Евгений Николаевич Понасенков
Первая научная история войны 1812 года

Потомство воздаст каждому по заслугам. Тем больше оснований посмеяться над недомыслием тех, которые, располагая властью в настоящем, рассчитывают, что можно отнять память даже у будущих поколений.

Публий Корнелий Тацит

Рабство существует в России потому, что Император не может без него царствовать. По множеству причин Россия была неизбежно отстранена от всеобщего развития цивилизации, исходящей из Рима.

Граф Жозеф Мари де Местр

Неприятель одержал победу…

Генерал А.П. Ермолов о Бородинском сражении

Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем вашу империю, во всеобщем разорении… И не один класс, но все классы объединяются в обвинениях против вас.

Из письма великой княгини Екатерины Павловны брату (Александру I), 1812 г.

Никакой, даже самый идиотический, идиот не сможет приписать неслыханные катастрофы Наполеона слабоумному Кутузову и его безвольному повелителю.

Командующий Союзной армией князь К.Ф. Шварценберг, 1814 г.

Суди сама, до какого падения дошла наша армия, если старик унтер-офицер и простой солдат остаются во Франции, а из конно-гвардейскаго полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием в руках и лошадьми. Они уходят к фермерам, которые не только хорошо платят им, но еще отдают за них своих дочерей.

Из письма Ф.В. Ростопчина жене (1814 г.)

Войска от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали, как хорошо в чужих землях. Сравнение со своим естественно производило вопрос: почему же не так у нас?..

Гвардейский офицер и писатель А.А. Бестужев

Простите! Ваше Сиятельство, что командировки для усмирения мятежа в Арзамас и Астрахань воспрепятствовали мне до сего времени представить Вашему Сиятельству сочинение мое о войне 1812 года и присоединить нижайшую просьбу о поднесении с прилагаемым для Государя Императора экземпляром и письмо Его Величеству.

Из письма П.А. Чуйкевича А.А. Аракчееву, 1814 г.

Величайшее несчастье России заключается в безнаказанности высших сановников, а также в изобилии всевозможных наград, которые лишь изредка и только отчасти достаются самым достойным.

Наталия Нарышкина (дочь градоначальника Москвы Ф.В. Ростопчина)

Историю России прячут от русских и хотят скрыть от всего мира. Воспоминания о том, что происходило вчера, является собственностью императора. Он меняет на свое желание летописи страны и ежедневно раздает своему народу исторические истины, которые совпадают с выгодой момента.

Маркиз Астольф де Кюстин

Иные так расхваливают свою родину, что, словно мечтают ее продать.

Жарко Петан

Трагедия должна быть школой для королей и народов; это – наивысшая ступень, которой может достигнуть поэт.

Наполеон (в беседе с И.В. Гёте)

Легче одурачить людей, чем убедить их в том, что они одурачены

Марк Твен

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПОНАСЕНКОВЫМ ЕВГЕНИЕМ НИКОЛАЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПОНАСЕНКОВА ЕВГЕНИЯ НИКОЛАЕВИЧА

На первой доске переплета и на форзаце: «Битва на Москве-реке», офорт, Париж, 1820-е гг.

На нахзаце: «Эпизод Московской кампании 1812 года», офорт, Париж, 1820-е гг.

(оба предмета из личной коллекции Е.Н. Понасенкова).

Публикация и распространение иллюстраций возможна только с письменного согласия Е.Н. Понасенкова.

Рецензенты

А.Н. Сахаров – доктор исторических наук, профессор, председатель Научного совета Российской академии наук «История международных отношений и внешней политики России», председатель Диссертационного совета ИРИ РАН «История России до XX века».

М.И. Кротов – доктор экономических наук, профессор СПбГУ.

Л.П. Колодникова – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

М.С. Гедин – кандидат исторических наук (Украина).

А. Мельник (Франция) – профессор геополитики ICN Business School (Университет Нанси).

А.А. Васильев – военный историк, архивист, научный редактор журнала «Старый Цейхгауз».

Н.Ю. Шведова – старший научный сотрудник, хранитель коллекции «Редкая книга» музея-панорамы «Бородинская битва».

А.Б. Савинов – историк искусства, старший научный сотрудник музея «Усадьба Лопасня-Зачатьевское».

Н.В. Арутюнова – кандидат политических наук, преподаватель Дипломатической академии МИД России.

А.А. Бринцева – кандидат искусствоведения.

Т. Сакоян (Армения) – преподаватель истории Армянско-Российского международного университета «Мхитар Гош».

Князь Н.Д. Лобанов-Ростовский (США) – коллекционер, почетный член Российской академии художеств, член Союза благотворителей музея «Метрополитен» (Нью-Йорк).

Граф А.Н. Каменский – реставратор, коллекционер предметов искусства, потомок русских участников наполеоновских войн.

© Иллюстрации, концепция макета обложки – Понасенков Е.Н., 2020.

© Издательство АСТ

От автора

Вместо того чтобы бросать мне несправедливые упреки, попробуйте сделать лучше, чем я.

Наполеон Бонапарт

Свободен лишь тот, кто может позволить себе не лгать.

Альбер Камю

В мире существует множество ярких явлений, которые в представлении не только обывателя, но подчас и специалиста, кажутся понятными и известными, хотя, на самом деле, их суть до сих пор не раскрыта. История – это, безусловно, наука, но наука весьма молодая. Большинство тем еще просто физически не успели стать изученными научно, объективно. Еще больше не повезло сюжетам масштабным, эффектным и важным для идеологии государства: многие из них сфальсифицированы пропагандой практически с самого начала – и в подобном виде давно вросли в бессознательное масс. Даже исследователям, которые пытаются взглянуть на упомянутые непростой судьбы темы поверх догм, зачастую не хватает энергии, личностной свободы и масштаба, чтобы решить проблему на принципиально новом – качественно ином уровне. Они все равно остаются в психологических путах привычных концепций, определений и терминов.

Все вышесказанное в полной мере относится к «Русской кампании Наполеона» – к войне Шестой антифранцузской коалиции 1812 года (1812–1814 гг.) – и вообще к той эпохе в целом. Завалы мифов, откровенной лжи, ограниченности национальных исторических школ – вот главные враги историка. Несмотря на многие тысячи сочинений, война 1812 года до сих пор не вписана в контекст мировой Истории – и, по сути, даже в военную и общественную картину антифранцузских коалиций конца XVIII – начала XIX вв. Война – это отнюдь не только боевые действия (а применительно к той эпохе – они лишь звучная подробность, с точки зрения физического масштаба происходящего): нам важно понять соотнесение смыслов, исторических и цивилизационных систем! Мы должны научиться чувствовать атмосферу ушедшей эпохи, но не забывать извлекать практическую пользу из знаний о прошлом. Задача истинного ученого – сродни математическому анализу, лишенному пристрастий и попыток конструирования или оправдания устаревших псевдонациональных мифов. Нам давно пора выяснить самые простые вещи: кто такие участники, почему произошел конфликт между странами столь отдаленными географически, кто участвовал, за что сражался, как себя проявил и какие понес потери? Огромный, возможно, первостепенный интерес представляет поведение и отношение к происходящему общества, а также то, как модель жизни стран-противников прошла проверку временем. Кто оказался истинным победителем в боях 1812 года – и в Истории, с точки зрения опыта двух веков?

Чтобы избежать блуждания в душных «комнатах», населенных чучелами мифов, переполненных государственными «копролитами» и прочим, насажденным прислужниками идеологии, я обратился к широчайшей базе документов – к первоисточникам. Именно они должны диктовать историку его «мнение». Факты и логика – вот все, что нам необходимо. Безусловно, историография важна – и ее разбору, спору и подтверждению отдельных положений данное исследование обращено в немалой степени. Надо сказать, что только сегодня, по прошествии более двухсот лет, мы имеем возможность в полной мере исследовать необходимый массив источников. Ускорение технических возможностей перемещаться из страны в страну, из архива в архив, из библиотеки в библиотеку, а также появление на рынке значительного числа семейных архивов деятелей наполеоновского времени (к чему, к сожалению, большинство моих коллег отнеслись без должного внимания) – позволили значительно расширить исследовательскую базу. Не стоит на месте и методология науки: целые дисциплины становятся вспомогающими историческому знанию. Однако именно их мои коллеги и проигнорировали.

За последние годы и десятилетия многие науки (например, физика, биология, физиология, нейрофизиология, генетика, астрономия и т. д.) сделали колоссальный шаг вперед – а история стала отставать, я бы сказал, эволюционно. Лень и патриархальность в характере многих моих коллег, а применительно к темам, контролируемым идеологией некоторых отстающих государств, ситуация усугубляется малодушием или нежеланием что-либо изучать всерьез, если можно легко получить бюджетный грант за набившие оскомину вульгарные псевдопатриотические басни.

В немалой степени причиной научного отставания стал описательный подход к изучению войны 1812 года. Двести лет из года в год выпускаются тонны печатной продукции разной степени филологического качества, которые лишь бестолково повторяют пересказ передвижения батальонов и эскадронов, не анализируя главное: почему эти соединения стали враждовать, почему оказались в том месте и в то время, кто в них состоял – и к чему привело их противостояние?! Лишь единицы авторов радуют тем, что пытаются хотя бы уточнить по первоисточникам упомянутые передвижения и количество наличного состава, но до упомянутого анализа на качественном, масштабном уровне не доходят. Никто до меня не предпринял попытки капитальным образом понять, как был создан миф о 1812 годе, когда и кем была подменена реальность.

Я подчеркну: мы должны использовать, возможно, слишком сухие, но строго научные (и тем красивые!) методы, формулы и термины. К примеру, необходимо осознавать, что невозможно полностью отождествлять Российскую Федерацию с государством, погибшим в 1917 году (и до того уже со времени интересующих нас событий 1812 года эволюционировавшее более ста лет) – с Российской империей. Разные смыслы, разная территория, идеология (и ее запрещение на официальном законодательном уровне сегодня) и т. д. Ученые не могут себе позволить говорить «мы» в отношении тех конкретных людей, которые жили двести лет назад и в другой стране – это физиологически ошибочно и моментально убивает главное: непредвзятость, объективность. Кроме того, пора перестать спекулировать разного рода вымышленными «нравственными» победами. Вы можете себе представить, чтобы, предположим, химическая реакция в лаборатории прошла бы одним образом, а лаборанты доложили бы в статье, что, «с нравственной точки зрения», результаты совсем другие?! Или математик оспорил бы таблицу умножения, аргументируя, что «с нравственной точки зрения», дважды два – не четыре, а, предположим, 31,9, причем семь – больше восемнадцати (не ищите в этих цифрах скрытого смысла – они не имеют никакого смысла, как и те нечистоплотные приемы, которые я ими высмеиваю)? Прозорливые читатели, знакомые с моими уже опубликованными работами, конечно, догадались, что речь идет, к примеру, об итогах Бородинского сражения, когда, имея в оборонительной позиции больше войск, чем противник, М.И. Кутузов умудрился проиграть битву и сдать Москву (вдобавок оставить в ней около 30 тысяч русских раненых, большинство из которых сгорели заживо в подожженном собственными властями городе!), но служанки идеологии пытаются это выдать за грандиозный успех!

