Наталья Борохова
Личная жизнь адвоката

Глава 1

В домашнем кабинете профессора Винницкого царил полумрак, несмотря на две зажженные настольные лампы, свет которых падал главным образом на рабочий стол. Среди вороха книг и журналов восседал сам ученый муж, сооружая своими руками странную конструкцию, состоящую из костей. Профессор щурился, прилаживая к тонкому металлическому каркасу многочисленные позвонки. Мелкие детали норовили то и дело упасть на пол, затеряться в беспорядке на письменном столе, что было немудрено. Кусачки, клей, скотч, тюбики с краской, ножницы и прочие нужные предметы путались под руками, и профессор время от времени отпускал в адрес своих неодушевленных помощников беззлобный комментарий. Ругаться он не любил и не выносил, когда в его присутствии кто-нибудь выражался слишком круто. Он относил себя к старой школе ученых и не признавал никаких иных авторитетов кроме научных. Бытовых проблем для него не существовало в принципе, поскольку они всецело лежали на плечах его жены. Профессору можно было дать все шестьдесят, а то и больше, а все по причине круглой, сгорбленной спины, испорченной многочасовым сидением за письменным столом. Седые, неряшливо причесанные волосы и бородка тоже добавляли ему возраста, и шустрый подросток, уступающий ему место в автобусе со словами: «Садитесь, дедуля!», бывал немало ошарашен, заметив под кустистыми бровями насмешливые молодые глаза. Профессору было всего сорок восемь, но об этом знала разве что его жена. Все ее попытки облагородить внешний вид супруга имели временный успех, поскольку уже через день после посещения салона красоты все возвращалось на круги своя.

Вот и сейчас Милица Андреевна стояла рядом, как грозный страж, и с неудовольствием взирала на творческий беспорядок в кабинете ученого. Она слишком хорошо знала, как сложно оттереть поверхность румынского стола от клея и какие царапины оставляют на дереве металлические инструменты. Обычно она редко сдерживала себя, чтобы не устроить проборку мужу, ведь чудесный гарнитур из каталога, как, впрочем, и многие другие вещи в доме Винницких были приобретены на ее деньги. Она крутилась как белка в колесе, заведуя автосалоном по продаже дорогих машин, получала неплохую прибыль, а возвращаясь домой, не успев перевести дух, погружалась в пучину бытовых проблем. Она контролировала сына, принимала гостей от прислуги, требовала, чтобы ее указания исполнялись в точности. Профессор не был ей в этих делах помощником. Он так и остался большим ребенком с толстыми книжками, грезящим о каком-то научном открытии, которое скоро перевернет мир. Сказать по правде, она и сама когда-то верила, что муж получит Нобелевскую премию и она отправится с ним в Стокгольм разделить радость победы. Но годы шли, стены кабинета покрывались многочисленными дипломами, но международное признание все как-то обходило ученого стороной.

Сегодня Милица Андреевна зашла в кабинет мужа не за тем, чтобы принести ему чай, и даже не для того, чтобы поинтересоваться, как продвигается его новая научная работа. Ей нужно было поговорить с профессором на более земную тему, но для начала неплохо бы улучить подходящий момент. Ученый был занят своим злосчастным скелетом и обращал на нее внимания не больше, чем на книжный шкаф в углу.

– Знаешь ли ты, дорогая, что у кошки около двухсот сорока костей? – спрашивал он, ныряя под каркас, чтобы проверить, как скелет смотрится снизу.

– Не знала, но это в высшей степени интересно, – проговорила жена, не выразив голосом ни малейшего оптимизма. Она явно не была настроена ждать, когда ученый завершит сооружать из несметной кучи костей единую конструкцию. В их семье назревала драма, по сравнению с которой перспектива получения Нобелевской премии казалась ей сейчас не такой заманчивой, как раньше.

– Тебе правда интересно? – спросил профессор, имея в виду, конечно же, кошку, останки которой он сейчас склеивал с таким усердием. – Ученые до последнего времени полагали, что общий язык с этими чудными созданиями первыми нашли жители Древнего Египта около четырех тысяч лет назад. Считалось, что именно в древнеегипетском государстве появились первые домашние кошки…

Разумеется, кошка его интересовала куда больше, чем собственная жена, и это обстоятельство сильно огорчило Милицу Андреевну. Она вошла в кабинет мужа в новом костюме, выгодно обрисовывавшем ее крупную, статную фигуру, но он не обратил внимания ни на ее красоту, ни на обновку. Она была женщиной в самом соку, и ее возраст в сорок пять лет вряд ли являлся предвестником скорого увядания. Полная грудь, крутые бедра, широкоскулое лицо – кровь с молоком. Голос Милицы звучал весомо, и ей не было нужды кричать, для того чтобы ее услышали подчиненные. Все в ее жизни до недавнего времени находилось под жестким контролем. Но сейчас происходило нечто такое, от чего даже ее волевая натура испытывала неприятную растерянность.

– Антон, я хочу переговорить с тобой, и было бы лучше, если бы ты на время оторвался от своей работы. Это касается очень серьезных вещей, – она вдохнула в грудь побольше воздуха. – Наш сын в опасности!

Профессор взглянул на нее поверх скелета. Было видно, что мысли его остались блуждать в Древнем Египте.

– Артем болен? – спросил он, видимо считая, что это единственная причина, из-за которой стоит тревожиться.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, ничем иным я не могу назвать его странное увлечение этой девицей.

– Девицей? – переспросил профессор.

– Да, девицей. Очнись, Антон! Речь идет о той самой особе, которую он постоянно притаскивает к нам домой.

– Значит, он все-таки не болен, – глубокомысленно заметил профессор, прилаживая к каркасу очередной позвонок. – Что плохого ты видишь в том, что он встречается с девочкой? По-моему, это вполне обычно для его возраста. Он уже не ребенок. Ему м-м… двадцать… э…

– Двадцать пять, – подсказала жена.

– Вот видишь, двадцать пять. Мы в этом возрасте, кажется, были уже женаты.

– Мы – это другое дело! – отрезала Милица. – Неужели ты не понимаешь, что он губит себя, связывая судьбу с безродной дворняжкой?

Профессор оторвал взгляд от скелета, и в его глазах мелькнуло что-то вроде иронии. О, Милица Андреевна хорошо знала это выражение! Так смотрели на нее его родители, заслуженные профессора старейшего университета страны, когда молодой, безусый Антон привел ее знакомиться с ними. Кто она была для них, юная простоватая девчонка с рабочей окраины? Она и говорить-то толком не умела, все больше молчала, чтобы ее деревенские «чо», «взаправду» не резали им слух. Они, конечно, не стали отговаривать их от женитьбы (тем более что Милица была уже на третьем месяце). Но этот их взгляд, жалостливый, снисходительный, даже какой-то брезгливый, как некоторые смотрят на бездомных собак, преследовал ее всю жизнь. Она окончила политехнический институт, а когда грянула перестройка, с головой окунулась в торговлю: ездила за товаром, сама стояла на рынке. Она трудилась до изнеможения, пока Антон корпел над своей диссертацией, тащила деньги в семью, надеясь заслужить их одобрение. Они ели суп из окорочков, не гнушались апельсинами, но «спасибо» говорили без малейшей теплоты, да и по-прежнему не впускали ее в их беседу. Да и о чем могли говорить с базарной торговкой университетские профессора? Почем нынче цены на югославские сапоги? Даже когда Милица Андреевна ушла с рынка и занялась мужским автомобильным бизнесом, в их сердцах не растаял лед. Но тогда она уже сама плюнула на этих «музейных экспонатов» и стала жить без оглядки на их научные авторитеты. Купила квартиру, потом машину и обстановку, возглавила автосалон. Всем вокруг она казалась жесткой и деловой, но в глубине души, прикрытой броней самодовольства, Милица так и осталась девчонкой, робеющей перед громкими научными регалиями. Вот почему она так безропотно несла на своих плечах заботу о супруге – ученом. Ей нравилось быть «профессорской женой», словно это отбрасывало и на нее отблеск элитарности. Но иногда (вот как сейчас!) взгляд Винницкого ставил ее на место.

– Не надо на меня так смотреть! – вскипела она. – Видит бог, сейчас я не говорю ерунду. Речь идет о твоем единственном сыне, будущем блестящем адвокате. У него место в аспирантуре, квалификационный экзамен на носу. Не время сейчас для любви. Тем более для такой, – добавила она в сердцах.

Что бы там ни говорили его милые родственнички, что бы ни думал сам Антон, она в профессорскую семью со своим уставом не лезла! Пришла тихонько, села в сторонке, боялась слова вымолвить. Со временем научилась сносно выражать свои мысли, избавилась от слов-паразитов, приобрела какой-никакой лоск. Но та, что явилась к ним однажды под руку с сыном, заставила Милицу забыть светские манеры. Девчонке явно было наплевать, в какую семью ее занесло ветром, и блистать хорошим воспитанием, хотя бы ради родителей своего друга, она не намеревалась. Рыжая, веснушчатая, с беспокойными зелеными глазами, она держалась вызывающе дерзко. В ней за версту можно было признать охотницу за толстыми кошельками. И куда смотрел ее сын, когда тащил ее домой? Хотя ей известно, куда смотрят приличные образованные мальчики из хороших семей. Конечно, на грудь в вырезе белой майки и на ноги, еле прикрытые джинсовой юбкой. От таких, как она, мужчины враз глупеют и мечтают только о том, чтобы затащить подобную жар-птицу в постель. А ее претенциозное имя Ева! От него так и веяло первородным грехом. Да еще ее плебейская привычка – постоянно жевать жвачку! В общем, Милице Андреевне было от чего вздрогнуть.

– Мне кажется, ты слишком сгущаешь краски, – проговорил супруг, не отводя глаз от своей работы. – Они еще не идут под венец. В их возрасте встречаться и расставаться – это нормально. Вот увидишь, они скоро разбегутся.

– Но они уже спят вместе! – выдвинула новый довод Милица. О том, что парочка вовсю метит кровати в их доме, ей сказала домработница Саша. Та не скупилась на подробности, и хозяйка узнала много чего, что буквально повергло ее в шок. По этическим соображениям она не стала утомлять профессора деталями сексуальных оргий, о которых тот даже и не подозревал, сидя день-деньской в своем кабинете.

– Не будь такой старомодной, голубушка! – проговорил Винницкий. – У мальчика здоровый сексуальный аппетит. Неужели ты хочешь, чтобы в свои двадцать пять лет он был девственником?

– Нет, но эта девица ведет себя совершенно неприлично! Насколько я знаю такую породу людей, следующее, что она нам преподнесет, так это известие о своей беременности. Бьюсь об заклад, твоя врожденная мягкость не позволит тебе выставить пузатую девчонку за порог.

– М-да! Это было бы не слишком хорошо.

– А я о чем говорю! – встрепенулась Милица, получив хоть какую-то поддержку. – Кроме того, ты забываешь, как непорядочно Артем повел себя по отношению к Жанне.

– К Жанне Лисовец?

– Ну, конечно. Это же дочь наших близких друзей. Ты хочешь, чтобы мы с ними превратились в заклятых врагов?

– Разумеется. нет. Профессор Лисовец был ближайшим другом моего отца, и сейчас, когда того уже нет в живых, я не могу позволить себе…

– Да-да. А девочка – просто чудо! Воспитанная, образованная. Говорят, у нее уже есть место в юридической фирме. Жанна и Артем – оба юристы. Они словно вылеплены из одного теста, как твои отец и мать.

– Верно-верно.

– Да и сам Артем был от нее без ума. Ты помнишь? Она одно время часто у нас бывала. Они вместе сидели в гостиной, гуляли в саду. Сын провожал ее до дома и возвращался обратно. А теперь где его носит? Знаешь, что он вторую ночь не ночует дома? Совсем от рук отбился. Звонили из университета. Жаловались, что за полгода он не опубликовал ни одной своей работы.

– Как ни одной?! – возмутился профессор.

Милица знала, на какую мозоль жать. Если Винницкий оставил без внимания сексуальные подвиги сына, то равнодушие к научной карьере являлось в его глазах преступлением.

– Да, мне так и сказали: «Если бы не уважение к научным заслугам профессора, то место в аспирантуре следовало бы отдать другому молодому человеку».

– Ах, но вот это действительно проблема! Почему же он не занимается наукой?

– Ответ прост, – пожала плечами Милица, в душе поздравляя себя с победой. – Артему просто некогда. Он день и ночь проводит с этой девицей, где же взять время на научные статьи?

– Что же делать?

– Нужно с ним поговорить. Жестко, по-мужски. Мне кажется, мы и без того проявили благородство, принимая в своем доме девицу без роду и племени! Как вспомнишь, сколько неприятностей она нам причинила… – вздохнула Милица. – Ну, да ладно. Но когда на кону стоит будущее сына, мы должны объединить наши усилия.

– Но если он не захочет послушаться? – по-детски наивно спросил профессор.

– А ты найди слова для того, чтобы он послушался. Прояви характер. До сих пор они просто не встречали отпора. Довольно этих воскресных обедов и разговоров в кабинете. Ты же видишь, что из этого ничего не вышло? Девица просто вешается ему на шею, а он ведет себя как настоящий осел.

– Да, но это может быть непросто. А не приходило тебе в голову, что это может быть любовь?

– Ни на единый миг. Ты разве не заметил, какими глазами она рассматривала наш дом? Ей-богу, она определяла на глазок метраж! А этот ее ответ на невинный вопрос: «Чем вы любите заниматься?» «Любовью!» Разве это ни о чем не говорит?

– М-да! Не буду отрицать, это очень м-м… экзотичная особа.

– Пренеприятная!

– Очень экспрессивная и обожающая эпатаж.

– Ты очень мягок в формулировках. Но я со своей стороны готова пойти на крайние меры. Во-первых, я ограничу траты Артема. Оставшись без денег, он скоро ей наскучит, и она уйдет пастись на другое пастбище. Ну, а во-вторых, я больше не пущу эту девушку на порог.

– Что же ты хочешь от меня? – растерялся профессор, искренне не понимая, чем он может быть полезен. Ну, в самом деле, не драться же ему с подружкой сына!

– Я жду от тебя поддержки, понимаешь? – сказала Милица, заглядывая ему в глаза. – Ну, и мужского разговора с Артемом, конечно. Мы должны выступить единым фронтом.

– Только не проси меня объясняться с ней! – взмолился ученый.

– Нет, от этого испытания я тебя избавлю, – улыбнулась Милица, ласково касаясь плеча супруга. Еще не хватало, чтобы интеллигент объяснялся с дворовой хулиганкой. Ведь она может… У Милицы Андреевны хватало воображения, чтобы ощутить нависшую над ним угрозу. Эта Ева запросто может его изнасиловать!

* * *

Артем нетерпеливо потянул Еву за рукав.

– Не дергайся. Ты выглядишь замечательно.

– С чего ты вдруг решил, что я дергаюсь? – привычно ощетинилась она и в этот же момент поняла, что ее парень прав. Она нервничала, и это ощущение было для нее новым, ведь она всегда привыкла быть сама по себе. Ей было плевать, что подумают о ней люди, и она ни чуточки не стеснялась, когда впервые, под руку с Артемом, перешагнула порог его дома. Знакомство с родителями напоминало ночной кошмар, но она и тогда не растерялась. Что же с ней произошло за эти полгода, что чужое мнение стало для нее таким значимым? Она взглянула на своего спутника, и ее губы помимо воли расплылись в довольной улыбке. Артем был бесподобен. Он походил больше на выпускника какого-нибудь британского университета или молодого служащего с Уолл-стрит. Конечно, Ева не была ни в Англии, ни в Америке, но именно так она представляла себе перспективных деловых парней. Артем был высоким, стройным, с обезоруживающей улыбкой. От него веяло каким-то аристократизмом (не шутка ведь – три поколения профессоров!). Он говорил красиво, вел себя безупречно, но рядом с ним она всегда ощущала собственную ущербность. Но если раньше она относилась к этому безразлично, то теперь это обстоятельство начало ее всерьез беспокоить. Что, если она не понравится его друзьям? Примут ли они ее как достойную пару Артему Винницкому?

