Алексей Корепанов
Две стороны неба

Часть первая. Кунсткамера. Выход запрещен

1

Роберт вздохнул, повернулся на спину и, заложив руки за голову, стал разглядывать потолок. Потолок был покрыт до отвращения знакомым блеклым пластиком. В углу, над креслом, по нему расплывался черный ожог. Паркинсон говорил, что давно, лет десять назад, здесь набуянил Поль Ришар: заперся в каморке и начал орать что-то о грядущем втором пришествии, а когда выбили дверь – полоснул из плазмомета. (Неужели десять лет назад кого-то еще беспокоили крики из-за двери?) Двоих он прикончил, а третий, Паркинсон, успел прыгнуть на Поля, и огненная струя ударила в потолок. Потом Поль перерезал себе вены.

Довольно обычная история. Банальная, можно сказать.

Роберт перестал изучать потолок и перевел взгляд на голую стену. Вот сегодня ему шестнадцать, а кто знает об этом? Отец? Роберт скривился. Отец вряд ли помнит, как зовут его сына! Мама, наверное, знала бы, но мама умерла, когда ему было семь. Паркинсон до сих пор твердит, что у нее разгерметизировался скафандр, когда она вышла на поверхность, но в такие сказки он в семь лет уже не верил.

Просто один из способов самоубийства.

Шестнадцать… По какому же это календарю? По земному, конечно, но ведь они-то не на Земле, а он и вообще никогда там не был. И не будет… Условность. Дань тому, что больше не вернется.

Вот Гедда могла бы все-таки припомнить, какой у него день… Да что толку! Скотина Жopж наверняка затащил ее к себе, дабы отойти от недавнего страха – они ведь чуть не попались на марсианской трассе…

Роберт сжал кулаки и рывком поднялся.

«Ты мне ответишь, Скотина Жорж, придет время! За все ответишь!»

Роберт мерил шагами каморку от кровати до стены и обратно. Каморка была тесной, как и положено каморке: кровать, кресло, откидной стол, стенной шкаф. А за стенами, справа и слева, вверху и внизу тянулись ряды таких же каморок. И все это вместе взятое – каморки, коридоры, лаборатории, энергетические и регенерационные отсеки, шлюзовые камеры, кинозалы, бары, ремонтные мастерские, арсенал, медицинский центр, блок гравитаторов, радиоузел и многое-многое другое, сразу и не перечислить, не вспомнить, называлось Базой и было расположено глубоко под поверхностью очень далекого от Земли астероида. Астероида 1993UA. А наверху находилась обсерватория, замаскированная под угловатую черную скалу, тщательно спрятанные ракетные установки и шахты для запуска космических ботов. На этих ботах Скотина Жорж и другие совершали налеты на автоматические ремонтные станции, крушили там оборудование, а на обратном пути, если удавалось, обстреливали торпедами грузовики и пассажирские лайнеры.

Рудовоз «Мюнхен»… Это уже на памяти Роберта. Лайнер «Октябрь». Тогда ответный удар энергоизлучателей распылил на атомы Дика Редстоу, Билла Парка и еше пятерых отчаянных ребят. Вместе с ботом. «Подожди, Бобби, вот подрастешь и будешь ходить с нами, – говаривал ему Дик Редстоу и учил обращаться с плазмометом. – Отчаянные парни нам очень нужны, сам понимаешь!»

И вот ему шестнадцать, а то, что было Диком, витает где-то в космосе и до конца света не примет уже человеческого образа. Лиз до сих пор хлещет, не переставая, запершись в своей каморке, а когда у нее кончаются запасы спиртного, ползет на четвереньках к бару, и ее черные волосы свисают до самого пола, закрывая лицо…

Да… Невесело это – торчать в свой день рождения в опостылевшей каморке и знать, что никто не придет и никуда не позовет. Каждый сам по себе. К тому же сегодня хоронят старика Питерса.

Стоп, сколько же ему было лет – девяносто или сто? Старик Питерс. Один из тех немногих, кто видел Землю и помнил ее, потому что когда-то она была его домом.

Роберт внезапно остановился и с ненавистью посмотрел на смятую постель.

«Постель… Гедда и Скотина Жорж. Свинья, провонявшая перегаром! Ладно, может быть, Паркинсон не успел еще добраться до последней стадии…»

Он толкнул ногой дверь и вышел в коридор, как всегда невольно поежившись, потому что коридор был холодным, длинным и темным. Он изгибался змеей, опоясывая этот ярус Базы. Под потолком через равные промежутки тускло светили синие огни. Роберт шел, засунув руки в карманы комбинезона, мимо бледных овальных дверей подсобных помещений, и его тяжелые ботинки гулко грохотали в мертвенно-синем полумраке.

Далеко-далеко раздался чей-то пьяный гогот и мгновение спустя – женский визг.