Именно поэтому мне пришлось выбрать для своей новой монографии о войне 1812 года то название, которое вы видите на обложке. Фактически все пришлось начинать заново: по первоисточникам, с логикой и математикой вместо отвлеченных беллетристских категорий, с максимальной внутренней свободой и желанием понять суть явления. Моя первая монография 2004 года называлась «Правда о войне 1812 года»: в ней я начал этот процесс, объяснив характер конфликта как очередную антифранцузскую коалицию. Впервые с цифрами в руках я разоблачил удобный для оправдания агрессивных планов Александра I миф о тотально негативном влиянии присоединения России к торговой блокаде Англии – и сегодня моя точка зрения стала доминирующей среди ученых. Я также показал истинное отношение ряда сословий к войне: оказалось, что «единение всех вокруг трона» – это также продукт идеологической лжи. Более того: одна из глав была специально посвящена теме коллаборационистов.

Теперь же мы увидим полную картину происходящего. Я использовал системный подход: в хронологической системе координат объяснены явления как таковые, в их развитии вглубь и вширь, а также я обратился за содействием к смежным научным дисциплинам. В немалой степени название объясняется и принципиальной позицией моей приверженности к материалистическому подходу и к знанию эволюции.

До чего же дошло (а вернее, докатилось) наше общество и научное сообщество: ученый вынужден заявлять, что он знает и принимает теорию эволюции – и это в XXI веке! Подобное понимается не априори, как естественное для образованного человека, единственно возможное для научного изыскания и вообще психически адекватное, но о том приходится говорить специально! Какая цивилизационная яма! Какой регресс!

Далее. Мои предшественники зачастую вырывали события из контекста, не могли увидеть общей картины. Необходимо было объединить полезную для раскрытия темы информацию об экономике, географии, климате, антропологии, физиологии, дипломатии, военном деле, законотворчестве, искусстве и т. д. Статистические выкладки должны идти рука об руку с созданием психологического портрета главных действующих лиц.

Я полагаю верным открыто и внятно сказать и о следующем. Все изложенное в книге стало возможным благодаря моей внутренней свободе – и свободе, в том числе и от пресловутых бюджетных грантов, госзаказа. Меня, к примеру, невозможно «отчитать на кафедре», «вынести выговор», «лишить премии», «задвинуть по проекту», «понизить в должности», «уволить» и т. д. Сам я не «подставляю» своим правдоискательством «коллектифф» (в подобном меня часто обвиняли в бытность мою студентом исторического факультета МГУ). Безусловно, мне было бы проще, сытнее, безопаснее, простите, «мычать в стаде», не тратя НИКАКОЙ энергии, не разыскивая никакие документы – просто повторять, подобно попугаю, засаленные фразочки из репертуара казенной пропаганды эпохи крепостного рабства или сталинских репрессий (а именно тогда и изобретались все главные тезисы об «отечественной войне 1812 года»). Эти мерзости, как блохи в диване, продолжают жить в нашей общей исторической «квартире» – и пора бы уже их вывести (а лучше выкинуть вместе с трухлявым «диваном»). Да, мне было сложно без упомянутых грантов, без регулярной поддержки, без тепленького местечка, столь любимого многими моими «коллегами». Мне приходится самому зарабатывать на поездки по архивам, библиотекам и полям сражений в разных регионах и странах. В этом мне помогли и другие профессии, которыми я обладаю.

На самом деле, режиссура, актерское и певческое мастерство дают очень многое и для профессии ученого-историка. Вы лучше понимаете драматургию событий, детальнее разбираете логику и антилогику поступка персонажа. Вы знаете, что такое руководить большими группами людей и выходить на общение с залом, а иногда и с площадью, с толпой. Как кабинетный «младший научный сотрудник» может понять, что происходило, когда тому или иному историческому персонажу необходимо было овладеть настроением толпы – «зала»? Как попытаться верно прочувствовать многие нюансы произошедшего в начале Первой Итальянской кампании Бонапарта, в дни переворота 18 и 19 брюмера, на плоту на Немане в 1807 году и т. д.? Только ленивый автор-сочинитель (такие термины – «автор», «сочинитель» – я использую, когда не вижу оснований именовать того или иного коллегу солидным и ответственным определением «историк») не писал об «актерских способностях» Наполеона и Александра I, о том, как (будучи еще генералом) Бонапарт «играл» перед австрийскими дипломатами в 1797 году, а Александр – всю жизнь (и, в том числе, в Тильзите и в Эрфурте). Но что «сочинители» в этом понимают?

Эпоха 1812 года – это время блистательного ампира: монументального, роскошного и одновременно утонченного явления в эстетике, которое пронзало лучами возрожденной античности, символами неоклассицизма все сферы жизнедеятельности высшего общества европейских стран (и даже среднего класса во Франции, Англии /регентский стиль/ и отчасти Италии и Швейцарии). И что же? Много ли могут интересного понять и поведать об этом элитном, дорогостоящем, аристократичном явлении сотрудники советских (и неосоветских) кафедр и «музеев-заповедников»? Равно как и большинство их коллег из западных стран, ныне заразившихся левыми идейками. Благодаря не только моим историческим работам, но и режиссерским, певческим, благодаря моим политическим выступлениям, я получил возможность бывать в домах европейских аристократов-потомков действующих лиц наполеоновской эпохи. Не бахвальства ради: добывания фактических сведений и атмосферы ради я обращался к подобному во время всей работы над книгой и над множеством статей – и перечисляю сейчас! Очень показательным было сравнение упомянутых домов с часто вульгарным обиталищем отечественных нуворишей. А это весьма и весьма «кстати» для исследователя истории: вот вам раскрывается и местная тема неуклюжего копирования всего западного, и тема нуворишей во Франции в 1790-е гг., новой аристократии Французской империи 1800-х гг. и т. д. Графы Прованские и «Фамусовы», «Растиньяки» и «Маниловы», Фуше и Ростопчины, Жозефины до и после замужества за А.Ф.М. де Богарне – и многие другие «персонажи» оживают на глазах: и вы можете их исследовать прямо в интерьере! Практически лабораторная работа!

Я частый эксперт-участник политических ток-шоу – и опять это помогает историку проводить «лабораторную работу». Происходит живое общение с новыми «Скалозубами» в погонах (а антропологический тип не меняется) и с некоторыми лицемерными чиновниками, которые за кулисами не стесняются говорить, чем, на самом деле, для них является бюджет, выделенный, к примеру, на празднование юбилея войны 1812 года. А чернь, которую водят за 300–500 рублей закрикивать приличных гостей по хлопку администратора – это же кладезь для ученого! Вы проходите в коридоре перед или после эфира – и видите их взгляды: вот они – взгляды отрепья, пинающего безоружных французских пленных в 1812 году (от чего их спасали некоторые русские офицеры и дворяне), вот он – взгляд ненависти черни на дворян и интеллигенцию в России в первое десятилетие после 1917 года. Недалеко по морфологии мозга и по уменьшению наследственных патологий от них ушли и маргиналы, бесчинствующие после взятия королевского дворца Тюильри 10 августа 1792 г.: в тот день бывший свидетелем сего штурма молодой Бонапарт почувствовал отвращение – и не стал поднимать «жакерию» потом – в 1814 году!

А как «младшие научные» смогут понять такую важнейшую вещь в психологии общественных процессов, как зависть? Чтобы понять, как ненавидели исторического деятеля – надо, чтобы исследователь сам был хотя бы немного известен и вызывал какие-то сильные эмоции. Я повторяю: все, о чем я сейчас столь неожиданно для академического стиля толкую – это все очень и очень важно со строго научной точки зрения! Это дает совсем иной уровень понимания явлений.

Да, вместе с тем, занятость, так сказать, «на многих фронтах» тоже отвлекает, отнимает силы и время. Поэтому некоторые места в отдельных главах книги еще могут требовать стилистических дополнений (однако это никак не влияет на концепцию и на ее доказательную систему). Но подобное – лишь подробность на полях. Важно дать теме новое дыхание, подумать о том, о чем еще не успели подумать, концептуально определить суть произошедшего в 1812 году.

Сколь неожиданными дорогами до нас доходят исторические документы и артефакты! Один из поклонников моих интервью и очерков на политические темы, ученый и коллекционер из США Игорь Горский, случайно обнаружил в провинциальном антикварном магазине в Англии рукопись знаменитого французского архивиста и историка рубежа девятнадцатого и двадцатого века Л. Маргерона с расписанием Великой армии перед началом кампании 1812 г. (ученые были уверены, что его исследование заканчивалось мартом 1812 г.) – и переслал ее мне. Другой пример. Когда по приглашению правительства Италии я снимал фильм «Misteri del Golfo di Napoli» («Мистерии Неаполитанского залива», Италия, 2012 г.), я получил возможность изучить не только местные архивы (с документами времен правления Иоахима Мюрата /Жоашена Мюра/ и данными неаполитанских войсковых частей 1812 г.), но и изучить фонды музеев – в том числе с ампирной мебелью, принадлежавшей королю Иоахиму Наполеону (королевский титул Мюрата) и, что нам особенно интересно, направленной в 1812 г. в Италию для готовящегося визита императора Наполеона. Подобную же мебель я наблюдал и в римских музеях. Эти артефакты стали дополнительными косвенными свидетельствами того, что Наполеон изначально не планировал поход в Россию. Подобных замечательных примеров – множество!

Наконец, у меня появилась возможность стать коллекционером вещей наполеоновской эпохи, а это очень помогает в правильном понимании исторического контекста. Когда вы можете, не обращая внимания на график работы архива, держать в руках письма участников событий, когда вы видите фарфор и художественное стекло не только в альбомах или на выставках, но имеете случай ими воспользоваться, наслаждаться эстетически и информационно – вы приближаетесь к людям интересующей нас эпохи.

Абсолютное большинство изданий последних лет (да и десятилетий) потчуют доверчивого покупателя-читателя иллюстрациями тысячу раз опубликованными – и уже набившими оскомину. С недавнего времени картинки стали просто нагло и бездумно «скачивать» из Интернета – в ужасном качестве, безо всяких авторских прав и с неверными подписями, с ошибочной научно-предметной атрибуцией. Я очень рад и горд тем, что данную монографию я могу полностью проиллюстрировать экспонатами (картинами, гравюрами и литографиями, предметами декоративно-прикладного искусства, документами-автографами деятелей наполеоновской эпохи и т. д.) исключительно из моей личной коллекции, абсолютное большинство из которых незнакомо и специалистам по теме (и публикуются они впервые). Всё: от обложки – до форзацев! До меня подобного не делал ни один историк. Одновременно с этим я должен и предупредить: использование данных изображений возможно исключительно с моего личного согласия – в противном случае мои юристы устроят штурм ваших «Праценских высот».