– Я не дергаюсь, просто чувствую, что меня загоняют в банку с пауками, – сказала она, глядя на него с обожанием.

– Так, так. Значит, вот как ты называешь моих друзей? – нарочито строго спросил он, но тут же его лицо разгладилось. – Не беспокойся, ты им понравишься. Пойдем быстрее.

– Постой, но мы еще не успели с тобой договориться, – она попыталась удержать его за руку, но он подхватил ее и потащил за собой, как на буксире. – Как ты представишь меня? – спросила она сквозь смех.

– Ты – моя девушка. Об этом уже все давно знают, вот только в глаза тебя еще никто не видел.

– В этом-то и проблема, – вздохнула Ева. – Но помимо того, что я твоя девушка, что ты обо мне скажешь? Не будешь же ты говорить, что я работаю медсестрой в заштатной больнице?

– Не понимаю, что ты имеешь против. Я думаю, всем моим друзьям такие веселые сестрички, как ты, делали укол, а иногда и клизму. Впрочем, если тебя это так смущает, я представлю тебя врачом.

– Врач – звучит намного лучше. Надеюсь, никто из твоих друзей не решит воспользоваться моими профессиональными услугами.

– Забудь. У моих друзей есть свои врачи.

Так, смеясь и подначивая друг друга, они оказались на широком дворе загородного дома, где, по словам Артема, намечался грандиозный пикник. Приглашенных было довольно много, и Ева занервничала, увидев красиво одетых молодых мужчин и женщин. Стоял погожий летний день, и гости были в светлых брюках, цветастых сарафанах. На головах у некоторых девушек были кокетливые шляпки из соломки с лентами.

Ева поздравила себя с тем, что, послушавшись совета Артема, надела легкий льняной костюм и яркую бижутерию. Кстати, и то, и другое он купил ей сам. Ведь в гардеробе Евы не было ничего из того, в чем можно явиться в приличное общество. Она любила короткие юбки и шорты из джинсы, блузки и топы с огромными вырезами, эпатажные туфли на завязках. Он же называл такую одежду вульгарной, лишенной вкуса. «Ты – красивая девушка, Ева, – говорил он, – и для того, чтобы все вокруг оценили твою красоту, нет необходимости выставлять свои сокровища напоказ». Она горячо возражала, отстаивая любимую кофточку, которую Артем отправил в урну рядом с магазином модной одежды. А сейчас, представив себя в своей обожаемой «рыбьей чешуе» среди элегантных женщин, Ева испытала смущение. Ей хотелось им нравиться. Всем. Ей хотелось, чтобы Артем ею гордился.

Он представлял Еву своим друзьям, называя имена, которые в ее голове тотчас смешивались в кучу. Она улыбалась и пожимала протянутые ей руки. В глазах мужчин она видела явный интерес и симпатию, выражение лиц их спутниц было неопределенным. Они явно изучали новую подружку Артема, причем искали недостатки, а не достоинства. Обычно Ева такого пристального внимания к своей персоне не выносила и начинала дерзить. Но сегодня она дала себе слово, что будет вести себя в высшей степени прилично. Артем не должен был за нее краснеть.

– Скажите, Ева, а в какой области медицины вы специализируетесь? – застал ее врасплох один из гостей.

– Я э-э…

– Она – нейрохирург, – пришел ей на помощь Артем.

– Совершенно верно, – благодарно улыбнулась Ева. – Моя специализация – нейрохирургия.

– Это, должно быть, очень интересно?

– Не то слово! Это просто потрясающе. Знаете, когда я делаю трепанацию черепа…

– Ева! – схватил ее за руку Артем и виновато улыбнулся. – Мы же договорились. Ни слова о работе, – и уже обращаясь к любопытному гостю, пояснил: – Вы знаете, когда ее спрашивают о профессии, ее не остановить.

Дальше она старалась молчать, улыбаться и кивать головой. Ева совсем недавно заметила, что многозначительное молчание сбивает людей с толку. Не говоря собеседнику ни слова, а играя лишь одним лицом, можно сойти за кого угодно. Но стоит вставить свой комментарий, типа «отпад», «клево» или «потрясно», тебя в лучшем случае посчитают эксцентричной особой, в худшем – выпускницей технического училища.

Она увидела среди гостей близкого друга Артема и встревожилась не на шутку, ведь он знал, откуда она взялась и каким ветром занесло ее в объятия Винницкого. Это была не самая приятная история, о которой Ева старалась не вспоминать. Но Валерий вел себя прилично и даже подыграл ей, заявив, что встретил ее в отделении нейрохирургии во время врачебного обхода.

В общем, все складывалось благополучно, и Ева почувствовала, что когтистая лапа, сжимавшая ее сердце в самом начале визита, понемногу отпускает. Она улыбалась, маленькими глотками пила «Кампари» и чувствовала себя своей среди «золотой молодежи». Она представляла, как удивятся ее подружки, когда она расскажет им, где была. Ей просто не верилось, что этот мир, который она видела на страницах светской хроники, стал вдруг частью ее жизни. Все эти молодые люди, с дипломами самых престижных вузов страны, а то и мира, начинающие дипломаты, бизнесмены, адвокаты, ученые, общались с ней запросто, как с ровней. Должно быть, они воспринимали ее как девушку из своего круга, перспективного врача с уже написанной кандидатской диссертацией. Никому и в голову бы не пришло заподозрить в ней медицинскую сестричку хирургического отделения городской больницы. У нее не было крутых предков, готовых предоставить ей путевку в жизнь. Отца своего она почти не знала, а мать от безденежья спасалась в одной обеспеченной семье, помогая по хозяйству и с детьми. Но сейчас, стоя в тени беседки, увитой диким виноградом, глядя на особняк и мило беседующих друг с другом молодых хозяев жизни, Ева ощущала себя фантастически. Она чувствовала, что примериваемый чужой образ был ей по размеру. Она на самом деле была такой: молодой и успешной!

Ева не заметила, витая в своих мечтах, что ее уже несколько минут рассматривает молодая женщина.

– Значит, так выглядит новая девушка Винницкого? – проговорила она наконец. Неизвестно, чего в этом вопросе было больше: любопытства или плохо прикрытой иронии. На всякий случай Ева насторожилась и, улыбаясь самой своей благожелательной улыбкой, повернулась к незнакомке.

Перед ней с бокалом мартини в руках стояла высокая блондинка. Одета она была бесподобно, хотя во всем ее облике в глаза бросалась именно ухоженность, а не природная красота. Круглые, чуть навыкате, голубые глаза и локоны придавали ей немного кукольный вид. Такие особы всегда вызывали у Евы раздражение.

– Я – Жанна Лисовец, – представилась девушка. – Наверняка вы уже слышали мою фамилию.

Ева, не желая упасть в грязь лицом, лихорадочно соображала. Кто такая эта Лисовец? Актриса? Певица? Диктор на телевидении? Почему, собственно говоря, она должна знать ее фамилию?

– Я – близкий друг семьи Винницких, – сообщила девица, и тут Ева начала потихоньку вспоминать, что Милица Андреевна частенько упоминала о ней. Она восхищалась этой девушкой, замечая с оттенком сожаления, что та принесет с собой счастье в любой порядочный дом. – Родители Артема относятся ко мне как к своей дочери, – добавила Жанна.

– Вам повезло, – ответила Ева, не считая нужным пояснить, что господа Винницкие невзлюбили ее с первого взгляда. Особенно это касалось злобной горгоны Милицы. Профессор был безобиден, как ребенок, только находился под сильным влиянием жены.

– Родители Артема надеялись, что мы когда-нибудь поженимся, – пояснила Жанна с оттенком превосходства.

– Значит, они не против кровосмешения? – насмешливо спросила Ева и, отвечая на недоуменный взгляд собеседницы, пояснила: – Ну, вы же сказали, что Винницкие относятся к вам как к своей дочери.

Шутка не понравилась Лисовец, и она поджала губы, став похожей на рассерженную куклу.

– Милица Андреевна сказала, что вы познакомились с Артемом в больнице, – сказала она пренебрежительно.

– Да, я – нейрохирург, – дерзко заявила Ева. – А вы не знали?

– Не имела представления.

– Это неважно, – благосклонно заявила Ева. – Когда мы с Артемом поженимся, я буду рада видеть вас в нашем доме. Возможно, я полюблю вас, как сестру своего мужа. Зачем же нарушать традиции?

Щеки девицы приобрели насыщенный цвет томата. Верхняя губа ее оттопырилась, и Ева с удовлетворением отметила, что девица ничуть не хороша. Интересно, что нашли в ней предки Винницкого?

– Всего доброго, – пробормотала она и быстро ретировалась.

Ева ощутила беспокойство. Так бывало всякий раз, когда ее независимая натура проявляла себя вопреки ее воле и обстоятельствам. Она начинала вести себя слишком вольно. Артем говорил, что все это случается не потому, что Ева плохо воспитана, а только по причине того, что ей с детства приходилось отстаивать свое право на существование. У нее не было родителей, которые водили бы ее за ручку и решали за нее все проблемы. Мама была слишком занята расчетами, как свести концы с концами. Ну а Ева с малолетства научилась отстаивать свои интересы злыми словами, а иногда и кулаками, и хотя во взрослой жизни с ней никто уже не собирался мериться силой, привычка щетиниться, как еж, все же осталась. Вот как сейчас. Что, спрашивается, плохого сделала ей эта голубоглазая кукла? Ничего. Сказала, что ее любят родители Винницкого? Да на здоровье! Зато ее любит Артем. Он сам ей об этом говорил, и если разобраться, у нее нет никаких причин, чтобы грубить. Будет неприятно, если он об этом узнает.

– Ну, как? Уже скучаешь? – вывел ее из задумчивости знакомый голос.

Она почувствовала крепкое кольцо мужских рук на своей талии.

– Осторожно, я могу вылить на тебя «кампари», – рассмеялась она.

– Что ты пьешь? – с притворным удивлением переспросил он. – Кампари?

Может, это был намек на то, что совсем недавно из спиртных напитков Ева знала разве что пиво, дешевый портвейн и водку? Впору обидеться, но ни в голосе Артема, ни в его глазах не было ехидства. Он не пытался ее принизить, а лишь с веселым удивлением констатировал, что за эти несколько месяцев она проделала большой путь. Фактически стала другим человеком, более зрелым, выдержанным. И в этом большая заслуга Артема. Она взглянула на него с обожанием.

– Я видел, ты разговаривала с Жанной, – сказал он с улыбкой.

– Я? – она почувствовала, что ее застали на месте преступления. – Ах да. Кажется, она назвала себя Жанной.

– Удивительно, что ты не запомнила ее. Моя мама, похоже, прожужжала тебе все уши о достоинствах этой девушки. Кажется, она втайне мечтала, чтобы я на ней женился.

«Втайне! – хмыкнула про себя Ева. – Похоже, этот вопрос был решен на семейном совете открытым голосованием», но вслух она спросила иное:

– А тебе она нравится?

– Жанна для меня как сестра. Знаешь, я привык ее видеть с малолетства. Мы вместе играли, шалили, когда наши родители собирались по праздникам. Мы таскали под стол печенье и конфеты, делили игрушки, по просьбе мамы играли на пианино в четыре руки. Представить сейчас, что нас может связывать что-то большее, чем дружба, нелепо. Для меня это все равно что инцест. Ты хоть знаешь, что такое инцест? – он посмотрел на нее. Артем-любовник на глазах превратился в Артема-учителя. Его попытки дотащить Еву до своего уровня не знали меры. Порой это ее раздражало.

– Не беспокойся, знаю, – ответила она.

– Тогда тем более ты не должна меня ревновать.

– С чего ты решил, что я ревную?

– А вот и ревнуешь! Если бы тебе было все равно, стала бы ты задавать такой вопрос! – торжествующе заключил он.

– Много ты о себе воображаешь, – возмутилась она. – Да если хочешь знать, твои приятели с меня глаз не сводят. Если разобраться, то это ты должен ревновать, а не я!

– Еще бы, – он прижал ее к себе. – Кто, спрашивается, вылепил такую Галатею?

– Тоже мне, Фигмалеон нашелся!

– Ты, наверно, хотела сказать Пигмалион.

– А, наплевать!

Словесная перепалка закончилась, как всегда, поцелуями и объятьями. Причем Ева, не стесняясь, притянула его к себе и крепко поцеловала в губы. Их заметили, и кто-то даже захлопал в ладоши.

– Горько! – раздался возглас.

Ева не смутилась. Она не спеша разжала свои объятия и счастливо улыбнулась гостям. В тот момент она не сомневалась, что совсем скоро эти слова зазвучат многоголосым хором на их свадьбе…

* * *

В зале судебных заседаний яблоку негде было упасть, и когда взгляды присутствующих повернулись к Елизавете Дубровской, у нее привычно перехватило волнением горло. Но она знала, что пройдет минута, и ее голос, тихий, с едва заметной дрожью, обретет силу и унесется ввысь под своды Дворца правосудия.

– Вам слово, адвокат, – сказал судья, предлагая ей принять участие в судебных прениях.

Она выдохнула, поправила рукой прическу и взяла в руки бумагу, на которой была записана речь. Она готовила ее более двух дней, тщательно отбирая среди своих аргументов самые сильные, нещадно отбраковывая все, за что ее сможет упрекнуть прокурор. Она обдумывала каждое слово, шлифуя свой слог, и теперь могла сказать определенно, что речь ей удалась.

– Господа присяжные! – сказала она, обращая свой взгляд к скамье, на которой сидели двенадцать судей из народа. – Я предлагаю вашему вниманию… – тут она сбилась, поскольку до ее ушей вдруг долетел какой-то странный шум. Это был громкий звук, нудный и продолжительный. Адвокат тряхнула головой, но иллюзия не исчезла. Странно, но никто из зрителей и участников процесса не отреагировал на неожиданную помеху. Все, как и раньше, продолжали смотреть на Елизавету.

– Ваша пауза несколько затянулась, адвокат, – сказал судья, глядя на нее исподлобья. – Вы что, забыли речь?

– Нет, я все помню, – ответила Дубровская, встряхивая копной темных густых волос, словно собираясь сбить с толку пронзительную сирену, без устали терзавшую ее слух. По всей видимости, ей придется говорить, невзирая на помехи. Она посмотрела на листы бумаги в своих руках. Они были абсолютно пустые, без единой заметки…

А вой все продолжался и продолжался. Открыв глаза после недолгого сна, Елизавета уселась в своей кровати. В комнате, залитой ярким утренним светом, раздавался дружный плач двух голодных младенцев.

– О господи… – пробормотала она, протирая заспанные глаза. – Значит, я не в суде, а у себя дома.

Каждую ночь ей снились сюжеты ее прошлой жизни: выступления в суде, выезды на место происшествия, допросы, очные ставки. Проснувшись, она не сразу понимала, где она и что делают крошечные дети в ее спальне. Память возвращалась к ней, как скорый поезд, вырвавшись из тоннеля, и сразу все вставало на свои места. Да, она – адвокат Елизавета Дубровская, но это все в прошлом. Сегодня она – молодая мама двух очаровательных близнецов: Саши и Маши. По мнению домочадцев, в настоящий момент она переживает самый счастливый период своей жизни, хотя она сама лично в этом не уверена. Нет, конечно, она уже любит своих чудесных крошек, но почему-то никак не может к ним привыкнуть. Впрочем, не только к ним.

Ей было странно, что рано утром не нужно никуда бежать и день ее закончится там, где и начался. В детской. Она будет кормить детей, потом есть сама, а после снова кормить. Будут, конечно, еще прогулки с коляской по саду, содержательный разговор со свекровью о погоде, сроках прикорма и ранних годах жизни ее мужа.

Это был чудовищный замкнутый круг, из которого она, как ни искала, но так и не находила выхода. Лиза чувствовала себя странным одушевленным механизмом, из которого выпивали все соки два маленьких, пищащих существа. Такой жизнью живут коровы, но у тех размеренное существование входит в привычку. Дубровской же, у которой прежняя жизнь бурлила, переливаясь разными красками, нынешний покой казался пресным застоем.

Она взяла сына на руки, беспомощно глядя на дочку, которая надрывалась криком.