«Крысы в норах! – Роберт злобно передернул плечами. – А соберутся вместе – того и гляди глотки друг другу перережут. Бесятся, потому что осточертело все до крайности… Так вот все и передохнем!»

До каморки Паркинсона было еще порядочно, но Роберт уже услышал его хриплый смех. Значит, до последней стадии не дошло – Паркинсон еще в состоянии смеяться! Роберт приободрился и зашагал быстрее.

Дверь в каморку была приоткрыта. Паркинсон сидел за столом, уронив голову на руки, так что его нечесаные длинные волосы упали в тарелку с закуской. Угловатые плечи Паркинсона тряслись от смеха.

– Паркинсон, к тебе можно? – спросил Роберт и вошел.

Каморка Паркинсона была копией его собственной, с той лишь разницей, что в ней валялись пустые бутылки и на стене косо висела большая объемная фотография – усталое женское лицо, еще совсем не старое, но с такой безнадежностью в чуть прищуренных глазах, что оно всегда казалось Роберту лицом дряхлой старухи, которая ждет смерти, как освобождения, ждет не дождется, когда можно будет с облегчением прошептать: «Наконец!» Это была жена Паркинсона, подруга матери Роберта, пережившая ее на два года. На два года и восемь дней, если быть абсолютно точным.

Бутылки валялись всюду: на столе и под столом, на кровати и под кроватью, в кресле и у стенного шкафа, и из-за их обилия казалось, что Паркинсон здесь лишний, что он только зря занимает место, которое должно принадлежать им.

Услышав голос Роберта, Паркинсон перестал смеяться и тяжело оторвал голову от рук. Его покрасневшие глаза бессмысленно поблуждали по стенам и наконец остановились на Роберте.

– П-привет… Бобби! – с трудом выговорил Паркинсон и взмахнул рукой.

От этого жеста его худое тело неожиданно резко отклонилось назад, но Паркинсон успел схватиться за стол и, мобилизовав силы, вернулся в прежнее положение.

– П-прох-ходи, Бобби! – выдавил он из себя, вслепую нашаривая на столе последнюю почти полную бутылку. – Бери стакан! Там… – он пьяно мотнул головой в сторону кровати.

Роберт не шевельнулся, только прищурил глаза.

«Эх, Паркинсон! И тебе нет дела до моих шестнадцати…»

– Я… как начал вчера… так… и не закончил, – извиняющимся тоном выговорил Паркинсон.

Он подпер голову рукой и несколько раз качнулся. Его худое лицо с глубоко запавшими глазами неожиданно исказилось от кривой улыбки.

– Бери стакан, сынок! – сказал он почти внятно. – Тебе ведь сегодня шестнадцать. Я просто… не в состоянии был добраться до тебя… – Паркинсон перевел дух. – Ты уж прости старика.

Паркинсон не удержал голову, шмякнулся щекой в тарелку и опять хрипло засмеялся, и не понять – смех это или рыдания.

– Ничего, Паркинсон, ничего, – растроганно забормотал Роберт.

– Бери стакан, Бобби! – просмеялся-прорыдал Паркинсон.

– Сейчас, сейчас, Паркинсон!

Роберт торопливо шагнул к кровати, пошарил, звеня бутылками, под одеялом, под подушкой и наконец извлек из-под скомканной простыни белый пластиковый стакан.

– Наливай, сынок… А я из горлышка, – прохрипел Паркинсон, развозя руками по столу лужицу спиртного с хлебными крошками.

Роберт поспешно схватил со стола бутылку, которую никак не мог нашарить этот сутулый худой человек в сером комбинезоне, мигом наполнил стакан и вложил бутылку в слегка трясущиеся пальцы Паркинсона.

– Будь здоров… Бобби! Желаю тебе… побыстрее выбраться… из этого… – Паркинсои не договорил и безнадежно махнул рукой.

Роберт молча кивнул.

«Пожелание, конечно, хорошее, только – вот жалость! – несбыточное. У нас же нет выбора. Так и превратимся в гниль».

Паркинсон задрал голову, поймал ртом горлышко бутылки, и его острый кадык судорожно задергался. Роберт шумно выдохнул, как делал это когда-то Дик Редстоу, и начал пить торопливыми глотками.

Гортань неожиданно обожгло, а из глаз потекли слезы, хотя он давно уже не считал себя новичком в этом деле. Впервые он основательно напился еще полтора года назад вместе с Германом Риком, которому было бы теперь девятнадцать. Они заперлись тогда в каморке Германа и пили прямо из горлышка, рисуясь друг перед другом. Вернее, рисовался-то Роберт – Рику было не впервой. Сначала Роберта тошнило, а потом это прошло, и когда Рик предложил пойти к Софи, Роберт тут же согласился. Они тогда долго плутали по коридорам и горланили веселые песни из боевиков, и Роберту таки стало плохо. Потом они все же разыскали Софи, и Герман полез к ней, а Роберт постыднейшим образом заснул, упав в кресло. И проснулся бог знает когда, и готов был провалиться сквозь пол от насмешек Софи, и чувствовал себя так отвратительно, что дальше некуда. Тех давних насмешек он не мог простить Софи до сих пор.

