отвечают соловьи.
И когда сердца влюбленных
Опаляет жар любви.
Только я сижу, несчастный,
За решеткою тюрьмы.
Дня я светлого не знаю
И ночной не знаю тьмы,
Только птичка мне вещает
Появление зари.

Слова вспоминались не сразу, не укладывались в строчки. Фернандо расставлял их по порядку, как солдат перед атакой, хотел постичь сокровенный смысл. В другой момент он бы не позволил себе заниматься бессмысленной работой, но никто не мешал предаваться обольстительным грезам, мечтать и надеяться, будто девушка сообщила ему нечто важное. Было приятно думать о ней, слышать высокий взволнованный голос. Плохое настроение улетело за ветром вдогонку. В лужице отразилось мужественное, чуть простоватое лицо. Белые ниточки в волосах переплелись с густыми смоляными локонами. Вдруг подумалось, что легендарный Сид выглядел не лучше; что он, Фернандо, еще не старый, если не чувствует усталости, ощущает таившуюся годами потребность любить. «Бе-а-трис…» – растягивая звуки, словно глотая сладкие кусочки, произнес офицер хрипловатым голосом, ласково улыбаясь отражению в тинной луже. Он хотел повторить желанное имя, но в соборе загудел колокол. Магеллан очнулся ото сна, недовольно посмотрел на город, однако решил, будто это доброе предзнаменование, коль Господь посылает благовест, повеселел и уверенной походкой заковылял по камням к крепости.

* * *

Севилья – двухтысячелетний город, основанный иберами на левом берегу реки, строился финикийцами и греками, в III веке сдался римлянам и вестготам, в VII – арабам и пять столетий находился под властью полумесяца. Вечнозеленые леса, поля, благодатный климат Андалусии испокон веков привлекали завоевателей. Город поглотил орды захватчиков, перемешал культуру, религиозные верования. На месте языческих храмов, украшенных статуями римских императоров, возникли христианские базилики. Вместо жриц богини любви, занимавшихся во славу Венеры в низких пристройках проституцией, пришли фанатичные монахи, разбившие художественные сокровища, сжегшие латинские книги, устроившие кровавые бойни на улицах. Распространив благодать на подвластное население, святые отцы под натиском мусульман бежали на север. В городе взметнулась в небо на девяносто семь метров мечеть, поднявшая к Пророку новых властителей. После изгнания мавров в Африку, испанцы крестили ее, превратили в колокольню Ла-Хиральда, а затем силами трех поколений в XV столетии пристроили к ней квадратный собор, украшенный колоннами с остроконечными башенками. Получился помпезный ансамбль, сочетавший наследие двух культур, слитых на земле Андалусии.

Открытие Нового Света, завоевание островов в Карибском море, походы на континент превратили Севилью в крупнейший порт Европы. Город заново отстраивался. Леса покрыли собор. Архитектор Хиль де Онтаньон возводил над старинными стенами купол, напоминавший географические глобусы, вошедшие в моду после плавания Христофора Колумба. В огромном пятинефном интерьере собора тридцать пять лет мастера трудились над созданием грандиозного ретабло (иконостаса), украшенного золоченой деревянной резьбой, фигурной и орнаментальной скульптурой на площади свыше трехсот квадратных метров. Витражисты спаивали для окон свинцовые оплетья разноцветных стекол.

Возведенный маврами в конце XII века мощный замок Алькосар перестраивался во дворец посреди города. Разбросанные в старой части Севильи готические церкви поражали изысканностью порталов и апсид. Их внутреннее убранство усиливало впечатление богатства, пышности, торжественности испанского католицизма. К западу и юго-востоку от Старого города возникли новые кварталы. На правом берегу реки, в предместье Триана (императора Траяна), теснились домики ремесленников и бедноты, переговаривались колокольным звоном монастыри Ла-Картуха и Санта-Анна. У пристани вырос арсенал, вмещавший троекратно возросшее количество сухопутного и морского снаряжения. Для управления заокеанской торговлей создана Касса де ла Контрасьон (Торговая палата)[4], своеобразное подобие лиссабонского Тезорариума. В отличие от португальского хранилища, она организовывала и финансировала снаряжения экспедиций. Здесь заключались соглашения с иностранными купцами, нанимались капитаны судов, решались спорные вопросы, выдавались патенты для плавания к американским берегам, собирались маклеры, представители торговых домов, мелкие посредники, королевские чиновники. Все приплывавшие в город суда и выходившие из него, регистрировались в Торговой палате, даже если снаряжались без помощи администрации. Послужившая прообразом европейских морских ведомств, Касса де ла Контрасьон пользовалась правом определения целесообразности походов.

* * *

Магеллан поднялся от реки к собору, вскинул голову, полюбовался мавританской отделкой прямых стен Ла-Хиральды, квадратиками каменной резьбы, стрельчатыми нишами окон. Стараясь не испачкаться в грудах строительного материала, обогнул собор с южной стороны, углубился в лабиринт узких извилистых улочек. Второй месяц он гуляет по тесным проходам между глухими фасадами и заборами домов, сложенных из обожженных кирпичей, песчаника, тесаного гранита, каменных валунов. Улицы причудливо вьются между белеными стенами, нередко заканчиваются неожиданным тупиком. Капитану потребовалось много времени, чтобы научиться безошибочно находить дорогу от пристани до дома Диего Барбосы, где ему предоставили комнату.

Двухэтажный домик алькальда стоял в центре Старого города. На первом этаже, словно ворота крепости, на улицу выходила массивная кованая дверь, запираемая на стальные засовы. Над ней располагался ряд окон с двумя балкончиками, огороженных железной решеткой с литыми чугунными набалдашниками в форме остроконечных листьев. В глубине постройки скрывался уютный дворик. В расставленных вдоль галереи кадках росли розовые кусты, веточки тиса, самшита. В центре выложенного каменными плитами патио на высокой клумбе, обнесенной красным кирпичом, зеленели кустики картофеля с невзрачными цветочками.

Вокруг американского дива благоухали беленькие звездочки алисиума, длинные желтоватые табачки, теплыми вечерами сводившие с ума постояльца. В запахе цветов скрывалась томная страсть, разливавшаяся по уголкам патио. Внутренние стены дворика, облицованные снизу полихромными изразцами «асулехо», превращали его в сказочный сад с диковинными птицами и растениями. На уровне второго этажа нависала крытая галерея на деревянных столбах, в верхней части украшенных резьбой. На галерею выходили двери комнат.