– Подожди. Ты же женщина, – увещевала она ее, прикладывая Сашу к груди, – мы должны быть терпеливыми, – но дочка упорно не желала признавать в себе женщину и кричала, срочно требуя материнского молока. Лиза нервно качалась в кресле, делая вид, что у них все хорошо, но громкий плач Маши терзал ее слух. Она отняла от груди Сашу, надеясь, что тот хоть немного насытился, и потянулась к дочери. Теперь захныкал сын. Дубровской и самой было впору разреветься.

– О боже! – простонала она, но тут скрипнула дверь, и в комнату вошла нянюшка Лида, добрая, простая женщина лет сорока пяти. На часах было без четверти восемь, и это означало, что официально рабочий день женщины еще не начался. Но, зная, каково приходится молодой хозяйке с беспокойными близнецами, няня Лида приходила на службу раньше.

– Сейчас, милая, – проворковала она своим неповторимым грудным голосом, от которого у Дубровской становилось спокойно на душе. – Сейчас я тебе помогу.

Она усадила Лизу в кресло, подсунув ей одну подушку под поясницу, другую на колени. Прямо на подушку она уложила детей, так, что Саше досталась правая грудь, а Маше левая. Дети разом замолчали, но теперь уже расплакалась сама Елизавета.

– Не могу больше, – рыдала она, чувствуя, как дети тянут в стороны ее груди. – Я чувствую себя каким-то животным, молочным комбинатом на ногах.

– Надо потерпеть, милая, – говорила нянюшка, поглаживая то голову Маши, то Саши, то самого ревущего адвоката. – Материнское молоко для них сейчас самое оно. Крошкам всего четыре месяца. Нельзя отнимать их от груди.

Между тем молока катастрофически не хватало, и, несмотря на то, что груди субтильной Лизы после родов превратились в два молочных бидона, младенцы упорно не желали показывать прибавку в весе. Было решено докармливать детей смесями. После того, как малыши опустошали грудь и, плача, требовали добавки, няня и Лиза давали им еще порцию молочной смеси.

Сидя с дочкой на руках, Лиза не переставала жаловаться:

– Не представляете, Лида, я так отупела, что, мне кажется, стала забывать даже буквы. Наверное, мне уже никогда не вернуться на работу.

Дверь тихонько отворилась.

– Ну, и правильно, – раздался вдруг неспешный голос. – И думать забудь о своей работе. Детям нужна мать. Если захочешь, ты сможешь вернуться туда через семь лет, когда Саша и Маша пойдут в школу. Правда, тогда их нужно будет адаптировать к учебному процессу. Накинем еще три года. Всего получится десять лет.

Десять лет! Да некоторым убийцам в практике Лизы давали меньше!

Но свекровь, разумеется, знала все лучше. Именно она зашла сейчас в детскую и расположилась у входа на кушетке. Мадам Мерцалова (так про себя ее называла Лиза) была, как всегда, во всеоружии: тщательно причесана, в красивом шелковом халате, на губах ее блеск, глаза ясные и молодые. Еще бы! Ведь она всю ночь провела в своей комнате, проспав положенные восемь часов. Ольга Сергеевна чувствовала себя великолепно и никак не могла взять в толк, почему у невестки такой хмурый вид.

– Добрый день, Лиза. Здравствуйте, Лида.

Дубровская едва ответила ей, всем своим видом не соглашаясь с тем, что наступивший день будет добрым. Она вспомнила вдруг, сколько копий было поломано из-за ее прежней работы. Пристрастие Лизы к уголовным делам было малопонятно ее близким, которые часто сетовали на ее большую загруженность и невысокие гонорары. Сама мадам Мерцалова частенько упрекала невестку в том, что та не уделяет должного внимания мужу и прохладно относится к ведению домашнего хозяйства. Она горячо призывала Лизу сменить жизненные приоритеты, родить детей и зажить, наконец, жизнью нормальной замужней женщины. За такое чудесное перевоплощение свекровь обещала сделать все, что угодно. Она намеревалась поддерживать Дубровскую во всех ее начинаниях не только словом, но и делом. Она всерьез обещала нянчиться с внуками! И вот, когда замечательное событие наконец свершилось и семейство обзавелось чудесными близнецами, Ольга Сергеевна как-то сразу отошла в тень и появлялась в детской разве лишь за тем, чтобы расцеловать внуков, спросить про их здоровье и с чувством выполненного долга удалиться.

– Где же это видано, милая? Бросить детей ради какой-то там работы? – в голосе мадам Мерцаловой явно слышалось пренебрежение, словно речь шла о никчемной прихоти, а не о профессии, которой Лиза посвятила всю жизнь. – Ты теперь мать, значит, все свое время должна отдавать детям. На первом месте должна быть семья. Ну а работу можно воспринимать как хобби, любимое увлечение на час-полтора в день.

– Но есть женщины, которые умело сочетают материнство и карьеру, – возразила Дубровская. – Взять хотя бы жену британского премьер-министра. Она вышла на судебный процесс через неделю после рождения четвертого ребенка…

– …что вряд ли хорошо ее характеризует, – подытожила Мерцалова, всем своим видом показывая, что британский премьер ей не указ. – Честно говоря, милая, я не понимаю, почему ты упрямишься. Сама же понимаешь, выхода у тебя нет. Не бросишь же ты малюток.

Это звучало ужасно. «Выхода нет», – раздавалось похоронным звоном в ушах Елизаветы и означало, что жизнь ее разом кончилась. Нет, конечно, у нее будут материнские радости, вроде первых шагов ее малышей, молочных зубов, нежного «мама», произнесенного впервые. Будут утренники в детском саду и День знаний в школе. Но собственная жизнь Дубровской, ее мечты, надежды, амбиции отойдут на второй план. Она превратится в одну из сотен тысяч мамаш, тщетно пытающихся совместить то, что совместить не удастся: работу и уход за детьми. Она будет как сумасшедшая нестись из детского сада в суд, униженно просить следователя перенести следственное действие на другой день, поскольку двойняшки подхватили корь. В ее записной книжке появятся детские каракули, а из Уголовного кодекса пропадут некоторые страницы. Все это было грустно, но, кроме этого, Дубровскую терзало чувство вины. Ведь, несмотря на бессонные ночи, она уже успела полюбить малышей, прикипеть к ним всем своим сердцем. Не мать, а ехидна могла оставить грудных детей ради удовлетворения своего собственного «эго». Как ни верти, получался замкнутый круг, выхода из которого Елизавета пока не видела.

– Мне кажется, молодежь сейчас слишком избалована, – продолжала тем временем Ольга Сергеевна, с неодобрением поглядывая на невестку. – В наше время материнство было суровым испытанием, а сейчас оно напоминает игру в куклы. Частные медицинские центры, памперсы, аппараты для сцеживания, подогреватели для бутылочек…

– Так-то оно так, – вставила свое слово Лида. – Но поднимать двух детей сразу – и в наше время не баловство.

– Но только не для нашей Лизы! Ей в этом смысле повезло. Бабушки, няня, заботливый муж – все готовы прийти на помощь в любую минуту.

В этот момент Саша, находящийся на руках бабушки, срыгнул, и мадам Мерцалова поспешила передать драгоценную ношу невестке и царственной походкой вышла из детской. Дубровская знала, что она не вернется до вечера. У свекрови было слишком много дел, чтобы тратить время впустую.

День закрутился в своем привычном круговороте. Малышей собрали, и около часа Дубровская бродила с коляской по липовой аллее. Приусадебная территория загородного дома Мерцаловых включала в себя небольшой парк и широкую подъездную дорогу, так что у Лизы не было необходимости выходить за ворота и катать детей по пыльным улицам поселка. Она могла дышать свежим воздухом, подставлять лицо солнцу. Сколько раз, устав от долгих судебных будней, она мечтала вырваться за город, взять паузу и насладиться неспешным течением деревенской жизни, в которой каждый последующий день похож на предыдущий. Но теперь, когда ее мечта превратилась в реальность, Дубровская чувствовала лишь удушье. Ей не хватало городского драйва, ей хотелось наполненной событиями жизни. Ее широкий прежде круг общения сузился до размеров детской комнаты, а лица ее постоянных собеседников нагоняли тоску.

Чувствуя непреодолимое желание заснуть прямо на ходу, Елизавета подтолкнула коляску к крыльцу дома. Лида на звонок не вышла, а это означало лишь то, что ей придется нести детей в дом самой. Она минутку походила вокруг коляски, глядя на спящих младенцев и прикидывая, не лучше ли ей будет оставить их здесь, на улице, как за спиной раздался незнакомый голос:

– Привет!

Она вздрогнула. Рядом с ней стояла девушка в джинсах и белой майке. У Дубровской не было ни малейшего понятия, кто это и что эта особа делает на частной территории. Быть может, Ольга Сергеевна нанимала в дом очередную кухарку или домработницу. Ясно было лишь то, что детей нужно срочно отнести в дом.

– Подождите на улице, – сказала она девушке в джинсах. – Если хотите, посидите на скамейке. Я сейчас позову Ольгу Сергеевну.

Она взяла в руки Сашу и начала соображать, как ей прихватить еще кулек с Машей. Она не могла оставить девочку наедине с незнакомкой.

Должно быть, ее движения со стороны выглядели неуклюже, потому что нежданная гостья вдруг подскочила к ней и ловко подхватила на руки девочку. Надо сказать, что сделала она это как раз вовремя, потому что Лиза едва удержала ребенка.

– Неужели тебе некому помочь? – удивилась девица, переводя дух. – А где, спрашивается, моя мать? Вот правду говорят, что у семи нянек дитя без глазу.

Дубровская не имела понятия, о какой матери толкует незнакомка, но все-таки позволила ей пройти в дом. Уложив крошек на широкий диван в гостиной, Дубровская с облегчением вздохнула:

– Господи, что же делают люди, у которых тройня?!

– Нанимают себе трех нянек, конечно. Кстати, твоя хозяйка вполне могла себе это позволить.

Вероятно, девушка приняла Дубровскую за прислугу, что было немудрено. Сняв плащ, Лиза оказалась в ситцевом платье в цветочек. Оно было велико ей на два размера, но зато в нем легко кормить. Груди уже нещадно пощипывало, напоминая о том, что час детской трапезы неуклонно приближался.

По лестнице быстро затопотали чьи-то ноги, и уже через минуту внизу появилась Лида.

– Ох! Лизавета Германовна, не услышала вас. Я складывала детские вещички в шкаф. – Увидев девушку рядом с хозяйкой, женщина в недоумении остановилась: – Ева, что ты тут делаешь?

– У меня к тебе разговор, мам, – отозвалась та, которую назвали Евой. Кстати, она ничуть не смутилась, оказавшись в гостиной большого дома, словно так принято, приходить к чужим людям без приглашения. Зато сама Лида чувствовала себя неловко. На ее щеках зажглись два алых пятна.

– Простите, Лизавета Германовна. Видит бог, я ее сюда не приглашала.

– Не извиняйтесь, – великодушно отмахнулась Лиза. – У вас есть еще двадцать минут до кормления. Если хотите, можете пройти в столовую.

Мать, подхватив дочь за руку, потащила ее к выходу. Но Ева была не из тех, кем легко управлять. Отстранив от себя цепкие руки матери, она замерла на пороге.

– Так, значит, это вы – хозяйка дома? – спросила она с выражением крайнего недоумения на лице.

– Хозяйка – это моя свекровь, – пояснила Дубровская, ничуть не желая присвоить себе лавры Ольги Сергеевны. Для мадам Мерцаловой это был принципиальный вопрос.

– Да, но вы и есть тот самый адвокат, о котором мне рассказывала мама?

Лида шикнула на дочь без всякого, впрочем, успеха.

– Да, я – адвокат, – улыбнулась Лиза, освобождая дочку из одеяла.

– Обалдеть! – произнесла девица в майке. – Признаться, я адвокатов представляла себе как-то иначе. Мне казалось, что они должны быть какие-то другие. Но вы знаете, о чем я…

Она изобразила что-то неопределенное в воздухе и подняла глаза к потолку, всем своим видом показывая, что в представителях этой профессии она всегда видела небожителей. Но в этот момент мать отчаянно дернула ее за руку, и обе женщины исчезли за дверью.

Дубровская еще долго слышала, как мать распекает дочь. Она упрекала ее в нетактичности и любопытстве, но Лизе не было до этого никакого дела. Гораздо сильнее ее покоробило откровенное недоумение девушки, даже некоторое разочарование, написанное на лице Евы.

Подхватив сына, Дубровская поднялась с ним наверх. Проходя мимо высокого зеркала в деревянной раме, она, словно невзначай, зацепилась взглядом за отражение. Конечно, трудно было признать в этой усталой тридцатилетней женщине успешного адвоката по уголовным делам. Ее волосы, которые она всегда забирала в высокую строгую прическу, сейчас были небрежно скреплены шпильками. Шоколадные глаза угрожающе-ярко блестели на бледном лице, а ее стремительная, легкая фигура расплылась. Хлопчатобумажное платье простого фасона, но с большим запахом на груди, только подчеркивало ее неуклюжесть. Пройдет немало времени, пока она сможет показаться на людях.

С этими грустными думами она оставила Сашу в кроватке и пошла вниз за Машей. Лида появилась, когда она, выпростав одну грудь, уже кормила Машу. Саша, слава богу, пока спал.

– Какая радость, Елизавета Германовна! – проговорила Лида, сияя счастливой улыбкой. – Какое счастье! Я о нем и подумать не могла. Кажется, моя непутевая дочь выходит замуж!

– Поздравляю.

– Для меня это просто шок. Парень из хорошей семьи. Там у них все профессора. Не знаю, правда, что он увидел в этой вертихвостке, но она говорит, что, похоже, дело на мази.

– Замечательно.

Тут, словно спохватившись, Лида постаралась оправдаться за дочь:

– Вы уж ее извините, что она без спросу пришла, да еще глупостей наговорила. Но вы сами понимаете, такое раз в жизни бывает… – Лиза верно поняла, что речь идет о свадьбе, а не о том, что дочь няни в первый раз в жизни сморозила глупость. Судя по неуемному темпераменту Евы, такие вещи с ней случались периодически. – Вы ей ужасно понравились, Елизавета Германовна. Вы знаете, она очень любит смотреть фильмы про адвокатов.

– Да-да, – отвечала Лиза, покорно кивая головой. Она не чувствовала себя сейчас героиней фильма, и поспешные виноватые реплики няни Лиды только усугубляли ее невеселое расположение духа.

Она перевела взгляд на синюю книжицу, брошенную на ковре в детской. Это был Уголовный кодекс, на который шустрая няня уже поставила две бутылочки со смесью. Впрочем, испорченная обложка не имела теперь никакого значения. Ведь когда Лиза решит вернуться к работе, пройдет не один год. Может, к тому времени ликвидируют преступность и ей придется подыскать себе другое занятие?

– …вот и не знаю, как там у них, у интеллигентов, принято, – доносился до нее голос няни. – Чувствую, попадем мы с Евой впросак. Ни говорить, ни вести себя, как ученые, не умеем. Лучше бы уж нашла себе ровню. Но верно ведь говорят, сердцу не прикажешь!

После первых ахов и вздохов внимание нянюшки сосредоточилось на материальном вопросе. Лида начала подробно перечислять приданое дочери, помня наизусть количество махровых полотенец, простыней, подушек, которые томились, дожидаясь своего часа, в недрах старого шифоньера. Она вспомнила про столовый сервиз на шесть персон, набор кастрюль, бокалов и даже хрусталь, оставшийся с советских времен. Капроновые занавески и тюль, шерстяной плед и роскошное шелковое стеганое покрывало должны были укрыть молодых от посторонних глаз, а также показать всяким там злопыхателям, что ее девочка не какая-нибудь там бесприданница.

Елизавета, утомленная мерным звучанием нянюшкиной речи, впала в сонное оцепенение. Маша и Саша тоже клевали носом. Лида, понизив голос до шепота, продолжала какое-то время подсчитывать предстоящие траты, но потом и сама уморилась. Переложив младенцев в кроватки, она взглянула на Лизу, уснувшую прямо в кресле-качалке. Молодая хозяйка выглядела очень бледной и изможденной. Лида накрыла ей колени пледом и, тихо ступая, вышла из комнаты, притворив за собой дверь…

Глава 2

Ева трогала пальцами нежный шелк цвета топленого молока и ощущала себя словно во сне. Неужели это все происходит с ней?