– Бобби… Пей еще… Я передохну… – выдавил из себя Паркинсон, пытаясь отыскать невидящими глазами фотографию на стене.

Роберт присел на корточки и заглянул под стол, потом под кресло. Непочатую бутылку он нашел под кроватью. Оказалось, что это первосортное виски, и он довольно быстро сумел влить в себя еще полстакана.

Паркинсон уснул, придавив косматой головой худые руки, и теперь его не разбудили бы даже сирены тревоги. Роберт отлично изучил поведение Паркинсона: тот проспит несколько часов, потом проснется почти трезвым, по крайней мере, с виду, и будет искать недопитое, а если не найдет – поплетется в бар. И все начнется сначала.

Опьянение подкрадывалось незаметно, а потом сразу навалилось и крепко засело в теле. Тугой обруч сдавил голову, в висках застучало. Роберт, оглушенный, сел на край стола, и по спине побежали мурашки, и похолодели пальцы, и дверь подскочила, потому что он сполз со стола и, пошатываясь, бросился в коридор.

Стены нехотя проползали мимо, иногда угрожающе наклоняясь, синие огни расплывались и дрожали. Роберт внезапно обнаружил, что бормочет какие-то слова вышедшим из повиновения неповоротливым языком и ударил себя по щеке.

– Пр-рекрати!..

За изгибом коридора он чуть не налетел на ползущую женщину. Лиз была настолько пьяной, что оставалось только гадать, как она еще умудряется ползти, упираясь в пол ладонями и коленями, а не валяется где-нибудь в холодном полумраке коридоров. Лиз была молодой, чуть старше двадцати, но лицо ее сейчас напоминало мокрую грязную тряпку, о которую в дождливую погоду вытирают ноги, прежде чем войти в дом.

Впрочем, Роберт не знал, что такое войти в дом из-под дождя. Дожди остались на Земле.

Лиз уставилась на его ботинки, шепнула что-то, понятное ей одной, неуверенно подняла голову. Левый глаз ее почти утонул в черном кровоподтеке, и в нем тускло отражались синие коридорные огни. Она долго рассматривала привалившегося к стене Роберта и вдруг вскочила и с криком: «Дик! Дик!» обхватила его руками.

Он каждой клеточкой кожи ощущал ее горячее тело, прильнувшее к нему. Лиз целовала его, ерошила и гладила волосы на затылке, прижималась все сильнее и сильнее и повторяла, задыхаясь: «Дик… Дик… Дик…» – словно растерянно и торопливо тикали часы. Он попытался оторвать Лиз от себя, но она буквально вдавила его в стену и больно кусала в шею резкими нетерпеливыми поцелуями. Наконец ему удалось освободиться, и он с силой оттолкнул Лиз. Она, взмахнув черными волосами, отлетела к противоположной стене, стукнулась затылком и сползла на пол.

– Ты что?! – заорал Роберт и пнул ее по голой ноге тяжелым ботинком. – Какой я тебе, к черту, Дик?

Лиз молча плакала, закрыв глаза и всем телом раскачиваясь из стороны в сторону.

– Не лезь ко мне, понятно? Я тебе не Дик!

Лиз затряслась, закрыла лицо руками и тихо застонала:

– Дик… Дик!..

– А ну тебя! – Роберт махнул рукой, остывая, и присел рядом. – Кто тебя так? Или сама где звезданулась?

Лиз по-прежнему раскачивалась с монотонностью маятника и бормотала:

– Дик… Дик…

– Загнулся твой Дик! – крикнул Роберт в ее мокрое опухшее лицо. – Загнулся, понимаешь? И все мы загнемся!

Он с трудом поднялся и быстро пошел прочь, и вдогонку ему понесся тоскливый вопль:

– Дик! Дик! Не уходи-и-и!..

Алкоголь горячими злыми ударами бил в голову, но сознание почти прояснилось. Роберт ввалился в свою каморку, разворошил стенной шкаф и в дальнем углу, за горой микрофильмов, за разноцветными пакетиками жевательной резинки «Микки Маус», за ученическими тетрадями и яркими журналами нашел белую коробку из-под проектора, в которой хранилось его оружие.

Он повертел пистолет в руках, проверил, заряжен ли он, хотя это было проверено сотни раз, и сунул в карман. Пистолет он стащил у Луиджи Альвезе перед очередным налетом и поэтому Луиджи до сих пор считал, что потерял его где-то внутри космобота.