Также хочу обратить внимание аудитории на то, что, в отличие от многих моих нерадивых коллег, которые спешат опубликовать типовые «басни», причем часто просто мошеннически меняя название на обложке (совсем не трудясь над созданием нового текста), я много лет не пользовался выгодами своего медийного имени и положения – и даже не переиздавал ставшую невероятно популярной и востребованной монографию 2004 года (перекупщики на «черном рынке» продавали ее по огромной цене). Я терпеливо и честно работал над новой книгой (хотя настойчивых требований и соблазнительных предложений от множества издательств было хоть отбавляй).

Задумайтесь, дорогие читатели, сколько раз вы платите за ложь, за мифы, которыми пичкают вас уже двести лет? По вине развязавшего войну (и не первую – начиная с 1805 года!) императора Александра погибли сотни тысяч русских солдат и мирных жителей, по приказу российского командования уничтожались собственные села и города, финансы были порушены непомерными расходами на военный бюджет (еще до войны 1812 г. – в 1808 г., когда царь только начал готовиться к новому нападению на Францию). Затем бесконечные траты на годовщины, юбилеи, лживые учебники и агитационные материалы. Всё это – из вашего кармана. Недавний юбилей (в 2012 г.) – выделено более 2,4 миллиардов рублей! Чиновники замечательно отпраздновали, но что? К примеру, поражение русской армии в Бородинском сражении? А почему бы не отдать эти средства, например, пенсионерам, брошенным детям-сиротам или на ремонт больниц?

К бестолковым тратам госбюджета прибавляются и деньги доверчивых частников, накаченных пропагандой 200-летней «настойки» (но, безусловно, это «копейки» в сравнении с тратами общественного бюджета). Может ли здравомыслящий человек относиться к подобному без возмущения?

Но вернемся ближе к сюжету 1812 года. Вульгарная юбилейная киноподелка «Василиса» посвящена мифологемному персонажу: некой Василисе Кожиной, которая якобы (по слухам…) убила безоружного французского пленного и еще была «конвойной». Велико геройство для христианки и весома тема для кинематографа XXI века! Ни-ка-ких прямых документов историки об этом не имеют, но бюджет фильма составил 7 миллионов долларов! А какие сборы? Всего около 302 тыс. долларов! То есть даже при колоссальной государственной (бюджетной) рекламе в СМИ, на фестивалях, даже не очень интеллектуальные зрители, готовые «клюнуть» на мифических «старостих», на эту пошлость наплевали (сравните со сборами тех же американских лент или фестивального европейского кино, отснятого «за копейки», но со смыслом). Возникает вопрос: а зачем в XXI веке бросать миллионы на опусы про лубочную «старостиху»? Как быть с несоразмерностью затрат и сборов? Кто за это отвечает? При этом вся компания участников процесса – называется «патриоты». Показательно то, что фильм планировался к выходу в 2012 г., но все затянулось (бюджет – штука лакомая), и поделка вышла лишь в 2014 г. По пути сменился и «патриот»-режиссер (с Д. Месхиева на А. Сиверса). Ни один, ни второй – ни до, ни после съемок – никак в серьезном внимании и изучении темы 1812 года и наполеоновской эпохи публично не отметились. Просто, так сказать, «к дате» освоили бюджет? И все вы знаете про еще одного усатого товарища, регулярно осваивающего бюджеты на пропагандистские киноподелки, которые не окупаются в прокате и давно не имеют никаких художественных качеств (почему и тут же забываются, но бюджет уже не вернуть). Вот и задумайтесь, уважаемые читатели, над тем, кого вам пытаются продать с «биркой» «патриот», а кого клеймят «непатриотами».

В итоге мне вспоминается название, которым замечательный литератор Дмитрий Быков озаглавил интервью, взятое у меня для газеты «Собеседник» (№ 34, 17 сентября 2012 г.): «Историк Евгений Понасенков: В войне 1812 года власть поимела россиян!» Дело в том, что эта фраза была уже из телефонного разговора за пределами основного интервью, но… но фраза показательная.

Я наблюдаю за происходящим в научных кругах и в обществе в целом и могу только призвать к тому, чтобы, наконец, завершить «войну», которая до сих пор продолжается – только в иных формах. Мы должны стать мудрее и выше устаревших склок и споров. Достижения лучших умов человечества позволяют нам не сидеть «по окопам». Отдельно хочется пожелать, чтобы государственная машина оставила историю историкам и не пыталась больше изобретать монструозные мифы. Я далек от надежды, что все вышеперечисленное исполнится – но пусть эти мои пожелания останутся на бумаге…

Показательно: все последние годы мою концепцию в отношении истории 1812 года активно поддерживали многие видные ученые. Среди них: доктор исторических наук А.Н. Сахаров (17 лет возглавлявший Институт истории РАН, а до этого – главный редактор издательства «Наука»); знаменитый специалист, автор солидных монографий по эпохе 1812 года, доктор исторических наук, профессор Н.А. Троицкий (сохранившаяся в моем архиве наша переписка еще ждет отдельной публикации); известный знаток войн наполеоновского времени, внимательный архивист А.А. Васильев – и многие другие. Есть и те, кто придерживаются и доказывают сходные с моими идеи, однако в силу своих амбиций не очень любят ссылаться (например, О.В. Соколов). Однако это в данном разговоре не так важно: а важно то, что названные мною исследователи являются ведущими специалистами и имеют международное имя! Так вот, крупные специалисты, что называется, «на моей стороне» – а кто «против»? А «против» (и то, как правило, не открыто, а «на кухне») – лишь некоторые «сотрудники» музеев и прочих бюджетных организаций, которые чувствуют опасность своему положению, исходящую от разоблачения мифов, на которых все их типовые косноязычные статейки, экскурсии, гранты, учебно-методические пособия и прочее держатся! Особенно «нервно» относятся приспешники мракобесов, получающие гранты не только из госбюджета, но и от клерикальных контор. А, кроме того, никто не отменял эволюции – и того, что осталось в лимбической системе приматов от их далеких эволюционных предков: зависть и доминантность. Да и сама морфологическая изменчивость головного мозга (специальный термин нейрофизиологии) объективно не позволяет многим охватить масштабные идеи. Все это, дорогой читатель, необходимо помнить при чтении как самой монографии – так и нервической графомании, которая, вероятно, начнется у многих после ее публикации.

После многочисленных докладов, сделанных мной на международных научных конференциях в музее-панораме «Бородинская битва», в Бородинском военно-историческом музее-заповеднике, в Государственном литературном музее, в Государственном историческом музее, в Центральном доме ученых РАН, в РГГУ, в МГУ и т. д.; после десятков опубликованных в научных изданиях ВАКа статей, после множества моих авторских документальных фильмов и интервью для центральных СМИ разных стран (включая такие известные издания, как французское «Фигаро» или российский аналитический еженедельник «Коммерсантъ-Власть»), важной ступенью признания моей концепции стал доклад, представленный мною на заседании Научного совета Российской академии наук 26 июня 2014 г. («Две модели реформирования Европы: Наполеон и Александр I»). Он был посвящен самой принципиальной теме – и во многом подводил итог моим исследованиям. Затем в 2015 г. этот доклад был опубликован в официальном издании РАН (то есть успешно прошел все редактирующие инстанции). Таким образом, только ущербные маргиналы и дешевые фальсификаторы смеют сегодня тщиться принизить уровень признания моих работ.

Я убежден, что современный человек достоин знать Правду об Истории. Для зрелого общества, лишенного социально-психологических комплексов – это норма (а для закомплексованных – наоборот…). Но моя книга – это еще и Реквием по погибшим солдатам и офицерам, а также по гражданским лицам с обеих противоборствующих сторон, и обличение тех, кто стал виновником конфликта, а затем совершал преступления в ходе кампании. Всё это важно узнать именно в строго научном изложении, чтобы избежать подобных трагедий в будущем.

Историография

История составляет в России часть казенного имущества, это моральная собственность венценосца, подобно тому, как земля и люди являются там его материальною собственностью; ее хранят в дворцовых подвалах вместе с сокровищами императорской династии, и народу из нее показывают только то, что сочтут нужным. Память о том, что делалось вчера, – достояние императора; по своему благоусмотрению исправляет он летописи страны, каждый день выдавая народу лишь ту историческую правду, которая согласна с мнимостями текущего дня. Так в пору нашествия Наполеона внезапно извлечены были на свет и сделались знамениты уже два века как забытые герои Минин и Пожарский: все потому, что в ту минуту правительством дозволялся патриотический энтузиазм.

Маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин

И если все принимают ложь, навязанную партией, если во всех документах одна и та же песня, тогда эта ложь поселяется в истории и становится правдой. «Кто управляет прошлым, – гласит партийный лозунг, – тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым».

Джордж Оруэлл, «1984»

Иные так расхваливают свою родину, словно мечтают ее продать.

Жарко Петан

Из множества нулей получаются отличные цепи.

Станислав Ежи Лец

I

В рамках данной главы нет надобности и смысла углубляться в подробное описание многих тысяч разного объема и качества книг и статей, посвященных истории войны 1812 года. Нам важно узнать основные этапы историографии, назвать ключевых историков темы, а главное – выявить те часто скрытые пружины, которые двигали авторами. Подчеркну, что никто до сей поры практически не обращал внимания на биографию исследователей и психологический контекст написания той или иной работы.[1] Интересно проследить, кем создавался миф о 1812 годе, каким образом ученым затем удалось начать его разоблачать – и как в наши дни снова пытаются надеть на сгнивший скелет фальсифицированной истории истлевшую, но позолоченную «хламиду» государственной пропаганды.

Как же так? Вдумайтесь: до 1839 года, когда был издан царский официоз, о котором я скоро расскажу, в течение 27 лет (!) войну 1812 года никто не называл «Отечественной» (в смысле идейного значения). То есть для участников и современников она таковой точно не являлась: они прекрасно знали и помнили, что параллельно с военными действиями против армии Наполеона (а этот конфликт, как вы узнаете из последующих глав, развязали сами русские) в России происходила настоящая гражданская война – прежде всего, крестьянская. Все сословия были разобщены, никто не хотел «сплотиться вокруг трона» (эту басню выдумали позднее), в Петербурге зрел дворцовый переворот, крестьяне убивали помещиков, помещики трусливо бросали свои имения, горожане не хотели защищать свои города (вернее, пепелища – ведь населенные пункты уничтожались по распоряжению русского командования). Крестьяне и казаки грабили города единоверцев, солдаты мародерствовали и даже опустошали православные церкви. Российские генералы умудрились проиграть Наполеону все сражения: и именно поэтому ни один (!) русский генерал-участник войны не написал книгу по ее истории!