На первом этаже, помимо зала с ровными белеными стенами и коричневым наборным потолком, располагались служебные помещения: кухня с печью, где готовили еду, грели воду для хозяйственных нужд, парили белье, сушили фрукты, настаивали лекарственные травы; оружейная – чуланчик с развешанными по стенам мечами, копьями, луками, тяжелыми тренировочными доспехами, ржавыми латами, пыльными перьями, порванной кольчугой; амбар с дровами, лопатами, метлами, скребками, ведрами, необходимыми для ухода за двором; птичник с курами, цесарками, павлином, подметавшим драгоценным хвостом квадратные плиты патио, норовившим залезть на клумбу и мерзко, пронзительно кричавшим. В особом хранилище за висячим замком, в форме головы свирепой Горгоны со змеями вместо волос, лежали песочные часы, компасы, квадранты, корабельные фонари, склянки с медикаментами, карты, дневники, прочие морские вещи. Там в окружении навигационных приборов сын алькальда написал книгу, прославившую его в Испании.

На стук Магеллана вышел радостно улыбавшийся Энрике в куртке, обсыпанной гусиными перьями. Он принял плащ с портупеей хозяина и доверительно сообщил:

– Вечером вас угостят вкусной жареной птицей.

Фернандо посмотрел на расчесанные черные волосы слуги, на чистую белую рубашку, на аккуратно подстриженные ногти и подумал, что с рабом происходит что-то странное. Недаром Энрике зачастил на кухню, хотя не страдал обжорством.

– Сеньорита дома? – спросил капитан.

– У себя в комнате, – кивнул малаец. – Играла на трубах.

– На органе, – поправил офицер.

– Сейчас вышивает. Взяла раму с холстом, колет ее иголкой, говорит, будто вырастут цветы.

– Как ты попал к ней?

– Позвала, расспрашивала о вас.

– О чем?

– Как мы воевали в Африке.

– Тебе нравится сеньорита?

– Очень. Она подарила мне пять монет.

– За что?

– Я качал воздух в трубы – с гордостью ответил слуга.

– Недурно. Так, как мы с тобой воевали в Африке? Что ты поведал?

– Она интересовалась вашим ранением, обещала приготовить отвар из листьев валерианы. Сеньорита поила брата настоем после кораблекрушения.

– Я приму лекарство, хотя дон Педро изрядно напичкал меня микстурами. О чем она спрашивала?

– Есть у вас женщина в Португалии или нет? Я сказал, наша Сабина самая толстая и красивая!

– Дурак!

– Хозяин учил – обманывать нельзя. Бог Христос не пустит домой.

– Ладно, праведник… Как потратишь деньги?

– Энрике купит перья и пришьет на куртку, – радостно признался малаец.

– Прекрасная идея, отложи ее до Малакки.

– Хозяин запрещает покупать перья? – расстроился Энрике.

– Купи, но не ходи в перьях по городу.

– Я подожду, – утешился слуга. – Белиса позвала щипать гуся, хозяин пустит меня на кухню?

– Иди, да смотри, чтобы не жаловались на тебя! – погрозил Фернандо.

Магеллан придирчиво осмотрелся в зеркале, причесал костяным гребешком волосы, распушил бороду, ослабил воротничок сорочки, выставил напоказ краешек волосатой груди, отчего, как ему казалось, выглядел моложе. Стряхнул с башмаков рыжую пыль и, вместо того, чтобы пойти к себе наверх, направился в гостиную, надеясь дождаться случайной встречи с Беатрис.

Он миновал темный коридор, вошел в залитый солнцем зал. Через раскрытую стеклянную дверь во внутренний дворик, косые лучи проникали в комнату, упирались в ровные черные и белые квадратики мраморного пола. Словно шахматный офицер, Фернандо ступил на черное поле и, стараясь не наступать на белые плитки, заскользил зигзагами к камину, где стояло старое кресло. Квадратики были маленькими, отчего приходилось приподниматься на цыпочки и балансировать руками, чтобы не сбиться с пути. Увлекшийся игрой, капитан замычал матросскую песню, чертыхаясь с досады, когда оступался, «сжигал» ногу. Не успел он замысловато придвинуться к камину и плюхнуться в кресло, как услышал за спиной сдавленный смешок. Он обернулся и обомлел. В углу на сундуке, в котором хранились скатерти для семейных обедов, сидела Беатрис. Девушка уткнула лицо в ладошки, пыталась подавить смех, но ей не удавалось. Пяльцы с нитками лежали рядом. Фернандо замер посреди комнаты, как нашкодивший мальчишка. Ему ужасно захотелось исчезнуть из залы, сбежать из Севильи, а она нагибалась ниже к коленям, краснела от смеха и смущения, будто он поймал ее за чем-то предосудительным. Успокоившись, Беатрис виновато спросила:

– Сеньор капитан любит играть в шахматы?

– Да, – выпалил Фернандо.

– Часто вы так играете? – она опять засмеялась.

– Бывает… – неопределенно ответил он. – Там… – и помахал рукой в сторону патио.

– Там все плиты одинаковы, – лукаво заметила она.

– С вашим отцом, – поправился Фернандо.

– И он прыгает? – удивилась она.

– Вы смеетесь надо мной, – обиделся Магеллан.

«И-я!»– послышался со двора крик павлина, штурмовавшего клумбу.

– Кыш, Пипо! – вскочила на ноги Беатрис— Кыш, пошел!

В воздухе мелькнуло розовое атласное платье, желтые туфельки звонко застучали по полу. Девушка обдала Магеллана запахом жасмина, выскочила в патио.

«И-я!» – кричал Пипо, стараясь ущипнуть ее за руку. Фернандо мужественно прикрыл Беатрис обнаженной грудью. Вдвоем они отогнали павлина от цветов. Пипо обиженно раскрыл облезлый хвост, опустил голову и по-гусиному злобно зашипел. Затем гордо выпрямился, важно отошел к кормушке с зерном.

– Вашему слуге очень нравится Пипин хвост, – засмеялась девушка. – Энрике боится птицу, считает священной, разговаривает с ней. Белиса жаловалась, будто малаец таскает с кухни павлину лакомые кусочки. Неужели дикари так сильно любят перья?

– На островах перья используют в качестве денег и для украшений, – пояснил Фернандо. – Вплетают в тесемочки десятки, сотни тысяч перышек райской птицы, делают связки до десяти метров длиной, а короткие – в праздники носят на шее.

– Это красиво, – согласилась Беатрис— Брат рассказывал, как индейцы украшают перьями лодки. Вы видели туземные корабли?

– Приходилось. Но такие лодки, хотя они и большие, кораблями не назовешь.

– Почему? – заинтересовалась девушка.

Она слегка наклонилась над клумбой, поправила примятые павлином цветы. Глубокий вырез обнажил полную грудь. Аромат белоснежных цветов поднимался над землей. Фернандо с трудом отвел глаза в сторону и, защищаясь от нахлынувшей страсти, застегнул шнуровку на груди. Сдерживая неровное дыхание и стараясь не показывать волнения, глуховатым голосом принялся рассказывать о Молуккских островах:

– Туземцы подыскивают дерево с толстым ровным стволом. Мужчины рассаживаются вокруг него, колдун начинает магический обряд. Он постукивает по стволу топором, изгоняет злых духов, проверяет, нет ли гнили и трещин, бросает рисовые зерна, поливает землю пальмовым вином, танцует, поет, произносит заклинания. Убедившись, что духи покинули дерево, получив от него согласие, туземцы медленно рубят ствол, совершают ритуальные действия. Так проходит день до заката солнца.