Вот оно с ним – орудие мести! Сначала несколько пуль в испуганную жирную рожу, а потом в нее, бесстыжую тварь! Он ворвется со своим пистолетом, как ковбой на экранах кинозалов! «Бах-бах!» – пролает кольт, обрывая крики ужаса, и горькие складки навсегда лягут в уголках губ ковбоя…

Он с трудом спустился по винтовой лестнице – от кругообразного спуска в голове еще быстрее завертелась туманная карусель – и вышел на ярус, где находилась каморка Жоржа. Дверь не поддалась, и он замолотил в нее сначала кулаками, потом ботинками и наконец, рассвирепев, рукоятью пистолета. За дверью было тихо.

– А-а, гады! – закричал он, отступая и взводя курок. – Все равно не спрячетесь!

Грохот выстрела покатился по коридору, но за дверью по-прежнему не раздавалось ни звука. Зато где-то за поворотами послышался топот.

Значит, они у нее! Ну, держитесь!

Роберт отпрыгнул от двери и побежал по змеиному кольцу коридора прочь от приближающихся шагов.

Дверь каморки Гедды оказалась незапертой, и он вылетел прямо к столу, задыхаясь и наводя дуло пистолета на кровать. Кровать расплывалась перед глазами.

Получайте то, что вам причитается!

Выстрелить он не успел.

– Роберт!

Он резко обернулся, чуть не потеряв равновесие, – и пистолет со стуком упал на пол. Гедда стояла у стены, бледная и неподвижная, и пальцы ее теребили страницы книги.

– Ага, он уже смылся… – горько и зло сказал Роберт.

Гедда, казалось, не слышала его. Она стояла перед ним, невысокая девчонка с белым застывшим лицом в обрамлении каштановых волос, смотрела на него и молчала.

Молчание затягивалось, давило на плечи, сжимало горло. Роберту вдруг стало очень плохо. Что-то заныло внутри, там, где раньше располагали душу, хотя потом оказалось, что нет у людей никакой души. Ему стало так плохо, что он почти протрезвел.

– Если бы я сейчас спала… – в зеленых глазах Гедды что-то дрогнуло. – Ты мог убить меня.

– Послушай!..

– Ты мог убить меня, – тем же бесцветным голосом повторила Гедда. – Хотя я ни в чем не виновата. И не тебе судить…

Роберт, зажмурившись, шагнул к ней, и в голове зазвенело от хлесткой пощечины.

– Убирайся! – спокойно сказала Гедда.

Он пошатнулся и молча пошел к двери.

– О, да ты пьян! – голос Гедды слегка оттаял и зазвучал насмешливо. – Поздравляю с совершеннолетием! Ты на верном пути. И забери оружие, Отелло!

Она ногой подтолкнула пистолет к двери, но Роберт вышел, не обернувшись.

Он не соображал, куда и зачем идет, да и все равно ему было, куда идти. Главное – подальше от Гедды. Навсегда подальше от Гедды. В ушах стоял ровный негромкий гул, а пол ускользал из-под ног, словно он пробирался по льдинам в половодье.

Впрочем, льдины в половодье – это только в кино.

…Он ходил по коридорам бесконечно долго, не думая ни о чем. Когда он услышал за спиной звук шагов, ему было на все наплевать. Его схватили за рукав, и откуда-то снизу раздался дребезжащий голос Ричарда Леннокса:

– Постой, Роберт!

– Отстань! – вяло отмахнулся Роберт, но Леннокс продолжал держать его за рукав, и Роберт остановился.

– Послушай меня… Я же к тебе хорошо… Так ведь? – как обычно, ронял Леннокс обрывки фраз. Комбинезон висел на нем мешком.

Это было правдой, и Роберт неохотно кивнул.

Маленький, весь какой-то сморщенный наркоман Леннокс иногда заходил в его каморку, когда ненадолго возвращался к реальности из мира своих наркотических грез. Они болтали о разных пустяках, но чаще всего Леннокс рассказывал ему о Земле, о своем родном городе где-то в Иллинойсе, городе, который он видел в последний раз семилетним мальчишкой.

Заурядная была история. Мать Ричарда отравилась, когда поняла, что мужу не бывать уже одним из владельцев «Стил корпорэйшен», а отец еще несколько месяцев участвовал в организации мятежей против нового режима и наконец, после неудавшейся попытки государственного переворота, бежал сюда, в Пояс астероидов, захватив с собой Ричарда. Все, как у других. С той, может быть, разницей, что отец Леннокса дольше других не хотел верить, что все потеряно и неустанно строил планы интервенции. Он так и умер с надеждой, что вернутся когда-нибудь старые времена.