Повторяю: поразительно, но об этом не задумывались мои предшественники – все сотни русских генералов и полковников (участников событий 1812 г.) бестолково висели портретами в Военной галерее Зимнего дворца, но ни один из них не написал книгу, посвященную войне 1812 года (только М.Б. Барклай де Толли, которого «затравили» за бегство армии от границ, был вынужден отписаться оправдательной брошюрой исключительно о своем поведении в первые недели кампании)! Это ведь оглушительно интересно: ни сам царь не отдавал соответствующего распоряжения, ни такой известный идеолог, как А.С. Шишков (1754–1841), или фаворит-распорядитель Россией А.А. Аракчеев (1769–1834) – никто не написал книгу, предположим, с названием «Отечественная война». Данное название, под которым мы знаем о тех событиях, было спущено сверху лишь позднее. Никто из перечисленных и всех прочих даже не заказал какому-нибудь историку, писателю или просто секретарю сочинить упомянутый труд! Почему? Ответ прост: правда была настолько нелицеприятна и постыдна, говорила о преступлениях такого количества русских чиновников и военных, открывала такие идейные язвы, что ее опасно было касаться. Обо всех этих ужасах вы узнаете из нижеследующих глав – и, я убежден, что, узнав о произошедшем из документов, вы бы сами трусливо и малодушно приняли решение молчать обо всем у вас на глазах случившемся.

Да, трудов опубликовано не было, зато русские участники событий вели поденные дневники, писали личные письма (как правило, многое замалчивая: зная, что есть большая вероятность перлюстрации корреспонденции), а также сочинения мемуарного рода – но пока в стол. Эти документы я буду цитировать далее сотнями, но приведу сейчас несколько характерных цитат, которые как раз объясняют то, почему их невозможно было опубликовать в книгах тех лет. К примеру, офицер лейб-гвардии Семеновского полка Александр Васильевич Чичерин (1793–1813) записал о мародерстве и бесчинствах разлагающейся русской армии образца 1812 года прямо на бивуаке: «Все грабят и тащат наперегонки и похваляются этим… Кто же эти варвары? Это мы, русские…»[2] Николай Васильевич Басаргин (1800–1861) позднее так характеризовал происходящее в 1812–1815 гг.: после оккупации Франции европейские монархи-коалиционеры начали «делить Европу как свое достояние».[3] Офицер Преображенского полка Александр Викторович Поджио (1798–1873) был вынужден признать чудовищность итогов произошедшего: «Александр образует Священный союз. Охранение прав царских и бесправия народов служило основанием этому Союзу, равно бесчеловечному и безрассудному».[4]

Полагаю, что даже большинству так называемых специалистов по эпохе 1812 г. не знакомо имя офицера русской армии Карла фон Мартенса. Его записки не были опубликованы при жизни автора, а когда вышли в свет в 1902 г., то остались незамеченными. Среди прочего он рассказывает об адъютантах М.Б. Барклая де Толли: они имели свободный доступ в его кабинет, могли изучить оперативные планы русского командования перед войной – и даже сняли с них копии! Сам К. фон Мартенс тогда же видел эти копии и проанализировал их. Он пишет, что «существовал план сосредоточить в тайне войска на берегу Немана и двинуть их двумя отдельными корпусами, каждый в 120 000, на Берлин и на Бреслау».[5] Сегодня ученые располагают сохранившимися подлинными документами с наступательными планами русского штаба (подробнее о них – в соответствующей главе). Но в послевоенную пору необходимо было, с одной стороны, изображать миролюбивую жертву, с другой, оправдывать бегство от границ до Москвы и Тарутинского лагеря позднейшей выдумкой про «скифский план».

Теперь, я полагаю, вы начинаете догадываться, почему современники событий или стыдились, или боялись пытаться публиковать книги, посвященные войне 1812 г.

Любопытно и парадоксально (но лишь на первый взгляд): уже в 1810–1820-е гг. в Европе появляется масса полноценных книг-описаний (по 400–800 страниц), посвященных Русской кампании Наполеона – с картами и гравированными портретами (в соответствующих главах я буду обильно цитировать эти издания). Такие книги выходили в Англии, в Пруссии, во Франции – всюду, только не в России![6] Автором первого и небольшого по объему русского сочинения о войне 1812 года был офицер с армянскими корнями Дмитрий Иванович Ахшарумов (Ахшарумов Гайк Ованесович: 1785–1837), оно вышло в 1819 году и называлось просто: «Описание войны 1812 года», то есть сугубо идеологический термин «Отечественная» на обложке не значился.[7] Всего одна работа – и это за 7 послевоенных лет!

Как это ни удивительно, но мои коллеги почему-то не сочли должным изучить сие первое из созданных русскоязычных описаний войны 1812 года. Я же нашел его и внимательно прочитал. Конечно, оно полно разухабистого славословия в адрес монарха, много «воды» про отвлеченные материи, но целый ряд концептуально важных тезисов просто удивляют своей откровенностью. Безусловно, подобное не было следствием поисков истины: просто уж слишком фантасмагорическая ложь могла бы доставить автору не самое лучшее положение в обществе живых свидетелей. Сравнивая объективно пропагандистскую книжку Д.И. Ахшарумова с, предположим, советскими изданиями 1940–1980-х гг., я пришел к поразительному выводу: она гораздо менее искажает историю и содержит ряд оценок, которые затем были нарочито перевраны в угоду официозной версии событий.

Приведу примеры. Война не называется «Отечественной»; антифранцузские коалиции 1805–1807 гг. не преподносятся как оборонительные предприятия России (с. 2–3); признается, что в 1810 году Наполеон мог спокойно утвердить свою династию и царствовать еще долго (с. 5); открыто утверждается, что общество расценивало Тильзитский мир как «перемирие» перед новой войной (с. 6); признается, что царь планировал напасть первым, но временное отстранение от борьбы его бывших союзников (Австрии и Пруссии) поменяло его намерения (с. 11–12); сообщается, что уже с 1810 года русская армия была «усилена» для предстоящей войны (с. 12). Приводится поразительно точное (как историки уже знают из позднее открывшихся французских документов) расписание и списочное число армии Наполеона (включая вяло действовавший австрийский вспомогательный корпус) – 414 500 человек (с. 22). То есть ни о каких «полчищах» в «600–650» тыс. чел. речи не идет: по всей видимости, Д.И. Ахшарумов пользовался данными подлинных ведомостей, опубликованных вскоре после войны генералом Ф.Ф.Г. де Водонкуром,[8] или качественными сведениями русской разведки. Люди 1819 года не поверили бы в огромные цифры, внушаемые пропагандой через сто и более лет.

Это поразительно, но Д.И. Ахшарумов не считает возможным умолчать при живых свидетелях и о невыполнимом ультиматуме, брошенном царем Александром Наполеону весной 1812 года (с. 10–11). Все вы много раз слышали ложь о том, что Наполеон перешел Неман без объявления войны: на самом деле, как нам сегодня известно из документов, первым и задолго до Наполеона войну Франции официально объявил Александр I. В этом пункте Д.И. Ахшарумов несколько привирает, хитро изображая оба факта как бы единовременными: «…послы обеих Держав получили свое отправление и война сделалась неизбежною» (с. 11). Автор также постыдился и не смог назвать Бородинское сражение победой русских, хотя был вынужден долго разглагольствовать о стойкости – и прочих филологических ухищрениях, используемых для оправдания позора и провала (с. 118 и др.). Новоявленный русский историк признает, что сражаться с «природой и стихией» войскам Наполеона было еще «труднее», чем с русской армией (с. 292). А теперь – внимание: первый русский историк 1812 года и современник событий полагает, что после всех сражений 1812 г. Россия не является победительницей. Более того: по его мнению, Наполеон был вполне в силах совершить новый поход в 1813 году! Этот тезис нам надо будет вспомнить в соответствующей главе данной монографии, когда мы станем анализировать итоги войны и характер продолжения кампании в 1813 г. Послушаем Д.И. Ахшарумова: пожертвовав многим, Россия «…ничего бы еще не выиграла, и что новая в ней война была бы еще ужаснее настоящей…» (с. 281).

Но зададимся вопросом: что же в таком случае скрыл первый пропагандист темы 1812 года? А скрыл он гораздо более важные для режима вещи: а) постоянные и очевидные ошибки русских генералов, б) трусость и полководческую немощь царя, в) преступления командования (уничтожение населенных пунктов, собственных раненых), г) гражданскую войну в России, когда сословия не сплотились вокруг трона, а начали склочничать, причем в десятках губерний вспыхнули крестьянские бунты. Эта книжка была издана не для внешнего, а для внутреннего употребления и назидания. Однако данное сочинение не переиздавалось, и его автор не получил больших благ: по всей видимости, царю и чиновникам работа Д.И. Ахшарумова не показалась достаточно сервильной и красивой.

Ну и напоследок – о том комическом, что до меня никто не заметил. Россия, конечно, шла «своим путем», графоманы кричали об исключительности и величии, некоторые уже старались «очистить» русский язык от иностранных слов (а что бы осталось? «история», «император», «царь», «христианство», «генерал» – эти слова пришлось бы запретить первыми…), однако «патриоты» продолжали воровать у «вражеского» Запада все элементы цивилизации. Поэтому на титульной странице первой русской истории войны 1812 года главным и единственным эстетическим декоративным элементом награвирован контур французского меча «гладиуса», макет которого в 1794 г. создал великий художник Ж.-Л. Давид (1748–1825), незадолго перед тем проголосовав в Конвенте за казнь короля Людовика XVI (1754–1793).[9] Позднее Ж.-Л. Давид станет главным придворным художником императора Наполеона Великого. Стоит подчеркнуть, что живописец вдохновлялся античными предметами – и меч тот был плоть от плоти истории легионов древнего языческого Рима.

А теперь – принципиально важная информация: первое и единственное за период 1812–1839 гг. серьезное исследование войны 1812 года было написано в начале 1820-х годов Дмитрием Петровичем Бутурлиным (1790–1839), причем – на французском языке! В 1823–1824 гг. его практически одновременно издали в Париже и в Санкт-Петербурге: в русском переводе – «История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году».[10] И снова мы видим, что ни о какой «Отечественной» войне и речи в ту пору идти не могло! Стоит упомянуть, что в 1812 г. Д.П. Бутурлин служил подпоручиком в Свите Его Императорского Величества.

В 1829 году снова в Париже полковник Николай Александрович Окунев (1788–1850) опубликовал небольшую работу, посвященную рассмотрению лишь некоторых военных аспектов событий 1812 года; в 1833 г. она была переведена и издана в России – и снова термина «Отечественная война» не значится: «Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году».[11] Всё: больше русских книг, посвященных исследованию войны 1812 года до 1839 г. не существует: лишь три наименования, два из которых изначально написаны на французском языке (потому что почти все образованные люди общались именно на нем). Отдельные, как правило, безымянные заметки и заздравные безвкусные оды знакомым генералам серьезного упоминания не заслуживают.