Беатрис сорвала цветок, сунула нос в фарфоровую чашечку лепестков. Красно-коричневая пыльца замазала ей лицо, но девушка не заметила. Магеллану сделалось весело и легко.

– На следующий день у поваленного дерева обрубают ветки, с помощью катков и веревок перетаскивают ствол в деревню, каждые сто метров устраивают жертвоприношения. На берегу мастера выжигают и долбят ствол в течение месяца, пока не получится легкая вместительная лодка, способная выдержать свыше сорока человек. К корпусу пришивают в два ряда доски для бортов, замазывают смолой дырочки. Иногда из циновок устанавливают похожий на клешню рака треугольный парус, острым концом обращенный к днищу. К одной стороне лодки крепят на шестах дополнительный поплавок-балансир, устраивают между шестами помост для продуктов и снаряжения. Такие двадцатиметровые лодки обгоняют каравеллы, не боятся волн. Туземцы украшают суденышки резьбой, перламутром, раковинами, разноцветными камешками. К носу привязывают божка в гирляндах из цветов и перьев.

– Теперь понятно, почему Энрике любит красивые перья, – сказала Беатрис, разглядывая павлина.

– Он мечтает не только о перьях, – добавил Фернандо, – ему хочется ходить голым, чтобы все видели великолепную татуировку.

– Татуировку? – переспросила девушка. – Дуарте рассказывал о восточном обычае. Это болезненная операция?

– Довольно неприятная, но в последние годы португальские моряки подражают малайцам.

– Неужели святая инквизиция терпит дьявольские символы? – удивилась Беатрис.

– После крещения водой орнамент теряет магическую силу, становится простым украшением.

– Я слышала от францисканцев, будто даже после крещения туземцы остаются людоедами.

– На большинстве островов каннибализм – обычное явление. Виной тому языческая вера и скудная животная пища. У туземцев есть лишь свиньи и куры, да и то не везде. Некоторые племена варят мясо собак в соленой воде. Оно хорошо помогает при грудном воспалении и скорбуте (цинге).

– Энрике ел пленных? – испугалась девушка.

– Да… – не сразу ответил Фернандо, – и мне предлагал.

– И вы? – в отчаянии воскликнула Беатрис.

– Нет, нет, – поспешил успокоить Магеллан. – Когда в Африке у меня начался скорбут, Энрике принес печень и уговаривал съесть сырой. Я отказался, но другие больные ели. Жажда жизни сильнее отвращения.

– Они умерли?

– Наоборот, скоро опухоль прошла, встали на ноги.

– Ужасно! В нашем доме живет людоед!

– Дикари не нападают на людей, чтобы полакомиться мясом. На материке они забывают свои обычаи. Энрике знает, что самый сильный Бог на земле покарает его за это смертью.

Пипо отошел от кормушки, раскрыл веером хвост, вытянул шею в сторону ненавистного Магеллана, заклокотал, постукивая клювом. Беатрис кинула птице цветок. Павлин сильно ударил его клювом и отбросил, посчитав несъедобным. В доме раздался стук дверей, послышались звуки шагов. Кто-то шел через зал к выходу в патио. Пипо заволновался, величественно развернулся, как корабль с надутыми парусами, сложил перья хвоста и удалился в курятник.

* * *

В дверях появился Диего Барбоса. Его седые коротко стриженые волосы торчали в разные стороны, серебристая борода волнами спускалась на грудь. Невысокого роста, худой, но еще крепкий алькальд походил на боевого петушка с задранной головой и медлительной походкой. Он слегка приподнимал колени, будто шествовал по площади перед арсеналом. Уперев левую руку в бок и широко размахивая правой, сеньор Барбоса приблизился к дочери, подозрительно оглядел легкое платье, покачал головой.

Нежное личико Беатрис сделалось пунцовым. Она закрылась ладошками, поспешно отвернулась от Фернандо, выбежала из патио.

– Ох, молодость! – вздохнул алькальд. – Бесстыдница, все бы наряжалась!

– У вас прекрасная дочь, – успокоил Фернандо. – Красавица!

– Видная девчонка! – согласился отец. – Замуж пора, пока женихи сватаются.

– Много их? – насторожился Магеллан.

– Хватает, – внешне безразлично промолвил алькальд. – Приданого в деньгах за ней на полмиллиона мораведи, – похвастался старик. – Беатрис и два сына у меня, больше никого. Кому передам наследство?

Старший Дуарте – вечно в походах. Жизнь моряка – паутинка на солнце. Когда я в молодости плавал, то ничего не боялся, а за него сердце болит. Иной раз думаешь, лучше бы сам пошел, но мужчину дома не удержать. Младший Хайме воспитывается в монастыре, готовится стать священником. Пойдемте в тень, мне надо с вами поговорить!

Старик взял офицера за руку провел под навес галереи к скамейке у кадки с розовым кустом. Алые цветы на колючих ножках высовывались из зеленой гущи листвы. На зернистых гранитных плитах перышками райской птицы лежали нежные лепестки. Веяло легким ароматом розового масла, пахло влажной землей, дубовыми досками. Алькальд усадил Магеллана на скамейку, привычно уткнул руку в бедро, опустил глаза в пол, зашагал взад и вперед.

– Сегодня я беседовал с фактором (управляющим) Индийской палаты Хуаном де Арандой, – не глядя на Магеллана, начал Барбоса. – Первый раз мы встречались три недели назад по поводу вашего намерения найти проход через материк, достигнуть Азии западным путем. Он выслушал меня без интереса, а сегодня зашел в арсенал и как бы случайно заметил, что получил из Лиссабона от Христофора де Ορο хороший отзыв о вас. Вы знакомы с коммерсантом?

– Нет, но контору фламандца знают все капитаны. Он имеет обширные связи с европейскими банковскими домами, заключает торговые сделки с Вельзерами, Фуггерами, венецианцами, англичанами, французами.

– Дону Хуану не хватило моей рекомендации, он сделал запрос в Португалию, – продолжил Барбоса. – Банкир дал вам прекрасную аттестацию. Фактор желает встретиться с нами. Сеньор Аранда высказывает некоторые сомнения относительно положительного ответа Совета на ваше предложение. Дело в том, что секретные карты устарели.

– Устарели? – опешил Магеллан.

– Он сообщил мне об экспедиции Хуана де Солиса. Вы слышали о ней?

– Нет, – растерялся Фернандо. – Неужели меня опередили?