– Остерегайся Жоржа! – продребезжал Ричард Леннокс, отводя глаза в сторону. – Он уверен, что это ты пальнул по его двери… Грозится свернуть шею. Тедди Хэмер слышал, как ты кричал. Пришел в бар, сказал Жоржу… Учти, – Леннокс слабо сдавил руку Роберта, – Жорж пьян… Пошел тебя разыскивать…

Роберт хлопнул себя по карману и вспомнил, что пистолет остался у Гедды.

– Передай Скотине, – храбро выпятив грудь, сказал он, – что если сунется ко мне – получит сполна! И вообще… Спасибо за совет и оставь меня в покое!

Роберт высвободил руку и, не оборачиваясь, пошел по коридору. Леннокс печально посмотрел вслед, и его маленькое личико сморщилось еще больше. Он хрустнул длинными пальцами и пробормотал:

– В конце концов… Мне-то не все ли равно?

«Да, день рождения начался очень даже весело, – размышлял Роберт, шагая неизвестно куда. – Скучать почти не приходится… Врешь, Скотина, убивать ты меня не собираешься! – Роберт с ненавистью стиснул зубы и свернул в узкий боковой проход. – Это тебе не выгодно. Отчаянные парни нам очень нужны – не так ли? А их все меньше и меньше. Избить, запугать, подчинить – вот твоя цель! Что ж, попробуй, да смотри не поломай зубы. Даже если с Геддой у тебя ничего не было, а я уверен, что не было – и тут я сам оказался скотиной, – если даже ты не дотрагивался до нее своими грязными пальцами и все твои рассказы просто вранье – все равно я тебя ненавижу, потому что ты падаль, был падалью, падалью и помрешь. Потому что ты не человек, а именно скотина… А теперь все к черту – и спать! Забиться в тайный закуток – и отдышаться…»

Он свернул в еще один, совсем узенький коридор, протиснулся между обжигающе ледяными колоннами энергоприемников, подошел к едва заметной в темноте куче разного мягкого хлама, который он натаскал отовсюду в это укромное местечко, рухнул лицом вниз и закрыл глаза.

И тут же перед ним возникло лицо Гедды, бледное лицо, не испуганное, а чуть удивленное, застывшая маска с изумрудами на месте глаз. И в ушах вновь зазвучал ее голос: «Убирайся!..» Он вдруг почти отчетливо осознал, что Гедда совсем не испугалась, словно ей было все равно.

– Прости меня, Гедда! – сказал Роберт непослушными губами.

И сдался, не в силах справиться с туманной каруселью, которую кто-то когда-то с бешеной скоростью закрутил в голове.

2

– …Повторяю: панихида начнется через пятнадцать минут в Круглом зале.

– Мне-то что! – пробормотал Роберт и окончательно проснулся.

«О-о, боже мой! – мысленно простонал он, осторожно покачав головой. – Боже мой!..»

Во рту было сухо и противно, голова еще не прояснилась, к горлу подкатывала тошнота. Он не сразу понял, где находится, и лежал, прислушиваясь к легкому гулу энергоприемников. Ужасно хотелось пить, и он пожалел, что голос вытащил его из прекрасного сна, где можно было взахлеб глотать холодную вкусную воду, фонтаном бьющую прямо посреди коридора.

Он вспомнил о Гедде, и ему стало еще хуже. Он тряхнул головой, поморщится от боли и приказал себе не думать о Гедде.

Что там бормотало радио? А, через четверть часа все желающие смогут проводить в последний скорбный путь старика Питерса. Конечно же, не обойдется без надгробных воплей женщин, скупых слез мужчин, и у гроба усопшего будет стоять траурный караул. Наконец-то этот старец отходился по коридорам и обрел желанный покой. А приглашал, естественно, Джордж О’Рэйли, такая же старая развалина, все еще не переставший играть в организацию, а может быть, и на самом деле убежденный, что мы едины и способны дать бой землянам.

Земляне… А мы кто? Горстка изгнанников, бросивших вызов всему ненавистному миру, способных слабо кусаться – и только. Ничего, у нас еще подрастут зубы, и мы когда-нибудь с оружием в руках завоюем планету, так жестоко поступившую с нами. Настанет час! Только не сойти с ума, не спиться, не покончить с собой. Слишком много условий…

Роберт сел, сжал голову руками и закачался, совсем как Лиз.

Питерс… Да, он замучил нас своими разговорами о важности сплочения, он убеждал нас в необходимости учиться, дабы не переводились специалисты, способные устранить любую техническую неполадку в нашем «общем доме», как любит выражаться Джордж О’Рэйли, он буквально из кожи лез, стараясь прекратить непрерывную грызню…

И что же? Роберт был готов поспорить с кем угодно, что в Круглый зал придет не больше полутора десятка человек. Впрочем, кто знает, может быть, довольно редкое зрелище – других-то без всяких панихид просто запускали в стальных ящиках подальше от Базы, – довольно редкое зрелище привлечет и побольше любопытствующих. Он-то, конечно, пойдет – куда-то же нужно себя деть! Хотя… Скотина Жорж наверняка тоже придет туда, он падок до любых развлечений. И черт с ним, с Жоржем!