И вот, наконец, пространное сочинение бывшего адъютанта М.И. Кутузова А.И. Михайловского-Данилевского (1789–1848) стало на долгие годы почти монопольным вариантом истории войны 1812 года: создало миф, во многом сфальсифицировав суть произошедшего. Именно тогда – только в конце 1830-х годов, отчасти специально к юбилейным торжествам появился термин «Отечественная война» применительно не к территории, а к характеру столкновения. А.И. Михайловский-Данилевский – этот незаметный ранее человечек в малюсеньких очках – смастерил большую историческую неправду. Как можно всерьез воспринимать текст, который начинается столь смехотворно (из вступления к книге):

Счастливый жребий быть исполнителем Высочайшей ВАШЕЙ воли пал на меня. С благоговением дерзаю повергнуть труд мой к священным стопам ВАШИМ.

всемилостивый государь!

ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

верноподданный

Генерал-Лейтенант Михайловский-Данилевский.[12]

Подобное стыдно читать: ведь на дворе уже вовсю шел девятнадцатый век – с его вольтовым столбом, железными дорогами, объяснением космоса, либеральными конституциями и плебисцитами. Наблюдая такое провинциальное и отсталое холуйство от генерала, невольно начинаешь доверять известным свидетельствам маркиза А. де Кюстина о российском обществе… Сами же участники войны 1812 года относились к А.И. Михайловскому-Данилевскому сильно неоднозначно, многие его презирали и открыто называли «лакеем» и «баснописцем».[13] Еще один показательный рассказ из эпохи создания имперского мифа о войне 1812 г.: «В 1843 году военный министр князь Чернышев был отправлен с поручением на Кавказ. Думали, что государь оставит его главнокомандующим на Кавказе и что военным министром назначен будет Клейнмихель. В то время Михайловский-Данилевский, известный военный историк, заботившийся в своем труде о том, чтобы выдвинуть на первый план подвиги тех генералов, которые могли быть ему полезны, и таким образом проложить себе дорогу, приготовлял новое издание описания войны 1813–1814 годов. Это издание уже оканчивалось печатанием. Меншиков сказал: «Данилевский, жалея перепечатать книгу, пускает ее в ход без переделки; но в начале сделал примечание, что все, написанное о князе Чернышеве, относится к графу Клейнмихелю».[14]

Всерьез, на концептуальном уровне книгу А.И. Михайловского-Данилевского сегодня воспринимать нельзя, но надо помнить о том пагубном влиянии, которое сочинение «лакея» долго оказывало на историков, вынужденных слушаться концепции, спущенной от самого царя.

Возвращаясь к проблеме того, что многим в России память о войне 1812 года была неприятна, стоит вспомнить о трудностях, которые возникли у А.И. Михайловского-Данилевского во время сбора материалов для книги: «В архивах царил, по словам самого рижского генерал-губернатора Палена, «крайний беспорядок». Некоторые представители местных властей выступили против сбора материалов. Об этом сообщили Михайловскому-Данилевскому из Воронежа, Риги, где, как писал местный корреспондент, чиновники вряд ли станут собирать достоверные документы о неудачных действиях бывшего в двенадцатом году рижским губернатором Эссена, который является тестем нынешнего (1836 г.) генерал-губернатора Палена, «из опасения повредить памяти столь близкого родственника барона Палена»».[15]

Между тем нелишним будет сказать пару слов об авторе «Описания отечественной войны в 1812 году, по Высочайшему повелению» (именно такое смехотворное название имела книга: будто бы сама война происходила «по Высочайшему повелению Николая I»!). Биография Александра Ивановича Михайловского-Данилевского весьма показательна: сын директора Государственного заемного банка, он окончил немецкое военное училище при церкви Св. Петра (St. Petri-Schule: Петришуле) в Санкт-Петербурге, в 1801–1807 гг. служил в Государственном заемном банке. В 1808–1811 годах учился в Геттингенском университете, с октября 1811 г. служил в Министерстве финансов, а с начала кампании 1812 года – определен адъютантом к Кутузову.[16] Вот так отечественные казенные «патриоты» делали «военные» карьеры, а затем лепили мифы государственной пропаганды.

И еще одна характерная деталь (на нее не обращают внимания мои коллеги): А.И. Михайловский-Данилевский составил описания войн, предшествующих 1812 году – и в их названиях выдал суть произошедшего: «Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 г.» (СПб., 1843), «Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 гг.» (СПб., 1846). И после подобного вдруг, ни с того ни с сего, получилась «Отечественная» война и «нашествие Наполеона»?! Однако читатель со здоровым мозгом сразу разоблачит подлог – и поймет, что если «император Александр» осуществлял агрессию в упомянутые годы, то он или продолжит подобные действия в будущем, или сами упомянутые войны спровоцируют очередную. Любопытно, что в сочинении 1845 года Александр Иванович так вошел в верноподданнический раж, что «выдал» собственного монарха, сообщив буквально в начале книги, что именно Александр устроил войну 1805 года, хотя «Австрия и Пруссия желали сохранить мир»! Более того, автор полностью разоблачает царя: «Здесь убеждаемся в истине, что готовясь к первой войне с Наполеоном, Император Александр мыслил так же, как в последнюю борьбу с ним, в 1814 году…»[17] Кроме того, официальный историограф объединяет войну 1812–1814 гг. в единый конфликт.[18] Вот что значит потерять контроль в деле лизоблюдства: любое действие правителя становится прекрасным и оправданным – и человек, с психологической точки зрения, расслабляется и может проговориться.

Однако именно мифология, созданная А.И. Михайловским-Данилевским, прочно утвердилась в качестве главной и почти монопольной. Выдуманные «победы» русской армии, выдуманный образ благостного царя – все это было напечатано большим тиражом, причем много раз переиздавалось. Единственные более-менее позитивные нюансы деятельности данного автора были: а) краткие записки-воспоминания, составленные по его запросу некоторыми незначительными участниками (эти материалы сохранились в архивах) и б) относительно точные и подробные карты и схемы.

Итак, общество николаевской России «взяло под козырек» – и приняло новый вариант своей недавней истории. Сопротивление было бы подобно «бунту» и «вольтерьянству». Вспоминаются известные слова современника событий 1812 года, маркиза Астольфа Луи Леонора де Кюстина (1790–1857), который со стороны все видел объективно – и как иностранец мог не бояться выражать свои мысли (тем более уже покинув пределы Российской империи): «Лгать в этой стране означает охранять общество, сказать правду значит совершить государственный переворот» (подробные выдержки из его сочинения о России – см. в главе «Документы»).

Вот удивительное по точности свидетельство де Кюстина о том, как российское государство управляется с историей:

«История составляет в России часть казенного имущества, это моральная собственность венценосца, подобно тому, как земля и люди являются там его материальною собственностью; ее хранят в дворцовых подвалах вместе с сокровищами императорской династии, и народу из нее показывают только то, что сочтут нужным. Память о том, что делалось вчера, – достояние императора; по своему благоусмотрению исправляет он летописи страны, каждый день выдавая народу лишь ту историческую правду, которая согласна с мнимостями текущего дня. Так в пору нашествия Наполеона внезапно извлечены были на свет и сделались знамениты уже два века как забытые герои Минин и Пожарский: все потому, что в ту минуту правительством дозволялся патриотический энтузиазм».[19] Этот документ эпохи нам особенно важен, учитывая, что он был написан де Кюстином буквально в те же самые месяцы, в которые упомянутый А.И. Михайловский-Данилевский сочинял свой миф-фальсификацию о войне 1812 года!

А сейчас я вам расскажу поистине прекрасную историю, о которой, я уверен, большинство из вас не знают. Очень интересно, какова же была реакция российских властей – а главное, какими методами они решили бороться с влиянием книги французского путешественника. Совсем недавно этот сюжет был документально исследован В.А. Мильчиной и А.Л. Основатом. Предоставляю им слово:

«Первым русским откликом на книгу Кюстина следует считать донесение того же Толстого – с 1837 г. тайного агента III Отделения в Париже – шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу от 27 мая / 8 июня 1843 г. Сообщив, что 8/20 мая (то есть ровно через неделю после выхода книги из печати) он послал новую книгу о России в Петербург пароходом из Гавра… Толстой был готов тотчас написать опровержение (для того, чтобы вовремя опровергать «клеветы» на Россию, его и держали в Париже под видом корреспондента Министерства народного просвещения). Однако Кюстин упомянул – и весьма нелицеприятно – Толстого в своей книге, назвав его брошюру «Взгляд на российское законодательство» (1840) «гимном в прозе деспотизму». Поэтому, чтобы не быть заподозренным в желании отомстить за себя самого, Толстой решил (как делал очень часто) опубликовать свою критику под чужим именем и уже нашел верного человека, которому было поручено прислать текст опровержения «из Франкфурта».

Между тем у начальства были другие виды. В записке, датированной 19 июня 1843 г., министр просвещения С.С. Уваров изложил свой взгляд на книгу Кюстина и способы борьбы с нею: не опровергать Кюстина впрямую и от лица русских, но найти в Париже, «где – при соблюдении некоторых предосторожностей – все покупается и – при наличии определенной ловкости – все продается», именитого писателя, купить его услуги и издать под его именем труд, который Уваров брался написать сам, – апологию российского государственного устройства, зиждущегося на неразрывной связи императора и его народа (той самой связи, в которой дерзнул усомниться Кюстин).

Первоначально на роль известного писателя, который бы «предоставил свое имя в распоряжение русских», прочили Бальзака (см. депешу российского поверенного в делах Н.Д. Киселева от 12/24 июля 1843 г., извещающую о его скором приезде в Россию и предлагающую использовать его в этом качестве), однако предложение то ли не было принято, то ли (что более вероятно) даже не было сделано (единственный намек на эту ситуацию в письме Бальзака к Э. Ганской нимало не проясняет дела; «Здесь ходят слухи, – сообщал он ей из Парижа 3/15 ноября 1843 г., по возвращении из России, – что я пишу опровержение на Кюстина и получил за это в России немало серебряных рублей. Я отрицаю только рубли! остальное вы знаете»).

Вместо этого в сентябре 1843 г. в Париже была выпущена (анонимно) брошюра русского дипломата польского происхождения К. Лабенского «Реплика о книге маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», сочинение русского автора», присланная из Петербурга в русское посольство в Париже и вверенная Н.Д. Киселевым попечению Я.Н. Толстого, который и занялся ее изданием. Сам Толстой, однако, был не слишком доволен в эту пору брошюрой Лабенского. «Рукопись написана превосходно, но она ничего не опровергает, жаловался он Бенкендорфу 2/14 сентября 1843 г., – это не более чем блестящее и очень пространное рассуждение о духе сочинения Кюстина вообще, рассуждение с немалыми претензиями, чересчур чопорное, чересчур манерное и, простите мне это выражение, слегка притянутое за волосы. Не так пишутся обычно подобные памфлеты; это – великолепная сатира, которой недостает только рифмы».[20]

Таким образом, честь России и «государя» русские чиновники решили защищать самыми бесчестными и бессовестными методами и подлогом. Интересно, что проплаченная и агрессивная пропаганда на Западе – это отнюдь не изобретение советской номенклатуры: выше мы видели описание примера подобного уже в первой половине девятнадцатого века.