– Возможно. – Алькальд перетоптал лепестки, остановился перед скамейкой и, чеканя слова, начал рассказывать: – В начале октября 1515 года король Фердинанд послал Солиса с тремя кораблями в Бразилию. У тридцать пятого градуса южной широты он достиг Пресного моря, обогнул мыс, прошел на запад по проливу, высадился на берег и погиб в стычке с индейцами. Это произошло в феврале прошлого года. Кормчие не отважились без капитана плыть дальше и через полгода вернулись в Испанию. Как видите, подтвердились слова Жуана Лижбоа о существовании прохода через материк. Теперь он не является секретом для Испании и Португалии.

– Найти пролив – половина дела, – возразил Магеллан. – Нужно пересечь Южное море, проложить дорогу к островам Пряностей.

– Дело сделано наполовину, – согласился Барбоса. – Однако ваша затея упала в цене. Чтобы заинтересовать Индийскую палату, надо обратить внимание членов комиссии на экономическую сторону предприятия, на возможность привезти в страну в короткий срок крупную партию пряностей, на завоевание земель, пока они не попали под власть Португалии. Это должно быть коммерческим и политическим предприятием! В городе есть представительства европейских государств. Если Индийская палата не поддержит предложение, можно обратиться в частном порядке к иностранным и местным банкирам. Они дадут корабли поменьше, снаряжение – похуже, укомплектуют команды всяким сбродом, но и у Колумба плыли уголовники!

– Дали бы суда, а экипажи наберем… – заверил Фернандо. – Надо начать переговоры с торговыми конторами.

– Банкиры не знают вас, не захотят иметь дело с беглецом, а Хуан де Аранда и Христофор де Ορο с одинаковым успехом возвысят или утопят конкурента.

– Что вы предлагаете?

– Подождать. Заведете знакомства, появятся связи, покровители. Фактор почувствует, будто и без Индийской палаты мы организуем предприятие.

Глава XI
Объяснение в любви

Через неделю вернулся из плавания Дуарте, не в отца рослый темноволосый кормчий лет тридцати. Дом наполнился шумом, криком, суматохой. Женская прислуга похорошела, расцвела алыми, голубыми, желтыми лентами, словно расцвеченные вымпелами каравеллы. Белоснежными парусами передники обтянули женские груди и бедра. Дуарте не упускал случая проверить крепость вздувшейся парусины, ущипнуть молодку за бока, шлепнуть сестру по ягодицам. В воздухе слышались вздохи, перешептывания, матросский хохот. Хрустели в темных углах женские косточки, ругался для порядка старый Барбоса, и всем стало весело, все ждали особенного. В сумерках нестерпимо томно благоухали цветы, мерцали чистые звезды, страсть затаилась в патио. Энрике напевал тягучую восточную мелодию. Бряцали струны в руках Дуарте, Фернандо вздрагивал, ревниво высматривал под окнами соперников.

После шумных праздничных ужинов, затягивавшихся за полночь, с невероятными рассказами о приключениях, выпавших на долю мужественного рыцаря Барбосы-младшего, на которые собирались все жители дома, Беатрис заставляла мужчин слушать сказания о Сиде, французском короле Артуре, рыцарях Круглого стола. Больше всего девушке нравились романсеро о несчастных влюбленных:

Пусть мне горько и больно,
Не прошу ни о чем,
Нахожу упоенье
Я в страданье самом,

– читала она срывающимся от волнения голосом. За спиной госпожи вздыхали служанки. —

Я, любовью сраженный,
Только ею живу
Безответно влюбленный,
Сладким сном наяву
Я взаимность зову.
Обескровленный страстью,
Открываю путь к счастью
И в несчастье моем
Нахожу упоенье
Я в страданье самом.

Дуарте не выдерживал томленья, исчезал в коридоре с пассией. В тишине между слов раздавались поцелуи, шелест юбки.

Бланка Флор в тот час недобрый
Мертвым сыном разрешилась,

– прислушиваясь к звукам, назидательно читала Беатрис. Служанки осуждающе качали головами, с завистью поглядывали в чернеющую пустоту. —

Скинутого в час недобрый
Бланка Флор в котле сварила,
Чтобы покормить с дороги
В дом вошедшего Туркильо.
«Чем меня ты угостила,
чем, скажи, я отобедал?»—
Собственной вкусил ты плоти,
Потрохов своих отведал».

Фернандо крестился, ощущал во рту вкус сладковатого человеческого мяса, прижимал к груди янтарный амулет, беззвучно шевелил губами, повторял любовное заклятие. Под влиянием магической силы солнечного камня, Беатрис украдкой бросала тревожные взгляды на офицера. Отец громко вздыхал, бранился. Рыцарь Барбоса-младший побеждал в темноте дьявола, довольный возвращался к столу.

По требованию алькальда от лирики переходили к религиозно-героическому эпосу. В вязкой ароматной ночи к дому подкрадывались мавры. Почерневшее во тьме зеленое знамя ислама пиратским флагом повисло на древке. Сверкали кривые сабли, горели огнями рубиновые россыпи ножен ятаганов, опускались белые тучи на головы неверных.

Абдеррамен в сильном гневе
Созывает пеших, конных,
Собирает войско мавров,
До зубов вооруженных.
Во главе свирепых полчищ
Он в Кастилию ворвался
И, творя в ней беззаконья,
Над народом издевался:
Если видел, что от веры
Не хотят отречься люди,
То мужчин казнил немедля,
Вырезал у женщин груди.

Праведный гнев поднимался вокруг. Мужчины расправляли плечи, готовились отомстить за поруганных женщин, сжимали кулаки, гордо поглядывали друг на друга. Служанки жались к столу, будто насильники ворвались в дом, искали их повсюду. К всеобщей радости, в Испании имелись смелые люди, способные изгнать мавров с полуострова.

Но вскочили христиане,
В бой отважно заспешили,
И тогда два кабальеро
В гущу врезались сраженья,
Красота коней их белых
Вызывала удивленье.
Вместе с войском христианским
Два отважных кабальеро
Гнали мавров и разили
Их направо и налево.
И от них бежали мавры,
Обезумев от испуга,
И толкали и топтали
Мавры яростно друг друга.

Романсеро о Фернане Гонсалесе заканчивалось шумным ликованием. Женщины благодарно смотрели на офицеров, видели в них спасителей Кастилии. Старый растрепанный хозяин, вечно ругавший и заставлявший их заниматься делами, представлялся поверженным Абдерраменом. Ненавистного «мавра» не слушали, как бы невзначай толкали локтями. Обиженный старик гнал детей прочь, велел служанкам убирать со стола. Разговоры продолжались на кухне и в комнате Беатрис. Дуарте рыскал по дому в поисках пропавшей искусительницы, мечтая сразиться с нею в постели.

