Александр Кабаков, Евгений Попов
Аксенов

© Кабаков А.А., Попов Е.А.

© ООО «Издательство АСТ»

Глава первая
О чем, собственно, речь?

АЛЕКСАНДР КАБАКОВ: Итак, мы начинаем… Скажи мне, Женя, зачем в этот предпраздничный вечер тридцатого декабря две тысячи девятого года, когда, так бы я выразился, на улицах творится конец света, а именно идет ужасный снег… Ужасный! Скользко. Прохожие бегут, спотыкаясь о собственные же елки, которые они только что купили на елочном базаре и теперь заплетаются за них ногами… Ничего не едет. Довольно-таки холодно, а будет еще холодней, говорят… И вот, спрашиваю я, скажи мне, Женя, какого же хрена в этот вечер, когда все нормальные кто чем – кто водочкой, кто, Бог послал, винишком, по нынешним временам, может, даже хорошим, – встречают приближающийся праздник, а мы вот сели и начали с тобой писать книгу, точнее, не писать книгу, потому что писать книгу – это, во-первых, писать, и во-вторых, книгу. Мы же не пишем, а говорим, записываем то, что мы наговорим, с помощью этой вот изумительной техники, цифрового диктофона, который, я решительно не понимаю, как устроен. У нас ведь не книга получается, а просто такие еженедельные разговоры… Так вот, в двадцатый раз спрашиваю: зачем?! С какой целью начинаем мы в такой прекрасный вечер конца света эту деятельность? И сам отвечаю на этот несколько искусственный вопрос: чтобы понять наконец, кто же это такой был – писатель Василий Аксенов. Что же за человек был Василий Павлович, Вася, с которым мы с тобой дружили больше тридцати лет каждый. Для меня, например, в этих беседах, о которых мы с тобой условились, самое главное… самая главная тайна, которую я хочу раскрыть, это вот какая тайна – ты сейчас будешь надо мной, конечно, смеяться, как тебе свойственно, издеваться, но я не сдамся, – да, главная тайна: что ж такое есть писательская судьба? Это просто человеческая судьба или особым образом устроенная именно писательская судьба? И каким особым образом? И как человеческая судьба определяет судьбу писательскую? Что задано, что не задано? Должен ли писатель много переживать, или, наоборот, он может ничего не переживать? Знаешь, один из любимых мною писателей Уильям Фолкнер, который создал своими сочинениями и какими-то такими намеками на свою жизнь собственный образ южного полковника, эдакого благородного южанина… все придумал! Он свою человеческую судьбу придумал вокруг писательской судьбы. А был просто сильно пьющим американским разночинцем, который добывал любой приработок, чтобы как-то прожить. И эти полковники, судьи, бывшие рабовладельцы, потомки рабовладельцев, всякие выродки, которые бывают только в аристократическом обществе, и, напротив, простодушные негры – это все выдумано, все выдумано! Как связана писательская судьба, собственно то, что он прожил, с тем, что он написал?.. Так вот, Вася, царство ему небесное, меня, надеюсь, простит, но мне он сейчас интересен как пример, пример писательской судьбы. На мой взгляд, одной из наиболее писательских. Если можно так выразиться, из всех, кого я знал, он самый писательский писатель. И мне кажется, поскольку мы с тобой оба пожилые уже люди, на закате дней, как раньше говорили, неплохо бы понять заодно что-то еще и про себя в этом смысле, а?

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Ну… все это совершенно не так. Я вот смотрю в окно и вижу, что там действительно всё в снегу, но прохожие с благостными лицами просятся на рождественскую открытку, и никакого конца света нет, а есть праздник по новому стилю, и приближается Рождество Христово. И даже мы можем… немного… праздник встретить… Но при этом, уважая тебя как собеседника, я готов согласиться: давай о судьбе. Хотя зачем ты Фолкнера приплел – неизвестно. Так, для культуры… Значит, о судьбе. Тут я с тобой согласен: выбор правильный, Аксенов есть самый настоящий русский Писатель Писателевич, даже типичного профессионального происхождения – из врачей. И литературный профессионал просто с юных самых лет… В общем, выбор правильный. Но пафос я бы снизил. Мол, не только об Аксенове, но о времени и о себе… Просто нам действительно очень хочется его вспомянуть: а как мы еще вспомянем, мы ж тоже профессиональные писатели? Значит, просто рюмкой не получится, надо создавать текст… И так действительно сложилось, что с семидесятых мы дружили с ним… как бы по отдельности дружили, между собой даже знакомы сначала не были, а с ним дружили. Это не наша заслуга – а может быть, и наша, – но получилось, что мы его долго видели с разных сторон, в объеме… В общем, про судьбу – давай про судьбу.

А.К.: Я думаю, что мы теперь самые молодые из живых его друзей. И мы – опять скажешь «пафос» – просто обязаны… как сказать? Обязаны ему за его дружбу.

Е.П.: Красиво излагаешь.

А.К.: Мы дружили, за что я, например, Васе бесконечно благодарен. Для меня это было такое движение вверх! И не потому, что он мне помогал. Он, надо отдать ему должное, ни разу в жизни, притом что был очень добрый человек, ни разу в жизни мне практически не помог – не складывалось… Да, практической помощи не было. И учебы литературной не было. И вот что я скажу: и слава богу, что не было. А была просто дружба многолетняя. И теперь есть возможность понять что-то про писательскую судьбу. Вот нужно ли было писателю попасть в детдом для детей врагов народа в пять лет, или он мог благополучно прожить счастливое детство и тоже стать писателем? Или, например, нужно ли ему было прославиться в двадцать семь лет и после этого еще пятьдесят лет быть действующим писателем – или достаточно было молодой славы? Или, может быть, лучше, когда не сразу, не так буйно влетаешь в литературу, как влетел он… Или, может, не стоит писать до последней минуты, как писал он… Писательская судьба…

Е.П.: У американского или европейского писателя судьба частная. А у русского – общественная. Это и там, и тут драма, но и драма разная. Вот, допустим, американский писатель, тот же Фолкнер какой-нибудь или какой-нибудь Хемингуэй, пьяница – это его частная драма. А если русский писатель пьяница – это общественная трагедия. Потому что он не отдельно от народа пьет, как американец, пока другие, порядочные американцы работают и страну обустраивают, нет, русский – он со всем народом пьет… И у Аксенова судьба была общественная, потому что его ничто не миновало – ни репрессии, ни советская удача. Он прожил судьбу общества. Он – всё в себя вобравший русский советский человек. Начиная даже с того, что он только наполовину русский, а наполовину еврей – это, понимаешь, очень по-русски… Если бы Василий Павлович слушал сейчас наш разговор…

А.К.: Не понравилось бы ему. Ему решительно не понравился бы наш разговор.

Е.П.: Ой-ой-ой! Может, нам тогда начать подлизываться с этого света на тот свет?

А.К.: Ему решительно не понравился бы наш разговор, потому что он никогда не открывался так…

Е.П.: Это правильно. Но теперь-то действуют другие законы. Мы – здесь, он – там, и те законы, которые он сам вырабатывал для мира сего, они теперь, думаю, не действуют. Может, то, что не нравилось ему тогда, сейчас бы понравилось.

А.К.: Может быть. Это вот хорошее соображение насчет того, что раз он сейчас не здесь, то и все стало другим. Но я повторю: при жизни ему не свойственно было вот так душевно раздеваться, как мы пытаемся его раздеть.

Е.П.: Но мы же гадости говорить не будем! Ни в коем случае.

А.К.: Нет уж, Женечка, раз мы решили этим заниматься, то что в голову приходит, то и говорим. Ничего дурного мы про Васю все равно не скажем, потому что мы его любим. А сдерживать себя и цензуру вводить я не хочу.

Е.П.: Никто нас и не заставит. Мы – друзья, что хотим, то о друге и говорим, а чего не хотим – того и не скажем.

А.К.: Значит – про писательскую судьбу вообще через судьбу Василия Павловича Аксенова. Так?

Е.П.: Так.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ВАСИЛИЙ ПАВЛОВИЧ АКСЕНОВ

(20.08.1932, Казань – 06.07.2009, Москва)

Василий Аксенов родился 20 августа 1932 года в Казани, в семье партийных работников Евгении Семеновны Гинзбург и Павла Васильевича Аксенова. Был третьим, младшим ребенком в семье (и единственным общим ребенком родителей). Отец был председателем Казанского горсовета и членом бюро Татарского обкома партии. Мать работала преподавателем в Казанском педагогическом институте, затем – заведующей отделом культуры газеты «Красная Татария». Впоследствии, пройдя сталинские лагеря, во времена разоблачения культа личности Евгения Гинзбург написала книгу воспоминаний «Крутой маршрут» – одну из первых мемуарных книг об эпохе сталинских репрессий и лагерей, рассказ о восемнадцати годах, проведенных в тюрьме, лагере и ссылке.

В 1937 году, когда В.Аксенову не было еще и пяти лет, родители (сначала мать, а затем вскоре и отец) были арестованы и осуждены на десять лет тюрьмы и лагерей. Старших детей – сестру Майю (дочь П.В.Аксенова) и Алешу (сына Е.С.Гинзбург от первого брака) – забрали к себе родственники. Вася был принудительно отправлен в детский дом для детей заключенных (его бабушкам не разрешили оставить ребенка у себя). В 1938 году дяде В.Аксенова (брату П.Аксенова) удалось разыскать маленького Васю в детдоме в Костроме и взять его к себе. Вася жил в доме у Моти Аксеновой (его родственницы по отцу) до 1948 года, пока его мать, выйдя в 1947 году из лагеря и поселившись в ссылке в Магадане, не добилась разрешения на приезд Васи к ней на Колыму. Встречу с Васей Евгения Гинзбург описала в «Крутом маршруте».

Спустя много лет, в 1975 году, Василий Аксенов вспомнил свою магаданскую юность в автобиографическом романе «Ожог».

В 1956 году Аксенов окончил 1-й Ленинградский медицинский институт и получил распределение в Балтийское морское пароходство, где должен был работать врачом на судах дальнего плавания. Несмотря на то что его родители уже были реабилитированы, визу моряка ему не дали. В дальнейшем Аксенов работал карантинным врачом на Крайнем Севере, в Карелии, в Ленинградском морском торговом порту и в туберкулезной больнице в Москве (по другим данным, был консультантом в Московском научно-исследовательском институте туберкулеза).

С 1960 года Василий Аксенов – профессиональный литератор. Повесть «Коллеги» (написана в 1959 году; одноименная пьеса совместно с Ю.Стабовым – в 1961-м; одноименный фильм – в 1962-м), роман «Звездный билет» (1961) (по нему снят фильм «Мой младший брат», 1962), повести «Апельсины из Марокко» (1962), «Пора, мой друг, пора» (1963), сборники «Катапульта» (1964), «На полпути к Луне» (1966), пьеса «Всегда в продаже» (постановка театра «Современник», 1965); в 1968 году опубликована сатирико-фантастическая повесть «Затоваренная бочкотара», в 1970–1972 годах – приключенческая дилогия для детей «Мой дедушка – памятник» (1970) и «Сундучок, в котором что-то стучит» (1976). Экспериментальный роман «Поиски жанра» был написан в 1972 году. Также в 1972 году – совместно с О.Горчаковым и Г.Поженяном – Аксенов написал роман-пародию на шпионский боевик «Джин Грин – неприкасаемый» под псевдонимом Гривадий Горпожакс (комбинация имен и фамилий реальных авторов). В 1976 году перевел с английского роман Э.Л.Доктороу «Рэгтайм».

В 1960-х годах произведения В.Аксенова часто печатаются в журнале «Юность». Несколько лет он входит в редколлегию этого журнала.

В марте 1963 года на встрече с интеллигенцией в Кремле Хрущев подверг Аксенова и поэта Вознесенского публичному разносу.

В 1970-х годах после свертывания оттепели произведения Аксенова перестают публиковаться в Советском Союзе. Романы «Ожог» (1975) и «Остров Крым» (1979) с самого начала создавались автором без расчета на публикацию в СССР. В это время критика в адрес В.Аксенова и его произведений становится все более резкой: применяются такие эпитеты, как «несоветский» и «ненародный». В 1977–1978 годах произведения Аксенова начали появляться за рубежом (прежде всего в США).