– Будьте осторожны, – вывел ее из задумчивости мягкий женский голос. – На платье могут остаться следы. Это очень деликатная ткань. Наша последняя модель. Великолепное свадебное платье.

Девушка-консультант смотрела на Еву без осуждения. Ей было понятно стремление покупательницы не только рассмотреть товар, но и ощутить его кончиками пальцев. Она осторожно взяла в руки плечики и жестом фокусника мгновенно расстелила его на стеклянном столике.

– Нравится? – спросила она, и Ева медленно кивнула головой.

Она уже представила, как мягкая ткань послушно обнимет ее фигуру, повторяя все изгибы тела. Глубокое декольте выгодно обрисует грудь. Модель была лишена драпировки спереди и подходила лишь девушкам с подтянутым животом и стройными бедрами. Хорошо, что у Евы с этим был полный порядок. Ей не придется рядиться в кринолины, чтобы скрыть от гостей лишние килограммы. Препятствием могли стать разве что веснушки, золотом осыпавшие ее спину и грудь. Помнится, в детстве Ева считала себя конопатой уродиной и тайком пыталась свести отметины солнца со своей кожи. Правда, безуспешно. А Артем назвал ее веснушки пикантными и заявил, что они придают ей чертовскую сексуальность. Его мнение было для нее важнее всего, но на свадьбу она все-таки наденет длинные, до локтя перчатки и набросит на плечи вуаль.

– Может, вы хотите взглянуть еще на одну новинку? Замечательное платье с незабудками на корсаже, – предложила ей продавщица.

Почему бы и нет? Незабудки на корсаже не помешают ни одной невесте. Ева кивнула головой, чувствуя, как ее губы раздвигаются в улыбке. Видели бы ее ребята со двора! Она, известная сорвиголова, беседует о розах и незабудках в салоне свадебной моды и всерьез обсуждает, какой длины фату надеть ей в торжественный день. Еще совсем недавно Ева назвала бы все это мышиной возней. Свадебный торт, букетик невесты, кольца на машине казались ей приветом из сумасшедшего дома. Она клялась, что в загс пойдет в черном кожаном платье длиною до бедер и в колготках в сеточку. Это лучше, чем изображать из себя безе со сливками. Ее привезут на регистрацию на мотоцикле. Таким же ходом она оттуда и отчалит в свою новую замужнюю жизнь. Она не потерпит рядом с собой родственников, собирающих слезы в носовые платки, и глупых подружек невесты. Ведь она была не такой, как другие девушки.

Смешно и странно осознавать, что она в конце концов пришла к тому, к чему всегда относилась с насмешкой и недоверием. Она изменилась, стала другой. Словно придорожный репейник вдруг выбросил из себя нежные бутоны роз. Ее душа расцвела под ласковыми прикосновениями Артема…

Ева родилась в семье летчика-испытателя и до пяти лет, задирая к небу задорные зеленые глаза, шептала: «Там папа…» Виктор Алексеевич испытывал новейшие модели самолетов, и вся его жизнь, отданная служению родине, была покрыта завесой тайны. Он не принадлежал себе, переезжая с места на место, и семье не разрешалось навещать его. Места испытаний были строго засекречены, а жене не дозволялось дома держать его портрет. Именно поэтому маленькая Ева рисовала в своем воображении отца как-то по-особому. Когда-то он походил на золотоволосого принца из сказки о Золушке, позже приобрел черты известного американского актера. Мама Лида немного смущалась, когда дочь доставала ее вопросами, но разрешала держать над кроватью фотографии голливудских красавчиков. Отец-летчик мог гордиться дочерью. Настырная и самостоятельная, она не боялась никого и ничего: ловко лазила по деревьям, сигала с крыши высоченного сарая в сугроб и верховодила отрядом мальчишек. Но когда Еве исполнилось двенадцать лет, в ее жизни произошло событие, по масштабам равное катастрофе. Соседка тетя Нюра обмолвилась девочке о том, что ее отец все эти годы обитал не на секретных авиабазах, а в соседнем подъезде, на втором этаже. По ее словам выходило, что героем-испытателем был сантехник Витька, худой, неопрятный мужичок, донельзя задавленный своей женой. Двое его сыновей, товарищи Евы по уличным проказам, были, как выяснилось, ее единокровными братьями. Суть этой истории, запутанной круче, чем мексиканский сериал, показалась девочке бредом подвыпившей женщины. Она в слезах бросилась к матери за разъяснениями, ничуть не сомневаясь в том, что Лида поднимет ее на смех, да еще, пожалуй, пристыдит. Это же надо поверить в такое! Мать неожиданно потемнела лицом и призналась еле слышно: «Ну, вот, теперь ты все знаешь». У Евы было впечатление, что мир вокруг нее внезапно сошел с ума. Представить соседа Витьку в образе летчика-испытателя никак не получалось. Вся жизнь Евы, небольшая, но яркая, закружилась со страшной скоростью и понеслась в смертельное пике. Оглушительный взрыв, за которым последовала тишина. Ева видела, как шевелятся губы матери. Лида пыталась ей что-то объяснить, но выглядела сейчас как диктор на экране телевизора с отключенным звуком. Ее лицо казалось озабоченным и страшно виноватым, но Еве до этого теперь не было никакого дела. Кинувшись на мать, она внезапно укусила ее, как делала когда-то, будучи крохой.

С тех пор девчонка стала невыносима. Если и раньше она доставляла матери много хлопот, то после случая с разоблачением отца с ней просто сладу не стало. Большую часть времени она проводила во дворе: начала курить, попробовала алкоголь, в ее речи появились выражения, которые Ева сама считала крутыми. Улица мирила ее с окружающей действительностью. Рядом с Евой находились ребята, у которых в жизни были похожие проблемы. Смешно, но оказывается, что у многих из них отцы числились в летчиках, полярниках, разведчиках и представителях других очень важных профессий, а на деле оказывались алиментщиками, командированными, алкоголиками и жуликами, отбывающими срок в тюрьме. Матери тянули жилы на работе, стремясь обеспечить себя и ребенка, некоторые откровенно попивали, понимая, что уходят лучшие годы жизни, а с ними и надежды устроить свою женскую судьбу. Здесь, на улице, рано взрослели, рано приобретали жизненный опыт, рано обзаводились семьей. Здесь ругались, дрались, спивались, умирали во цвете лет. Принадлежность к эдакой изнанке жизни давала повод многим из них бравировать собственной неустроенностью: «Да, мы такие…» Они говорили об этом с какой-то злой гордостью, противопоставляя себя другим, сытым и благополучным. Тут мечтали о больших деньгах, но не делали ничего для того, чтобы прилично заработать. Богатство, по представлению многих, должен был кто-нибудь выдать им на руки, но по коварному умыслу почему-то этого не делал. Хотя вряд ли от этого был бы прок: дармовые деньги пошли бы на водку, наркотики и веселую гулянку. Молодежь здесь не верила в любовь, хотя первый сексуальный опыт получала рано. Так случилось и с Евой. Невинность она потеряла на спор и лишний раз убедилась, что ничего возвышенного в этом деле нет. Было больно, грязно и смешно. Кино с его романтическими фильмами о любви обмануло ее не меньше, чем мать со своим рассказом о летчике-испытателе. Теперь Ева знала, что появилась на свет благодаря злой случайности. Ее мать «по глупости залетела», а отец отказался жениться. Она вынуждена была родиться потому, что ее мать пропустила все сроки обращения в женскую консультацию. Лида привязалась к ребенку, обеспечивала ее чем могла, но замуж так и не вышла. Она была хорошей женщиной, работящей, как деревенская лошадь, неприхотливой, как человек, выросший без любви и ласки. Она покорно несла свой крест, поступая так же, как поступала некогда ее мать, как делали соседки и немногочисленные подружки. Удивительно, но Ева была лишена терпения и покорности. Ее подростковый бунт затянулся надолго. Она едва не попала на скамью подсудимых, став фигуранткой одной неприятной дворовой драки. Еве еще повезло, поскольку дело в отношении ее закрыли по примирению с потерпевшим. Это стало отрезвляющим моментом, после которого жизнь девушки пришла в относительный порядок. Она закончила медицинское училище и пошла работать в больницу, где, несмотря на ее норов, ее полюбили больные и персонал. Грязной работы она не гнушалась, могла устроить выволочку ленивой санитарке, а могла и сама вынести судно. Своей твердой рукой, которой она некогда могла разбить нос недругу, теперь она ставила уколы и клизмы, причем у нее получалось это так ловко, что больные выстраивались в очередь, предпочитая делать неприятные процедуры именно у Евы. Кроме того, ее веселый нрав и дерзкий язык вселяли окружающим уверенность в том, что приключившиеся с ними болезни временны и не оставят после себя ни вреда, ни следа. Так она жила до тех пор, пока в ее жизни не произошло главное событие. Она встретила Артема…

– Сидит великолепно, – подтвердила продавец, с удовольствием глядя на стройную фигуру клиентки. Платье с незабудками на корсаже пришлось впору, точно его шили на заказ. Правда, облик девушки мало напоминал романтическую героиню. Слишком много в ней было искрометной энергии, слишком беспокойно сияли ее зеленые глаза, а веснушки на ее открытой груди и плечах выглядели слишком вызывающе. В ней всего было слишком. Но ценник на платье был впечатляющим, и позволить себе такие расходы могла совсем не бедная невеста.

– Недурно, – раздался рядом насмешливый голос, и, оглянувшись, Ева увидела Жанну Лисовец. – Вот только куда надеть такую прелесть? На Новый год, чтобы снегурочка умерла от зависти?

– Здравствуй, Жанна, я тоже рада тебя видеть, – ответила Ева с самой лучезарной улыбкой, которую могла себе позволить. В самом деле, стоит ли обижаться на бедную девушку, которая имела на Артема какие-то виды? – Просто я выхожу замуж и выбираю себе наряд.

– Ты выходишь замуж? – делано удивилась Лисовец. – Вот так фокус! И кто этот счастливчик?

– Я не думаю, что это такой секрет для тебя. Разумеется, это Артем, – сказала Ева, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Жене Винницкого нужно уметь сохранять свое достоинство в любой ситуации.

– Что-то я не вижу рядом счастливого жениха, – издевательским тоном произнесла Жанна, делая вид, что ищет глазами Артема.

– Артем в отъезде. После того, как он вернется с научной конференции, мы объявим о своей помолвке.

Винницкий и вправду уехал на какую-то конференцию не то в Омск, не то в Томск. Он отсутствовал уже три недели, и это страшно беспокоило Еву. Она опасалась, что с ним может произойти несчастный случай. На него могли напасть хулиганы. Он мог даже заболеть и не сообщить ей об этом. Телефон предательски молчал, и нервы Евы были как натянутые струны.

– Значит, теперь это называется научная конференция? – произнесла Жанна, поджимая губы и становясь еще больше похожей на глупую куклу из магазина. Таким отвратительным пластмассовым созданиям маленькая Ева всегда выковыривала в детстве глаза.

Лисовец подошла к журнальному столику, на котором помимо вазочки с леденцами находилась целая кипа журналов для скучающих в ожидании посетителей. Порывшись в глянцевой куче, Жанна извлекла оттуда рекламный сборник «Огни большого города» и походкой от бедра приблизилась к Еве.

– Полюбуйся, – сказала она, раскрыв предпоследнюю страницу светской хроники. Оттуда глянуло на Еву хорошо знакомое лицо. Вернее, их было два. «Артем Винницкий со спутницей», – прочитала она, и строчка внезапно расплылась перед ее глазами.

– Ну и что? – спросила она бесцветным голосом.

– А то, что это последний номер. Открытие автосалона, на котором мы были два дня назад, – просветила ее Жанна.

«Омск, Томск. Научная конференция», – беспрестанно щелкало в голове.

– Этого не может быть, – сказала она четко. – Артем уехал на конференцию. Когда он вернется, мы объявим о своей помолвке. Он мне уже подарил кольцо. Мы поженимся.

– И мы тоже, – сообщила Жанна с улыбкой.

Этот разговор явно не имел смысла. И девушка-консультант ничего не понимала, только глядела то на Жанну, то на Еву.

– Мы тоже поженимся. Это уже решено, – нахально твердила Лисовец.

– Но он не может жениться на обеих. Кроме того, Артем мне обещал…

Ева несла околесицу. Как она могла всерьез рассуждать на тему, женится ли Артем на дуре Лисовец? Ведь он не испытывал к ней ничего, кроме дружеских чувств. Ведь он что-то говорил об инцесте.

– Дорогая, ты все еще веришь тому, что говорят мужчины? Бедная, наивная девочка. Ну, чего же здесь непонятного? Это я – настоящая невеста Винницкого. А ты – так… не будем выражаться грубо… его небольшое развлечение. Будем снисходительны к некоторым мужским слабостям.

Лицо Евы окаменело. Она ничуть не верила Лисовец. Эта так называемая невеста – просто самозванка. Видно, от обиды у нее сильно снесло крышу. Но откуда тогда эта странная фотография в журнале? Артем должен быть в Томске, но никак не здесь. Но если он здесь, то он не мог быть рядом с Лисовец. Он в любом случае был бы с ней.

У нее страшно разболелась голова, и внезапно стало душно. Должно быть, продавец сильно затянула корсет. Она сорвала с себя бретели.

– О! – засуетилась девушка. – Минуточку, вы порвете платье.

Они надевали его не менее получаса. Тонкая материя требовала осторожности, и продавец действовала специальным крючком, застегивая миниатюрные пуговицы. На ее руках были перчатки. Но теперь дзинь! Пара застежек уже отлетела в сторону. Консультант проворно подскочила к Еве, готовая вывернуть ей руки, но сохранить целостность платья. Ей едва это удалось. Странная невеста пыталась освободиться от платья, словно из капкана. Одеяние упало вниз, к ногам Евы, и она, в одном белье, стремительно ринулась в примерочную.

– Господи! – простонала консультант. – Платью требуется ремонт, и мне придется оплачивать его из своего кармана!

Лисовец безразлично пожала плечами и взяла в руки ценник.

– Думать нужно, дорогая, прежде чем давать мерить платье в две тысячи долларов всякому сброду. Эта девица, как мне стало известно, работает медсестрой в районной больнице. Ее зарплаты как раз хватит на пуговицы к этому платью.

– Но откуда я могла знать? – продолжала причитать продавец, аккуратно размещая платье на плечиках. – Девушка сказала, что у нее состоятельный жених. Такое иногда случается в нашей жизни…

– Разве что в сказке о Золушке, – ухмыльнулась Жанна. – Ох уж мне эти охотницы за состоятельными женихами…

Она хотела добавить еще что-то, но не успела. Из примерочной вышла Ева, пунцовая от пережитого унижения. Веснушки на ее щеках стали еще ярче, а глаза сузились, как у дикой кошки, и сверкали дикой отвагой.

– Не смей меня называть сбродом, ты, дрянь! – сказала она и что было силы отвесила Лисовец звонкую оплеуху. Девушка-консультант охнула, словно в ее присутствии совершилось покушение на чью-то жизнь. Злосчастное платье едва не выпало у нее из рук на пол.

– Следующая пощечина, я понимаю, достанется Артему? – ядовито осведомилась Лисовец, держась за щеку.

Ева свирепо улыбнулась.

– Это не все, что я умею, – призналась она. – В случае необходимости я могу и убить!

Она развернулась и вышла из салона. Колокольчики на двери жалобно звякнули.

– Она это может, – пролепетала потрясенная консультант.

– Пустяки, – проговорила Жанна, доставая из сумочки сто долларов. – Это вам за причиненные неудобства…

Дверь в дом Винницких открыли после третьего звонка. На пороге стояла Милица Андреевна собственной персоной. На лице ее явно читалось неудовольствие.

– О визите в приличный дом следует уведомлять хозяев заранее, – строго заметила она, тем не менее отступая в сторону и предоставляя возможность незваной гостье войти.

Подведенные глаза прищурились, губы изогнулись в презрительной гримасе. Своим кратким замечанием она провела жирную черту между ними, приличными людьми, и незваной гостьей, неизвестно какого роду-племени.