Более того: еще в эпоху 1812 г. российское правительство уже начало свою пропаганду изнутри европейского общества. Вот что писал путешественник и литератор Е.П. Ковалевский (1809–1868) в биографии министра юстиции и внутренних дел с «говорящей» фамилией Блудов (Д.Н. Блудов: 1785–1864): Александр I внимательно относился к зарубежным СМИ, «…журнальная же пресса… особенно в Англии и Германии, была сильно возбуждена против нас. Для противодействия этой прессе, для опровержения клеветы и распространения истины (ну, да, конечно… прим. мое, Е.П.), государь, по мысли графа Каподистрии (Иоанн Каподистрия (1776–1831) – грек, министр иностранных дел России в 1816–1822 гг.: прим. мое, Е.П.), назначил во Франкфурт особенное лицо (Фабер), которое должно было следить за журналами европейского материка, вступить в сношения с влиятельными редакторами, доставлять им материалы или уже готовые статьи… Такого же рода поручение возлагалось на Блудова в отношении журналов английских и американских…»[21] Подобную же деятельность вел позднее и СССР, внедряя в западное общество самые кошмарные левацкие идеи: и плоды этого мы пожинаем сейчас (среди прочего, именно вскормленные «совдепией» и проникшие к власти в СМИ, в университетах и в парламентах левые пустили варваров в Европу, после чего начался разгул терроризма). Я напомню: И. Сталиным было создано Советское информационное бюро с представительствами в зарубежных странах. В 1953 году, в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 28 марта 1953 года Совинформбюро на правах Главного управления вошло в Министерство культуры СССР (хитро…), а 5 января 1961 года Совинформбюро было ликвидировано – и на его базе создано контора со вполне безобидным названием «Агентство печати «Новости»».

Что же касается пропаганды внутри самой России, то с ее устроением было, как ни странно, несколько сложнее: дело в том, что абсолютное большинство населения не умело читать (все крестьянство, все солдаты, бóльший процент унтер-офицеров, значительный процент попов и купечества, а также обитатели недавно присоединенных азиатских степей), а радио и ТВ пока не изобрели (зато в наши дни эти ресурсы зомбируют население самым чудовищным образом). В 1812 году решили срочно «гнать пропаганду» – и издавать журнал с эффектным названием «Сын отечества». Ну и что дальше? Это была официозная агитка, которую создали по приказу небезызвестного изобретателя идеологических «уток», попечителя Петербургского учебного округа и любителя красивых юношей С.С. Уварова (1786–1855), и начала она выходить только в конце 1812 года. Предназначалась агитка «для помещения реляций и частных известий из армии, для опровержения вредных толков насчет хода происшествий…».[22] В СССР для той же цели выходила газета «Правда» и журнал «Большевик».

Но смешнее всего то, что этот режимный «Сын отечества» оказался совершенно бесполезен: во время полного хаоса войны он был никому не нужен, но даже если бы хаоса и не было, то как вы распределите несколько сотен экземпляров на много миллионов населения? Хорошо, даже если бы вы в 1812 году провели интернет – и распределили-таки, то остается самая серьезная проблема: поголовная неграмотность! Согласно первой попытке проведения опроса населения на предмет грамотности (лишь в 1844 году) выяснилось, что, даже если не учитывать «темные» азиатские и дальневосточные огромные регионы, в центральной части империи число грамотных и малограмотных вместе взятых составляет всего 3,6 %.[23] А по данным на 1820 год (т. е. через 8 лет после войны) в империи насчитывалось всего около 50 тыс. читающих людей (менее 0,1 % населения).[24] Сравните это с 40 % грамотных во Франции в старорежимном 1788 году (даже до того, как Наполеон провел реформы, позволившие постепенно обучить грамоте практически все население поголовно!).

Если мы продолжим игру в «если», в научную фантастику и обучим русских грамоте, то и в этой ситуации агитка С.С. Уварова не обретет смысла: ее не на что было купить – даже и в мирное время! В эпоху 1812 года цена годовой подписки на газету или журнал – около 15–20 руб.: это колоссальная сумма для подданных империи. По репрезентативным данным на 1840-е годы (показатели практически не менялись с 1810-х), к примеру, в сравнительно богатой Московской губернии земледелец в среднем зарабатывал 35–47 руб. (в год), а в Витебской губернии – 12–20 руб.[25] Мещане и разночинцы той поры постоянного заработка не имели (отчего Родя Раскольников и полез с топором на сорокалетнюю «старуху-процентщицу»). Что до аристократов (ничтожный процент населения) – то они читали в основном французские романы и британские газеты.

Второй после известной работы А.И. Михайловского-Данилевского крупной вехой историографии царского периода стало сочинение генерал-лейтенанта и профессора академии Генерального штаба Модеста Ивановича Богдановича (1805–1882) «История отечественной войны 1812 года» (СПб., 1859–1860). Это обстоятельное трехтомное исследование отличается обилием интересной фактуры, но ее научное значение во многом перечеркивалось все той же задачей создания великодержавного мифа. К примеру, участник Бородинского сражения, награжденный солдатским Георгиевским крестом, гвардеец М.И. Муравьев-Апостол (1793–1886), нашел «…у Богдановича большое сходство с известным Данилевским. Одни и те же замашки лакействовать».[26] Негативное отношение участников войны 1812 г. к официозным сочинителям очень напоминает подобное же со стороны свидетелей событий Второй мировой войны: я лично застал многих ветеранов (хотя большинства не стало еще до моего рождения), которым было больно и подчас стыдно вспоминать ужасы 1941–1945 гг. (и до этого сталинские репрессии, союз с А. Гитлером и нападение на Финляндию), а к пропагандистским поделкам они относились пренебрежительно. Некоторые успели даже оставить очень важные воспоминания – среди них: искусствовед, профессор Н.Н. Никулин (1923–2009), поэт и художник Л.Н. Рабичев (1923–2017) и прославленный писатель В.П. Астафьев (1924–2001).

Вместе с тем М.И. Богданович не преминул «лягнуть» предшественника (и отчасти конкурента) по профессиональному патриотизму: «…иностранные сочинения, документы и частные письма непременно должны быть приняты во внимание при исследовании войны 1812 года: генерал Михайловский-Данилевский впал во многие ошибки собственно от того, что совершенно устранял их либо пользовался только теми сведениями, которые подтверждали собственный его образ мыслей».[27]

Далее. Помимо жанра, претендующего на серьезное исследование, был и другой – несколько лубочный. В нем прославился генерал И.Н. Скобелев (1778–1849).[28] Его убогое и примитивное сочинение «Беседы русского инвалида, или новый подарок товарищам» (СПб., 1838) сразу понравилось царю Николаю I, поэтому это бумагомарание многократно переиздавалось и внедрялось в среду армейцев. Присмотримся к личности сего пламенного патриота: элементарной грамоте он выучился поздно (вероятно, не ранее 19-летнего возраста), поэтому все его сочинения исправляли и дорабатывали в издательстве. Делами он прославился теми, что в 1820–1826 гг., находясь на должности генерал-полицмейстера написал несколько жалоб-доносов на А.С. Пушкина, в которых называл гениального человека «вертопрахом» и желал «содрать с него несколько клочков шкуры». Вот вам характерный портрет автора псевдопатриотической книжонки о 1812 годе. Графоман и доносчик не унимался – и вскоре написал еще одну брошюру с комическим названием «Письма из Бородина от безрукого к безногому инвалиду» (1839): здесь необходимо добавить, что «инвалид» также был неграмотный и бессовестный.

II

Однако развитие капитализма (пусть и сдерживаемое пережитками крепостничества), эволюция научных и общественных идей, публикация в России и за рубежом буквально десятков томов ранее неизвестных документов сделали свое позитивное дело: историческая наука вышла на новый уровень своего развития. Да, она все еще оставалась описательной по стилю и местами продолжала носить на себе отпечаток великодержавной цензуры, штампов и комплексов, но появлялись ученые, которые создавали значительные труды и имели вполне адекватные суждения. О степени светскости и разумности ситуации в историографии самого рубежа девятнадцатого – двадцатого века можно судить, к примеру, по биографическим книгам, посвященным Наполеону, вышедшим из-под пера крупного и незаслуженно забытого русского историка А.С. Трачевского (1838–1906).[29] Далее я приведу значительные отрывки из его «Наполеона I». О реформах и внутренней политике консула и императора:

«Казалось, французы не ошиблись. Бонапарт сменил военный мундир на гражданский сюртук. Он послал Георгу III английскому горячий призыв к миру, а Павлу I предложил, ради дружбы, Мальту. Он даже заключил торговый договор с Соединенными Штатами, провидев в них могучего соперника британцам. И началась богатырская работа устроения разрушенной Франции. Консульство – эпоха Наполеона-правителя: тогда-то совершились те реформы, которые по блеску соответствовали его битвам, но превзошли их по прочности своих последствий.

…Теперь-то, среди мира, Наполеон поразил всех своего рода итальянской кампанией на поле гражданственности. Тут самым важным делом оказался Кодекс Наполеона (март 1804 года): его одного достаточно для увековечения этого имени».[30]

И снова – об успехах внутренней политики Наполеона: уже перед столкновением 1812 года:

«С такими средствами император стал энергично двигать вперед экономическое развитие страны. Возникло министерство торговли и промышленности (1811 год); явился практичный торговый устав (1808 год), опиравшийся на указы XVII века. Не жалели средств на улучшение сельского хозяйства: осушали болота, охранялись леса, разводились луга. Плодопеременная система вытесняла трехпольную, свекловичный сахар заменял тростниковый, растительные масла стали даже вывозить за границу так же, как вина и скот. Введение испанских мериносов утвердило шерстяное производство. И крестьянин уже чувствовал некоторый достаток. Но главные заботы были направлены на промышленность: здесь приходилось бороться с Англией. В одном 1811 году, когда подготовлялся русский поход, было издержано двадцать млн. франков «на поддержание коммерции». Завелись постоянные выставки; фабрикантам делались всякие поощрения; иногда казна передавала им собственные образцовые заводы. Возник Общий мануфактурный совет (1810 год), и посыпались открытия и изобретения. Наконец, Наполеон расширял фабричное законодательство: и тут, при быстром развитии дела, сама собой падала регламентация или стеснительная формалистика.