В 1979 году В.Аксенов совместно с В.Ерофеевым, Е.Поповым, А.Битовым, Ф.Искандером стал одним из составителей и авторов бесцензурного альманаха «МетрОполь». Так и не изданный в Советском Союзе, альманах был издан в США. В знак протеста против последовавшего за этим исключения Попова и Ерофеева из Союза писателей СССР в декабре 1979 года В.Аксенов (а также Инна Лиснянская и Семен Липкин) заявил о своем выходе из СП.

Двадцать второго июля 1980 года вместе с женой Майей Кармен Аксенов выехал по приглашению в США, после чего был лишен советского гражданства и до 2004 года жил в Америке.

С 1981 года В.Аксенов – профессор русской литературы в различных университетах США: Институте Кеннана (1981–1982), Университете Дж. Вашингтона (1982–1983), Гаучерском университете (1983–1988), Университете Джорджа Мэйсона (1988–2009).

В США вышли написанные Аксеновым в России, но впервые опубликованные лишь после приезда писателя в Америку романы «Золотая наша Железка» (написан в 1973-м, издан в 1980-м), «Ожог» (1975, 1980), «Остров Крым» (1979, 1981), сборник рассказов «Право на остров» (1981). В США Аксенов написал и издал новые романы: «Бумажный пейзаж» (1982), «Скажи изюм» (1983), «В поисках грустного бэби» (1986), трилогию «Московская сага» (1989, 1991, 1993), сборник рассказов «Негатив положительного героя» (1995), романы «Новый сладостный стиль» (1996) и «Кесарево свечение» (2000).

Роман «Желток яйца» (1989) написан В.Аксеновым по-английски, затем переведен автором на русский.

Впервые после девяти лет эмиграции Аксенов посетил СССР в 1989 году по приглашению американского посла Дж. Мэтлока. В 1990 году Аксенову возвращают советское гражданство.

В 1980–1991 годах В.Аксенов в качестве журналиста активно сотрудничал с «Голосом Америки»* и с «Радио Свобода»*. Аксеновские радиоочерки были опубликованы в авторском сборнике «Десятилетие клеветы» (2004).

В последнее время жил с семьей во Франции в Биаррице и в Москве.

Трилогия «Московская сага» экранизирована в России в 2004 году А.Барщевским в многосерийном телевизионном фильме.

В 2004 году в журнале «Октябрь» был опубликован роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки».

Книга воспоминаний «Зеница ока» (2005) написана в форме личного дневника. Последние публикации В.Аксенова – роман «Таинственная страсть» и незаконченный роман «Ленд-лизовские».

Пятнадцатого января 2008 года в Москве В.Аксенов внезапно потерял сознание за рулем автомобиля, был госпитализирован в больницу № 23, где был диагностирован инсульт. Только через несколько часов Аксенов был перевезен в НИИ им. Склифосовского, где ему провели операцию по удалению тромба сонной артерии, затем Аксенова перевели в НИИ им. Бурденко. Позже Аксенова снова перевели в НИИ им. Склифосовского, где он скончался 6 июля 2009 года.

Василий Аксенов был похоронен 9 июля 2009 года на Ваганьковском кладбище в Москве. В Казани восстановлен дом, где в отрочестве жил писатель, создается музей Аксенова.

В США В.Аксенову было присвоено почетное звание Doctor of Humane Letters. Он являлся членом ПЕН-клуба и Американской авторской лиги. В 2004 году В.Аксенову была присуждена премия «Русский Букер» за роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки». В 2005 году Василий Аксенов был удостоен французского ордена Искусств и литературы.

Почетный член Российской академии художеств.

ПРОЗА

l 1958 – «Полторы врачебные единицы» (рассказ)

l 1959 – «Коллеги» (повесть)

l 1961 – «Звездный билет» (роман), экранизация – «Мой младший брат» (1962)

l 1962 – «Апельсины из Марокко» (повесть)

l 1963 – «Пора, мой друг, пора» (повесть)

l 1964 – «Катапульта» (повесть и рассказы)

l 1965 – «Победа» (рассказ с преувеличениями)

l 1965 – «Жаль, что вас не было с нами» (повесть)

l 1966 – «На полпути к Луне» (книга рассказов)

l 1968 – «Затоваренная бочкотара» (повесть)

l 1969 – «Любовь к электричеству» (повесть о Л.Б.Красине)

l 1970 – «Мой дедушка – памятник» (повесть)

l 1971 – «Рассказ о баскетбольной команде, играющей в баскетбол» (очерк)

l 1972 – «Поиски жанра» (поиски жанра)

l 1973 – «Золотая наша Железка» (роман)

l 1975 – «Ожог» (роман)

l 1976 – «Сундучок, в котором что-то стучит» (повесть)

l 1979 – «Остров Крым» (роман)

l 1982 – «Бумажный пейзаж» (роман)

l 1983 – «Скажи изюм» (роман)

l 1986 – «В поисках грустного бэби» (записки)

l 1989 – “Yolk of the Egg” (англ., перевод на русский – «Желток яйца», 2002)

l 1993 – «Московская сага» (роман в трех книгах)

l 1996 – «Новый сладостный стиль» (роман)

l 2000 – «Кесарево свечение» (роман)

l 2004 – «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (роман, премия «Русский Букер»)

l 2006 – «Москва Ква-Ква» (роман)

l 2007 – «Редкие земли» (роман)

l 2007 – «Таинственная страсть. Роман о шестидесятниках»

l 2008 – «Ленд-лизовские. Неоконченный роман»

КИНОСЦЕНАРИИ

l 1962 – «Когда разводят мосты»

l 1962 – «Коллеги»

l 1962 – «Мой младший брат»

l 1970 – «Хозяин»

l 1972 – «Мраморный дом»

l 1975 – «Центровой из поднебесья»

l 1977 – «О, этот вьюноша летучий»

l 1978 – «Пока безумствует мечта»

l 2007 – «Татьяна»

l 2009 – «Шут»

ПЬЕСЫ

l 1965 – «Всегда в продаже»

l 1966 – «Твой убийца»

l 1968 – «Четыре темперамента»

l 1968 – «Аристофаниана с лягушками»

l 1980 – «Цапля»

l 1998 – «Горе, горе, гореть»

l 1999 – «Аврора Горелика»

l 2000 – «Ах, Артур Шопенгауэр»

Глава вторая
Когда был Вася маленький…

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Давай для начала поговорим о семье Аксенова, о его происхождении, о его корнях. Ты знаешь, что в 1938 году Андриан Васильевич Аксенов после посадки своего родного брата написал в Казанский НКВД довольно странное письмо относительно судьбы своего племянника?

АЛЕКСАНДР КАБАКОВ: Дядя Васин? Брат Павла Васильевича?

Е.П.: Ну да. Написал, подчеркиваю, в Казанский НКВД, хотя в это время наш Василий Павлович уже пребывал в доме для детей «врагов народа» в славном городе Костроме. Это письмо недавно в Казани опубликовали, я его раньше не читал, но знал о его существовании от самого Василия. Дело в том, что в начале 90-х мы с ним частенько ездили в Самару на фестиваль «Из века XX в век ХХI». И вот однажды возвращаемся в Москву, ведем для избывания дорожной скуки всякие разговоры. Я его вдруг ни с того ни с сего спрашиваю: с какого времени он помнит себя? Он мне четко отвечает: «С 20 августа 1937 года, потому что меня в этот день увезли чекисты в детдом». Все, говорит, помню. Еврейскую бабушку, русскую няньку. Тряпичного львенка, ему только что подаренного. Машину «эмку», чекистку в кожаном реглане, которая его все уговаривала: «Поехали, мальчик, тебе будет хорошо, маму увидишь».

А.К.: Маму, естественно, уже арестовали к тому времени тоже.

Е.П.: Ее еще раньше Павла Васильевича арестовали. Васина еврейская бабушка окаменела, как соляной столп, а русская нянька, когда упирающееся «дитё» чекистка тащила в машину, вдруг по-звериному завыла – вот как звери воют, а не люди.

А.К.: Вася описал это в рассказе «Зеница ока».

Е.П.: «Зеница ока» – это проза. Ведь это же проза, ты понимаешь?

А.К.: «Зеница ока» – чистая хорошая проза. Прекрасная по качеству.

Е.П.: Чистая, хорошая, прекрасная – это понятно. Но мы ведь с тобой, извини за выражение, тоже писатели. Мы же с тобой понимаем: одно дело проза, белль летр, литература, писанная на бумаге. А другое дело, когда мужик мужику в поезде рассказывает о пережитом, о том, что с ним было.

А.К.: Идентификация достоверности – вещь спорная. А писательская, образная точность в «Зенице ока» стопроцентная. Когда под русский плач уводят внука испуганной еврейской бабушки, сына Евгении Семеновны (настоящее имя-отчество Евгения Соломоновна)… Это очень многое говорит о двойственности, тройственности, многомерности Васиной натуры.

Е.П.: Из Казани, из так называемого детприемника ребенка Василия уже перевезли в Кострому, когда дядя Андриан накатал это письмо, довольно агрессивное, надо сказать, где именовал племянника – и это в официальном документе! – Васильком! Василий Павлович выдвинул тогда предположение, что это письмо Андриан Васильевич писал под мухой. Что-то там еще было такое, что, дескать, клянусь воспитать сына врага народа настоящим советским человеком. Я об этом немного писал в предисловии к книжке «Логово льва»… Я Василия тогда спросил: а что с тряпичным львенком стало, вместе с которым его арестовали в пять лет. Он ответил, что заснул в слезах, прижимая львенка к сердцу, а утром обнаружил, что игрушку уже украли. Это в Казани. А костромской детдом он хвалил, говорил, что там к ним, «вражьим детям», ласково относились. И ты правильно говоришь об истоках многомерности его натуры: лихой дядя, сделавший практически невозможное, – вытащивший его из этого гулаговского приюта, скорбная бабушка, нянька. Тут дело в двух мощнейших ветвях: одна еврейская материнская, другая отцовская, не менее мощная рязанская, прямо из самой что ни на есть глубинки.

А.К.: С одной стороны – интеллигентная московская еврейская семья во главе с дедушкой-аптекарем, с другой – русские крестьяне, народ. Да?

Е.П.: Да.

А.К.: Но вот смотри, что интересно. Дальше эта двойственность проявляется самым странным образом. С одной стороны, он рожден в номенклатурной семье, с другой – в пять лет он вдруг уже не сиятельный отпрыск партийно-хозяйственного деятеля республиканского масштаба, а сын врага народа. Причем даже не из самых крупных врагов, не из тех, кого судят в Колонном зале в присутствии прессы и иностранцев. Это – рядовая посадка в провинции. Согласно чекистской разнарядке. Была, допустим, разнарядка взять за эту ночь тысячу человек, их и брали. Одна из типичных провинциальных посадок. Ну, может, чуть-чуть погромче это прозвучало в городе – все-таки Павел Васильевич Аксенов был местным начальником.

Е.П.: В Казани, извини, и Евгения Семеновна была известной персоной.

А.К.: Ну да. Они были в масштабах Татарстана люди заметные.

Е.П.: Главные люди в городе! Ведь он был председателем горсовета, по-нынешнему – мэром.

А.К.: Ничего такого особенного. Начальник, но не очень большой. Председатель горисполкома – все-таки не секретарь обкома.

Е.П.: Он карьеру в Казани довольно быстро сделал. 1928–1930 годы – секретарь Кировского райкома партии, с 1930 по 1935 год – председатель Татарского областного совета профсоюзов, крупный профсоюзный босс. Потом – глава города.

А.К.: Но это, еще раз говорю, не те, от кого пытками добивались показаний, а потом устраивали шумные процессы, где они публично каялись. Он не из тех. Он из нормальных коммунистических функционеров, посаженных в рамках сплошных посадок коммунистических функционеров. Это отец. А сын, наш Василий Павлович, казалось бы – да, вот он, сын коммунистического начальника, сын коммунистических «врагов народа», не кулаков, которых в ГУЛАГе бессчетное множество, а сын внутрипартийных «врагов народа» сталинского времени… Казалось бы… А на самом деле, получается, судя по отцу и дяде, «из простых». И оставался «из простых» до шестнадцати лет, когда опять вернулся в элиту, приехав к матери в Магадан. Ведь там Евгению Семеновну окружала элита.

Е.П.: Согласен. Хоть и лагерная, но элита.