Ева в очередной раз сделала вид, что не замечает колкости.

– Милица Андреевна, Артем дома? – выпалила она и, предвидя очередной обман, поспешно добавила: – Я видела его машину во дворе.

Хозяйка дома ничего не ответила, только повернулась спиной, словно не желая разговаривать с пустым местом. Мимо прошла домработница Саша с ведром в руках. Она с интересом воззрилась на гостью. Она всегда была любопытна, и Ева могла отдать голову на отсечение, что тетка следила за ней в любое ее посещение дома и даже торчала под дверью, когда они с Артемом занимались любовью.

Ева стояла в прихожей, не зная, что ей предпринять: проследовать за хозяйкой дома в гостиную или же остаться ждать возле порога, как жалкая просительница. Не дождавшись приглашения, она все-таки скинула туфли и босиком ступила на прохладный паркет. Ева осторожно сделала несколько шагов, словно боясь потревожить покой фамильного замка. Тем не менее Милица Андреевна оглянулась и покачала головой, в очередной раз демонстрируя неодобрение.

– Простите, я не умею читать мысли, – произнесла Ева без видимого оттенка вины.

В это время на лестнице появился Артем. Он непринужденно спускался вниз. В какую-то долю секунды Ева даже залюбовалась своим женихом. Он был красив и подтянут. Спортивная майка давала возможность увидеть его руки с красивым рельефом мышц. Он был в голубых джинсах и легких белых мокасинах. Он вертел на пальце ключи от спортивного «БМВ» и, по всей видимости, собирался куда-то ехать.

– Артем! – радостно воскликнула Ева.

Он замедлил шаг. Ее появление было для него неожиданностью.

– К тебе пришли, – многозначительно сказала Милица Андреевна, проходя мимо него. Она направилась по лестнице вверх, и ее прямая спина и туго обтянутый шелковыми брюками зад демонстрировали достоинство и показное безразличие. Она даже не потрудилась еще раз взглянуть на подругу сына и предложить ей кофе или, по крайней мере, присесть.

– О, Ева, вот так сюрприз! – проговорил Артем. – Ты что здесь делаешь?

Радость от встречи у Евы быстро сменилась подозрением, что ее здесь не ждали и визит пришелся совсем некстати.

– Я проходила мимо и увидела во дворе твою машину, – проговорила она, и это была очевидная ложь. Квартирка ее матери находилась на рабочей окраине, не так далеко от больницы, в которой она работала, и для того, чтобы просто пройти мимо его дома, ей требовался час езды по пробкам.

– Ты мне не сказал, что приехал, – несколько обвиняющим тоном заметила она.

– Прости, – он развел руками и улыбнулся своей неподражаемой обезоруживающей улыбкой. – Теперь я тебе это говорю. Я приехал.

Он подошел к ней близко и даже попытался притянуть за плечи. Она осторожно отстранилась.

– Погоди, Артем. Я знаю, что ты приехал раньше. Я видела твое фото в журнале, – она сглотнула слюну, ненавидя себя за то, что ей приходится быть подозрительной. – Ты там был с Жанной Лисовец.

– Ну, да, – просто кивнул головой Артем. – Она затащила меня на это мероприятие.

Щеки Евы стали горячими. Ее любимый изображал из себя набитого ватой петрушку, которого запросто можно затащить куда угодно и кому угодно.

– Но ты мне не сказал, что уже в городе, – сказала она, отступая на шаг.

– Эй, малышка, а ты становишься подозрительной. Это тебе не идет! – проговорил он, пытаясь шутливо дернуть ее за рыжий локон. Артем хотел обернуть их разговор в шутку, но Еву это не устраивало.

– «Артем Винницкий со спутницей!» – передразнила она, вспомнив строчку из журнала.

– Ну, да. Со спутницей, – подтвердил он. – Но не с невестой же.

Ева почувствовала себя полной идиоткой. На самом деле, Артем и Жанна дружат с детства, и нет ничего удивительного в том, что они вместе посетили открытие автосалона. Тем более что Милица Андреевна – известная автоледи. Ева набросилась на парня с обвинениями, не удосужившись узнать правду. Будто в журнале она увидела объявление о его помолвке!

– Прости меня, – покачала она головой. – Я встретила эту Лисовец и решила… Скажи, мы все еще с тобой жених и невеста?

Он притянул ее, насмешливо взглянул ей в глаза.

– Когда-нибудь я женюсь на тебе.

Она отстранилась.

– Когда-нибудь? Но ты же говорил, что мы объявим о нашей помолвке сразу после твоего возвращения? Ты обещал, что мы скоро поженимся.

– И я не отказываюсь от своих слов.

– Да, но ты говоришь когда-нибудь… Сколько это когда-нибудь? – брови Евы сошлись на переносице. Грудь теснило дурное предчувствие. Ой, не зря Лисовец разыграла перед ней безобразную сцену. Кроме того, Винницкий действительно вернулся раньше и нашел время встретиться с Жанной, но не потрудился позвонить ей по телефону!

Артем поморщился. Похоже, этот разговор тоже не доставлял ему радости.

– Понимаешь, все несколько осложнилось, – проговорил он, лениво ворочая языком. – В общем, со свадьбой следует подождать.

– Сколько? – в упор спросила Ева. – Сколько следует ждать? Месяц? Год? Всю жизнь? Сколько?

– Не дави на меня! – взорвался Артем. – Думаешь, меня это радует? Я не могу тебе сказать сейчас, сколько потребуется времени.

Он чувствовал, что его загоняют в угол, и этого было достаточно для того, чтобы он начал обороняться. Черт возьми, насколько напористыми бывают женщины, особенно если речь идет о женитьбе!

– Значит, ты передумал! – убитым голосом произнесла Ева.

– Я не говорю, что передумал. Я говорю, что мне нужно время. Для чего? Мне надо встать на ноги.

– А я думала, ты на них и стоишь, – со злой иронией заметила Ева.

– Я стою на маминых ногах, – огрызнулся Артем. – Я существую за ее счет. И если я намерен создать семью, то мне придется взять на себя обязанности по ее содержанию. Это разумно, в конце концов.

Да, это было разумно, и, по всей видимости, Ева должна только радоваться тому, что у жениха такой взвешенный и основательный подход к семейной жизни. Но ей почему-то было грустно, тем более в его речи звучало «если я намерен создать семью», вместо «мы намерены», а еще это дурацкое «если».

– Но Артем, – мягко сказала она. – Если твое желание жениться на мне остается в силе, мы можем придумать что-нибудь. Зачем же все отменять?

– Что придумать? Что, скажи, мы можем придумать? – зло спросил ее он.

– Ну, не знаю. Я работаю. Ты тоже трудишься. Ты сдашь экзамен на адвоката и будешь зарабатывать деньги.

Он посмотрел на нее как на полоумную.

– Ты хотя бы представляешь, о чем говоришь? Сдашь экзамен и будешь зарабатывать деньги! – передразнил ее он. – Все только и ждут, пока я сдам экзамен, чтобы начать платить мне деньги! Да я лет пять буду бегать по бесплатным делам, нарабатывая опыт и обзаводясь клиентурой. Пять лет! И это в лучшем случае.

– Но мы выкрутимся из положения. Мы будем работать, – настаивала Ева.

– Не смеши меня! Я не привык жить так, как ты говоришь. Меня устраивает определенный уровень жизни, который ты мне обеспечить не можешь! Моя мать, как ты уже поняла, помогать нам не собирается. Вернее, она готова поддержать меня. Но меня одного! Без тебя. И мне ее трудно в этом упрекнуть.

– Поэтому ты упрекаешь меня? За то, что у меня нет такого отца, как у Жанночки Лисовец? За то, что мне не довелось родиться в приличной семье?

– Я не упрекаю тебя. Я всего лишь прошу тебя подождать!

– Пять лет? – переспросила она. – Тогда ты женишься на мне?

– Возможно.

– Возможно?! – подняла брови она. – А через пять лет, обзаведясь своей клиентурой, ты сообщишь мне, что желаешь открыть собственную фирму или защитить диссертацию доктора юридических наук? Стало быть, свадьбу придется отложить еще на пять лет. Потом ты захочешь загородный дом, виллу на побережье и маленький частный самолет?

– Ева, не утрируй! Я всего лишь веду речь о некоторой финансовой самостоятельности, – возразил он.

– Да, но только в твоих планах я не вижу места для себя. Что я буду делать эти пять лет?

– Мы станем встречаться, – сказал он, но в его голосе не прозвучало решительности. – Мы будем ходить в кино, в гости…

Она покачала головой.

– Что изменилось, Артем, за эти три недели, пока я тебя не видела? Ты заболел? Стал инвалидом? – она осмотрела его, высокого и ладного, с головы до пят. – Я догадываюсь. Ты поговорил с мамой. У вас состоялся серьезный разговор, не так ли?

– Конечно, я говорил с мамой, – словно защищаясь, согласился он. – Но это не главное…

– И она сказала тебе, что не даст ни гроша, если ты будешь по-прежнему встречаться со мной? – Ева разглядывала его безжалостно, с какой-то злой радостью замечая, как краснеют у него мочки ушей. – А потом твоя мама попросила тебя сходить с Жанной на открытие автосалона? – продолжала она, ясно представляя теперь, как разворачивались события. – И ты, конечно, пошел… Там вы встретили немало общих знакомых, и все говорили вам о том, какая вы идеальная пара? Ты не стал звонить мне. И вправду, что ты мог мне сказать? И если бы я сегодня случайно не зашла к тебе, ты не позвонил бы мне еще неделю, а может, месяц.

– Ева, я рад тебя видеть, – упрямо повторил он.

– Я в этом не уверена, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной и устремляясь вон из нарядной гостиной. Там ей не хватало воздуха.

На пути ей встретилась домработница Саша, которая стала спешно протирать косяк двери. Разумеется, она все слышала и через пять минут обо всем доложит хозяйке.

– Кыш с дороги! – шикнула на нее Ева.

Женщина испуганно посторонилась, но маленькие любопытные глазки продолжали следить за гостьей. Она бросила тряпку в ведро.

– Ева, постой! – догнал Еву у порога голос Артема. – Ты сейчас порешь горячку. Вернись, и мы все обсудим.

Надевая туфли, девушка видела, что горе-жених даже не сдвинулся со своего места, не сделал и слабой попытки удержать ее. Она выскочила за порог, громко стукнув дверью…

– Ой, ты и дура, девка! Позволить себя развести на такую туфту, – ее приятель Жорик только качал головой, до краев наполняя жидкостью бумажные стаканчики.

Они сидели в беседке во дворе дома и пили дешевый портвейн. Ева быстро захмелела, поскольку весь день у нее не было и маковой росинки во рту. По ее лицу лились слезы, она размазывала тушь и жаловалась на свою судьбу. Жорик был благодарным слушателем. Он кивал головой и выражал ей свое сочувствие.

– Знаю я, Евка, чем это все заканчивается. «А я сяду в кабриолет…» – затянул он дурным голосом. – Ну что, села? Поматросил, да и бросил.

– Нет, он не бросил меня. Он хочет со мной встречаться и дальше.

– А жениться не хочет!

– Не хочет, – пригорюнилась Ева. – А ведь обещал!

– Все они обещают, вот только женятся потом почему-то на своих. Но и ты вроде не дура. Тебе что, наших пацанов не хватило? Богачкой решила стать?

– Да не богатство мне его нужно. Полюбила я его!

После кампари и виски, к которым Ева уже успела привыкнуть, портвейн шел совсем неплохо. Ледяной комок в ее груди растаял, стало тепло и очень жалко саму себя. Она на самом деле полюбила Артема и готова была принять его любого, без денег и без автомобиля. Пусть бы пришел и жил у нее с мамкой. Неужели бы им еды не хватило? И черт с ними, с этими платьями с незабудками на корсаже! Не носила она их никогда, и, видно, больше не придется. Она работала бы не покладая рук, нашла бы подработку. Ведь ей предлагали ухаживать за больными стариками. Пусть ей было бы тяжело, но зато они были бы вместе!

Однако в глубине души Ева понимала, что Артем создан для другого мира: мира, где носят сорочки с золотыми запонками, где пьют виски, а не дешевый портвейн, где ездят в машине с откидным верхом, а не добираются домой на маршрутке. С горечью она осознавала, что и она сама не создана для того мира, где девушкам положено быть утонченными и томными, надменными и пресыщенными салонами, презентациями, фуршетами и дефиле. Ева слишком проста и бесхитростна, и пусть она, не робея, может расквасить нос любой красотке, но и любая из них легко обведет ее вокруг пальца, ведь вероломства и лицемерия им не занимать.

– Пользовался он тобой, как хотел, а как пришла пора для серьезного разговора – так он сразу в кусты! Ладно хоть ребенка тебе не сделал. Была бы сейчас матерью-одиночкой, – гудел Жорик, подливая масла в огонь. – Ты вот слезы льешь, а он сейчас другую обхаживает: упакованную, интеллигентную.

– Дурак ты, Жорик! – вспылила Ева. – Двадцать пять лет, а все дурак. Судишь о людях по собственной мерке. Нет у Артема никого. Это я точно знаю. Просто ему нужно время для того, чтобы стать независимым.

– А-а, знаешь ты! Как пить дать, крутится рядом с ним какая-нибудь, фифистая блондинка. Очнуться не успеешь, окольцует она его. Забудет он про свою независимость. Опять же папаша ейный его по службе пропихнет вперед. От тебя в этом какая польза?

Ева представила вдруг голубые, навыкате, глаза Жанны Лисовец, и ей стало еще хуже. Не зря эта стерва что-то говорила сегодня о своей свадьбе с Артемом. Похоже, они с Милицей Андреевной решили действовать единым фронтом. Если к ним в союзники примкнет родитель Жанны, Артем выбросит белый флаг.

– … велика важность на машине прокатиться! А ты сделай так, чтобы он женился на тебе. Вот тогда тебе почет и мое уважение, – молол пьяным языком Жорик.

– Хорош трепаться, демагог! – оборвала его Ева. – Что делать-то прикажешь?

– Пойти и серьезно с ним поговорить!

– А то я с ним не говорила!

– Нужно поставить вопрос ребром, – Жорик ударил ребром ладони по деревянному столу. – Обещал – значит, женись! Тебя за язык кто-то тянул? Не тянул – значит, женись!

– Нет у меня ни брата, ни отца, чтобы с ним серьезно поговорить, – вздохнула Ева.

– Если хочешь, я это запросто сделаю.

– Прямо сейчас?!

– А что откладывать? – решительно икнул Жорик. – Далеко идти?

– Если поймать машину, то минут за двадцать доберемся. Уже вечер, дороги свободны, – рассуждала она. Мысли ее путались, но идея казалась заманчивой. Если Винницкий уже сожалеет о своем предательстве, то беседа с ее союзником будет как нельзя кстати.

– Все будет путем! – увещевал ее Жорик. – Он просто возьмет свои слова обратно и сделает тебе предложение еще раз. Вот увидишь, все образуется…

Глава 3

К моменту появления в доме Артема сообщники уже немного пришли в себя, но решимости не растеряли. Початую бутылку портвейна они оставили во дворе, так как Жорик сказал, что серьезные разговоры ведутся на трезвую голову.

Дверь им открыла домработница Саша и, увидев на пороге две физиономии с мутным взглядом, невольно попятилась.

– Хозяина зови! – рявкнул Жорик. – Разговаривать с ним хочу.

– Вам нужен профессор? – испуганно проблеяла женщина.

– Нам нужен профессор? – с недоумением спросил Жорик, поворачиваясь к Еве. Та покачала головой. – На черта нам твой профессор? Сына евоного давай!

– Артемия Антоновича, стало быть? Так он в гостиной, чай пьет.