Роберт рывком поднялся и похлопал себя по груди. Кастет был на месте, в закрытом на молнию кармане комбинезона. Роберт ощутил его угловатую твердость и уверенно засмеялся. За себя он сумеет постоять! Главное, что он опять довольно прочно держится на ногах, а голова скоро будет как новенькая. Ну что ж, надо пойти отдать последний долг усопшему, упокой, господи, душу его!

Он выбрался из своего убежища, вышел в безлюдный и тихий, как всегда, центральный коридор и долго с наслаждением пил воду в ближайшей умывальной комнате. Потом сунул под кран голову и почувствовал себя почти совсем хорошо.

Он неторопливо шел, глядя под ноги, и размышлял, куда же угодила душа Питерса: в ад или в рай – и выходило, что, кроме рая, ей некуда было деться, потому что, насколько Роберт знал, Питерс не баловался наркотиками, не развратничал и даже не пил, а все больше ходил по каморкам со своими призывами, да еще писал историю Базы, или, как он однажды цветисто выразился, «повествование о робинзонах, выброшенных коммунистической бурей с родины отцов, а также об их славных потомках».

Вообще, Питерс питал пристрастие к красивым фразам, видно, оттого, что на Земле он был вроде проповедником или там священником, черт его знает! Из тех, что под сутаной прячут кольт и способны пустить его в ход, если потребуется. Во время той заварухи в Штатах, в которой участвовал и предок наркомана Леннокса, кольт Питерса без работы не оставался. Как рассказывал всезнайка Паркинсон, старикашка Питерс ухлопал тогда чуть ли не больше народу, чем фашисты во время Второй мировой, затем долго скрывался под чужим именем где-то в Латинской Америке, подбирал головорезов. Потом, когда след его все же нащупали, он со своими бесстрашными ребятами совершил налет на международный космопорт где-то на экваторе – название его Роберт забыл, а может, Паркинсон и не говорил, да и не в этом дело. Главное, им удалось, забросав охрану гранатами, угнать патрульный корабль и благополучно добраться до Пояса. Сначала Питерс расположился на Базе-8, но через несколько лет ее обнаружили, запеленговав радиостанцию. Питерсу опять повезло: он удрал буквально из-под носа землян и долго мотал их по Поясу, стараясь сбросить с хвоста. Это ему в конце концов удалось и он стал одним из первых поселенцев Базы. Пионером, одним словом. Знал, видно, на Земле кое-кто об этих военных базах, потому что потянулись туда изгнанники из разных стран свободного мира. Да, были где-то в Поясе и другие базы, и там тоже жили люди, но о них почти никогда не вспоминали. Своих забот хватало.

Питерс как-то начал приставать и к нему, Роберту, со своей нуднотиной насчет единства и прочего, но Роберт сразу ответил, что не вчера родился и не надо учить его уму-разуму.

Действительно, то, что их просто выперли с Земли, лишив законных прав, ясно и малому ребенку. Что коммунисты установили свою тиранию и топят в крови любые оппозиционные выступления – тоже истина, не требующая специального растолкования. Что миллионы людей лишились нажитых честным трудом капиталов и собственности и превратились в угнетенных животных, обязанных работать день и ночь только для того, чтобы не умереть от голода – тоже понятно. И не надо красивых речей, не надо доказывать необходимость давным-давно доказанного: их священный долг, если тоже говорить красиво, их цель – неустанная борьба против коммунизма, захлестнувшего всю планету, борьба тяжелая, но отнюдь не безнадежная, потому что мировой коммунизм еще слаб. Не так-то просто поставить на колени весь мир, не так-то просто покорить свободолюбивую Америку! Ты же сам говорил, Питерс, о мощных восстаниях в Западной Европе и Северной Америке. Ты получал от единомышленников с Земли шифрованные радиограммы и твердил, что главное – подождать еще немного.

Что же касается единства, Питерс, то дайте время – мы подрастем и вступим в борьбу. Мы не можем надеяться на вас, отцов и дедов, потому что вы слишком многое пережили и слишком многие из вас стараются утопить свое прошлое в наркотиках и алкоголе. Мы будем сильнее. Правда, нас мало, но мы сильны своей молодостью и ненавистью, а ненависть совсем неплохое оружие. И мы продолжим борьбу!

«Недурная бы вышла надгробная речь», – подумал Роберт, ногой распахивая дверь Круглого зала.

Дверь грохнула о стену и, под этот аккомпанемент Роберт вошел в зал.