А.К.: А какая тогда еще была элита? Вся элита была тогда лагерная! Сегодня она Полина Жемчужина, жена Молотова и крупнейший деятель женского движения, завтра – лагерница. Всё! Сегодня она Русланова, величайшая певица, награжденная по всем линиям и с заоблачной оплатой, да еще миллиардерша советская, коллекционер бриллиантов, а завтра и она на нарах. Вся элита была – что в Москве, что в Магадане – лагерная. Сегодня – здесь, завтра – там, в лагере. Или на том свете. Это и была элита. А Вася до шестнадцати лет рос в простой русской семье.

Е.П.: Согласен.

А.К.: И поэтому, как ни странно, Вася при всем его таком столичном блеске был до самых своих последних дней простой и народный, может быть, поэтому – народный писатель.

Е.П.: Вот интересно ты разводишь… Хотя есть примеры, как говорится, из практики, которые вполне укладываются даже и в эту твою теорию. Майя Афанасьевна Аксенова была как-то в Биаррице, а он жил один в этом самом гигантском сталинском доме на Котельнической набережной, который попал потом в «Москву Ква-Ква», и, когда я к нему пришел, простодушно рассказал мне, как сам стирает себе белье – трусы, майки, носки, рубашки, сам себе нехитрую еду готовит. И что ему это нравится! Светка (естественно, моя жена, сообщаю это не тебе, а грядущему читателю), когда он как-то у нас был, угощала его вкусным рыбным пирогом, и он вдруг стал подробно ее расспрашивать, как такой пирог печь. Светка думала, что это он из вежливости интересуется. А потом выяснилось, что он и на самом деле – взял да испек себе такой пирог.

А.К.: Такие мелочи очень важны. Понимаешь, вот смотри: дети лагерной элиты, в дальнейшем – «прорабы перестройки». Это всё одни и те же люди.

Е.П.: «Дети Арбата», что ли?

А.К.: Ну да. Почти все они были из советской аристократии. Ставить им это в вину или в заслугу очень глупо, но констатировать этот факт необходимо. Пора признать, что в большинстве своем они были детьми не просто «Ивана Денисовича», а той части коммунистической партноменклатуры, которая потерпела поражение во внутрипартийной, внутрисоветской борьбе, была социально уничтожена или уничтожена физически…

Е.П.: Совершенно верно, я об этом тоже думал.

А.К.: И вот маленький Вася оказывается в нищете, в бараке казанском, который мы с тобой видели. Нищая семья! Ботинок нет, жрать нечего, родители в лагере, далеко. А может, их и вообще уже нет.

Е.П.: Ну, все-таки это не совсем барак. Скорей, жуткая коммуналка. И все-таки он в семье живет, а не в детском доме.

А.К.: Это да.

Е.П.: И ему не сменили имя, фамилию, как это тоже весьма часто бывало тогда в подобных случаях.

А.К.: И это, кстати, его отличает от многих других. То есть я вот к чему веду: он не типичный, не очень типичный.

Е.П.: И когда говорят, что он – знамя шестидесятничества, то, может быть, оно и так, но только на первый взгляд.

А.К.: Судьба человеческая (это я все тащу в свою сторону) может и вовсе не определять писательскую судьбу. Возьмем для примера Юрия Валентиновича Трифонова, бесконечно любимого и почитаемого мною писателя. Вот у него папа начальник действительно был большой, уж побольше Павла Васильевича Аксенова. Председатель Военной коллегии Верховного суда, если не ошибаюсь. Один из создателей советской судебной системы, которая основывалась не на следовании закону, а на «революционном правосознании»…

Е.П.: Ни фига себе!

А.К.: В 1938-м Валентин Андреевич Трифонов расстрелян. Мать Юрия Валентиновича – в АЛЖИРе, Акмолинском лагере жен изменников Родине. А сам будущий писатель Трифонов, не сообщив о своем происхождении, после войны поступает в Литинститут. В институте начинается дикий скандал, когда выясняется, что он сын «врага народа».

Е.П.: Я даже не знал об этом.

А.К.: И вот коллизия, очень странная коллизия, разрешающаяся совершенно невероятным образом для тех, да и, пожалуй, для последующих лет. А именно: Трифонов остается в Литинституте, заканчивает его в 1949-м, в 1951-м получает Сталинскую премию за повесть «Студенты». А повесть-то о чем? А повесть о комсомольском собрании, исключающем студента за сокрытие анкетных данных. Есть тут хоть какая-нибудь логика или нет?

Е.П.: Не знаю. Вот взять хотя бы судьбу диссидента Юрия Гастева. Он был сыном Алексея Гастева, революционера, поэта, того самого знаменитого зачинателя НОТ, научной организации труда в СССР. Отца расстреляли в 1939-м, сына посадили в семнадцать лет за какую-то студенческую чепуху под названием «Братство нищих сибаритов». Всё, вся жизнь изломана.

А.К.: Но здесь по крайней мере логичная судьба была. А вообще-то у всех у них, у детей, жизнь была изломана. Пожалуй, без исключения.

Е.П.: Гастев был 1928 года рождения. Если бы наш Василий Павлович был бы этого же года или тридцатого, его бы, пожалуй, тоже посадили. Сто процентов.

А.К.: Ну да. В 1948 году уже сидел бы.

Е.П.: Это ведь тогда песня возникла, этих самых детей «врагов народа»:

А ну-ка, парень, подними повыше ворот,
Подними повыше ворот и держись.
Черный ворон, черный ворон, черный ворон
Переехал мою маленькую жизнь.

А.К.: Так Васю уже и взяли тогда гэбэшники в «разработку». Однако не успели. Он из Казани уехал в Питер, а потом и Сталин помер. «Маленькая жизнь», да… Знаешь, я вот что думаю: всё, без исключения, что с ним в жизни происходило, – это была писательская судьба. Господь вел его, берёг как свой инструмент, чтобы он стал писателем, а не просто там спился или бичом стал в Магадане, понимаешь.

Е.П.: Талантливейшим, замечу, бичом! Мне среди них великие таланты попадались, когда я геологом работал.

А.К.: Талантливейшим, но бичом.

Е.П.: А ты не допускаешь мысли, что, наоборот, мог бы наш Василий Павлович обернуться талантливейшим функционером, например?

А.К.: Вряд ли. Ну смотри, куда ему прямая дорога в семнадцать лет? Ему семнадцать лет, он живет в Магадане, в интеллигентном кругу освободившихся и ссыльных «политиков», наблюдает, рассуждает. Один из его героев рассматривает, как мы знаем из романа «Ожог», возможность бежать в Соединенные Штаты, подняв бунт заключенных. Думаю, эти сцены в «Ожоге» не на пустом месте появились.

Е.П.: Совершенно верно. Кстати, прецеденты таких побегов имелись, судя по мемуарам и документам. И даже – в редких случаях – все заканчивалось хорошо.

А.К.: Нет, это всё мечтания, не получается куда-то там бежать… Тогда – выпил – и в теплотрассу, к бичам. Навсегда. Тоже прямая дорога для семнадцатилетнего. Непонятно, как и когда человеческая судьба превращается в писательскую.

Е.П.: Но ведь ты сам вспоминаешь роман «Ожог». А Казань и это нищее детство преобразовались в «Завтраки сорок третьего года», в «Рыжего с того двора»… Кстати, двоюродный брат Юрия Валентиновича Трифонова, писавший потом под псевдонимом Михаил Демин, именно по этому «пути теплотрассы» и пошел. Стал блатным, вором. Правда, потом все равно писателем стал…

А.К.: Здесь все взаимосвязано. Ведь если бы Аксенов в свое время не перевелся из Казанского мединститута в Ленинградский, не было бы «Коллег», ничего бы не было. Потому что вот этот «западный ветер с Невы», «ледяная рябь канала», смутные питерские призраки робкой свободы – вот что его сделало писателем.

Е.П.: Ты знаешь, я тут как-то даже пофантазировал – я попытаюсь сформулировать сейчас, хотя плохо получается, – что у него могло бы быть, если тогда у него было бы что-нибудь другое. Не худое, а вот именно что другое. Ты ведь знаешь, когда у него состоялась первая публикация?

А.К.: В 1958 году, два рассказа в «Юности» Катаев напечатал.

Е.П.: А вот и нет! Первая публикация – это его стихи, посланные на конкурс в газету «Комсомолец Татарии», когда он еще был студентом Казанского меда. Сюжет: как студент, окончив университет, уехал по велению сердца на одну из строек Дальнего Востока(!). Ну, типа «Едем мы, друзья, в дальние края». В дальние лагерные края.

А.К.: Надо же, я этого не знал!

Е.П.: Василий рассказывал, что занял на конкурсе какое-то там место и даже получил за это гонорар неплохой, который тут же пропил с товарищами и подругами. То есть вот и такая судьба могла быть. Мог бы быть советский поэт казанского происхождения Василий Аксенов.

А.К.: Так бы и прожил всю жизнь в родном городе. Стал бы казанским классиком.

Е.П.: Или еще вариант. Помнишь, во Франкфурте, когда была книжная ярмарка, ты приболел, и я его к тебе привел с идиотским возгласом: «Кабаков! Вот доктор пришел, тебя лечить будет!» И вдруг я увидел, что это действительно пришел врач, а не писатель или друг Вася. Это когда он деловито нащупал у тебя пульс, велел показать язык, даже таблетка у него для тебя почему-то тут же нашлась. Я вдруг увидел профессионала и понял, что и он мог быть таким же превосходным лекарем, как его казанские однокашники – Ильгиз и Ринат.

А.К.: Он и в медицине недурно начал: карантинный врач, скорая помощь, сельская больница. Такой опыт и для врача незаменим, не только для писателя.

Е.П.: Ну, был бы врач, который пишет стихи. Как врачи Юлий Крелин и Владимир Найдин, которые прозу писали, не порывая с основной профессией.

А.К.: Советский врач, советский поэт, член советского Союза писателей…

Е.П.: Вариантов-то, конечно, еще много можно напридумывать, но…

А.К.:…судьба, судьба его тащила, писательская судьба.

Е.П.: И, конечно же, два мощные крыла возносили – еврейское и русское.

А.К.: Вот почему я и считаю его… ну, нетипичным. Хотя… люди нередко преодолевают свое происхождение. Возьми, опять же, советских функционеров, разрушивших КПСС и СССР. Вот покойный Лен Карпинский, царствие ему небесное. Сын ленинского соратника, сделал карьеру по комсомольской линии, в «Правде» работал, потом оказался в диссидентах, потом – в героях перестройки. Сверстник Васи, кстати, ну, 1929 год рождения.

Е.П.: А у него разве отец был репрессирован?

А.К.: Ты что? У него отец был почетный революционер, Герой Соцтруда, друг и соратник Ленина…

Е.П.: Ну да…

А.К.: Готовили эти люди вроде Лена Карпинского, с которым я в «Московских новостях» работал и очень его полюбил, готовили перестройку, сделали перестройку, но Вася и туда не вписался…

Е.П.: Ты меня извини, я тебя сейчас перебью. Ты, конечно, правильно говоришь про уникальность Васиной судьбы, но, понимаешь, в чем дело, закон больших чисел таков, что и таких вот уникальных судеб было если и не очень много, то много. Однако писателями мало кто стал из таких людей. Я хочу сказать, что тут на первом месте Божий дар писателю…

А.К.: Так я и говорю – Господь вел! Ему зачем-то нужно было этого писателя вытащить. Вот из этого пацана пятилетнего надо было вытащить писателя. И Он его тащил.

Е.П.: Ну, мы об этом будем в других главах рассуждать, хотя… почему бы и не сейчас? Если взять любой его текст – роман ли, повесть, рассказ, – все, что туда заложено, – из детства.

А.К.: Да, вот «Затоваренная бочкотара», знаковое, как говорится, произведение. Скажи, пожалуйста, кто из писателей-шестидесятников мог бы придумать и так написать старика Моченкина?

Е.П.: А кто бы мог ввести в текст такой как бы фольклорный ряд, всю эту «гутень, фесонь, мотьву купоросную»?

А.К.: Ну, кто б еще такое смог? Друзья Васины? Так они все писали только про горожан… Кто писал про бедных этих «стариков Моченкиных»? Хотя бы всерьез, как принято говорить, со «звериной серьезностью»? Кто? Только деревенщики, вот кто. То есть – другие шестидесятники. А эти шестидесятники, условно говоря, Васины шестидесятники, они о существовании старика Моченкина понятия не имели. Они вообще не знали, что такое существует. Рядом. А Вася знал. Не будучи деревенщиком. И, будучи шестидесятником, не ограничивался горожанами, интеллигенцией…

Е.П.: Да, да. Шукшин потом стал таких Моченкиных писать.