Фернандо расхаживал по широким половицам второго этажа, подсчитывал хорошие и плохие приметы, жалел, что не захватил у дона Педро приворотных зелий. Наэлектризованный страстью заколдованный амулет лучше притягивал пылинки, чем сердце девушки. Когда луна над Севильей призрачно освещала предостерегающий от греха перст Божий – колокольню собора, и задремавшую серебристую воду Гвадалквивира; когда собачий лай сменялся тоской и жалобой гитар, Фернандо до боли ощущал одиночество. Хотелось иметь рядом женщину, положить ей на колени – нет, лучше на грудь, – голову, как делал в детстве ребенком, подходя к матери; почувствовать перебирающие волосы вздрагивающие пальцы; услышать легкое дыхание, ощутить аромат духов, – призывных, как запах цветов в патио; стать маленьким и слабым, ведь душа человеческая беззащитна, если снять с нее доспехи разума, освободить от возраста. Хочется быть нежным и ласковым, словно кошка. Постепенно мысли испортились. Вспомнились африканские невольницы, краснокожие малаккские женщины, лиссабонская Сабина.

* * *

Утром Фернандо проснулся поздно. Комья облаков низко ползли над городом. Ветер гонял пыль по улицам, кидал горсти песка в оконные стекла. Пришла дождливая пора. Заныла нога – признак ухудшения погоды. Вставать не хотелось. Фернандо перевернулся на спину, распрямил ногу, но боль не исчезла. Он лег на бок, растер ее легкими плавными движениями. Можно встать, подойти к двери, позвать Энрике. Раб ожидал где-нибудь неподалеку. Но нет. Сегодня начинался особый день, сегодня Фернандо решил просить алькальда отдать за него дочь замуж.

Проникавший в комнату из внутреннего дворика мрачный серый свет служил дурным предзнаменованием. Магеллан поглаживал колено и думал, не отложить ли серьезный разговор до следующего утра. Однако завтра в календаре стояло нечетное число, а сегодня день делился надвое, затем еще надвое, и получалась хорошая четверка, предсказывающая количество сыновей. Ночью закончилось полнолуние, на востоке взошли две яркие звезды, что явилось благоприятным знаком небес. Спрашивая у талисмана совета, Фернандо посмотрел на янтарную капельку с закованным в нее паучком. Желтая смолистая пуговка на золотой цепочке тепло поблескивала поверх небрежно брошенной на стул черной бархатной куртки. Янтарь скатился в складку одежды, не хотел разговаривать. В поисках добрых примет капитан огляделся вокруг. На столе, в светло-зеленой вазе из венецианского стекла с белыми тончайшими нитяными прожилками, завяли алые розы. Маленькие упругие изумрудные листья были свежи, но цветы пожухли, осыпались. Магеллану сделалось тоскливо. На широком подоконнике лежали дохлые мухи. Не слышалось пения птиц, воркования голубей. Тишина, смерть, тлен… Дождь застучал по рыжей черепичной крыше, окрасил ее в темно-бурый цвет, прибил пыль, умыл белые стены, напоил на клумбе цветы, побежал ручейками по гранитным плитам. «Вот еще одна хорошая примета, – подумал Фернандо. – К обеду выглянет солнце, просушит землю. Может, лучше сначала поговорить с Беатрис? Нет, пусть отец узнает мнение дочери, – решил он. – Вдруг девушка испугается, убежит, не захочет показываться на глаза? Если она сочтет меня старым, алькальд найдет способ вежливо отказать. Сделаю вид, будто ничего особенного не произошло».

Завтракали без хозяина, его срочно вызвали в арсенал. Заспанный Дуарте громко прихлебывал чай из китайской чашки с синим затейливым рисунком. Отдувался, причмокивал губами, сладко поглядывал на прислуживавшую в чистом переднике Марию. Вчера он заманил ее к себе, они шумно возились за стенкой.

Беатрис в глухом вишневом платье, с голубыми лентами в волосах сидела напротив брата, старалась не замечать его развязности по отношению к служанке. Девушка сосредоточенно глядела на вышитую цветами скатерть, отламывала от булки маленькие кусочки, обмакивала в мед и быстро проглатывала, будто торопилась выйти из-за стола. В последние дни она стеснялась смотреть в глаза Фернандо, разговаривать с ним.

Мария пошла на кухню за вареньем. Дуарте выскочил из-за стола, поспешил за ней, собираясь по дороге прижать к буфету, любовной цитаделью возвышавшемуся в соседней комнате. Послышался сдавленный смех, звук разбитого стекла. Беатрис вздрогнула, подняла глаза. Чуть миндалевидные, влажные, они горели страхом и тоской. У Магеллана защемило сердце.

– Беатрис, я стар и болен… – вдруг вырвалось совсем не то, что хотел сказать. – Мне тридцать семь лет. Кроме дворянского герба и пенсии у меня ничего нет, но ради вас я сделаю многое. Сегодня я намерен просить дона Диего отдать вас мне в жены. Вы согласны стать моей женой?

За буфетом взвизгнула Мария, видать, Дуарте переусердствовал. Беатрис посмотрела в коридор, откуда доносилась счастливая возня, недоверчиво взглянула на Фернандо.

– Что вы сказали? Вашей женой? – она потупилась.

Он заметил, как у нее покраснели уши. Девушка поставила локти на стол, спрятала лицо в ладонях, но не ушла из столовой. Мучаясь от неловкости, офицер шумно придвинул чашечку, вылил чай на тарелку, выпятил губы, подул.

– Простите меня. Мне не следовало говорить. Я понимаю… Я не буду просить отца, пусть все останется как прежде.

Блюдечко обжигало пальцы. Пар ударил в нос, заглушил тонкий аромат листьев.

– Я согласна, – не разжимая рук, промолвила девушка.

– Что? – не понял Фернандо.

Беатрис порывисто вскочила и выбежала из комнаты.

– Что вы ей сказали? – ворвался встревоженный Барбоса. – Она покраснела, как морковка. Вы обидели ее?

– Я предложил Беатрис выйти за меня замуж, – роняя блюдечко на стол и разбрызгивая чай, признался Фернандо.

– Вы? – удивился Дуарте.

– По-вашему, я слишком стар для нее?

– А она? – не ответил кормчий.

– Согласилась.

– Ай, да сестра! – засмеялся Барбоса. – Не зря вечерами читали книжки о любви, о страсти… Раньше брала в руки Библию, повторяла на коленях молитвы. После этого женщины чурались меня, ни одну не поймаешь… Отец не возразит, он вас уважает, – говорил Дуарте. – Приданого за ней много. Если с умом взяться за дело, можно начать сообща торговать. В Европе поднялась цена на бразильское дерево. Вы плавали в Новый Свет?

– Не приходилось.

– Ничего, не заблудимся.

– У меня другие планы.

– Какие? – заинтересовался кормчий.

– Разве отец не рассказывал вам?

– Я пропустил мимо ушей.

Мария, с растрепанными волосами, в съехавшем на бок переднике, принесла десерт, прибралась на столе. Дуарте не обратил на нее внимания. Обиженная служанка надулась, забрала варенье и ушла на кухню. Мужчины долго сидели в столовой, а когда вернулся алькальд, сговорились плыть к Южному морю.