Круглый зал на самом деле был овальным. Его пол и стены покрывал одинаковый нежно-голубой пластик, а высокий куполообразный потолок был разрисован косматыми звездами и ракетами. Метрах в двадцати от Роберта, у противоположной стены, на одной линии с дверью, возвышалась массивная кафедра, отделанная под красное дерево. По обеим сторонам, у стен, широким полукругом расположились низкие голубые кресла. Раньше они стояли в несколько рядов и к их спинкам были приделаны откидные полочки для записей – ведь, по проекту, этот зал предназначался для совещаний высшего командного состава Базы. Но позднее большую часть кресел растащили по барам, потому что на Базе, за исключением полковника Стейна, не было никакого высшего командного состава, и все ее обитатели, считая и детей, могли разместиться в единственном оставшемся ряду.

Возле кафедры, на низком темно-коричневом столе, лежал Питерс со сложенными на груди руками – высохшая длинная кукла с острым носом и впалыми желтыми щеками. Кукла была выряжена в просторный черный костюм и черные ботинки. Голова куклы покоилась на маленькой грязноватой подушке. В стороне от стола, закрыв глаза, сидел Джордж О’Рэйли, который отличался по виду от покойника разве что обычным серым комбинезоном. Он вздрогнул от стука двери и открыл слезящиеся глаза. Роберт двинулся через зал.

– А, Роберт! – произнесла копия покойного Питерса звучным голосом, разительно контрастирующим с тщедушной внешностью О’Рэйли. – Проходи, ты первый.

– Первым был покойник, – усмехнулся Роберт и плюхнулся в кресло рядом с О’Рэйли. – Доболтался!

О’Рэйли осуждающе покачал седой головой и открыл сухогубый рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент дверь еще раз грохнула, и в зал ввалился рыжий великан. Это был Малютка Юджин. Лохматые волосы до плеч, мясистый нос, грозно насупленные брови, внушающие уважение габариты делали его фигурой весьма заметной в глазах Роберта.

Малютка Юджин взмахнул бутылкой, утонувшей в корявом волосатом кулаке и сипло проревел:

– Здорово, сволочи!

– Привет, Малютка! – возбужденно привстал в кресле Роберт.

О’Рэйли промолчал. Малютка Юджин грузной рысью пронесся через зал и склонился над столом, едва не касаясь лицом острого желтого носа Питерса.

– Добегался, сволочь? – шумно полюбопытствовал он и подмигнул Роберту. – На, выпей малость, авось сразу вскочишь! – Малютка Юджин навалился на стол и потряс бутылкой.

– Перестань! – с невольным отвращением сказал Роберт.

– Что, брезгуешь? – продолжал кривляться Малютка. – Ах да, я и забыл совсем, что ты непьющий! – Малютка с сожалением развел руками. – Ну и лежи, а мы выпьем!

Он отхлебнул из бутылки, отошел от стола и повалился в кресло рядом с Робертом.

– А ты мне не указывай, сволочь! – почти нежно сказал он Роберту и принялся спокойно грызть ногти, зажав бутылку между коленей.

Роберт искоса взглянул на О’Рэйли. Тот сидел с закрытыми глазами и лицо его ничего не выражало.

Вот бы стать другом Малютки. Подумаешь, разница в десять лет! Главное – хорошо показать себя при налетах, и тогда, может быть, Малютка Юджин похлопает по плечу и одобрительно скажет: «Молодец, сволочь!» Да, Малютка прямо вылитый герой боевика, с таким куда хочешь – не продаст!

Роберт незаметно разглядывал Юджина и представлял захватывающие картины будущих совместных подвигов. Теперь ведь он имеет полное право участвовать в налетах – как-никак шестнадцать лет! Вот только вернется группа, с которой ушел его отец три месяца назад. Скоро они, наверное, будут здесь. В таких случаях ничего нельзя знать точно, потому что пользоваться радиосвязью – все равно что воткнуть самому себе нож в горло: а вдруг запеленгуют!

В темном проеме бесшумно возникло еще более темное пятно.

«А это что за чудо ковыляет? – Роберт заинтересованно подался к двери. – О, мадемуазель Эмма изволила покинуть свой будуар ради того, чтобы уронить прощальную слезу».

Мадемуазель Эмма, высокая тощая женщина в длинном черном платье, с черным шарфом на плечах, устремилась прямо к столу, не обращая никакого внимания на Роберта, О’Рэйли и Малютку Юджина. Она бесшумно скользила по нежно-голубому полу, подол ее черного платья трепетал, концы развевающегося шарфа походили на вялые черные крылья. Подлетев к столу, мадемуазель Эмма остановилась, полуобернувшись к сидящим, и медленно перекрестилась. Потом сложила ладони у впалой груди и быстро зашептала что-то, низко опустив голову. На Питерса она даже не взглянула.

Роберт бесстрастно рассматривал узкую спину мадемуазель Эммы, гладко причесанные темные волосы, собранные в пучок на затылке.