А.К.: Шукшин?

Е.П.: Да, но чуть позже. После выхода сборника «Сельские жители» в 1963 году.

А.К.: Ну, во-первых, Шукшин в широком смысле писал только Моченкиных. У него такого героя нет, как в «Жаль, что вас не было с нами»… в иорданских брючках…

Е.П.: Почему? У него во многих рассказах есть «городские».

А.К.: Но он их всегда изображает несколько отрицательно, с непониманием сути жизни этой городской… А у Аксенова – полное понимание и тех, и других. Ему понятно все, да? Но ты правильно вспомнил Шукшина. Шукшин, может быть, был второй человек, который смог бы все это, о чем я говорю, понять со временем. Но ему, увы, времени не хватило. И хочешь не хочешь, а у Аксенова герой его книг – всех, от первой до последней, – народ. Народ.

Е.П.: Вот это да… Это очень интересно, конечно, но боюсь, что мэтр с тобой не согласился бы. Он ведь и Шукшина, мне кажется, не очень жаловал.

А.К.: А мне это все равно. Писатель сам про себя не все знает. Тема Аксенова – народ, герой – народ. Родословная – вот что у Аксенова определяет и тему, и героя. Ведь «Завтраки сорок третьего года» – рассказ про простых, очень простых людей.

Е.П.: Между прочим, даже этот его рассказ, который кажется кафкианским, набоковским, изысканным, – «Победа», рассказ про бродячего гроссмейстера, – тоже оттуда, из скудного казанского детства, рассказ все про них же, про простых.

А.К.: Конечно! И «На полпути к Луне» – это ведь про русский народ.

Е.П.: Да. Потому что ведь Кирпиченко из этого рассказа – абсолютно шукшинский герой. Однако рассказ «На полпути к Луне» появился на два-три года раньше, чем «чудики» у Василия Макаровича. Эх, и где, спрашивается, здесь исследователи? Был бы я помоложе, непременно подался бы в филологи, сопоставил бы вообще двух Больших Василиев русской литературы второй половины ХХ века – Аксенова и Шукшина – хотя бы на примере этого рассказа. Чтобы наконец понять – в чем они схожи, чем отличаются… У Аксенова здесь ведь уже превалируют лагерные, магаданские мотивы: ВОХРа, УСВИТЛ, ГУЛАГ.

А.К.: Все это уже после шестнадцати, когда он к Евгении Семеновне уехал. Ну, как он жил в Магадане у мамы, мы довольно хорошо знаем благодаря «Ожогу», где масса достоверных, невыдуманных историй, которые можно соотнести и с ее «Крутым маршрутом». А вот как он жил с пяти до шестнадцати лет? Что ел, как ходил в школу, в какой степени нищеты пребывала приютившая его семья? По кусочкам что-то, конечно, собирается из упомянутых уже рассказов, но цельной картины нет, да и мелкие подробности ускользают. Его студенческая ленинградская жизнь в этом смысле более открыта благодаря каким-то воспоминаниям. Деталей последующей жизни, уже в качестве восходящей молодой звезды, – навалом. И от него лично, и из его сочинений. А вот как он учился в первом, втором, третьем, четвертом… восьмом классе?

Е.П.: И свидетелей тому все меньше и меньше. Вот писатель Георгий Садовников с ним, оказывается, еще в школе учился, но вспомнил об этом лишь через долгие годы. Ибо никак не мог ассоциировать всемирно известного писателя Василия Аксенова с тем вечно голодным Васькой в штанах из «чертовой кожи». И интервью у Аксенова начали брать, когда он уже стал звездой, в 60-е годы. Ты их почитай, там уже совершенно о другом идет речь: о времени и о себе, как говорится. Там в лучшем случае какой-нибудь вольномыслящий, чуть-чуть диссидентствующий интервьюер спросит что-нибудь разрешенное про матушку.

А.К.: Ну да.

Е.П.: Кстати, то, что она отсидела нечеловеческий срок, тоже, мягко говоря, не афишировалось. Я помню в журнале «Юность» кусочки ее «революционных мемуаров» о «тревожной комсомольской молодости». Создавалось впечатление, что это не она, а кто-то другой написал книгу «Крутой маршрут». И в интервью ее спрашивали всякую неинтересную чепуху вроде того, видела ль она Ленина. В гробу она его видела, извини за плоский каламбур.

А.К.: Еще об аксеновском происхождении. Смотри, ведь его мать, сначала молодая троцкистка, затем кандидат исторических наук, преподаватель университета, сотрудник газеты «Красная Татария», стала в результате жизненных перипетий замечательным писателем…

Е.П.: Писателем-публицистом?

А.К.: Писатель – это писатель.

Е.П.: В энциклопедиях о ней до сих пор пишут «российская советская журналистка, известная мемуаристка».

А.К.: Она литературно была одарена, и этот дар, я думаю, перешел к Васе. Три составляющих все-таки в Васином происхождении.

Е.П.: Ну, два крыла я еще могу себе представить, а вот третье…

А.К.: Если бы не литература, если бы не эта литературная наследственность, у Васи была бы прямая дорога туда же, куда подались потом Петр Якир, Виктор Красин, Павел Литвинов.

Е.П.: Павел Литвинов – это уже другое поколение диссидентов. Он 1940 года рождения.

А.К.: Или наоборот – в безвестность, тишину. Извини, но мы тогда вряд ли имели бы шанс с ним познакомиться.

Е.П.: Ну да, не случайно же он вдруг начал сочинять стихи.

А.К.: И эта студенческая поэзия – она ведь не из воздуха возникла. Евгения Семеновна Гинзбург, повторяю, была не просто заурядная интеллигентная девушка, а высокой пробы литератор. Какой она была бы, оставаясь просто интеллигентной девушкой из хорошей семьи, читай в «Московской саге». Революционная гражданка Циля Розенблюм – это Евгения Семеновна, но без литературной составляющей собственной натуры. А с литературной составляющей – совсем другое дело. Я ведь почему в эту тему уперся? Потому что ведь нам он в конце концов интересен только как писатель.

Е.П.: Как и ему, пожалуй, в жизни интересно было в конечном итоге только писательство. А там… да… марксистка Розенблюм… командарм Градов… двадцатые годы.

А.К.: Революционная свобода нравов. Свободные отношения, коммунистические такие. «Здравствуй, товарищ!» – «До свидания, товарищ!»

Е.П.: Товарищ! У товарища уже дети были. У Павла Васильевича была дочка по имени Майя от первого брака.

А.К.: Так и у Евгении Семеновны до встречи с Павлом Васильевичем был сын. Алеша. Он в Ленинграде во время блокады погиб. Очень свободный был взгляд на брак: главное – коммунистическое товарищество, а любовь – любовь сама по себе. Слава богу, Вася все это сам прекрасно описал в «Московской саге». Хотя… если бы я заговорил с Васей на эту тему, он бы нахмурился – ведь это литература, при чем здесь мама?

Е.П.: Но ведь он сам упомянутую Цецилию Розенблюм описывает иногда в несколько… иронических тонах.

А.К.: Не иногда в иронических, а почти всегда. В трагических – уже когда все наперекосяк пошло, когда сажать стали, когда героя революции Градова арестовали. Ну а как этот текст воспринимать – на то мы и читатели вольные, воспринимаем адекватно тексту. А то, что мы еще и Васины друзья, это как бы… ну, нам это всегда надо помнить, но в данном случае это – второе дело.

Е.П.: Не понял. Почему?

А.К.: Потому что достоверность возникает только на уровне максимальной писательской открытости. Хорошему писателю скрыть что-либо личное, о чем ему не очень хочется говорить, невозможно. Не получается. Это вот как кот, который хочет что-нибудь стащить, маскируется, пригибается, не подозревая, что за ним сверху наблюдают и все его уловки – как на ладони.

Е.П.: То есть писатель пишет и радуется, что его никто не видит.

А.К.: А его видят. Чаще всего – потом.

Е.П.: Не знаю зачем, но я вдруг вспомнил Васину историю, как они с отцом приехали на свою рязанскую родину, в деревню, и им утром в качестве завтрака подали четверть самогона и яичницу из тридцати яиц. Пояснили при этом уважительно: «Вы ж на отдыхе!» А я, слушая про это, понял, «из какого сора» возник великолепный рассказ «Дикой».

А.К.: У него цельное восприятие мира было, не только индивидуальное. Он мог понять и нам доказать, что старик Моченкин из «Бочкотары» вполне мог бы быть в услужении у старшего Лучникова из «Ожога». Он знал досконально, кто его персонажи, что думают, чем профессионально заняты.

Е.П.: Эту историю помнишь, когда Бунин юному Катаеву сказал: «Что-то у вас персонажи какие-то безликие. Дали бы вы им хоть какую-нибудь профессию»? Катаев, гордясь собой, приносит ему в следующий раз рассказик, где фигурирует зубной врач. Но никаких других следов врачебной деятельности персонажа больше в рассказе нет, и мог бы этот дантист быть, в принципе, кем угодно: студентом, гимназистом, присяжным поверенным…

А.К.: Это ты к чему?

Е.П.: А к тому, что уж если у Аксенова в «Бочкотаре» матрос Глеб, так он и думает по-матросски, и сны видит про боцмана Допекайло и манную кашу. Или вот там же старуха, которая ловит неведомого фотоплексируса и страдает от «игреца». Аксенов не эрудицией обладал, а неким писательским знанием, почти мистическим.

А.К.: Что и позволяло ему быть точным практически везде. Вот у него тот же Кирпиченко – характер магаданский, который в другом социальном слое, такой простодушный, невозможен. Это разве будет человек даже с немереными деньгами летать взад-вперед в Москву с Дальнего Востока? Но в это сразу веришь. Потому что это Вася сказал. Тот самый Вася, который дело знает. Ибо еще в детстве, когда вообще формируется человек, нахлебался этой дивной простонародной жизни в русской казанской нищей семье.

Е.П.: Да уж, нахлебался! Не случайно родственники писали его матери, когда узнали, что она уже освободилась: «Забирай Васяту, Женя, мы не знаем, что с ним вообще делать, никого не слушается». 1948-й. Мне тогда было два года. А тебе сколько?

А.К.: Мне? Пять. Я тогда первый раз полетел на самолете.

Е.П.: Так ведь и он в первый раз полетел, но только ему уже было шестнадцать. Но он летел самостоятельно! Для него ж путешествие из Казани в Магадан с миллионом посадок – это первое в его жизни большое, почти американское, как у Фенимора Купера, приключение. Аэропорт, небеса, мальчик в небесах. Сценарий «О, этот вьюноша летучий» не отсюда ли?

А.К.: И какое развитие все это новое получило в Магадане? Какие люди приходили в гости к матери и отчиму Антону Вальтеру! Он таких людей раньше вообще не видел в Казани! Там таких людей не водилось в его школьном и дворовом окружении. Окружении, хочешь не хочешь, советском. А здесь он увидел, скорей всего впервые, как в лагерном краю люди тайно, но и свободно молятся. Не боясь! Ты понимаешь, что́ для советского пацана было увидеть, как молятся не старушки старорежимные, а в общем-то молодые еще тогда друзья матери?

Е.П.: Или этот эпизод в «Ожоге», наверняка биографический, когда подросток напивается в теплотрассе среди «откинувшихся» политических и шлюх. И Антон, в романе Мартин, вытаскивает его оттуда. Ты об этом уже говорил, и ты прав: уникальный опыт. И, кстати, имперский, хотя бы географически. Шукшин ведь более локален, у него, пожалуй, только Алтай да Москва. Ну, еще черноморский курорт, куда прибывает отпускник из фильма «Печки-лавочки». У Шукшина нет этого магаданского ощущения огромнейшей страны…

А.К.: В «Печках-лавочках» как раз есть. Этот поезд, идущий через всю Россию…

Е.П.: У Шукшина есть один рассказ, как приезжает в алтайскую деревню богатый мужик с Дальнего Востока и покупает бедному родственнику мотоцикл с коляской. А за это, говорит, можно я на тебе покатаюсь? На твоей спине. Замечательный рассказ, но этот богатый дальневосточник описан глазами человека, всю жизнь прожившего у себя в деревне и о лагерных краях, «где золото моют в горах», знающего только понаслышке.

А.К.: Да ведь этот дальневосточник – практически аксеновский Кирпиченко, но только совсем чужой, несимпатичный и неромантичный. Вот она, литература!