Не дожидаясь приглашения, гости направились в гостиную, причем они не потрудились оставить в прихожей обувь. Артем действительно был там. Он сидел за журнальным столиком, и перед ним стояла початая бутылка коньяка и кружка с чаем. Увидев на пороге странных визитеров, он приподнялся с места, не то для того, чтобы их приветствовать, не то для того, чтобы их прогнать. Более вероятным был второй вариант, поскольку парочка производила отталкивающее впечатление. Лицо Евы было все в потеках от размазавшейся туши. Короткая джинсовая юбка, которую он так не любил, и розовая замызганная майка делали ее похожей на уличную девку. Ее спутник был не лучше. В синих тренировочных штанах, с пузырящимися коленями, и такого же качества мастерке с замком на груди, он вполне бы мог сойти за ее сутенера. Оказавшись в стенах дома Винницких, Жорик вдруг оробел и начал озираться вокруг с видом крестьянина, впервые очутившегося в покоях знатного вельможи.

– Ева, что происходит? – потребовал ответа Артем. – Кто этот человек и что вы здесь делаете?

Ева криво ухмыльнулась. Сейчас она опять напоминала ему ту девчонку, с которой он встретился когда-то. Весь тот внешний лоск, который она успела приобрести, находясь рядом с ним, вдруг куда-то мигом исчез. Он облез, как слой лака, которым он некогда щедро прикрыл ее несовершенства: несколько вульгарные манеры, простоватую речь, привычку одеваться в вызывающее шмотье. Сейчас ей было наплевать, как она выглядит в его глазах, и это явилось своего рода вызовом.

– Нам сказали, что Артемий Антонович пьет чай, – сказала она манерно, нарочно растягивая слова. – Мы решили составить тебе компанию. Знакомься, это мой друг Жорик.

Жорик протянул руку для приветствия, но Артем сделал вид, что не замечает ее.

– Не знаю, зачем ты пришла, но сделала ты это напрасно, – заметил он.

– Вот как? – напыжилась Ева. – Вроде во время нашего последнего разговора ты мне предлагал остаться? Даже уверял меня, что мы все можем решить. Так вот я и вернулась.

– У меня нет желания говорить о серьезных вещах с нетрезвым человеком, – произнес он с каменным лицом. – Будет лучше, если ты со своим приятелем немедленно уйдешь. Если моя мать увидит тебя здесь в таком виде, мне будет непросто изменить ее мнение о тебе в лучшую сторону.

Ева покачнулась и махнула рукой так, словно пыталась отогнать муху.

– Не парься, милый. Хуже, чем она думает обо мне, просто быть не может. Видит бог, я пыталась ей понравиться. Но она всегда так брезгливо морщила нос, будто от меня пахло навозом. Что ж, теперь, по крайней мере, у нее будет повод говорить тебе, что она тебя предупреждала не напрасно.

– Ева, ступай домой и забери с собой этого типа.

«Этот тип» в тот момент рассматривал побрякушки на каминной полке. Жорик, похоже, забыл, зачем пришел. Он вертел миниатюрные фигурки в неуклюжих пальцах, словно прикидывая, сколько они могут стоить.

– Эй! Уберите руки, – строго предупредил Артем, у которого стало кончаться терпение. – Я вас не приглашал к себе, тем более не позволял трогать мои вещи.

Жорик презрительно хмыкнул, но вернул фигурку на полку.

– Слышь, Евка, – сказал он наконец, – что-то не похоже, что этот парень собирался на тебе жениться. Он мне хамит, а тебя гонит за порог, как шавку дворовую. Ума не приложу, на что ты надеялась? Да этот парень тебя в упор не видит!

– Я не намерен общаться с подобными типами, – сказал Артем, обращаясь к Еве. – Если вы не уйдете, то мне придется применить силу. Во всяком случае, по отношению к нему.

– Если мы не уйдем, ты вызовешь охрану? – спросила Ева, и ее зеленые глаза нехорошо блеснули. – Или не побрезгуешь сам испачкать о нас руки? Какой прогресс! Вчера я примеряла свадебное платье, а сегодня меня выбрасывают из дома под зад коленом.

Ей было стыдно за того, кого она совсем недавно называла своим женихом. Артем мог бы быть с ними куда любезнее. Во всяком случае, они ведь пришли только поговорить. А он повел себя как нервный барчук, в дом которого без спроса зашли цыгане.

– Евка, я тебя предупреждал! Неужели ты не понимала, что этот хмырь тебя просто использует? – внес свою лепту Жорик. Он вспомнил наконец о своей благородной миссии содействовать счастью молодых и приступил к изложению основных тезисов обвинения.

– А ты кто такой, чтобы лезть в наши отношения? По какому праву ты являешься в мой дом, оскорбляешь меня? – губы Артема побелели, он был готов схватить гостя за грудки.

– Я?! Да я, можно сказать, брат Евы…

– Я не знал, что у нее есть братья, – насмешливо произнес Артем.

– Нечего смеяться! Я, между прочим, сам был готов на ней жениться, – он стукнул себя кулаком в грудь. – А что? Я бы мог…

– Ого! Да ты, оказывается, жених. Соперник, значит? Ну-ну… Странно только, что твоя невеста все время была со мной и, кажется, даже собиралась за меня замуж.

Он насмешливо посмотрел на Еву, и в его глазах она не увидела привычной веселости. Несмотря на алкоголь, туманивший рассудок, ее словно обожгло колючим холодом. Неизвестно почему, но разговор, на который она так надеялась, только разъединял их с Артемом, но никак не сближал.

В довершение всех несчастий наверху хлопнула дверь, и на площадку второго этажа вышла Милица Андреевна. Она была уже в бледно-розовом стеганом халате, с бигуди на волосах.

– Артем, что здесь происходит? Кто эти люди? – истерически спросила она, запахивая на груди халат.

Ева задрала голову кверху, и женщина тут же узнала ее.

– Милица Андреевна, здрасти! – сказала девушка, не чувствуя своей обычной робости. – Можете идти спать, у нас к Артему маленький разговор.

Ее объяснение, видимо, ничуть не успокоило хозяйку, а, скорее, имело прямо противоположный эффект. Женщина всполошилась не на шутку.

– Артем, я вызываю охрану! Ты разве не видишь, эти люди нетрезвы и ведут себя агрессивно!

– Подожди, мама…

– Стану я ждать, пока они разгромят дом или, чего доброго, поубивают всех нас!

– Мама, не стоит…

Милица Андреевна полезла в карман халата и вынула небольшой пульт.

– Черт возьми, мама! – заорал Артем. – Не делай этого. Я не собираюсь становиться посмешищем только из-за того, что тебе мерещатся убийцы! Не принимай решений за меня. У меня есть право самому во всем разобраться. Они сейчас уйдут!

Женщина в нерешительности остановилась. Было видно, что она очень хочет воспользоваться пультом, но гневный окрик сына все-таки на нее подействовал.

– Имейте в виду, проходимцы, – заявила она, свесив голову в бигуди вниз. – У меня в руках тревожная кнопка, и, если что пойдет не так, одно нажатие – и через минуту здесь будут охранники. Их пост находится в пятидесяти метрах! – и уже мягче, обращаясь к сыну: – Артем, сынок, гони их в шею. Я тебя всегда предупреждала… впрочем, как хочешь.

Она удалилась, постукивая домашними шлепанцами. В этом ее показном смирении не было ничего искреннего. У нее еще был жив в памяти недавний разговор с сыном и ультиматум, который она ему поставила. Артем кипятился, обвинял ее в том, что она на него давит. Он упрекал ее в черствости, говорил, что она загнала под каблук отца, а теперь желает проделать то же самое с ним. Она безропотно выслушивала его обвинения, но в конце ясно и четко дала понять, что не намерена потакать его материальным прихотям. Если он настолько самостоятелен, чтобы не слушать мать, пусть изволит сам содержать себя и свою вздорную подружку. Без обид, но нужно же, в конце концов, иметь совесть! Ступайте и живите хоть в вороньей слободке. Добывайте потом хлеб ваш. Катайтесь в общественном транспорте. Да и любите друг друга, Бог вам судья!

Артем сдался, но все-таки продолжал ворчать, говоря, что она плохо разбирается в людях. Что его подружка уже давно не уличная девка, а вполне приличное создание, ничуть не хуже Лисовец.

Зато сейчас у него появилась возможность лицезреть свою фею во всей ее красе, да еще с приятелем, которого она вытащила из ближайшей пивной. Пожалуй, она может дать им время для разговора. Часа будет достаточно для того, чтобы Артем осознал глубину своего падения. О чем он думал? Наивно полагал, что достаточно девчонку отмыть, нарядить в дорогие тряпки, и она станет другой? Какое заблуждение. Ей на роду написано быть дешевой подстилкой. Это как клеймо, которое никакими французскими духами не ототрешь!

А трагикомедия внизу перешла к своему второму акту. В то время как Ева и Андрей сошлись в словесной перепалке друг с другом, Жорик незаметно сунул в карман пару колец, которые хозяйка оставила на каминной полке. Вещицы, по всему видно, были не дешевые. Вряд ли такая богачка, как эта Милица, стала бы носить бижутерию.

– Ты меня использовал! – кричала Ева.

– То же самое я могу сказать о тебе! – не сдавался Артем. – Ты охотно принимала от меня подарки, а когда я попросил тебя отложить вопрос со свадьбой, ты встала на дыбы, да еще притащила сюда идиота, называющего себя твоим женихом.

– Он не мой жених. Просто он пытается доказать тебе, что жениться на мне – это не наказание!

– Не буду вам мешать. Вы составите счастье друг другу. Во всяком случае, про вас можно сказать, два сапога пара!

– Ты опять попрекаешь меня моим низким происхождением?

– Боже упаси, я просто констатирую факт! Сегодня я многое увидел в другом свете. Разумеется, я польщен, что из нас двоих, – он презрительно ткнул пальцем в сторону Жорика, – ты выбрала меня!

– Чем это я хуже тебя? – возмутился тот. Он решительно не видел никаких оснований для того, чтобы передать пальму первенства сопернику. Пусть он небогат, но зато он – мужчина, а не маменькин сынок, и с Евой он знаком с малолетства.

Но Артем, видно, знал о своем превосходстве, поскольку оставил его вопрос без ответа. Он качал головой, как человек, которого подло обманули.

– Боже мой! – сказал он наконец. – За Жанной Лисовец, по крайней мере, ухаживал дипломат…

– Ах ты, негодяй! – в глазах Евы сверкнули злые слезы. Она чувствовала себя уничтоженной. Даже приятная алкогольная завеса в мгновение ока куда-то исчезла. Реальность казалась ей ужасной.

– Ступай, детка. Больше тебе здесь нечего делать, – угадал ее настроение Жорик, и она направилась к выходу, понимая, что не может оставаться здесь ни минуты. Стены качались, потолок давил на нее. Выйдя на улицу, она подставила лицо прохладному ночному ветру, который вмиг осушил ее слезы. Скоро ее догнал Жорик. Он выглядел запыхавшимся, но довольным собой.

– Ну, что? Ты в порядке? – спросил он. Она, не отвечая, кивнула головой. Тот потирал ушибленный кулак.

– Что это у тебя? – спросила она без особого интереса.

– А? Ерунда! – махнул рукой он. – Зато сейчас он там кровью умывается.

– Он, что? Что ты сделал? – спросила она обескураженно.

– Да успокойся ты! – сказал он, приобняв ее за плечи. – Ничего с ним не случилось. Подумаешь, дал разок в рыло, делов-то!

Ева потерла ладонью лоб. Она чувствовала чудовищную усталость, словно разговор с Артемом лишил ее энергии. У нее не было ни малейшей охоты возвращаться в тот дом, чтобы проверить, насколько сильно пострадал ее бывший жених: цел ли его нос и в порядке ли губы. Он вполне способен позаботиться о себе сам, а если не справится, то ему на помощь придет Милица Андреевна или личный врач. В среде, где обитала Ева, драки были привычным делом даже для девчонок. У нее самой остался едва заметный след на подбородке после разборки с одной нахальной соседкой, которая со злобой саданула ее рукой, на одном из пальцев которой оказалась печатка. Пацаны же тем более не вели счет синякам и ссадинам. Все были согласны с тем, что шрамы украшают мужчин.

Они с Жориком добрались до дома и разошлись в разные стороны, кивнув друг другу на прощанье. Оказавшись дома, Ева бросилась ничком на кровать и проспала двенадцать часов без перерыва. На работе в тот день она так и не появилась. Мать, если и заподозрила неладное, своими расспросами ее не доставала, решив, что если у дочки возникнет охота, то она обо всем расскажет сама. Против воли Еву было не разговорить. Мама Лида знала, насколько упрямой бывает дочь, и поэтому терпеливо ждала, когда та созреет для откровений. Она не могла себе представить, что на следующий день ее дочь увезут прямо с работы на допрос к следователю…

Следователь казался молодым и несерьезным, правда, он изо всех сил пытался выглядеть старше и опытнее. Он хмурил брови и говорил с Евой медленно, с расстановкой, словно пытался придать своим словам весомость.

– Значит, вот вы какая, Вострецова Ева Викторовна, – произнес он, осматривая ее с головы до пят так, будто перед ним стояла не молоденькая медсестра районной больницы, а международная террористка, объявленная в розыск. – Присаживайтесь. Разговор у нас с вами будет долгим.

У Евы не было ни малейшего понятия о том, что может интересовать следователя. Лично она не ведала за собой никаких грехов. Должно быть, речь коснется кого-нибудь из ее знакомых, попавших в дрянную историю. Такое, на ее памяти, случалось не однажды, но тогда ее приглашали в отделение милиции, но не в следственный комитет при прокуратуре.

– Я призываю вас быть откровенной, поскольку от этого зависит ваша дальнейшая судьба, – предупредил ее собеседник. – Излишне говорить о том, что сотрудничество с правоохранительными органами всегда оказывается полезным и взаимовыгодным.

Об этом предупреждать ее было действительно излишне. Воспитанная улицей, она с младых ногтей впитала в себя недоверие ко всем подобным «органам», равно как презрение к тем, кто с ними сотрудничает. Пусть у мамы Лиды, как, впрочем, и у отца Витьки, не было проблем с законом, но рядом с ней обреталось немало тех парней и девчонок, которых задерживали, обвиняли, сажали на скамью подсудимых, а иногда отправляли в лагеря. Быть судимым в их среде явилось обычным делом, ничуть не зазорным, ведь никто из них не собирался баллотироваться в депутаты или делать карьеру в суде или прокуратуре.

– Что нужно, начальник? – насмешливо спросила она, перекинув ногу на ногу. Сегодня она опять была в своей видавшей виды юбке. И пусть Артем не потребовал назад те вещи, которые он успел ей подарить, надеть их Еве не позволяла гордость. Она пока лишь подумывала о том, чтобы раздарить их девчонкам во дворе или же соорудить из них кучу на крыльце ее бывшего возлюбленного.

– Вы судимы? – спросил молодой следователь. Должно быть, его покоробило обращение «начальник».

– Нет.

– Ну, это мы проверим.

– Проверяйте.

– Ответьте мне на вопрос, знаком ли вам Винницкий Артем Антонович? – сказал он и впился в ее лицо таким взглядом, что у особы более чувствительной, чем Ева, по спине просто обязаны были побежать мурашки.

Артем?! При чем здесь Артем? Легкомысленный настрой Евы как рукой сняло. Мысль бешено заработала. Значит, ее появление в прокуратуре не связано ни с одним из ее дворовых приятелей.

Следователь смотрел на нее, ожидая ответа.

– Да, я знаю Винницкого.

– В каких отношениях с ним находитесь?

Еще пару дней назад она могла гордо ответить, что является его невестой. Теперь же все изменилось до неузнаваемости. Называть его бывшим женихом она не пожелала.

– Нас ничего с ним не связывает, – сказала она, словно выплюнула. «Он просто негодяй и предатель», – хотела добавить она, но не стала. Незачем молоденькому следователю было знать о ее растоптанной любви.

– Значит, ничего не связывает? – глупо хлопнул глазами следователь. – Другими словами, вы хотите сказать, что испытывали неприязнь к потерпевшему Винницкому?

Вместе с последними словами следователя на Еву наконец снизошло озарение. Вот, оказывается, в чем дело! Потерпевший Винницкий… Значит, Артем написал заявление! Под чутким руковод-ством маменьки он настрочил в органы донос на нее и Жорика. Что-то вроде «ввалились в дом без спроса, ругались и в конце разбили нос молодому хозяину».