В тот же день объявили помолвку. Вечером устроили торжественный ужин. Вмиг повзрослевшая и похорошевшая Беатрис уже не читала душещипательных стихов, не бросала осуждающих взглядов на Марию. Опьяневший отец шлепал служанок, изрядно отведавших на кухне господского вина.

Глава XII
Предварительное соглашение

Через неделю в церкви Святой Магдалины в белом атласном платье, благоухающем запахом алисиума и табачков, Беатрис сделалась сеньорой де Магеллан, женой будущего адмирала Испанского флота, кавалера ордена Сант-Яго, наместника и губернатора Индийских островов. Слегка прихрамывая, португальский офицер выходил из церкви зятем уважаемого в городе человека, обретя состояние, в несколько раз превышающее пожизненные доходы среднего капитана. Магеллан был счастлив. Рядом шла женщина, о которой он мечтал двадцать лет. Любовь не дается всем без разбору, особенно людям, привыкшим пользоваться портовыми проститутками, она рождается в чистых душах как награда за пережитое, за веру в добро и справедливость.

Еще над клумбой в патио белыми мотыльками порхали амуры и новобрачные не успели поссориться, разойтись по разным кроватям; еще над домом витало очарование таинства и слуги по утрам говорили шепотом, а ночью подглядывали в замочную скважину, и Дуарте думал, не последовать ли примеру сестры, как старый алькальд собрал в гостиной мужчин.

От потемневших ликов предков, взиравших со стен на потомков, веяло суровой торжественностью. Тускло поблескивала сталь оружия, звала к свершению великих дел. Увидев отца в парадном камзоле с орденской лентой и мечом, важно стоящего под портретом деда, положив руку на граненый эфес, кормчий подтянул штаны, заправил помятую ночную рубашку. Отец брезгливо поморщился. Фернандо явился аккуратно одетым, стянутым корсетом широкого кожаного ремня.

– Дорогой зять! – не обращая внимания на сына, начал старик. – Пришло время приступить к решительному штурму Индийской палаты.

– Прямо сейчас? – удивился Дуарте. – Там только сторожа…

– Ваша прекрасная идея должна осуществиться, – продолжал алькальд. – Теперь вы являетесь гражданином Севильи, испанским подданным, нашим родственником, моим сыном, – и он осуждающе посмотрел на Дуарте. – Я рад, что этот шалопай готов разделить с вами тяготы похода, прославить семью.

– Меня и без того знают в Испании! – обиделся кормчий, но отец не дал закончить.

– Пока вы ублажали женщин, я заручился поддержкой влиятельных лиц. Надеюсь, они помогут нам открыть двери Индийской палаты. Я готов выложить на организацию экспедиции полмиллиона мораведи. Приданым Беатрис вы располагаете по своему усмотрению.

– И я дам денег! – вмешался Дуарте.

– К сожалению, этого недостаточно для снаряжения одного судна, – подсчитал Магеллан. – Для экспедиции нужно пять-шесть миллионов. В крайнем случае, на приобретение двух кораблей потребуется четыре.

– Мы поплывем на одной каравелле! – гордо воскликнул Дуарте, подобно отцу выпячивая грудь.

– Это равносильно самоубийству, – возразил Фернандо. – Никто не знает, что ждет нас в Южном море. Только Джовани Кабото с сыновьями осмелился выйти в океан на одном судне, но он жалел об этом.

– Поэтому сегодня мы пойдем на Совет Индийской палаты и добьемся четырех миллионов! – закончил алькальд. – Хуан де Аранда осведомлен о предстоящем визите. Он подготовит членов Совета.

На этом церемония, посвященная началу организации экспедиции, закончилась. После завтрака, прошедшего в молчании, мужчины вышли из дома.

Приближалась зима. Порывистый ветер гнал вспять тихие воды Гвадалквивира, приносил из-за моря свинцовые тучи, давившие колокольню Ла-Хиральда. Туман наплывал на крепостные башни. Все вокруг потемнело, помутнело. Вечнозеленые кипарисы от холода стали сине-черными, ломкими, осыпались мелкими веточками. В домах загорелись камины, патио опустели. Птицы улетели на юг, забились под черепицы в теплые дыры. Прекратились шумные пирушки, спать ложились рано, вставали поздно. По утрам на опустевших улицах одиноко звенели колокольчики молочниц, разносивших парное молоко в медных бидонах. Только в лавках ремесленников кипела жизнь.

Закончился навигационный сезон, корабли вернулись в гавань, заснули на привязи до весны. В Торговой палате дел поубавилось. Служители собирались к десяти часам и к обеду расходились по домам. Совет под руководством фактора заседал один раз в неделю, рассматривал в основном старые дела летних экспедиций. В его функции входило снаряжение судов для торговых плаваний, решение спорных вопросов, отнимавших больше времени, чем непосредственная организация походов. Предметами тяжб были дележ прибыли, распределение наследства погибших моряков, взимание долговых обязательств.

В просторном зале старинного дворца за массивным дубовым столом, покрытым зеленым сукном, чинно восседали три правителя палаты. В центре, в резном кресле – некоем подобии трона – председательствовал Хуан де Аранда. Справа от него расположился казначей, слева – советник. За отдельным столиком у стены над ворохом бумаг склонился секретарь. Привратник приглашал посетителей.

– Проситель Фернандо де Магеллан, – четким голосом произнес служитель, – капитан Португальского флота.

За столом недоуменно подняли головы.

– Отныне житель Севильи, зять алькальда Диего Барбосы, – поправил Фернандо.

Худощавый казначей близоруко сощурил глаза, взглянул на Магеллана. Уставший от дел флегматичный советник уныло вздохнул, уставился на свои волосатые руки. Постукивая пальцем по столу, фактор равнодушно спросил:

– Что привело вас к нам, сеньор капитан?

– Желание послужить испанскому королю, – принимая игру, ответил Фернандо.

– Похвально, – заметил фактор.

– Хочу предложить почтенному Совету проект экспедиции в Южное море к островам Пряностей.

– Что в нем особенного? – поинтересовался Хуан де Аранда.

– Выбор пути. Я имею подлинную карту пролива, соединяющего Атлантический океан с Южным морем, а также расчеты математика Руя Фалейры, – и Магеллан изложил суть предприятия.

Он говорил убежденно и обстоятельно, доказывал экономическую эффективность проекта, рост авторитета страны, законность обладания проливом, лежащим западнее линии Тордесильянского соглашения, и прочее, прочее…

– Четыре миллиона за скандал с Португалией! – взорвался казначей. – За карту, по всей вероятности, копирующую записи Хуана де Солиса!

– Торговая палата не уполномочена рассматривать политические вопросы, – усомнился советник. – Тут пахнет войной. Португальцы не позволят подойти к островам. Потребуются сотни солдат для защиты флота. Это еще пять-шесть миллионов мораведи!