Е.П.: А вот еще один эпизод из жизни даже не самого Василия, а Евгении Семеновны и Антона Вальтера. Они ведь после Магадана не сразу в Москву переехали, а сначала почему-то во Львов. Евгения Семеновна пыталась, значит, после того как помер Сталин, восстановиться в партии и вообще реабилитацию получить. Но в Москве прописаться оказалось невозможно, а во Львове удалось.

А.К.: Думаю, что это было в рамках заселения западных территорий СССР, освобожденных от фашистов.

Е.П.: Как так? Ведь это уже конец пятидесятых?

А.К.: Да заселяли, заселяли и тогда, а не только сразу после войны.

Е.П.: Вальтер после реабилитации недолго прожил. Он умер в 1959 году.

А.К.: За год до того, как Аксенов прогремел своими «Коллегами».

Е.П.: Ты, кстати, не знаешь, как Василий в Москве оказался, если здесь не прописывали?

А.К.: Да по знакомству устроился на работу врачом – и покатилось.

Е.П.: А где он первое время жил?

А.К.: Не знаю.

Е.П.: Писательские кооперативные дома в районе метро «Аэропорт» позже были построены?

А.К.: Думаю, примерно в это же время, в самом начале шестидесятых.

Е.П.: Там квартиру Евгении Семеновне дали как бы из милости? Как матери знаменитого писателя Аксенова?

А.К.: Я думаю, ей самой дали. Она к тому времени тоже стала очень известной. А впрочем, не знаю.

Е.П.: Я тоже.

А.К.: Утешу тебя. Чего мы с тобой не знаем – вряд ли кто знает. А знаем мы многое из того, чего тоже никто не знает.

Е.П.: Замысловато, но, пожалуй, верно.

А.К.: Время ушло, идет, уходит. Я, например, вроде бы все помню, но могу ошибаться. По-моему, у Васи сначала на «Аэропорте» была двухкомнатная квартира. А вскоре после рождения Кита, Алешки, он получил «на улучшение жилищных условий» трехкомнатную. Плюс на последнем этаже – так называемую мастерскую. Мастерская являла собой одну довольно большую комнату с низким потолком при коридорной системе. Как сейчас помню, это был дом 20, квартира 21. Либо дом 21, квартира 20.

Е.П.: Дом № 21. Точно! Потому что я больше года прожил в однокомнатной квартире покойной Евгении Семеновны, когда мы делали альманах «МетрОполь». И была она рядом с Васиным домом, на первом этаже дома № 23 по улице Красноармейской, на первом этаже около лифта.

А.К.: Это тот дом, который углом стоит?

Е.П.: Правильно. Там в другом подъезде жил тогда Фазиль Искандер… Что-то у нас разговор забуксовал, уперся в квартирный вопрос. Может, настала пора подвести итоги нашей первой главы с ёрническим, намекающим на известное стихотворение про Ленина названием «Когда был Вася маленький…»?

А.К.: Этот текст вообще можно было бы назвать «Удивительные приключения В.П.Аксенова в стране большевиков, рассказанные его друзьями». Ведь такая жизнь, как у него, мало кому из писателей выпала. Вот смотри, у тебя, например, с рождения и до шестнадцати лет ничего такого уж особенно яркого или экзотичного не было. И моя жизнь до шестнадцати лет тоже, можно сказать, не была, никак не протекала.

Е.П.: Ну да, в принципе. Обычное детство городского мальчика.

А.К.: А Вася познал за эти шестнадцать лет и богатство, и нищету, и общественное уважение, и горечь сиротского изгойства. Дело в том, что практически с самого начала его жизнь была очень странной, его ситуация с детства была уникальной. Ну скажи, ты знаешь имя какого-нибудь другого маленького мальчика, которого доучиваться в школе отправили на каторгу?

Е.П.: И все же я поостерегся бы сравнивать наши биографии. Мы – другое поколение, мы росли совсем в иной социальной среде.

А.К.: А почему не сравнить? Ты писатель, я писатель, он писатель. У него есть детская биография, у тебя и у меня. Она у всех есть. Тут дело не в поколениях, а в том, что кому пришлось испытать и какие из этого испытуемым сделаны выводы.

Е.П.: Выводы он сделал такие, что не случайно его считали к концу жизни то левым, то правым. Ибо и это тоже было заложено в детстве, где не было у него однозначных решений. А в дальнейшем – и черно-белого изображения окружавшей его действительности. В Магадане половина жителей были освободившиеся зэки. Если бы Евгению Семеновну арестовали второй раз не в Магадане, а в Казани, то ее сын был бы в городе как зачумленный, от него бежали бы, понимаешь? А здесь классная руководительница как ни в чем не бывало его спрашивает: «Вася, а почему ты не вступаешь в комсомол»?

А.К.: Это та, которая в жизни именовалась младшим лейтенантом Гридасовой? Колымская жена всесильного начальника Дальстроя генерала Никишова?

Е.П.: Да. И одноклассники его совершенно не чурались, хотя прекрасно знали, что его матушка уже в магаданской тюрьме, в «доме Васькова». Вот почему он столь ярко, хотя и неоднозначно описывал гэбэшников и «сталинских палачей», вообще всех, кто связан с репрессивными органами…

А.К.: Я все пытаюсь представить себе хоть кого-нибудь, кто поехал бы доучиваться в школе к матери на каторгу.

Е.П.: Но Евгению Семеновну к тому времени уже отпустили.

А.К.: Это неважно. Кто ж по доброй воле из гражданских ехал в Магадан: из Казани, из Москвы, из Ленинграда – откуда угодно? Кто ехал в Магадан? В Магадан везли! Странная судьба! Странная судьба…

Е.П.: Песня у Высоцкого была:

 Мой друг уехал в Магадан.
 Снимите шляпу, снимите шляпу!
 Уехал сам, уехал сам,
 Не по этапу, не по этапу.

А.К.: Ну, это уже шестидесятые. Хрущевская вольница.

Е.П.: А что тут, собственно, странного? Сидела бы его мать в Таджикистане, он в Таджикистан бы поехал. В Норильске – в Норильск.

А.К.: То есть он уже в шестнадцать лет принимал ГУЛАГ как часть своей жизни, как объективную реальность.

Е.П.: Я его как-то спросил: а как он в Казани отвечал на вопросы любопытствующих детей, где его родители? Вася втюхивал одноклассникам, что родители в длительной командировке на Севере. Помнишь «Судьбу барабанщика» Гайдара? Там у пионера Сережи отца, старого большевика, посадили, а мальчику сказали, что за растрату…

А.К.: А еще «Чук и Гек», помнишь?

Е.П.: Тоже подозрительный сюжет для эсэсэсэрии тридцатых годов. Мама с деточками живет в Москве, а папочка у них на далеком Севере, геолог, видите ли, в тайге. И они к нему едут на поезде через всю страну.

А.К.: В ссылку они к нему едут. Как наш Вася к маме.

Е.П.: Вот именно.

А.К.: Врастал. Это моя идея фикс. Аксенов врастал в страну, в народ. Он проникал по всем линиям, повсюду проникал. Вот почему он и писатель такой. Не певец города, но и не писатель – чистый деревенщик. Не совсем писатель-модернист.

Е.П.: Не писатель чисто интеллигенции…

А.К.: А еще про него многие годы говорили, что он молодежный писатель. Какой на хрен молодежный, если он до семидесяти пяти лет писал? Причем и про молодых, и про своих ровесников, и про стариков, которые живут триста лет. Молодежный? Нет. Народный? Нет! Интеллигентский? Нет. Он просто писатель, каковым и должен быть настоящий писатель. И сформировало его таким – детство.

Е.П.: Детство и отрочество.

А.К.: Пожалуй, да. Юность у него была уже другая. Юность его писательская не очень-то отличалась от юности, например, Анатолия Гладилина, кумира второй половины пятидесятых. Недаром Василий Павлович и Анатолий Тихонович подружились. А что – московская молодая богема, бунтари! Но какое разное, подчеркиваю, у них было детство!

Е.П.: А вот с Трифоновым интересно получилось у Аксенова. Познакомились они как писатели, а подружились из-за общности судеб. Оба – дети репрессированных. И у Окуджавы отца расстреляли.

А.К.: А у многих других пишущих все складывалось куда благополучнее. Ну, например, у Роберта Ивановича Рождественского, когда-то известного не менее Аксенова. Понимаешь, многие люди, несмотря на то что в нашей стране творилось черт знает что, прожили в общем-то нормальную жизнь. И детство у них было нормальное. Никакое.

Е.П.: И когда я в «Бочкотаре» читаю полубредовый монолог Володи Телескопова, я вижу, что это невозможно написать, не проживши такую жизнь, как Вася…

А.К.: В том-то и дело.

Е.П.: Помнишь то место, где Телескопов хвастается, что, когда он читал Есенина, то главбух рыдал? Так и видишь этого главбуха, расконвоированного в том же Магадане, где его некогда встретил школьник Аксенов и запомнил на всю жизнь. Пьянь и рвань декламирует «Не жалею, не зову, не плачу», растроганный главбух вспоминает всю свою несчастную жизнь…

А.К.: Я тебе скажу вот что: из меня вдруг лезут слова советского учебника литературы – «он вышел из гущи народной». Ты совершенно прав, не придумаешь ни с того ни с сего такую фразу. И не придумаешь, что плакал не кто-нибудь, а именно главный бухгалтер. Подобное нужно не один раз увидеть, услышать. С пьянью этой пожить надо, эта пьянь – люди, а не просто некая странная массовка, понимаешь? Надо угадать судьбу этого главбуха. Почему он в зэках выбился в придурки, а не застрял на общих работах? Подлец ли он? Если подлец, то почему прослезился, да? Это все надо видеть, это… Вася родился сразу в своей стране, не чужой. Не было бы писателя Аксенова без этого знания! Многие писатели, даже очень хорошие, страны не чувствуют, понимаешь? Не стану называть фамилий. Не из трусости умолчу, а потому, что это получится как бы в укор вполне уважаемым мною личностям.

Е.П.: Да и не надо. Я и так догадываюсь, кого ты имеешь в виду.

А.К.: И тут речь не идет о прозаиках, единственным достоянием которых был членский билет Союза писателей СССР. Те про людей вообще не писали. Я имею в виду, что они не писали о советских людях, пока эти люди еще существовали. О советских людях во всей их красе и о бочкотаре, которая у них «затоварилась, зацвела желтым цветком, затарилась, затюрилась и с места стронулась»… Но и многие люди с крупным писательским даром страну не чувствуют. Или не чувствуют своей. А Вася чувствовал. Хотя и был почти двадцать лет официальным советским писателем, а потом вообще эмигрантом.

Е.П.: Официальным – да. Но советским ли?

А.К.: Быстро же ты все забыл! А кем еще мог быть тогда официальный писатель, если не советским? Советский писатель со склонностью к инакомыслию, стандартный посетитель ЦДЛа, отдыхающий в Дубултах и Коктебеле, время от времени милостиво отпускаемый начальством за границу. «Ожог», ты скажешь? А кто тогда «Ожог» в стол не писал? Каждый советский писатель имел в столе свой «Ожог», включая деревенщиков и борцов «за возвращение к ленинским нормам».

Е.П.: Ну, допустим. Но откуда такая цифра – «почти двадцать лет»?

А.К.: Знаешь, когда он перестал быть советским писателем? Когда возвратил свой писательский билет в 1979 году в знак протеста против вашего с Ерофеевым исключения. Семьдесят девятый минус пятьдесят девятый равняется двадцать лет. Пятьдесят девятый – год его первой публикации.

Е.П.: И все-таки я думаю, что он, обладавший при Советах официальным признанием и неслыханной популярностью, всегда помнил бабушкин завет. Он мне рассказывал, что бабушка частенько говорила сыну, то есть Аксенову-отцу, нечто вроде: «Ты, Павлушка, высоко-то не возносись, падать больно будет». Ты представляешь, как вся эта деревенская аксеновская родня гордилась тем, что Павлушка – начальник Казани?

А.К.: Вот почему Васе не нужны были все эти «творческие командировки» – в колхоз, на завод. В смысле знания людей, знания страны его можно было бы сравнить только с лучшими из деревенщиков. Но и тем был ведом лишь один вид людей – крестьяне, которых большевики загнали в колхоз. А у него в жизни кого только не было – и врач Антон Вальтер, и бичи, и мужики вроде деда Моченкина, и столичная «золотая молодежь». Он не определенный слой людей знал – деревенских или интеллигенцию, – а весь народ. Поэтому я еще раз скажу: в этом смысле он был универсальным и уникальным русским писателем.