…Последствия этой промышленной деятельности были поразительны: в десять лет почти беспрерывных войн возместилось с лихвой все, утраченное в революцию. Французские изделия стали первыми в Европе. Французы начали вывозить многие товары, в особенности несравненные шелковые и шерстяные ткани. Промышленность поддерживалась еще изумительными общественными работами, на которые было истрачено при империи полтора миллиарда франков: вырастали целые города, не говоря уже про порты, крепости, каналы, дороги. В то же время принимались меры оздоровления (оспопрививание), заводились богадельни и больницы, воздвигались статуи и так далее. А из Парижа Наполеон хотел сделать «что-то сказочное, колоссальное»: сооружения были в разгаре даже в 1813 году!»[31]

Здесь я ненадолго прерву цитирование А.С. Трачевского – и напомню о важном факте, который характеризует личность выдающегося реформатора. 25 декабря 1797 года Наполеон был избран членом Института по классу физики и математики, секция механики.[32] Это произошло с подачи величайших ученых его времени – Лапласа, Бертолле и Монжа 305 голосами из 312.[33] Подчеркну, что на момент избрания Бонапарт чиновником не являлся, никакой власти не имел. Среди математических заслуг Наполеона: простой способ построения квадрата одной линейкой с двумя засечками (это решение стало существенным шагом к доказательству возможности при помощи только циркуля или только линейки с двумя засечками делать любые построения, выполнимые циркулем и линейкой без засечек) и теорема про равносторонние треугольники, носящая его имя. Сравним такое феноменальное трудолюбие и дисциплину Наполеона, например, с главой Британского кабинета – главным (после царя Александра) врагом Наполеона – с Уильямом Питтом Младшим. В период противостояния с наполеоновской Францией он пристрастился к алкоголю (что весьма часто и едко высмеивалось карикатуристами). По вполне серьезным подсчетам свидетеля-современника, Питт злоупотреблял алкоголем самым чудовищным образом. Несколько раз его стошнило прямо на трибуне![34] Что же: Российская империя имела достойного союзника…

Но вернемся к А.С. Трачевскому – и вспомним его описание того, до чего была доведена агрессивная Англия, для которой Франция оказалась «крепким орешком»:

«Торговля пала; купцы банкротились; банки лопались; бумажные ценности понизились на пятьдесят процентов; государственные долги возросли до двенадцати миллиардов. Имея лишь ничтожное войско с негодными офицерами из аристократов-кутил, Англия выплачивала громадные субсидии жадным членам коалиции на материке. На это уходило золото – и Англия вдруг стала жалкою страной бумажек, объявив принудительный курс для билетов своего банка. Бумажки господствовали до конца войны, увлекая даже Питта в гибельную расточительность и развивая ажиотаж в обществе. Рядом следовали, друг за другом, сначала иностранные займы, потом тяжкие налоги. Под конец Питт взялся даже за подоходный и прогрессивный налог, столь ненавистный богачам, хотя он старался выгородить крупных землевладельцев.

Богачи и знать вообще сваливали бремя войны на пролетария, как и везде, причем обогащались поставщики и банкиры. Народ доходил до нищеты. Однажды толпа выбила стекла в карете Георга III, крича: «Долой Питта, войну и голод!» Вспыхивали бунты среди моряков, которых держали впроголодь, почти без жалованья, сажали в какие-то клетки на целые годы, драли «кошками с девятью хвостами». Раз они появились в устьях Темзы на корабле с красным знаменем «плавучей республики». Глухое недовольство овладевало массами, и в Ирландии все было готово к поголовному жестокому восстанию. А Питт с каждым годом вдавался в материковый деспотизм. Был отменен Habeas Corpus; были запрещены сообщества, сходки, читальни; преследовали писателей и издателей, типографии и журналы. Так, для британца новый век начинался полным арсеналом торийской реакции, финансовым крахом и голодовкой в Англии, зверствами в Ирландии, миллиардами фальшивых ассигнатов и массой шпионов-подстрекателей во Франции – словом, материальным, политическим и нравственным банкротством.

Мало того. Англия теряла свое обаяние в Европе: она становилась своего рода государством-пиратом (выделено мной, Е.П.). Британцы блокировали порты, наседали на прибрежных жителей, обогащались торговыми призами даже за счет нейтральных. Они навсегда захватили Мальту и распоряжались Египтом. Овладев Средиземным морем, они бросились в северные воды и здесь прославились тем, что зверской битвой у Копенгагена принудили датчан отказаться от вооруженного нейтралитета. Это вызвало негодование всего материка и даже Соединенных Штатов Америки, примкнувших к вооруженному нейтралитету».[35]

Интересны тезисы из работы А.С. Трачевского, посвященные сюжету войны 1812 года. Историк относит подготовку к войне на ранний этап (еще к 1809 году), четко заявляет об агрессивных планах царя Александра и т. д.:

««Борьба колоссов» подготавливалась с самого Ваграма. Наполеон шел только на тайное соглашение и внушал Александру: «Франция не должна быть врагом России: это – неоспоримая истина. Географическое положение устраняет всякий повод к разрыву». Тогда же император возвестил в Сенате свою радость по поводу того, что «друг» приобрел часть Галиции и Финляндии и занял Молдо-Валахию. Между тем с весны 1810 года в Париже появился Нессельроде, который сносился с Талейраном тайком даже от нашего министерства. …И 1811 год начался в России резкою мерой: указ не только облегчал ввоз английских товаров, но и запрещал ввоз произведений Франции. С этой минуты Наполеон начал готовиться к войне.

<…> Александром овладела лихорадочная поспешность. Не дав созреть немецкому патриотизму, не дав Австрии и Пруссии времени изготовиться, он уже весной 1811 года начал стягивать войска в Литве, а в октябре был заготовлен ультиматум. В начале 1812 года Александр уже заключил союз с Швецией, Англией и даже с испанскими кортесами, причем обещал Бернадоту французский престол. Затем последовал мир с Портой, доставивший нам Бессарабию, и царь открыто говорил, что, «покончив с Наполеоном, мы создадим греческую империю». В апреле Россия потребовала, чтобы император очистил Пруссию и Померанию. «Как вы смеете делать мне такие предложения! Вы поступаете, как Пруссия перед Иеной!» – крикнул Наполеон нашему послу. «Я остаюсь другом и самым верным союзником императора», – сказал Александр его послу, отъезжая к армии в Вильну.

В Вильне все, не исключая Барклая, рвались в бой, низко оценивая силы врага. Два немца, Фуль и Толль, взялись устроить на Двине, в Дриссе, Торрес-Ведрас, забывая, что там нет ни гор, ни моря. А в лагере кишели интриги, перекоры да обычные беспорядки. Войска были разбросаны, хотя их было не меньше, чем у Наполеона, а пушек даже больше (тысяча шестьсот). Налицо оказывалось тысяч двести, да и тут было много плохой милиции. Только Багратион шел с юга, а Чичагов, с дунайской армией, мог еще позже выдвинуться против австрийской армии Шварценберга. Хорошо еще, что не было исполнено первоначальное приказание Александра Чичагову – «действовать в тыл неприятелю, приближаясь даже к границам Франции».

…Воинственный пыл остыл, как только враг вторгся в наши пределы. Александр тотчас составил список того, «что надобно будет увезти из Петербурга», и 26 июня выехал из Вильны.

<…> Началось с такого сюрприза, как отступление бахвалившихся варваров перед «великою армией». Но этот-то позор и спас их. Наполеон, жаждавший «хорошей битвы», принужден был, вопреки себе самому, «гоняться за ними до Волги».

<…> В России погибло до двухсот пятидесяти тысяч европейцев почти всех наций (напомню, что советская пропаганда часто называла цифры потерь армии Наполеона в 600 тыс. чел и более – прим. мое, Е.П.). Но и русские не забудут нашествия «двунадесяти язык». У Кутузова осталось только тридцать тысяч солдат, а всего их погибло также не менее четверти миллиона (на самом деле – гораздо больше: об этом речь пойдет в соответствующей главе – прим. мое, Е.П.)».[36]

Хотя автор, что естественно, не мог избежать всех штампов и неточностей в отношении описания деятельности Наполеона – перечисленные тезисы говорят о глубоком понимании исследуемой темы. Показательно и то, что глава VI упомянутой книги А.С. Трачевского озаглавлена весьма почтительно по отношению к Наполеону: «Оборона гения. 1813–1814».

Продолжим. Как правило, не обладающие кругозором современные авторы сочинений по теме 1812 года часто упускают из виду важные интеллектуальные тезисы различных эпох жизни российского общества. Такие идеи, с одной стороны, произрастали из рефлексии событий прошлого (в том числе и войны 1812 года), с другой – отражали их современные идеи, в свою очередь, питавшие ученых – их современников. В этой связи интересно обратить внимание на публицистические заметки великого русского поэта, драматурга и переводчика, выпускника историко-филологического факультета Московского университета, Валерия Яковлевича Брюсова (1873–1924). Именно ему принадлежат чудесные строки:

У каждого свой тайный демон.
Влечёт неумолимо он
Наполеона через Неман
И Цезаря чрез Рубикон.

Широко образованный и оригинально мыслящий, математик от поэзии, В.Я. Брюсов размышляет о значении цивилизации и культуры в жизни человечества: «Распространение культуры сближает между собою народы, внушает им чувство солидарности, делает войны между ними невозможными».[37] Замечательная мысль! Действительно, если мы посмотрим на народы Европы ныне, то они живут единой общеевропейской культурой – и не воюют более между собой. Агрессивными остаются лишь варварские анклавы на периферии. Нечто подобное уже обозначалось и в 1812 году: цивилизация империи Наполеона предлагала модель Единой Европы – единой и мирной. Но отстающие в развитии соседи жаждали войны; они испытывали боязливое непонимание цивилизации и брутально хорохорились от комплекса ущербности. Все это давало питательную среду для разного рода конфликтов.

Весьма и весьма интересны выводы Брюсова-историка:

«Но каким путём можно достичь этой вожделенной цели, заключения мира?

Прежде всего, мир бывает разный. При прежнем правительстве бывали годы, даже ряды десятилетий, когда Россия «наслаждалась» внешним миром. Но вряд ли мы захотим вернуться к миру под тяжкой властью столыпинского режима. Получила мир и Франция после 1814 года, когда коалиционные русско-немецко-английские войска разгромили последние силы Первой империи и вернули на французский престол ненавистных народу Бурбонов в лице безногого, расслабленного и почти слабоумного Людовика XVIII. Хотим ли мы получить нечто вроде подобного мира? Разве не может быть «мир» горше, тяжелее всякой «войны»?»[38]

Когда мы изучаем деятельность выдающихся личностей прошлого, мы должны учитывать и подобную логику столь неординарного мыслителя.

И, наконец, подводя черту под всем, что он изучил в истории России и что наблюдал на собственном опыте, В.Я. Брюсов гениально заключает (февраль 1901 года): «Давно привык я на все смотреть с точки зрения вечности. Меня тревожат не частные случаи, а весь строй нашей жизни, всей жизни. Его я ненавижу, ненавижу, презираю! Лучшие мои мечты о днях, когда это будет сокрушено».[39] Я, кстати, напомню, что это пишет человек, который был внуком крепостного помещика Брюса (от него, по заведенному обычаю, и произошла фамилия).[40]

Метафорично, что первая небольшая экспозиция прототипа музея войны 1812 года открылась в начале двадцатого века (перед столетним юбилеем) в Потешном дворце. В 1908 г. был «Высочайше» учрежден Особый комитет по созданию в Москве «Военно-исторического музея в память Отечественной войны 1812 года». Эта контора организовала подписку сбора пожертвований: было выпущено множество подписных листов, в которых населению предлагалось скидываться на устройство музея. На титуле красовался призыв «Мы все в одну сольемся душу» – но вышел казус: народ идею не поддержал, и денег не собрали. В московских архивах и музеях сохранилось предостаточно пустых бланков: 3 подобных «девственно» чистых экземпляра есть и в моей частной коллекции.