– Ну, так была у вас неприязнь к Винницкому? – следователь повторил вопрос.

– Была, – кивнула головой Ева, ощущая в груди не простую неприязнь, а самую настоящую ненависть к тому, кого совсем недавно считала самым лучшим мужчиной на свете. Это были воистину дни необычайных открытий. Артем показал себя со всех сторон. Он напоминал ей яблоко, глянцевое с виду, но червивое внутри. Привлекательный и даже красивый, стильный, несомненно образованный, он на поверку оказался двуличным, трусливым и мстительным маменькиным сынком.

– Мне можно ознакомиться с заявлением господина Винницкого? – спросила Ева.

– С заявлением Милицы Андреевны, вы хотели сказать? – поправил следователь. – Заявление написала его мать. Всему свое время…

Значит, это сделал не Артем. Небольшое облегчение, но, по сути, дела не меняет. Милица Андреевна решила взяться за нее всерьез. Ей было мало того, что она запретила им встречаться. Теперь она захотела засадить подружку сына в тюрьму, чтобы у того и соблазна не возникало ослушаться. Но все свои хитрости она творила если не с молчаливого одобрения Артема, то, во всяком случае, при полном его бездействии. Пригрозила мама забрать машину – он тут же отменил помолвку; написала мама заявление в прокуратуру с просьбой разобраться – послушный сын придет и даст свои показания. Господи, с кем она связалась!

– Объясните, с какой целью вы приходили в последний раз в дом Винницких? – задал очередной вопрос следователь.

– Я хотела с ним поговорить.

– У вас же не было никаких отношений. К чему тогда разговоры?

Ева пожала плечами. Действительно, о чем она хотела говорить с Артемом? Чего она собиралась добиться? Предложения руки и сердца? О боже, бред! Она просто была пьяна и обижена, но следователю об этом знать не стоило.

– С какой целью вы привлекли к вашему разговору Бирюкова?

– Кого? – непонимающе переспросила Ева. – Я не знаю никакого Бирюкова. Со мной был только Жорик.

– Я имею в виду Бирюкова Георгия, восемьдесят второго года рождения. Имя «Жора» – уменьшительное от «Георгий», а вы и не знали?

Ева смущенно кашлянула. Должно быть, со стороны она выглядела глупо. Но своих уличных приятелей она знала по именам и кличкам. Полные анкетные данные ей были без надобности.

– Он – мой приятель. Пошел со мной за компанию.

Следователь хмыкнул и покачал головой.

– Гражданка Вострецова, не морочьте мне голову. Вам известно, что Бирюков был ранее судим за разбой?

– Нет.

– Но вы знали, что он отбывал наказание в местах лишения свободы?

– Нет. Но даже если бы я об этом знала, мне что, нельзя с ним общаться?

– Общайтесь с кем хотите. Но тащить ранее судимого человека в чужой дом, не спросив мнения хозяев, это уже попахивает, знаете чем?

– Не имею представления, – нарочито равнодушно фыркнула Ева.

– Предварительным сговором!

– Сговором на что?

– Это я сейчас и пытаюсь установить. Вы говорили Бирюкову о том, что Винницкие – состоятельные люди?

– Это он мог и сам видеть. Артем Винницкий часто подвозил меня на своем «БМВ» до дома.

– Вот видите. А совсем недавно вы утверждали, что вас с потерпевшим ничего не связывало! – торжествующе произнес правоохранитель, чрезвычайно довольный своей сообразительностью. – Значит, вы шли в дом потерпевшего, заранее зная, что там есть чем поживиться.

– Поживиться? Я не пойму, куда вы клоните!

– Скоро поймете, – пообещал сыщик. – Вы просили Бирюкова применить насилие в отношении потерпевшего?

– Разумеется, нет!

– Какие действия производил ваш приятель в отношении Винницкого?

Еве вдруг вспомнился ушибленный кулак Жорика, который тот потирал, морщась от боли.

– Я не видела, что он делал, – твердо сказала она, и это была чистая правда. «Он там кровью умывается», – всплыли в памяти слова приятеля, но она тут же постаралась их забыть. Глупое бахвальство, за которым ничего не стояло.

– Конечно, конечно! Вы не видели. Может, в этот момент вы были заняты чем-то другим? – сыщик глядел на нее испытующе, а потом вдруг «выстрелил» очередным вопросом: – Например, вы примеривали украшения Милицы Андреевны?

– Что за бред! Мне не нужны ее украшения, – возмутилась Ева.

– Спорный вопрос, – его взгляд нарочито равнодушно коснулся ее рук, на которых не было ни колец, ни браслетов. – Так применял насилие Бирюков? Если да, то какое?

– Ничего подобного не было.

– Ну, что же, печально!

– По-вашему, нам стоило его побить? – изумилась Ева.

– Да нет. Печально то, что вы не хотите сотрудничать. Мне ничего не остается, как задержать вас.

– По какому праву?! – воскликнула Ева, все еще воспринимая слова следователя как блеф. В самом деле, могут ли ее лишить свободы за то, что она завалилась в чужой дом со своим приятелем слегка навеселе и устроила там некрасивую сцену? – Вы что, обвиняете меня в хулиганстве?!

– Я такими мелочами, как хулиганство, не занимаюсь, – обиженно заметил следователь. – Вы вывеску на входе читали? Тут следственный комитет, а не опорный пункт полиции. Думаете, мы тут в бирюльки играем? Ухлопали человека – отвечать придется всерьез.

– Нет, это чума! Что, теперь разбитыми носами занимается следственный комитет? – у Евы не было сомнений, что ее бессовестно надувают. Ей ли не знать, что такие приемчики иногда используют следователи, чтобы напугать человека до полусмерти и заставить его говорить.

– Так, значит, нос вы ему все-таки разбили? – ухмыльнулся сыщик. – Ну, что же! Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Это уже кое-что… Может, мы оформим явку с повинной, и я похлопочу перед начальством о том, чтобы вас пока отпустили домой?

– Но в чем я должна признаваться?

Следователь посмотрел на нее с жалостью, как на актрису, играющую неубедительно.

– В убийстве, милая. Признаваться в том, что вы убили человека.

– Вы хотите сказать, что Артем Винницкий мертв?

– Я хочу сказать, что Артем Винницкий убит. А это, как вы понимаете, две большие разницы.

Слова следователя пришлись ей точным ударом в солнечное сплетение. Ева потеряла ощущение реальности происходящего. Это было сродни ее возвращению в далекое детство, в тот день, когда мама поведала ей о том, что сказание о ее отце, герое-летчике, не более чем красивая легенда. Губы следователя шевелились, как в немом кино. Они то раздвигались в снисходительной улыбке, то сжимались в тонкую полосу. Он что-то говорил, нахмурив брови, жестикулируя, но смысл его слов был ей непонятен. В висках билась нелепая фраза: «Артем убит». В этих словах не было никакого здравого смысла, поскольку перед ее глазами по-прежнему стояло лицо Артема, его неподражаемая мальчишеская улыбка. Она слышала интонации его голоса и ощущала знакомый запах его туалетной воды. Он казался ей живым и осязаемым, в отличие от следователя, представителя фирмы розыгрышей. Вот сейчас он закончит говорить, и в двери зайдут все ее знакомые с плакатом «Поздравляем! Тебя разыграли», а с ними Артем, с огромным букетом цветов. Но вместо этого в дверь вошел хмурый мужчина, который жестом потребовал следовать за ним. Они долго шли по длинному коридору. Потом в одном из кабинетов ее пальцы мазали черной краской и копировали на бумагу. Она долго оттирала их грязной тряпкой, не представляя, каким образом она будет добираться до дома. Но ее лишили таких хлопот, заставив подписать какие-то бумаги, потом еще протокол. Его беспрестанно о чем-то спрашивали, она тупо молчала, мечтая о том, чтобы ее наконец оставили в покое. Формальностям не было ни конца ни края. Только после того, как за ней захлопнулась тяжелая дверь и лязгнул ключ, она немного пришла в себя. Под низким потолком было крошечное окошко в клеточку, через которое виднелся клочок неба величиной с носовой платок…

Глава 4

У Елизаветы Дубровской начало дня оказалось тяжелым. Близнецы беспокойно спали ночью. Ничего удивительного в том, что утром голова молодой матери напоминала колокол. Она принялась за утренние дела, но из-за усталости все получалось у нее долго и неловко. Она поминутно смотрела на часы, дожидаясь прихода няни. Но Лида запаздывала, что было на нее совсем не похоже. Поэтому кормить детей, готовить им смесь, пеленать их пришлось самой. Лиза курсировала между кухней и детской под истошные вопли малышей и уговаривала себя не впадать в панику. Это было непросто, так как горластая Маша требовала еды, и небольшое количество грудного молока ее совсем не удовлетворило.

– Что здесь происходит? – недовольно произнесла свекровь, переступая порог детской. Казалось, ее безмерно удивляет то, что в одной из комнат их загородного дома откуда ни возьмись оказались маленькие дети, которые шумят, требуют к себе внимания, словом, ведут себя неприлично.

– Ох, Ольга Сергеевна, как хорошо, что вы пришли, – проговорила Лиза, вручая ей в руки Сашу и бутылочку молочной смеси. Сама она занялась Машей.

– Где Лида? – недоуменно спросила свекровь, обшаривая взглядом комнату.

– Лида пока не пришла, – пояснила Елизавета. Теперь, когда оба ребенка оказались на руках и поспешно насыщались смесью, можно было перевести дух. – Странно, что она даже не позвонила.

Свекровь ничего не ответила. Она неловко держала на руках мальчика, наблюдая за тем, как ритмично двигаются его щеки. Саша напоминал куклу хорошего качества. По комплекции он был немного мельче сестры, да и по характеру доставлял матери куда меньше хлопот, чем крупная и крикливая Маша. Рождение двойни было для молодых супругов неожиданным даром, поскольку одновременное появление сына и дочки отвечало запросам как матери, так и отца. Андрей Мерцалов, движимый мечтой всех мужчин, хотел непременно получить наследника, Лиза не имела ничего против красивой, умной дочки – помощницы. Теперь, глядя на щекастую девочку с легкими полкового командира и красивого мальчика с густыми щеточками ресниц, родители размышляли о странной иронии судьбы.

Наконец Саша насытился и стал забавляться, выталкивая языком соску изо рта. Молочные ручейки бежали по его щекам, попадая на шелковый халат бабушки. Ольга Сергеевна выразила неудовольствие.

– Не знаю, о чем там думает твоя драгоценная Лида, но я не могу себе позволить сидеть целый день как на привязи. Большой дом требует заботы хозяйки. Ты же этим заниматься не будешь!

Дубровская вздохнула. Конечно, свекровь немного лукавила. Ей вовсе не было никакой нужды готовить обед или драить лестницы. Они могли себе позволить помощников, хотя, слов нет, наемной силой тоже нужно было управлять, что Ольга Сергеевна всегда делала мастерски. Всю свою жизнь она обеспечивала надежный тыл своему мужу, затем сыну. Женитьба Андрея не изменила заведенного порядка. Его молодая жена увлеченно занималась работой, на хозяйство у нее не оставалось времени, да и охоты не было. Поэтому Ольга Сергеевна, поначалу ревниво следившая за каждым шагом молодой супруги, быстро поняла, что конкуренцию в быту та ей не составит. Она с облегчением вздохнула, поздравив себя с тем, что сын всегда будет ощущать ее надобность. Однако, проявляя склонность к театральным импровизациям, она иногда любила пожаловаться домашним, как ей приходится нелегко в одиночку тащить на себе весь груз хозяйственных хлопот. Ну а Лизе не гнушалась давать советы и наставления, как нерадивой хозяйке, теша себя надеждой, что безалаберная невестка никогда им следовать не будет.

Вот и сейчас, верно уловив настроение свекрови, Лиза только кивнула головой.

– Я справлюсь, Ольга Сергеевна. Вы можете заниматься хозяйством.

– Ну, как я могу заниматься делами, если знаю, что дети фактически предоставлены сами себе, а няньку где-то носят черти?

Тем не менее, негодуя и причитая, она отстранила от себя Сашеньку, проверяя, сильно ли запачкан шелковый халат. В отличие от невестки она всегда следила за красотой домашней одежды. Ей уже приходилось пенять Лизе на то, что носить с момента родов один и тот же халат недопустимо. Мало ли о чем начнет думать ее сын, устав видеть дома неряшливую жену!

В общем после того, как посильная помощь была оказана и Ольга Сергеевна удалилась, Дубровская почувствовала облегчение. Ей проще было управляться самой, чем слышать постоянные нравоучения свекрови. Она погуляла с малышами в саду, затем, присев под раскидистую липу, задремала, уронив голову на руки. Она чувствовала себя едва ли не роботом, какой-то совершенной машиной в теле человека, поскольку умудрялась одновременно дремать и качать коляску, почувствовав едва заметное шевеление детей.

День, состоящий из череды бодрствований, сна и кормлений, медленно катился к вечеру. На дорожки сада легли длинные тени. На липовой аллее послышался шорох автомобильных шин. С работы вернулся Андрей. Он появлялся всегда веселый, оживленный, словно прибывший из другого мира. Лиза получала от него поцелуй в щеку, равно как и свекровь, никогда не пропускавшая момента возвращения сына. Он мыл руки, потом целовал по очереди детей, попутно интересуясь тем, как они провели день. Дубровская ловила себя на мысли, что ее рапорты мужу день ото дня становятся короче. Ну, в самом деле, не рассказывать же ему, что Маша переела и, срыгнув, запачкала подушку на диване в гостиной, а Сашеньку мучили газы.

– Ну, как ты? – спросил он, поглядывая на жену. Лиза казалась ему бледной, изможденной, словом, такой, какой он привык ее видеть после рождения детей.

– Ничего. Просто немного устала, – говорила она.

– Не мудрено, сегодня не вышла Лида, – заметила свекровь. – Не знаю, что она думает, но, мне кажется, няньку нужно менять.

– Не стоит, – возразила Лиза. – Лида замечательно справляется, кроме того, она всегда приходит раньше, чем требуется. Значит, у нее что-то произошло.

– Что-то настолько серьезное, что она не взяла на себя труд сообщить причину по телефону, – с иронией заметила Ольга Сергеевна.

– Ну, а как день прошел у тебя? – спрашивала Лиза, тщательно скрывая, как она завидует мужу.

– О, ничего интересного! Все как всегда, совещание в офисе, выезд на завод, встреча с партнерами за обедом, – заметил он, ослабляя узел галстука и падая на диван. – Как приятно наконец оказаться дома! – он с удовольствием потянулся.

С этим Дубровская вряд ли могла согласиться. Когда-то, после процесса, она так же, как и он, с облегчением оставляла в стороне свои деловые бумаги и сетовала, что в неделе всего два выходных. Теперь же, когда дни недели слились для нее в один нескончаемый круговорот сплошных будней, она чувствовала себя вялой и апатичной. Единственными яркими пятнами в ее скучной и размеренной жизни становились вечера, когда возвращался муж, когда они садились ужинать под монотонное ворчание телевизора. Время шло быстрее, и она не успевала насытиться обществом мужа, как наступал черед купать, кормить и укладывать детей на ночь. Правда, Лизе казалось, что с каждым днем супруг приходит позже, находя причину задерживаться в офисе допоздна. Раньше ее это не особо напрягало, теперь же она стала очень чувствительной. Все называли ее состояние послеродовой депрессией, но относились к нему как к блажи, которая сама собой пройдет.

– Похоже, мне придется скоро уехать в командировку, – сказал Андрей.

– Когда? – упавшим голосом поинтересовалась она.

– На следующей неделе. Но не беспокойся, это короткая поездка. Каких-нибудь четыре дня, и я вернусь.

Для нее четыре дня звучали как четыре года.

– А не может кто-нибудь поехать вместо тебя? – взмолилась она. – Я и так вижу тебя не часто. Кроме того, я надеялась, что ты поможешь мне с детьми.

– Но у тебя и без меня помощников хватает, – сказал он, с улыбкой глядя на нарядную мать. Та восприняла его реплику как упрек.

– Современные молодые женщины очень избалованы, – сказала она. – У них есть все для того, чтобы они могли воспитывать детей без хлопот, но они всегда недовольны. В наше время материнство было куда более серьезной ношей.