Е.П.: Но при этом в масштабах страны он был именно что столичной штучкой. Казань – столица Татарстана, Магадан – столица зэков, Питер, как нам нынче вдруг стало известно, – культурная столица, а Москва вообще столица столиц. Он и в эмиграции в столице поселился, в Вашингтоне. И везде он был свой. Это я говорю, как бы почетче выразиться, для унификации писательской универсальности и уникальности. А вот Виктор Петрович Астафьев, например, всю жизнь избегал столиц и умер в Красноярске. Это не для сравнения, не для выяснений, кто лучше, кто хуже. Это к тому, что Бог каждому свое судил. У Астафьева, кстати, отец тоже сидел «за вредительство». Я Астафьева очень уважаю, считаю его великим писателем, особенно после чтения его последней книги «Прокляты и убиты». Но вот у него в «Царь-рыбе» фигурирует некий московский хлюст Гога Герцев, которого он изображает в тонах, достойных советского сатирического журнала «Крокодил». Он явно не знает таких людей, а они, может быть, еще подлее, чем он думает.

А.К.: Или вот тебе другой пример – изумительно одаренный Василий Белов. Он когда своих, деревенских, описывает – все замечательно, все тонко, органично, весомо. И «Лад», и «Плотницкие рассказы», и «Привычное дело», и «Кануны». Но как только берется за горожан, например в романе «Всё впереди», – неизбежно получается несмешная пародия неизвестно на что.

Е.П.: Беда. Беда. Хотя Астафьев этого своего Гогу в конце концов убивает. Понимаешь, гибнет человек, а жалости к нему никакой.

А.К.: А потому что эти гоги и беловские столичные ублюдки – чужие для Астафьева и Белова люди.

Е.П.: О, точно! Чужие! А для Аксенова все персонажи – свои. Даже вся эта гэбэшная и гулаговская сволота, которую он описывает в «Ожоге». Даже ничтожный Фотий Феклович Клезмецов из романа «Скажи изюм». Не говоря уже о положительных персонажах вроде Володи Телескопова или Вадима Раскладушкина. Аксенова и в этом упрекали, что он не злится, а улыбается. Считали это признаком несерьезности, легковесности.

А.К.: Добродушная писательская улыбка – это тоже или дано, или никогда. Действительно, почти все, написанное Аксеновым, написано с добродушной улыбкой.

А.К.: Что ж, действительно пора подводить итоги. Писателя Аксенова с детства воспитала жизнь. Какая жизнь была – так и воспитала. Жизнь с деревенской нянькой, с мамой Евгенией Семеновной Гинзбург, троцкисткой, интеллигентной еврейкой, с папой – большевиком из крестьян…

Е.П.:…и тоже большим любителем Троцкого.

А.К.: Верующая нянька, папа, мама, пацаны во дворе, шпана – всё это вместе. Стиляги, шанхайские джазмены, выпавшие в Казань, сама Казань с ее Волжской флотилией и Свияжском, инвалиды-фронтовики, эвакуированные, книги, стихи, предвестие первой любви, «Рыжий с того двора», тоска по матери, отцу – всё вместе!

Е.П.: Всё! На сегодня заканчиваем.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Из заявления А.В.Аксенова в Управление детскими домами НКВД ТАССР

28 января [19]38 г.

Я – брат врага народа П.В.Аксенова, находящегося в настоящее время в Казанской тюрьме № 2. У П.Аксенова был сын Василий Павлович Аксенов – пятилетний мальчик, которого 20 авг[уста] 1937 г. органы НКВД взяли и распределили в детский распределитель НКВД. В настоящее время мальчик находится в одном из детских домов Костромского районо. Вот я и хочу просить вашего распоряжения о том, чтобы мне дали разрешение взять на себя заботу за содержание племянника, Васю. Тем более что в настоящее время органы НКВД возвращают детей репрессированных родителей их родственникам. Следовательно, я заверяю вас, что имею законные основания вернуть его к себе. Васильку будет у меня неплохо, ибо я педагог, люблю детей вообще, а его в особенности. Я обязуюсь обеспечить его всем необходимым, посвятить свою жизнь его образованию и коммунистическому воспитанию.

О себе сообщаю вам следующее.

В начале сен[тября] 1936 г. […] ЦК ВКП(б) командировал меня в г. Сталинабад (Таджикистан) на педработу. В Сталинабаде я работал в Таджикском и вечернем пединститутах и в 9–10 классах средней школы в качестве преподавателя истории народов СССР и новой истории. […]

1 июля я приехал к сестре в Казань, где имел в виду провести свой отпуск. 3 и 4 июля мне пришлось встретиться с П.Аксеновым. Он был тогда членом партии и работал на стройке гортеатра. 7 июля, после постановления президиума ВЦИК о предании суду П.Аксенова, последнего арестовали.

18 авг[уста] я вернулся из Казани в Сталинабад. 19 авг[уста] я сообщил секретарю парткома т. Назарову и члену парткома т. Кульчину о том, что мой брат и его жена репрессированы. Это заявление послужило причиной моего исключения из партии… […] После исключения из партии 8 сентября последовал приказ дир[ектора] ин[ститу]та о снятии меня с препод[авательской] работы. […]

С 19 авг[уста] я не работаю. После постановления январского пленума ЦК ВКП(б) мне разрешают работать в средней школе, правда, не по специальности. Думаю, что в Москве мне дадут работу по моей специальности. Я 14 лет работал преп[одавателем] истории. Никогда я не имел взысканий за свою работу… С братом с 1934 г. абсолютно никакой связи не имел… За его преступные действия, о которых ничего не знаю, кроме газетного материала, я несправедливо несу бездушное надругательство.

Вот, кажется, и все.

А.Аксенов (подпись).

P.S. Если в Москве разрешится вопрос о моем назначении на работу в тот или другой край, то я прошу вас разрешить Васильку жить в Казани у моей сестры.

Глава третья
Стиляга Вася

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Даже интересно, что после темы судьбоносной – детство писателя – мы говорим о пижонстве Аксенова.

АЛЕКСАНДР КАБАКОВ: А это тоже судьбоносное…

Е.П.: Да, я полагаю, что его стиль, одежда, и не только одежда, много могут сказать о нем. Я здесь очень надеюсь на тебя, потому что, извини, ты тоже пижон, тряпичник. Потому что у тебя…

А.К.: Хорошо, я тряпичник. Какой я тебе тряпичник?! Я вообще моду не признаю.

Е.П.: Извините, пожалуйста, Александр Абрамович.

А.К.: И прошу впредь…

Е.П.: Все, все, я признаю, полностью разоружился. Я только хочу сказать, что у тебя тоже, как и у Аксенова, цепкая память на детали, на названия, одежды в том числе. То есть внимание к вещному миру вообще.

А.К.: Да, это есть. Но что касается Васи – он был при этом странным образом невнимательным к вещам, я бы так сказал, меньше определенного масштаба.

Е.П.: Интересное наблюдение. Ведь его, наоборот, упрекали многие за внимание именно к мелочам.

А.К.: У меня есть этому, настаиваю, невниманию к мелочам объяснение. Когда Вася перестал быть сыном советского начальника, у которого было много всяких вещей, игрушек например, он стал сиротой, у которого не было ничего. Бедные люди не помнят деталей, потому что у них ничего нет, нечего помнить…

Е.П.: Ну как это у них ничего нет?

А.К.: А что, у Васи игрушек было много? Тряпичный львенок – он его на всю жизнь запомнил.

Е.П.: Вот именно! У бедных вещей мало, вот они их и запоминают. Я не могу сказать, что жил в богатой семье, но я, например, помню прекрасно с шестилетнего возраста свои вельветовые штаны, которые застегивались на…

А.К.:…пуговичку под коленкой?

Е.П.: Совершенно верно, на пуговичку под коленкой. Вельветовые, и цвет их помню, такие коричневатые. Что ж мне еще помнить, если не их? Именно потому, что небогатые, все запоминалось. Так что твое объяснение твоему же наблюдению, что Вася был невнимательным к особо мелким вещам, не проходит.

А.К.: Ты был небогатый, а он был нищий. Надо отдавать себе отчет: когда он по родственникам скитался, он нищий был, у него не было ничего. У него не было игрушек или почти не было игрушек.

Е.П.: По-моему, если прочитают это родственники Аксенова, они обидятся. Его дядя был не разнорабочим, он был все-таки преподаватель чего-то там, какого-то марксизма-ленинизма.

А.К.: Его, когда взяли Павла Васильевича, погнали с работы.

Е.П.: Но все-таки если у мальчишки была крыша над головой, то были и игрушки, хоть какие-то. Львенка, правда, у него в детдоме в первую ночь украли.

А.К.: Вот я и говорю… А игрушки развивают в человеке внимание к мелким вещам, они мелкие сами, они соразмерны мелкому человеку. И Васе в детстве было не на чем развивать такую память. А возникла и развилась эта память на вещи, в том числе и мелкие, у Васи, когда он стал подростком и юношей. Когда он стал стилягой. Потому что из этого и возникали стиляги – из неприятия окружающего мира и его мелких, даже мельчайших вещей. И потом Васино это стиляжество стало знаменитым. Спроси у среднего читателя: Василий Аксенов – кто такой? Это знаменитый человек, писатель и стиляга. Это просто вторым идет после писательства.

Е.П.: Чтобы все понять, достаточно посмотреть на фотографии Василия Павловича за многие годы. И на них видно, что он, конечно, стиляга. Но мне кажется, что вообще-то он не был типичный стиляга…

А.К.: Вот это правильно и довольно тонко. А был типичный – знаешь кто?

Е.П.: Кто?

А.К.: «Комсомолец примодненный» – это оголтелых стиляг выражение. И это было определение не нравственное, тем более не политическое, а чисто стилистическое, эстетическое, внешнее. В моей молодости было, и до меня было. «Комсомолец примодненный» – это что такое? Так, на вид не придерешься, комсомолец: костюмчик, галстучек, причесочка… А посмотришь внимательно – а причесочка-то с коком!

Е.П.: Во-о как…

А.К.: С небольшим, но коком. А небольшой кок – это, между прочим, куда круче, как теперь говорят, чем большой, потому что большой носили только сумасшедшие, оголтелые, которые по Броду, по Пешков-стрит, то есть по улице Горького в Москве ходили взад-вперед и больше ничем не занимались, ничего собой не представляли. И вкус у них был так себе, не вкус, а только протест – вот, не хочу быть как все вокруг. А небольшой кок носили студенты Гарварда. И костюмчик – вроде наш он, костюмчик, да не наш, а съездили его сшить в город Таллин, который теперь пишется с двумя «н» вопреки правилам не только русской, но и всякой человеческой орфографии, да, в Таллин съездили, и он весь совершенно не наш костюмчик. А то это и вообще чудом долетевший из самого города Нью-Йорка костюмчик от Brooks Brothers – чудом, через двадцатые руки – и осевший на таком счастливчике… А такой скромный, вроде бы и наш костюмчик, понимаешь?..

Е.П.: Совершенно верно, и ботиночки соответствующие. Гэдээровские ботиночки или чешские.

А.К.: Вот и видно по тебе, что ты маленький мальчик сорок, значит, шестого года рождения, и сиди, когда старшие говорят. Не было в конце сороковых в нашем обращении ни гэдээровских, ни чешских ботинок «Цебо»… А было две вероятности. Либо это были ботиночки «на тракторах», иначе говоря, «на манной каше», то есть знакомый сапожник наклеивал пластину сантиметра в три из белого каучука на подошву обычных ботинок. Но это был дурной вкус, был свой дурной вкус у стиляг. Либо надо было пойти в магазин «Военторг» и использовать совершенно противозаконные методы, а именно: уговорить старшего лейтенанта, который там что-то себе покупал. Милый такой молодой человек, красивый, прилично одетый, как я сказал, примодненный комсомолец, подходит и говорит: «Товарищ старший лейтенант, мне же не продадут, у меня же офицерского билета еще нет, я вот пока только в медицинском институте учусь в Ленинграде, возможно, попаду врачом на военно-морской флот, вы мне не купите, вот денежки, на ваш офицерский билет форменные морские ботинки?»

Е.П.: Что за ботинки?!