– Десять миллионов! – ужаснулся казначей. – Такие огромные деньги за начало войны?! Торговая палата – коммерческое предприятие, мы не вправе обсуждать дела монархов.

– Мы давно плаваем в Бразилию, – спокойно возразил Аранда.

– Это делается с ведома королевского двора, – парировал советник. – Только Карл решает вопросы войны и мира. Ваши рассуждения о том, – он недовольно посмотрел на Магеллана, – на чьей территории находится пролив, по меньшей мере, смешны, когда речь идет о завоевании проливов! И уж совсем невероятны математические определения зоны расположения островов. Никто не знает протяженности Южного моря, следовательно, нельзя точно поделить земной шар на две части и сказать, в какой лежат Амбон и Тидоре.

– Около тридцати лет назад Тосканелли сделал для Колумба расчеты, Руй Фалейра поправил их. Мы с полной уверенностью…

– Ха-ха! С полной уверенностью… Тосканелли просчитался наполовину! По выкладкам географа «Санта-Мария» должна была пристать к Индии, а не к Эспаньоле. Чудак Колумб шесть лет твердил об «открытии» Китая! – не унимался советник.

– У вас есть гарантия, что суда благополучно достигнут островов западным путем? – спросил казначей.

– Нет, – признался Фернандо.

– Мы не имеем права рисковать средствами наших вкладчиков.

– Каждый дукат окупится в десять раз! – убеждал Магеллан.

– Я слышу это от всех капитанов, однако некоторые экспедиции не возвращаются, хотя плывут проторенным путем.

Спор затягивался. Секретарь вопросительно поглядывал на фактора, почему молчит, не выносит приговора? Казначей и советник устали возражать, оценили положительные стороны предприятия, но не желали вкладывать деньги.

– Подведем итоги! – раздался громкий голос Аранды. – Ввиду сложности политической стороны дела, комиссия считает ваше предложение, сеньор Магеллан, неприемлемым для Торговой палаты. – Члены Совета утвердительно закивали головами. Секретарь облегченно вздохнул, прикидывая в уме, сколько еще просителей ждет в прихожей. – Мы не можем без королевского согласия принять ваш план, хотя не возражаем против идеи достичь островов Пряностей западным путем.

Магеллан повернулся и молча вышел.

– Согласились? – подскочил Дуарте.

– Приняли? – волновался алькальд.

Расстроенный Фернандо побрел по коридору к двери.

– Неужели отказали? – заспешил старик.

– Требуют разрешение короля.

– Трусы! – возмутился кормчий. – Испугались Мануэла!

– Ничего, сынок, достанем три миллиона, – успокоил алькальд. – Сами придут за нами.

– Сеньор капитан! – послышались торопливые шаги за спиной. Секретарь Совета догонял офицера. – Господин фактор приглашает вас на ужин, желает в частном порядке подробнее ознакомиться с предложением.

Не дожидаясь ответа, молодой человек откланялся и убежал.

– Ага! Засуетились! – радостно воскликнул Дуарте и хлопнул Фернандо по плечу— Требуйте большую долю!

Мужчины воспрянули духом, заспешили домой.

* * *

Вечером того же дня стареющий правитель Торговой палаты принимал Магеллана с алькальдом. Он зябко поеживался у горящего камина, кутался в подбитый соболями халат. Отблески пламени играли на полном бритом лице, капельки пота блестели на голом черепе. Аранде нездоровилось, лихорадка ломала тело.

– Мне нравится идея, – без вступления и церемониальных приветствий признался фактор, – она сулит крупные прибыли. Может статься, после ужина я почувствую себя хуже, поэтому давайте сейчас решим все вопросы.

Гости согласились.

– Члены Совета правы: нельзя начинать предприятие без согласия короля, – продолжил фактор. – Найти деньги значительно проще, чем добиться аудиенции монарха. Я берусь устроить встречу. За посредничество и организацию похода дадите мне шестую часть доходов. – Моряки забеспокоились. – Хорошо, о проценте поговорим позже, но я могу послать к островам по картам Солиса другого капитана. – Он отодвинулся от огня. – Сегодня ваши доводы относительно протяженности Южного моря и расположения островов в испанской зоне выглядели неубедительными. Фалейре придется объяснить членам Королевского совета суть вычислений. Вопрос чрезвычайно важен, поскольку доказывает законность наших притязаний на острова. Возможно, если пролив находится западнее Тордесильянской линии, Карл объявит его собственностью Испании, будет защищать от посягательств Мануэла. Я возьму на себя расходы на поездку в Вальядолид. Вам нужно поменять платье. Молодой монарх любит скромность, приглушенные цвета. Его учитель, член Совета Гийом де Круа, в прошлом трубадур и сердцеед, к старости сделался ханжой. Друг Эразма Роттердамского, кардинал Андриан Утрехтский, метит в папы, призывает к воздержанию. Епископ Бургосский, кардинал Фонсека, в свое время чуть не сожрал Колумба. Нидерландец канцлер Соваж мечтает одеть на голову Карлу германскую корону. Будет трудно убедить сухопутных людей в необходимости экспедиции. Король неопытен, а старики далеки от моря. Если монарх соблаговолит дать разрешение, мы создадим консорциум, соберем деньги для трех кораблей. Мой друг Христофор де Ορο пишет из Лиссабона о натянутых отношениях с Мануэлом. Наверное, он покинет столицу, переедет в Севилью, тогда в вашем распоряжении появятся корабли де Ορο. Я верю в успех, вызывайте астролога!

* * *

Аранда передал канцлеру в королевскую резиденцию Вальядолид письмо с рекомендацией Магеллана в качестве опытного капитана, обладающего секретной картой из Тезорариума, способного принести пользу Карлу V. В пышных витиеватых выражениях фактор расхваливал достоинства португальца и предприятия, которое непременно заинтересуют Его Величество и Королевский совет.

Бакалавру в Португалию Фернандо послал срочный вызов, полный радостных восклицаний и надежд. Вскоре у дома Барбосы остановилась повозка, запряженная грязными усталыми лошадьми. Ругаясь и проклиная сырую погоду, из-под холщового навеса вылез мокрый астролог.

На кухне согрели воду. В дубовой лохани слуги отмыли математика. После обильного ужина с искрящимся вином к Фалейре вернулось хорошее настроение.

С утра следующего дня он отчитывал Магеллана за то, что капитан выдал тайну фактору и членам семьи алькальда. Его возмущала щедрость компаньона, позволившая Аранде запросить шестую часть доходов. Далекий от практических сторон жизни звездочет не оценил посреднической роли алькальда, значения личных связей управителя палаты. Астроному казалось, будто стоит лишь громко сказать на площади: «Я знаю, где находится пролив и что скрывается за ним», как иностранные банкиры наперебой начнут предлагать корабли. Печальный опыт Лиссабона ничему не научил астролога. Слава ускользала от него в руки удачливых дельцов. Высокий резкий голос, льющийся без остановок вперемежку с проклятиями и призывами в свидетели святых покровителей, слышался во всех уголках дома. Лишь заступничество Магеллана предотвращало неизбежные столкновения с родственниками, ожидавшими почтительного к себе отношения.