Она намекала на тот подвиг, который однажды ей удалось совершить в жизни. У Андрея не было ни братьев, ни сестер. Впрочем, и Лиза была единственным ребенком в семье. Может, поэтому появление в семье сразу двух детей воспринималось ими как многодетность.

Они сели за овальный стол в столовой и приступили к ужину. Говорили в основном Ольга Сергеевна и Андрей. Настроение Лизы было подпорчено предстоящей поездкой мужа, и она спрашивала себя, не ищет ли Андрей повод сбежать из семьи именно тогда, когда ей так нужна его поддержка. Многие ее подруги жаловались на невнимательность мужей, частые отъезды и загруженность на работе, за которыми, как правило, умело скрывалось нежелание тащить груз семейных забот, а иногда легкие интрижки на стороне. Для Лизы это было равносильно предательству, и ее расплывшаяся талия и блеклый, замученный вид не являлись для изменщика смягчающими обстоятельствами.

Она ревниво рассматривала супруга, словно пытаясь обнаружить на нем следы его возможных увлечений. Андрею Мерцалову не исполнилось еще тридцати пяти лет, но его уже можно было по праву назвать состоявшимся мужчиной. Он являлся успешным игроком фармацевтического рынка, и все, к чему бы он ни прикасался на протяжении последних десяти лет, было обречено на успех и сулило немалую финансовую выгоду. Известно, что удача создает вокруг мужчины сияющий ореол, в котором он кажется в сто раз привлекательнее, чем есть на самом деле. На счастье (или на беду?) Лизы, Мерцалов был и без этого хорош собой. Стройный, подвижный, его издалека можно было принять за юношу. Однако вблизи становилось ясно, что он далеко не мальчишка, а серьезный и привлекательный молодой мужчина.

Дубровская думала о том, как несправедлива природа. Если внешность женщины после родов переживает не самые лучшие времена и бедняжка, не жалея сил, стремится вернуть себе прежнюю форму, то счастливый отец ничуть не дурнеет, разве что становится легкой добычей для скучающих дам, не обремененных потомством. Сама же Лиза чувствовала себя сейчас куда старше своего мужа, и это обстоятельство ее отнюдь не радовало.

Ее невеселые мысли были прерваны внезапным появлением няни. Лида пришла как раз тогда, когда семейство Мерцаловых, покончив с основным блюдом – телятиной под мятным соусом с гарниром из молодых овощей, – приступило к чаепитию. Аппетитный пирог с абрикосами был уже разрезан на куски, чай заварен в фарфоровом чайнике, расписанном цветами, и Ольга Сергеевна томилась в ожидании комплиментов. Домочадцы были просто обязаны оценить ее усилия по приготовлению ужина. Поэтому приход Лиды, с любой точки зрения, был совсем некстати.

– Отлично, милая, – раздраженно проговорила она. – На часах как раз около восьми, вы опоздали ровно на двенадцать часов. Что случилось? Вы перепутали день с ночью?

Нянюшка выглядела немного странно. Конечно, одета она была опрятно, как всегда, но в глаза бросался ее встревоженный, немного даже шальной вид. Казалось, она от кого-то спасалась бегством, а сейчас, оказавшись в безопасности, среди людей, она не могла вспомнить, что ее сюда привело.

– Ох! – сказала она, взявшись за голову, и, не дождавшись приглашения, с размаху уселась на стул. Такая вольность вызвала протест хозяйки.

– Заходить в столовую в верхней одежде недопустимо! – заявила Ольга Сергеевна. Она уже не говорила о том, что гостья пренебрегла правилами приличия и даже не принесла хозяевам извинения за внезапное вторжение!

– Оставь, мама, – махнул рукой Мерцалов, повернув к няне озабоченное лицо. – Что с вами, Лида? Вам плохо?

Та отняла руки от лица и посмотрела на молодого хозяина, готовая разрыдаться. Губы ее дрожали. Руки беспрестанно теребили косынку, наброшенную на плащ.

– Ох, Андрей Сергеевич, прямо не знаю, как и сказать, – произнесла она, словно на ее плечи давил какой-то страшный грех, в котором нелегко признаться.

– Прямо так и говорите! – попросил он. Близнецы были рядом в коляске, значит, ничего страшного нянюшка сообщить не могла.

– Дочку мою… ее, страшно сказать… арестовали за убийство, – сказала она с расстановкой так, будто сама себе не веря.

Возникла пауза. Теперь уже Ольга Сергеевна в немом оцепенении прижала пальцы к вискам. Андрей и Лиза хранили стоическое молчание. Было слышно, как в коляске кряхтят малыши и пронзительно громко тикают часы, отсчитывая секунды. Эти звуки вернули всем ощущение реальности.

– Лида, может, это какая-то ошибка? – произнес Андрей. Он не имел ни малейшего понятия, что в таких случаях принято говорить, и нянюшка с ее внезапным признанием застала его врасплох. – Арест, убийство. Чертовщина какая-то… Вы уверены, что все верно поняли?

– Мне бы хотелось, чтобы я ошиблась, – понуро опустила плечи женщина. – Но мне позвонил следователь и сказал, чтобы я не ждала свою дочь домой. Она находится где-то у них… и, скорее всего, будет там находиться до суда. До какого суда? – она подняла глаза и обвела долгим взглядом Мерцаловых. – Вы хотите сказать, что ее будут судить? Она что, теперь… в тюрьме?

– Постой-ка, милая, так это не та девочка, которая вроде как собиралась замуж? – подала голос Ольга Сергеевна. Ее, как всегда, беспокоила личная, романтическая сторона любого вопроса. – Ты что-то говорила, что ее берет замуж состоятельный жених. Или у тебя есть еще одна дочь?

– Нет, у меня единственная дочь Ева, – пояснила Лида чуть отстраненно, словно она уже тоже не уверена в том, что у нее вообще была дочь.

– Так кого же она могла убить?

– Как кого? Собственного жениха, конечно, – как эхо отозвалась Лида.

– Все ясно, – констатировала хозяйка с видом мисс Марпл. – Жених раздумал жениться, она его и убила!

– Мама, по-моему, ты спешишь с выводами, – вмешался Андрей.

– Следователь говорит то же самое, – бесцветно сообщила Лида.

– Вот видишь! – торжествующе заключила Мерцалова. – Все ясно.

– Нет, не все! – с неожиданной горячностью произнесла Лида. – Моя дочь не могла убить человека. Ева не такая.

Мерцалова кивнула головой, но вовсе не для того, чтобы выразить согласие. Она представила ситуацию так, словно видела все своими глазами. Девчонка, разумеется, виновна. Ей доводилось видеть ее пару раз, когда она под тем или иным предлогом заходила к матери. Ольге Сергеевне хватило и пяти минут общения с ней, чтобы она поняла, с кем имеет дело. Нахальная девица, не получившая должного воспитания, вздорная и дерзкая на язык. Разумеется, ей она не грубила, но в ее взгляде, в манерах не было ничего такого, что могло вызвать к ней расположение. Она беспрестанно жевала жвачку и вела себя так, словно ей нет никакого дела до мнения окружающих.

– А вы что думаете, Елизавета Германовна? – спросила Лида с отчаянием в голосе. – Есть ли у нас шанс?

– Боже мой, мы забыли. Среди нас же есть профессиональный адвокат! – пробормотала Мерцалова с легким оттенком иронии. Что до нее, то она никогда не понимала смысла этой профессии. Защитники нужны только для того, чтобы самую простую вещь усложнить, запутать и довести до абсурда, в то время, когда все ясно и понятно. Девчонка убила жениха, когда узнала, что он хочет расторгнуть помолвку. Проще не бывает!

Надо сказать, Ольга Сергеевна была не одинока в своем скептицизме. Андрей Мерцалов вдруг вспомнил, что его жена является адвокатом, и этот факт вызвал у него немое изумление. Дело в том, что целый год милая Лиза занималась лишь сугубо женскими вещами: вынашиванием, родами, кормлением младенцев, и теперь ее образ вырисовывался в его сознании только в сочетании с сосками, ползунками и пеленками. Это, кстати, Андрею очень нравилось, так как вносило в его жизнь стабильность и спокойствие, которых ему так не хватало в то смутное время, когда его жена бегала по судам, защищая убийц и насильников.

– Действительно, Лиза, – усмехнулся он. – Советы – это больше по твоей части. Но думаю, тебе нелегко вновь учить Уголовный кодекс. Тем более сейчас, когда ты занята более важным делом, чем твоя адвокатура.

Знал бы он, чем действительно была занята голова его жены! Дремотное состояние Елизаветы как рукой сняло. У нее пробудился профессиональный интерес, который отодвинул бедных крошек на второй план.

– Я полагаю, что Уголовный кодекс не изменился, – ответила она на слова мужа чуть виноватой улыбкой. – Лида, вам известно, как все произошло? Каким образом было совершено убийство? Она использовала оружие?

– Этого я не могу знать, – покачала головой Лида. – Следователь был краток. Он спросил, буду ли я нанимать адвоката. Я ничего ему не ответила, просто была в шоке. Он попрощался и повесил трубку. Я узнала не так много.

– Достаточно для того, чтобы понять, что ваша дочь натворила дел! – заметила Ольга Сергеевна раздраженно. Бог ведает, откуда берутся такие люди?! Дочь совершила преступление. Мать ничуть не лучше. Приходит в приличный дом и вываливает свои новости на голову людям, не имеющим ни к ней, ни к ее дочери никакого отношения. На что она рассчитывает? На бесплатную консультацию? Между тем абрикосовый пирог уже превратился в подошву! Ужин безвозвратно испорчен.

– Мама, ты не права, – произнес Андрей, словно читая тайные мысли родительницы. – Ты чересчур категорична. Мы еще не знаем, что произошло. Конечно, мы должны принять участие в судьбе Евы…

Сердце Дубровской забилось. Неужели ее муж думает так же, как она? Принять участие – это…

– …например, дать вам денег на адвоката, – произнес Андрей, и сердце его жены, жалобно звякнув, упало. Мысли, текущие параллельно, не пересекаются. Это всего лишь правило геометрии, переложенное на обычную жизнь! Лиза мечтала принять непосредственное участие в судьбе Евы. Муж воспринял лишь материальную сторону вопроса.

Ольга Сергеевна тоже была недовольна. С чего это вдруг они должны помогать дочери няни? Слава богу, она не является им родственницей!

– Дорогой, а ты не думал, что я могла бы… – нерешительно пролепетала Лиза.

– Что? – спросил Андрей, думая о чем-то своем.

– Что я могла бы помочь Лиде, – сказала она, пожав плечами. – Тогда не возникнет надобности давать деньги…

– Елизавета Германовна, голубушка! Да неужто я вам не оплачу работу! – всплеснула руками нянюшка. – Чай, я сюда не побираться пришла. Деньги у меня есть. Все, что хотела отдать на свадьбу. Все передам вам…

Няня была чистосердечна в своем желании отдать все ради блага дочери. Елизавета была искренна в своем желании помочь.

– Об этом не может быть и речи, – раздался спокойный голос Мерцалова. – Лиза сейчас не занимается делами. У нее дети.

– Вот именно, – поддакнула свекровь.

– Но ты же говорил, что мы должны помочь, – заметила Дубровская, обманутая в своих смелых надеждах.

– Да, но не такой же ценой! – возмутился Андрей. – О чем ты думаешь? Ты оставишь грудных детей дома и пойдешь защищать…

– …неизвестно кого, – проговорила свекровь негромко.

Дубровская сникла. На самом деле ей изменил здравый смысл. На кого она бросит детей? На свекровь? Но деятельная натура Ольги Сергеевны не потерпит такой жертвы. На няню? Но как же грудное вскармливание?

– Об этом даже не думай! – предостерег ее супруг. – Мы дадим Лиде деньги, и она наймет адвоката. Если хочешь помочь, порекомендуй ей кого-нибудь из твоих коллег.

Адвокаты не особо любят давать рекомендации на своих коллег, особенно если речь идет о делах, которыми они не прочь заняться сами. Лиза не была исключением. Она вдруг разом потухла и потеряла интерес к беседе. Есть ли счастье в том, чтобы делать счастливыми коллег?

Но известная своей покладистостью Лида гордо выпрямилась.

– Благодарю вас, Андрей Сергеевич, за вашу доброту и щедрость. Но мне нет нужды в ваших деньгах. Слава богу, я зарабатываю, да и на черный день у меня кое-что припасено. Простите, что побеспокоила вас.

Мерцалов недовольно поморщился. Ох, уж эта женская любовь к мелодрамам!

– Ну, Лида, не нужны эти красивые жесты. Вам предстоит много трат, и наши деньги вам помогут. Не возьму в толк, почему вы обижаетесь. Уж не думали ли вы, что Елизавета Германовна возьмется вести ваше дело? Вы же понимаете, что в ее положении это невозможно.

Он кинул быстрый взгляд на жену, и та могла поклясться, что в нем она увидела сочувствие. Мерцалов по-прежнему считал беременность, роды и вскармливание ребенка тяжелой болезнью, при которой женщине необходим покой и постельный режим.

– Да, похоже, я действительно сглупила, – сконфуженно произнесла Лида. В знакомой обстановке, за хозяйским столом, она стала понемногу приходить в себя. – С моей стороны это был порыв. Кроме вас, у меня никого нет. Я подумала… впрочем, не важно. Простите.

– Вам не за что извиняться.

– Но тогда позвольте одно маленькое одолжение, – Лида сложила на груди руки, как для молитвы, и умоляюще взглянула на молодого хозяина. – Позвольте Елизавете Германовне разок сходить со мной к следователю. Мне нужно узнать, в чем обвиняют мою девочку. Вы же знаете, без адвоката мне и слова не скажут.

– Неужели мы откажем Лиде в этой малости? – Дубровская ощущала собственную неполноценность. Вот что значит сидеть дома с детьми! Все вопросы решает супруг, даже те, которые его напрямую не касаются.

Мерцалов тем временем не без внутренней душевной борьбы, но все-таки согласился.

– Так и быть. Пусть Елизавета сходит с вами к следователю. В конце концов, это будет полезно и вам, и ей. Она немного развеется, а то, кажется, от сидения дома она немного скисла.

Дубровская ответила ему злой улыбкой. Неужели ее господин заметил, что она уже начала потихоньку покрываться плесенью? Какая забота с его стороны! Она надеется, что ей не придется за эту милость целовать ему руки.

– Ваша благотворительность не знает границ, – вмешалась в разговор Ольга Сергеевна, крайне недовольная развязкой долгой истории. – Вот только позвольте мне поинтересоваться, с кем завтра останутся дети?

Вопрос повис в воздухе. Троица молчала. Голос из коляски подала неугомонная Маша, видно, также заинтригованная тем, кто завтра будет выдавать им молоко строго по расписанию.

– Надеюсь, мама, ты не ожидаешь, что я специально для этого случая завтра возьму выходной? – язвительно произнес Мерцалов. – По-моему, тут все абсолютно ясно. Ты посидишь с детьми, пока Елизавета с няней будут у следователя. Я не думаю, что им потребуется много времени.

– Но… – от столь неожиданного поворота мать внезапно потеряла дар речи. Ей предлагали остаться с детьми, в то время как Елизавета и нянька, две кумушки, обязанные находиться дома, отправятся решать какие-то свои дела. То, что это блажь скучающей от безделья невестки, у нее не вызывало никаких сомнений. Жаль, что сын пошел у них на поводу. – Но если я буду заниматься детьми, кто позаботится об ужине? Решит массу других проблем?

– Пусть тебя это не волнует, мама. Нам вполне хватит пельменей из морозилки. Тем более Лиза в свое время меня на них подсадила, – отвечал Андрей, имея в виду то время, когда они с женой, еще не обремененные заботой о потомстве, вели холостяцкую жизнь. Оба возвращались поздно и не устраивали церемоний из совместного приема пищи, довольствуясь тем, что было в холодильнике. Это сейчас, в тиши и уюте загородного дома, под неусыпной заботой маменьки, Андрей стал привередлив в еде. Каждый вечер, садясь за уставленный кушаньями стол, он не считал подобное положение вещей расточительством.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.