А.К.: Сейчас узнаешь… Ну, старший лейтенант покупает ботинки, а ботиночки-то эти хоть советского изготовления, а почти ничем не отличаются от хороших американских, которые теперь малосведущие люди называют стиль инспектор, и которые на самом деле называются “wings type”, то есть «типа крыльев», и которые в те времена назывались «шузы с разговорами». Ну, с узором таким на носах… Конечно, кто побогаче или у кого родители ездили за границу бороться за мир, те могли и настоящие американские заполучить. Можно было в случае удачи и фарцануть у иностранца, изловив его возле гостиницы… Но мы говорим не о профессорском сынке и не о бездельнике уличном, а о сыне «врага народа», студенте-медике с литературными интересами, да? Какие у него были возможности? С помощью подручных материалов создавать неброский, университетский гарвардский стиль… Я этого ничего точно не знаю, я это, так сказать, реконструирую, насколько вообще знаю такую среду и то время… А Вася-то как в воду глядел! Готовился – и попал-таки в американский университет…

Е.П.: Ну, я же говорю, ты тряпичник. Я вот этого не знаю ничего.

А.К.: Правильно, премного вам благодарны. За хорошую работу всегда получаешь по роже.

Е.П.: Ты же сам себя называл барахольщиком. И вот какие детали замечаешь, я вполне верю в эту сцену.

А.К.: То есть я ее, конечно, придумал, но она реально могла быть. Итак, что получается? Вася стал пижоном, стилягой, и вот с того времени он начинает запоминать вещи. В детстве этой памяти не было, поэтому мелкие вещи детства он не помнит и ошибается часто, в сочинениях ошибается. А вещи, соразмерные взрослому человеку, он хорошо помнит и никогда в них не ошибается.

Е.П.: Ты, наверное, прав, потому что он сам об этом пишет. О том, что он стыдился джинсов, которые из американской посылки во времена ленд-лиза получил, он смотрел на джинсы с отвращением потому, что это была рабочая спецодежда, вместо шевиотовых нормальных штанов ему дали джинсы. То есть понятно, что он тогда ничего такого, что отличало бы его от других ребят, никаких вещей, полных мелких интересных деталей, не хотел. Интересно, как он выглядел до пижонства?

А.К.: Есть фотография. Обычный мальчик из небогатой интеллигентной семьи.

Е.П.: А потом одежда огромнейшую роль играла в его жизни. Он и старик был элегантный, даже неправильно употреблять это слово – «старик» – по отношению к нему. Он до самой смерти был элегантный и умирал элегантный… Прекрасно одет был всегда, вернее, я даже не знаю, прекрасно или не прекрасно, я в этом не понимаю, но он всегда одет был стильно в том смысле, что у него всегда все было продумано: рубашечка, галстучек, жилеточка…

А.К.: Вася был… Вот я себе не представляю такую сцену: Вася очень плохо себя чувствует – а в последние годы такое бывало, и нередко, – и вот он встал и натянул что попало. Не могло такого быть никогда! Извини, не следует, наверное, тут о себе говорить, но раз уж ты меня назвал барахольщиком, а до этого тряпичником…

Е.П.: Ты себя сам назвал барахольщиком.

А.К.: Так вот: я посмею сказать, что, когда я буду помирать, если в этот день я все-таки еще смогу одеться, я не надену на себя случайное, что попало. Не могу, физически не могу! Вот физически не мог так поступить и Вася. И это просто такой тип мужиков, кстати сказать, интернациональный, не связанный так уж жестко с советским дефицитом всего и потому вещевым голодом, с нехваткой джинсов для трудящихся, – нет, это интернациональный тип.

Е.П.: Ну да, вот я смотрю на тебя и на себя – понимаешь, я-то как раз ровно наоборот: что есть под рукой, то и надену. Вот сейчас, например, я сижу в валенках, в старых джинсах, в непонятном свитере, который я откопал неизвестно где. А ты у нас сидишь в жилеточке, в рубашечке фирменной, в вельветовых брючках, да еще у тебя такая куртка сверху – уж не знаю, как на вашем языке это называется, может быть, «с разговорами» тоже куртка у тебя?

А.К.: Ты насчет себя если хочешь повыступать, то выступай, конечно, это дело твое, и право твое, ты человек свободный, в свободной стране живешь, в одной из самых свободных стран, если не самой свободной. А относительно твоих обобщений я замечу, что ты зря обобщаешь. Мало тебя партия учила…

Е.П.: Вот не люблю, не надо крутить. Что ты хочешь этим сказать?

А.К.: А вот что: я таких людей знал, которые точно так же, как и ты, плевали на продуманную элегантность, а получалось неплохо. И про себя ты придумываешь… Вот знаешь, кто именно такой человек был? Который как бы настолько забил на всю элегантность, что был сама элегантность? Это был Довлатов.

Е.П.: Ну, я бы не сказал, что он забил. Вот забил на всю элегантность художник Зверев, это да.

А.К.: Ну, он бомжом был. И тоже ведь, если присмотреться, был как-то элегантен!

Е.П.: Ну уж я не знаю, какая это элегантность…

А.К.: А такая, что он кирзовые сапоги даже носил стильно.

Е.П.: Я-то его видел в таких пэтэушных ботинках, без шнурков.

А.К.: А я его видел в кирзовых сапогах. И вот так выглядел! Знаешь, что я тебе скажу, Жень? Одаренные люди неэлегантными не бывают.

Е.П.: Это верно, но дело в том, что ведь Василий-то Павлович поддерживал стиль вполне сознательно, а не то что ему это было все равно…

А.К.: Правильно, я ж говорю, бывают такие люди, которые просто не могут одеться непродуманно. А Вася из этого вообще идею сделал.

Е.П.: Сделал идею. В его сочинениях нетрудно найти множество мест, где описано, как одеты люди, описано со значением. Например, он описывает какого-то известного поэта, называя его, извини, «дурно одетый марксистский пиздючок, весь пропахший ссаками»…

А.К.: Думаю, что это портрет.

Е.П.: Под такое описание многие советские писатели подходили. И вот за это Васю всякая критика, и советская, и антисоветская, порицала. Советская ругала за то, что он тряпичник, барахольщик, что он западник и преклоняется, обязательно у него марка рубашечки указана. И за это же, в сущности, его порицало суровое диссидентство: тут народ страдает, а он…

А.К.: Даже более строго порицало, чем советская критика.

Е.П.: Ну, может быть, и более строго. Советская власть, я думаю, вот почему на самом деле его порицала: она вообще боялась реалий.

А.К.: Несанкционированных? «Как в жизни»?

Е.П.: Она боялась любых реалий. Я сейчас тебе пример приведу. Казанский же человек Роман Солнцев мне жаловался. Он печатался при советской власти вовсю, но как же его мучили редакторы в «Молодой гвардии», где он издавался! Например, он пишет «налил стакан кисленького винишка “Мицхет”», а ему – убрать «Мицхет» и написать «налил стакан сухого белого вина». Почему-то у них были секретами все реалии жизни.

А.К.: Ну, это понятно почему. Потому что ты либо описываешь жизнь со всеми реалиями, с названиями и так далее, либо ты описываешь союзписательскую херню, никакого отношения к жизни не имеющую, а придуманную особыми писательскими головами. Они хотели, чтобы все описывали союзписательскую херню.

Е.П.: То есть вымышленный мир, где какие-то вымышленные советские люди ходят не в рубашках таких-то или таких-то, а ходят в некой мистической вообще одежде советского человека. Ты прекрасно помнишь, как выглядела толпа в пятидесятых годах, – сейчас она резко отличается: это, во-первых и в-главных, серо-черный цвет, во-вторых, всё одинаковое, как форма. Вот сейчас, какая ни была бы жизнь отвратительная, но одно уж точно хорошо – разноцветье…

А.К.: Давай мы вернемся вот к чему. Итак, Вася стал стилягой. А как он стал стилягой? Я считаю, что в два этапа… Нет, в три. Первый этап – оркестр Олега Лундстрема, джаз репатриантов из Шанхая приехал в Казань. Вася их увидел – а музыку такую он уже слышал по радио, на пластинках довоенных, – и тут он увидел, как выглядят люди, соответствующие этой музыке, причем это же были почти свои люди, русские. Ведь это же был не Дюк Эллингтон, про которого Вася уже что-нибудь, может, знал, имевший имя-прозвище Дюк – то есть «герцог» – за благородство, который, как известно, дважды не надевал один костюм, а костюмы шил исключительно на заказ у одного портного, а когда этот портной умер, он продолжал носить эти костюмы независимо от моды; и не красавец Каунт («граф») Бэйси в безумно дорогих шмотках! Нет, Вася увидел русских шанхайцев – да еще где? В Казани. Где они, будучи русскими людьми, уже вовсю жрали водку, а в залог, если не было денег, оставляли дорогие, но сношенные фирменные шмотки. И вот возникает история верблюжьего пальто, описанная Васей, – как он купил в комиссионке верблюжье американское пальто, которое сдал один из лундстремовских музыкантов, как доносил его до марлевого состояния и не хотел с ним расставаться…

Е.П.: Это первый этап?

А.К.: Да. Вася впервые увидел то, что из него сделало стилягу. Второй этап – когда он приехал в Ленинград. Все эти много раз описанные им ветры Невского проспекта, задувающие с Запада, да? А на самом деле он, будучи человеком талантливым, в Питере немедленно сошелся с такими же талантливыми молодыми людьми. Вот этот вошедший в историю детдом ахматовский… А они, в свою очередь, будучи талантливыми молодыми людьми, были обязательно, это неизбежно, питерскими стилягами. Это второй этап. Вася почувствовал нечто новое: ну, шанхайцы понятно, они приехали хрен его знает откуда, Шанхай, но вот он, Питер, русский город, Ленинград – а совершенно другая, несоветская имеется жизнь, совершенно по-другому, не по-советски выглядят некоторые люди. И там, почти в это же время, формировался почти что вечный, в высоком смысле, Васин антипод – Бродский Иосиф Александрович.

Е.П.: Совершенно верно. Как раз я хотел сказать, что это был общий их стиль. Сейчас напечатаны мемуары одной итальянки, она жила в Венеции, очень интересные мемуары. Так она пишет, что так с ними со всеми, с питерскими гениями, и познакомилась, потому что она Иосифу Александровичу привезла две пары джинсов. И не любят, не любят вспоминать «ахматовские сироты» – впрочем, они, естественно, и это название не любят, ну, прошу прощения… Да, не любят вспоминать, что Иосиф Александрович имел в компании звание «гений комиссионок».

А.К.: И наш Василий Павлович не чужд был комиссионным магазинам. Его рассказ «Три шинели и Нос» – именно про то, как он в казанской комиссионке покупает пальто лундстремовского музыканта, американское верблюжье пальто, а потом, доносив его до рядна, в ленинградской комиссионке покупает пальто, сшитое из офицерского шинельного отреза… Ну, мы об этом еще вспомним. И третий этап – переезд в Москву и ЦДЛ. Три этапа – шанхайцы, питерская золотая литературно-художественно-невскопроспектная молодежь, переезд в Москву и ЦДЛ, «пестрый» буфет. В ЦДЛе, при всем том, что там сидел Суров, при всем том, что там витала…

Е.П.: Путаешь, не Суров, а Васильев там сидел.

А.К.: Суров.

Е.П.: Поэт?

А.К.: Драматург, критик Суров. Антисемит, который сидел и жидов считал. Как сосчитает, так стакан выпьет и еще злее станет.

Е.П.: Но был другой еще, про которого написано было: «Поэт горбат, стихи его горбаты. Кто виноват? Евреи виноваты». Это не про Сурова?

А.К.: Не знаю, про кого… Неважно, это не по теме. Итак, ЦДЛ, Центральный дом литераторов имени Фадеева, цитадель праведной идеологии и стукачества, и, как правильно заметил Василий Павлович, пахло там ссаками – от этих людей. Там бывали люди, которые считали, что чистить зубы – это антисоветский выпад. Но при этом бывал и Симонов с английской трубкой из огромной своей коллекции, с хорошим английским табачком, в куртке кожаной летной американской… А? «Над утлым носом нашей субмарины…» И Илья Григорьевич Эренбург редко, но бывал. И с трубочкой не хуже, чем у Симонова, а костюмчик-то просто сшит, извини за выражение, в Париже…

Е.П.: А другие борцы за мир? Не столь элегантные, но тоже хорошо одетые.