Мадемуазель Эмма. Откуда она здесь и зачем она здесь – непонятно. Живет себе потихоньку, никого не пускает, да вроде бы и свихнулась слегка. Впрочем, все здесь давно свихнулись, кто больше, кто меньше…

– Гляди-ка, даже не здоровается, сволочь! – хмуро сказал Малютка.

Роберт безразлично пожал плечами.

– Эй ты, мадемуазель! – неожиданно грубо заорал Малютка Юджин. – Чего нос воротишь?

Мадемуазель Эмма испуганно подняла острые черные плечи и зашептала еще быстрее. Ее некрасивое бледное лицо исказилось, словно от боли. Малютка Юджин схватил бутылку, громко забулькал. Роберт опять покосился на О’Рэйли: тот по-прежнему сидел неподвижно и прямо, и глаза его были закрыты.

В коридоре послышались тихие голоса и в зал осторожно вошли Софи Варетти и Вирджиния Грэхем. Вслед за ними проскользнул маленький Ричард Леннокс, быстро притаившийся в кресле у самой двери. Софи и Вирджиния оглядели присутствующих, и Вирджиния помахала рукой Юджину:

– Привет, Малютка!

– Привет, Джин! – кивнул рыжий великан и звучно хлопнул себя по коленям. – Забирайся!

Вирджиния хихикнула, чуть вперевалку пошла к Малютке Юджину, бесшумно, как кошка, вскочила к нему на колени и обхватила рукой за шею.

– Здравствуй, Роберт! Ты знаешь, что у тебя здорово помятая физиономия?

Она подмигнула Роберту, и от улыбки ее юная мордочка еще больше похорошела. Роберт что-то пробормотал и покраснел. Выходки этой семнадцатилетней особы постоянно заставляли его смущаться, хотя он не мог пожаловаться на чрезмерную застенчивость. От ее весьма откровенных туалетов кружилась голова, а уж если встретишься ей где-нибудь в коридоре – обязательно прижмется, словно они в невообразимой теснотище, как в нью-йоркской подземке, что показывали в старинной кинохронике. Прижмется – и убежит со смехом.

Вирджиния была в полупрозрачной кофточке – не требовалось особой зоркости, чтобы разглядеть под ней голое тело – и короткой ярко-красной юбке, довольно условно прикрывавшей бедра. Ноги у Вирджинии были, как у кинозвезд – длинные, стройные, и все дело портил только огромный синяк на левом бедре.

Вирджиния появилась на Базе неизвестно откуда, ее никто не видел до двенадцатилетнего возраста. По крайней мере, так утверждал Паркинсон. В один прекрасный день белокурая хорошенькая девчушка появилась в ресторане (в те годы иногда еще собирались, чтобы поужинать вместе) и, всхлипывая, заявила, что ее зовут Вирджиния, и что ее мама никак не хочет просыпаться. И стало понятно, почему никто не знал о существовании Вирджинии: они с матерью жили на самом нижнем ярусе, а кому же взбредет в голову туда тащиться ради сомнительных прелестей страшненькой и кособокой Элизабет Грэхем!

Впрочем, Паркинсон сказал как-то, прикончив очередную бутылку, что отец Вирджинии – наркоман Ричард Леннокс. А вот почему мать Вирджинии покинула Землю, не знал даже он.

– Софи, что ты там стоишь? – окликнула подругу Вирджиния. – Иди к мальчику. Ты ведь не против, Роберт? – она хихикнула и положила свободную руку Роберту на плечо.

– Ее дело! – вызывающе ответил Роберт.

– Давай, вали сюда! – добродушно сказал Малютка Юджин.

Софи, поколебавшись немного, подошла к Роберту. Роберт подчеркнуто безразлично осмотрел ее сверху донизу – от облегающего белого свитера до белых брюк и белых туфель – и отвернулся. Софи возмущенно фыркнула и села рядом с Малюткой, чертовски красивая – черноволосая, черноглазая, с темными бровями на узком смуглом лице. Лишь очень внимательно всмотревшись, можно было заметить легкую сеть морщинок, разбегающихся от накрашенных ресниц, и маленькие складки в уголках рта.

Софи было почти тридцать. Отец ее раньше занимал какой-то высокий военный пост и таскал мундир до самой смерти. На Базе он тосковал, пил и задирался со всеми, а потом его пристрелили в баре во время пьяной драки, когда Роберта еще не было на свете.

«Кажется, идет!» – Роберт невольно вздрогнул и уставился на дверь, за которой раздались громкие голоса.

Он незаметно потрогал кастет, но сразу расслабился, потому что это вошли братья Луис и Витторио Мариньо, немного пьяные и веселые, как обычно, а следом за ними, к удивлению Роберта, хмурый и трезвый на вид Паркинсон. Братья оттеснили от стола бормочущую мадемуазель, а Паркинсон сел и, казалось, о чем-то глубоко задумался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.