Неприятное впечатление от приезда ученого скрасилось двумя сундуками изготовленных под его руководством навигационных инструментов. Мужчины по достоинству оценили привезенные в латунных коробках не боявшиеся волнений на море корабельные компасы, свободно перемещавшиеся в вертикальной и горизонтальной плоскостях; закрепленные на стойках по такому же принципу песочные часы; квадранты с визирами и дымными противосолнечными стеклами, линейки, циркули, «посох Иакова», карты, астрономические таблицы, календари, солнечные часы, книги по навигации, артиллерии, фортификации.

– Шестая часть прибылей, семнадцать процентов! – возмущался звездочет, поднимая руки к потолку и опуская на кудлатый с проплешиной череп. – Десять процентов отнимут святые отцы! Они не потребуют, но мы выложим денежки сразу после возвращения. Пятую часть берет король. Итого, почти сорок процентов уплыло из рук! А другие финансисты? Они тоже попросят золото. Добавьте жалованье офицерам и матросам к общим затратам, что останется? Мы разорены! Приданое вашей жены и деньги тестя пойдут на латание дыр в старой посудине Христофора Ορο. Вас грабят, а вы молчите! Я бы понял вас, если бы плавание намечалось к Зеленому Мысу, а не в Южное море! Я пойду к кровопийце и скажу, что он хуже разбойника и не понимает научного значения экспедиции!

– Вас в первую очередь тоже волнует материальная сторона предприятия, – возражал Магеллан, удерживая приятеля от необдуманного поступка.

– После того, как я сделал величайшее открытие, можно подумать о золоте! – кричал математик.

Шумные споры возымели неожиданный эффект. Поначалу Дуарте, раздраженный поведением гостя, надувался тщеславной спесью, свысока смотрел прищуренными глазами на плешивую голову астролога, но мало-помалу начал вторить безрассудным речам. Дело дошло до того, что и алькальд однажды вечером, после взрыва возмущения Фалейры, поддержал звездочета, предложил пойти к Аранде, согласовать приемлемые для всех доли дохода. Фернандо протестовал, считал переговоры преждевременными и вредными, способными погубить с большим трудом начатое дело, но его не слушали. На военном совете постановили не откладывать торг, однако в целях сохранения мирной обстановки не допускать к нему ученого. Обиженный звездочет ушел, хлопнул дверью, громко проклял обокравшую его шайку Магеллана. Потрясенный до глубины души астролог даже не заметил ночного постукивания и царапанья двери кухаркой Сабиной, намеревавшейся выманить у него несколько мораведи.

Утром под предводительством Барбосы-старшего родственники направились к дому фактора. От них веяло суровой решимостью, прохожие в страхе шарахались в стороны. Аранда с первого взгляда понял намерение клиентов, радостно помахал перед носом старика письмом с гербами и цветным сургучом, сообщил о согласии короля принять их в Вальядолиде. В рядах наступавших возникло замешательство. Заканчивая разгром неприятеля, фактор вскользь упомянул об испанском дворянине, королевском родственнике Хуане де Картахене, желающим возглавить выгодную экспедицию в Новый Свет. Вероломное предательство выбило почву из-под ног семейного клана. Палуба зашаталась.

Через пару дней примирившиеся партнеры отправились в Вальядолид. Аранда согласился умерить свои притязания до восьмой части доходов. Фалейра торжествовал, хотя настаивал на десяти процентах.

Глава XIII
Поездка в Вальядолид

Вальядолид расположен на севере Испании в области Старой Кастилии на берегу реки Дуэро, зарождающейся в сердце страны в Иберийских горах и, подобно морякам, спешащей через Португалию к Атлантическому океану Город с пятивековой историей привлек внимание восемнадцатилетнего короля, воспитанного нидерландскими гуманистами, выгодным стратегическим положением и университетом, существовавшим с 1346 года. Ветер приносил за старые стены дворца идеи итальянского Ренессанса и запах костра с площади, где на головешках корчились еретики. Поразительная смесь вольнодумия и ханжеского суеверия бродила по узким улочкам, упиралась в древние колокольни Санта-Мария Антигуа, задерживалась у новых шедевров Возрождения – церквей Сан-Пабло, Сан-Грегорио, Сант-Яго, коллегии Санта-Крус.

За фасадами каменного декора церквей, исполненными в стиле «платереско», изобилующего фигурами ангелов, святых, фантастическим орнаментом, скрывались одноэтажные и двухэтажные дома, нависавшие пристройками над грязными извилистыми дорогами.

Пройдет несколько десятилетий, и город превратится в жемчужину страны. Когда Аранда, Магеллан, Фалейра искали дом канцлера, согласившегося приютить их на время королевской аудиенции, по горным дорогам Италии возвращался в Испанию ученик Микеланджело, Алонсо Берругете. Он украсит в Вальядолиде интерьеры соборов стройными фигурами в динамичных позах, с резкими лицами великомучеников, одетыми в белые, черные, золотые цвета. Страна еще не знала станковых картин, фресок, светских сюжетов, но уже нельзя было изгнать католическим покаянием жажду перемен.

Многое поразило Магеллана в молодой столице. Книжные лавки евреев, чудом уцелевших после погромов предшествующего короля, предлагали Библии в тисненных золотом с серебряными накладками сафьяновых переплетах, печатные издания рукописных трудов латинских авторов, богословские трактаты отцов Церкви, медицинские справочники, назидательные северные гравюры, фривольные южные листы, карты, глобусы. На улицах гуляли студенты в строгих костюмах с белыми воротничками и манжетами, громко спорили о сотворении мира и кровообращении человека. Босые монахи в долгополых рясах проповедовали на папертях новое слово Божие, стремительно исчезали при появлении солдат инквизиции. Закованные в броню гвардейцы, с яркими перьями в беретах, слонялись по базару, приставали к женщинам. Испанская, немецкая, французская речь слышалась на перекрестках. Богато одетые слуги проносили в портшезах хозяев. В Вальядолиде дорого ценились лошади, итальянские ткани, арабский шелк, драгоценности, благовония. Продукты соседних деревень стоили дешево, так как не закупались в большом количестве на нужды флота. Столица морской державы очутилась далеко от Бискайского залива, Средиземного моря, Атлантического океана. Королевский двор не видел парусов, не слышал шума прибоя. Иные заботы волновали окружение Карла V.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Земля Святого Креста – Бразилия.

Вернуться

2

Моряк.

Вернуться

3

В честь Гашпара и Мигеля Кортериалов, погибших южнее Ньюфаундлена.

Вернуться

4

Иногда Торговую палату называли Индийской, Океанской и др.

Вернуться