А.К.: А другие, как ты совершенно верно заметил, извини, почти процитировав мое сочинение «Подход Кристаповича», другие «борцы за мир» тоже не отставали. И таких борцов за мир там было немало. И они были отвратительны Васе, потому что, конечно, ничего общего, допустим, между советским агентом влияния Ильей Эренбургом, известнейшим агентом влияния, и примерно таким же Константином Симоновым – и Васей тогда быть не могло. А тут еще где-то и Полевой в приличном твидовом пиджачке, тоже пиджачок не из «Москвошвея», ты понимаешь…

Е.П.: Полевой? Не Катаев?

А.К.: Конечно, Катаев, это я заболтался. Полевой тут ни при чем, он потому у меня всплыл, что Катаева на «Юности» сменил… И ничто так не шло к английскому твиду Валентина Петровича, как золотая звезда Героя Соцтруда.

Е.П.: Это точно! Именно очень шла золотая звезда…

А.К.: А с такой золотой звездой на твиде бывал не только Катаев, а и Сергей Владимирович Михалков, царство ему небесное. Этого я сам несколько раз наблюдал, и по-другому, кроме как в дорогущих, первосортных, заоблачных английских твидовых пиджаках и с золотой звездой Героя Соцтруда, в другом виде он там, в ЦДЛе, не появлялся. Зайдет, возьмет коробку пирожных – и домой, через дорогу, на Воровского, то есть, конечно, на Поварскую… И вот Вася оказывается среди этих не худо одетых, но совершенно ему чуждых монстров, богатырей совписа. А с другой стороны – и ровесники Васины не отстают, шлюзы оттепелью открыты, пошли у них публикации, гонорары, заграничные поездки – ну, у кого больше, у кого меньше, – появились соответствующие и возможности приодеться. А поскольку мы договорились, что всякий талантливый человек по-своему элегантен, стилен, то появились и чемпионы элегантности. Вот, пожалуйста, – Евгений Александрович Евтушенко. В этом случае, конечно, не столько об элегантности следует говорить, сколько об экстравагантности, но экстравагантности первосортной… А Андрей Андреевич Вознесенский! Человек, показавший всему СССР, что такое шейный платок! А Белла Ахатовна Ахмадулина в скромненьком черном платьице, которое вечно в моде и называется маленькое черное платье, в точно таком же платье, как Эдит Пиаф! А Евтушенко тогда все-таки еще стеснялся носить вышитые латино-американские рубахи, но он носил, например, темно-синий джентльменский костюм с ярко-алой подкладкой, что очень стильно, ничего не скажешь.

Е.П.: Ну и память у тебя…

А.К.: А Андрей Андреевич выходил в Политехническом просто в клетчатом сером пиджаке, клетка пье-де-пуль, то есть «куриная лапка», и это был та-акой вызов… Как думал стукач, который сидел в первом ряду? Ты советский человек, тебе доверили сцену Политехнического музея, вот справа Кремль, вот слева – ЦК КПСС, вот прямо – КГБ, а куда ж ты, вражина, в таком пиджаке вышел, да еще и с платочком на шее? А иногда и того хуже – в свитере, как работяга, и эта Ахмадулина тоже в свитере, неприлично даже. Разве что скромный, да и бедноватый по тем временам Окуджава, недавно вернувшийся из Калуги, выглядел по-советски…

Е.П.: Его верх элегантности был, я помню, твидовый же пиджак с замшевыми заплатками на локтях…

А.К.: Это уже много позже было… И вот, понимаешь, оказывается наш Вася, казанский, потом питерский парень, в такой среде. И формирование стиляги заканчивается. А начинается то, что вообще очень характеризует Аксенова: он быстро становится первым литературным стилягой, первым, как он и во всем становился первым… Надо представить себе, отчасти вспомнить тогдашний литературный быт. Существовала новая, молодая, русско-советская литература: прозаики Гладилин, Кузнецов, поэты Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский… Яркие все люди, просто в быту яркие, стильные, шикарные… В этой среде не то чтобы стиляги все, но все заметные, стильные и, не в последнюю очередь, уже неплохо зарабатывающие, за границей бывают… И тут: здрасьте, я Вася. А что происходит дальше? А дальше Вася становится номер один – ну, или около того, – среди них как автор, и Вася становится номер один среди них как стиляга! Суть вот в чем: Аксенов может жить только номером первым, он просто сориентирован с молодости на это, он возмещает Казань, нищету, всю эту как бы второсортность сына «врага народа» – и теперь он номер один. Будем откровенны: вот Гладилин, с которым они очень дружили всю жизнь. Толя ведь начинал ту прозу своей «Хроникой времен Виктора Подгурского», помнишь, в «Юности»?

Е.П.: Неужели ж не помню…

А.К.: И вот Вася Толю Гладилина «сделал на повороте» – Анатолий Тихонович, как любитель скачек, мне это выражение, надеюсь, простит.

Е.П.: Интересная у тебя мысль… А не полагаешь ли ты, не подходишь ли ты таким образом к причине его смерти, например?

А.К.: До смерти еще доживем, Жень, поговорим еще об этом… А пока – первый, первый номер.

Е.П.: Ты говоришь, а у меня все в голову лезут различные наблюдения и воспоминания. О том, кто хорошо был одет в среде советскописательской. И вывод такой: дело не в том, кто был хорошо одет, а кто отвратительно, а в том, что одежда Аксенова всегда была еще и протестом.

А.К.: Вот у вас, товарищ секретарь Союза советских писателей, твидовый пиджак с золотой звездой, а я буду еще покруче. И даже подороже.

Е.П.: Да, и подороже, потому что знайте, что эта страна наша, а не ваша. И мы не хуже вас, а лучше, и одеты даже лучше. Это такой конформизм, но как-то так… наоборот. И в этом много подросткового, юношеского. А в позднем Аксенове, в поздней прозе, исчезли названия марок и всего прочего, он уже не пишет, какой сорт виски пил. В жизни стиляга остался, а из литературы это ушло.

А.К.: Я тебе даже скажу, на чем это кончилось. Это кончилось на его первом, на мой взгляд, настоящем американском романе «Новый сладостный стиль».

Е.П.: Согласен. И вот еще что: все это внимание к вещам, к брендам, как теперь говорят, ведь было у него вначале наивно и в литературном смысле старомодно, традиционно. У писателей ХIХ века все это было.

А.К.: Правильно, начнем хоть с Пушкина.

Е.П.: Да, еще не было человечество развращено, не видело в каждом упоминании какого-нибудь предмета и его марки скрытую рекламу. Да ее и не было вообще…

А.К.: Поэтому у Пушкина чуть ли не в каждом стихотворении – бренд.

Е.П.: И никто не упрекал его в этом, никому в голову не могло прийти… А Василию Павловичу, кроме естественного для писателя стремления описать реальную жизнь, а не совписовскую – ну, мы уже об этом говорили, – было наслаждением упомянуть марку, потому что он ее знает, понимаешь? Мне кто-то сказал из славистов еще в восьмидесятые, что поэтому чувствуется в Аксенове советский человек, а мы, он сказал, просто не замечаем этих марок.

А.К.: Со славистом не согласен. А Пушкин тоже был советский человек? Или он другой рифмы к «обед», кроме как «брегет», придумать не мог?

Е.П.: При чем здесь Пушкин-то?

А.К.: Пушкин тоже советский человек?

Е.П.: Брегет – это уже стало нарицательным названием часов.

А.К.: После Пушкина.

Е.П.: Да, факт, признаю.

А.К.: После Пушкина, дружок мой, а во времена Пушкина «Брегет» был просто фамилией производителя и новомоднейшей маркой очень дорогих швейцарских часов. Собственно, и до сих пор…

Е.П.: Ну да, и, кстати, эта, как ее, шляпа-то…

А.К.: Боливар.

Е.П.: Точно, боливар. Пожалуйста.

А.К.: «Надев широкий боливар…» Что это значит? Это значит, что, во-первых, Онегин – модный человек, он носит широкополую шляпу модного фасона. И, во-вторых, какого именно модного? Вольнодумного, революционного, названного в честь южноамериканского революционера Симона Боливара. Это примерно так, как в разгар левацкой моды – майка с Че Геварой. Или как в семидесятые – джинсы аксеновские, хипповые, клеши…

Е.П.: Ты себя цитировал, а мне-то ведь тоже хочется… Я придумал ставшее популярным выражение: мол, вся современная русская проза вышла из аксеновской джинсухи… Это очень относится к нашему нынешнему разговору. И сейчас я тебе расскажу о происхождении этой, возможно, спорной мысли, понимаешь. Значит, дело в том, что, когда я жил в квартире… в квартире покойной Евгении Семеновны Гинзбург, там висела Васина куртка джинсовая, очень красивая, такая, с беленьким воротничком, примерно в таких сейчас ходят многие бомжи… понимаешь.

А.К.: Воротник из искусственного меха.

Е.П.: Да, из искусственного меха. И мне эту куртку страшно хотелось поносить, понимаешь, но я боялся, что я курточку-то возьму, выйду – и Васю встречу. Нехорошо. Я поделился сомнениями…

А.К.: Да и затрещит тулупчик-то…

Е.П.: Нет-нет, еще все о’кей было тогда, тогда еще у меня был вес примерно на пятнадцать килограммов меньше. И вот я поделился этими сомнениями с другом, Виктором Владимировичем Ерофеевым, а он человек добрый, значит, не прочь дать совет товарищу, и он мне дал совет.

А.К.: Бесплатный.

Е.П.: Да, бесплатный. Он сказал: ты курточку-то бери и иди в ней гулять в метро, и там можешь гулять в ней хоть весь день.

А.К.: Потому что Вася там не бывает.

Е.П.: Ну да, Вася уже тогда в метро не ездил.

А.К.: Так ты надел эту курточку-то?

Е.П.: Нет. Здесь уже возникает тема моих отношений с Василием Павловичем Аксеновым – не только духовных, но и материально-одежных. А эти отношения тоже много говорили о нем, о его вкусе. Я помню, он на какой-то день рождения подарил мне замечательную элегантную жилеточку, такую красную.

А.К.: А, я помню ее…

Е.П.: До сих пор мой сын Вася носит ее.

А.К.: Я помню ее, стильная. Наверняка куплена в Лондоне.

Е.П.: Нет, это он подарил еще до того, как уехал.

А.К.: Ну и что? Что, он до отъезда в восьмидесятом году в Лондоне не бывал?

Е.П.: Да, может, и привез… А уже после его отъезда, через какое-то время, мне звонит одна иностранная дама и говорит: вам от вашего друга Василия есть одна вестчь, так примерно она произнесла. Теперь-то она без акцента говорит, вышла замуж за русского и здесь живет… Да, и вот мы встречаемся с ней в лютую стужу около гостиницы «Пекин», я получаю сверток, а там так называемый дутик – пальто тогда модное.

А.К.: Ни фига себе! Это ж объемный был подарок…

Е.П.: И вот я в Васином дутике хожу…

А.К.: Хорошая вещь, во-первых, элегантная, во-вторых, полезная, теплая.

Е.П.: И сапоги мне Вася же прислал, называлась фирма вроде «Билли Джеймс», эта надпись была на подошве, идешь, а на снегу отпечатывается – «Билли Джеймс», «Билли Джеймс», «Билли Джеймс»… Я это даже в рассказ один вставил. Да… Слушай, раз уж мы Бродского упомянули, есть история и о нем в связи с передачей одежды из-за бугра. Это ведь прямо ритуал такой был… Как только отъехал наш дорогой Юра Кублановский, его вышибли, и примерно проходит полгода, мне звонит француз какой-то, назначает встречу, я, значит, покупаю две бутылки шампанского, встречаю его на метро «Университет» – он жил в университетской гостинице, – мы идем с ним в какой-то гнусный шалман, выпиваем две бутылки шампанского, француз пьянеет и говорит, что вот на нем дубленка, она такая потертая, прямо надо сказать, но очень дорогая, не сомневайтесь, и это ваш друг Кублановский вам послал, и он просил, чтобы вы мне дали взамен, ну, какую-нибудь любую одежду. А я был тогда в стужу, прямо надо сказать, одет в китайский плащ, причем очень старый. И я говорю, вы знаете, у меня вот только китайский плащ. А он говорит: «Это настоящий китайский плащ? И вы мне можете его отдать?!» Он был в восторге. А плащ синего такого мерзкого цвета и продувается насквозь… К изумлению пьяни в этой пивной, которая удивлялась, чего два придурка сначала пили шампанское в пивной, а потом один снял дубленку дорогущую и отдал другому, который ему плащ поганый взамен отдал… Ну, подумали ханыги, или допились, или в карты проиграл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.