Пустой «Подписной лист на сооружение в Москве музея 1812 г.» Из частного собрания Е. Понасенкова, публикуется впервые. Как мы видим, россияне не испытывали достаточных «патриотических чувств» – и музей (кстати, в ту пору в название будущего музея не стали помещать термин «Отечественная») создан не был.

Зато в частном русском оперном театре могли петь хвалебные слова в адрес Наполеона: в моей коллекции есть уникальное издание с портретом-профилем Наполеона на золотом фоне – либретто оперы «Наполеон» (издание С.И. Зимина, 1912 г.). К примеру – сцена в Вильно:

Хор
Король королей, полумира властитель,
Любимец победы, увенчанный славой,
Виват!
Веди нас с собой, о Титан победитель —
И радостно ринемся в бой мы кровавый…
Виват!
Спаситель народов, мы ждали всех дольше —
И вот ты явился, о вождь знаменитый…
Виват!
Дай счастье нам, дивный, дай вольности больше,
Верни нам, великий, блеск славы забытой!..
Виват!
<…> О, Цезарь, великий!.. Виват!..
Спаситель народов!.. Виват!..
Любимый сын Марса!.. Виват!..[41]

Стоит уточнить: помимо серьезных научных исследований и художественной литературы, к юбилею войны (в 1911–1912 гг.), естественно, вышло множество лубочной макулатуры. Как правило, подобное выпускалось в виде брошюры или небольшой иллюстрированной книжки. Мне удалось обнаружить (находится в моей коллекции) даже и совсем забытую (моими коллегами осталась незамеченной) брошюру карманного формата, «составленную» П.М. Андриановым. Она называется: «Великая Отечественная война. (По поводу 100-летнего юбилея).» Как вы понимаете, чем грандиознее и разухабистей название, тем меньше самого текста и смысла. Таким образом, термин «Великая Отечественная война» был выдуман задолго до событий 1941–1945 гг., но потом 1812 год «разжаловали» в просто «Отечественную» войну (следовательно, погибшие в 1812 году расстались с жизнью не в столь «великом» для идеологии мероприятии).

А сейчас мы подходим к очень интересной и достойной фигуре, многое сделавшей для публикации первоисточников и научного изучения эпохи 1812 года: я говорю о великом князе Николае Михайловиче (1859–1919). Крупный историк с международным именем, выдающийся и страстный энтомолог (создатель огромной коллекции бабочек – более 110 000 особей), известный «либерал», ценивший достижения западной цивилизации и считавший Наполеона величайшим гением.

Послушаем внимательного автора биографического эссе о великом князе – доктора исторических наук Д.И. Исмаил-Заде (1931–2009):

«Николай Михайлович был первенцем в семье великого князя Михаила Николаевича, четвертого сына императора Николая I, родоначальника ветви Романовых, именуемой «Михайловичами».

Отец, великий князь Михаил Николаевич, занимал высокие посты в административно-военных структурах власти: генерал-фельдцейхмейстер (звание главного начальника артиллерии), генерал-фельдмаршал, кавказский наместник, главнокомандующий Кавказской армией, председатель Государственного совета.

Женившись на принцессе Баденской Цецилии-Августе, нареченной в России Ольгой Федоровной, Михаил Николаевич породнился также со шведским королевским домом, поскольку мать принцессы Софья Вильгельмина приходилась королю Густаву IV дочерью.

…14 апреля 1859 года у Михаила Николаевича и Ольги Федоровны родился мальчик. Его назвали в честь деда – Николаем, крестными его были император Александр II и вдовствующая императрица Александра Федоровна, приходившаяся новорожденному бабкой.

Не успели умолкнуть залпы пушечных салютов в честь рождения великого князя, как, согласно традиции, он становится шефом 3-й Гвардейской и Гренадерской артиллерийской бригад, зачисляется в списки лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка и лейб-гвардии 2-ой легкой батареи. В день крещения был пожалован орденом Св. Апостола Андрея Первозванного.

<…> С 1901 г., с выходом в свет первого труда Николая Михайловича «Князья Долгорукие, сподвижники Александра I в первые годы его царствования», читающая Россия получает следовавшие одна за другой и имевшие сенсационный успех публикации великого князя. Назовем лишь некоторые из них: «Граф Павел Александрович Строганов (1774–1817). Историческое исследование эпохи Александра I» (Т. 1–3. СПб. 1903); «Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона. 1808–1812» (Т. 1–7. СПб. 1905–1914); «Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной» (СПб. 1910) и др.

…Привилегированное положение великого князя открывало ему доступ к секретным архивным документам не только России, но и Франции, Германии. Но он и сам прекрасно знал – что и где искать. Захватывающе интересные, талантливо написанные сочинения Николая Михайловича приобретали особую научную ценность, благодаря прилагаемым к ним историческим документам и мемуарам.

В 1908–1909 годах выходит труд Николая Михайловича «Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I» (Т. 1–3. СПб.). Написание биографии Елисаветы Алексеевны было задумано ещё великим князем Сергеем Александровичем, но после его гибели в 1905 г. по просьбе вдовы великой княгини Елизаветы Федоровны Николай Михайлович становится в этом как бы преемником Сергея Александровича. Между тем есть свидетельства того, что и сам Николай Михайлович настойчиво занимался поисками архивных документов, касавшихся Елисаветы Алексеевны, что было естественным следствием его интереса к личности Александра I. Однако названный труд вышел без главы, именуемой «секретной», поскольку в ней освещались интимные стороны жизни императрицы. Запрет был наложен Николаем II. К счастью, сохранилась корректура главы. Уважая фундаментальные знания Николая Михайловича, царь не мог быть уверен в умеренности авторских оценок в публикациях, посвященных членам Императорского Дома, и потому знакомится с ними до их выхода в свет. Николай Михайлович обстоятельно описывает императору подготовку труда об Александре I, определяет задачу своего исследования, дает перечень впервые публикуемых документов. Из письма Николаю II: «Переходя к моей работе, она будет называться «Имп. Александр I. Историческое исследование», прошу заметить, что я не намерен писать и не пишу историю царствования, а шаг за шагом с 1801 по 1825 исследую правителя вообще. Русского Государя и простого смертного. Работа адски трудная и вот почему. Самая тема, избитая Шильдером, Вандалем, Татищевым; масса недомолвок, пробелов; некоторые действия трудно объяснимы, наконец, легко что-либо забыть или пропустить. Надобно все уложить в один том. Приложения будут заняты документами, но все исключительно новые, нигде не помещавшиеся. На этот раз прошу Тебя меня избавить от Твоей цензуры (выделено мной, Е.П.), потому, если что-либо будет подвержено критике в печати как нашей, так и иностранной, то лучше чтобы все пало на мою спину исключительно и не говорили бы, что я писал с Твоего разрешения. Впрочем, я настолько уже привык к Твоей цензуре, что делаю перечень новых документов и того места, где я их откопал». …Великий князь испытывал известное ограничение в своей работе и при сборе документов, допуск к которым определялся царем. «Любезный Николай! – пишет государь. – Посылаю тебе краткую опись пакетов Государственного архива, предоставленную мне в отсутствие Извольского, товарищем его Сазоновым. Как ты увидишь, там не содержится ничего прямо относящегося до интересующего тебя вопроса об Имп. Александре I, Аракчееве и г-же Крюденер. Можешь сохранить эту опись у себя».

<…> Данная в монографии характеристика Александра I лишена фамильного пиетета, верноподданнических гипербол. Оценки автора достаточно конкретно вскрывают все стороны личности императора, можно сказать, с беспощадной критичностью.

<…> Особого упоминания заслуживает издание Николаем Михайловичем «Русских портретов XVIII и XIX столетий» (СПб. 1905–1909), представляющее собой иконографию отечественной истории. «Драгоценным материалом истории» назовет их Л. Толстой. Непреходящий успех «Русских портретов» был обеспечен благодаря тонкому вкусу их издателя – крупного историка, знатока искусств и коллекционера, а также мастерски составленным биографическим очеркам, принадлежавшим перу Е.С. Шумигорского, Б.Л. Модзалевского, К.А. Военского, А.А. Гоздаво-Голомбиевского».[42]

Из упомянутой переписки Николая Михайловича с царем мы весьма рельефно видим проблему сокрытия документов монаршей семьей. Именно этот факт оказал огромное негативное влияние на изучение темы войны 1812 года и вообще всей эпохи.

А теперь я предлагаю обратиться к интереснейшим выводам труда Николая Михайловича – вот как он характеризует личность и деятельность Александра I и Наполеона:

«…Интересы России не требовали такого вмешательства, оказавшегося не соответствующими благу родины и приведшего только к выгоде чужеземцев, а вовсе не русских. Нескончаемая война продолжалась еще целых три года, потребовала громадных издержек и множества человеческих сил, которые можно было сохранить в целости, и они пригодились бы впоследствии. Эти три года за освобождение Европы были роковыми во всех отношениях и для личности монарха. Александр очень скоро пресытился благами величия и славы, впал в настроение, заглушившее в нем чувство патриотизма, и отдался всецело зловредному мистицизму в области недосягаемого на земле блаженства, которое высказывалось в применении на практике идеи Священного союза, столь не выгодного и вредного для интересов России. А Священный союз породил никому не нужные конгрессы, завязал постоянные отношения между Александром и Меттернихом, в которых последний оказался ловчее и предусмотрительнее, оставшись победителем на дипломатической арене, окончательно сбившим с толку доверившегося ему так не осторожно русского императора. Рядом с этим Священный союз и мистицизм породили на Руси аракчеевщину.

Александр, невольно отдавшись религиозно-мистическим утопиям, не мог уже заниматься делами с таким же увлечением, как раньше, он начал тяготиться всем тем, что входило в атрибуты царской власти и мало-помалу окончательно отстранился от забот по внутреннему управлению, доверившись одному только человеку – Аракчееву. Между тем государь не мог временами не осознавать своей ошибки; постоянные путешествия по России доказывают стремление знать и видеть, что делается на местах, но не хватило более силы воли лично руководить сложной машиной управления, и Александр впадал сам собой в противоречие, любовно подчиняясь другой воле, грузинского помещика (имеется в виду владелец усадьбы Грузино А.А. Аракчеев – прим. мое, Е.П.).

<…> Собственно говоря, в жизни Александра Павловича совершилось только два резких перелома в характере. Первый обратил всеобщее внимание при начале борьбы с Наполеоном еще в 1810 и 1811 годах, второй совершился в Париже в 1815 году и шел по нисходящей вплоть до самой кончины государя.

<…> О степени их (правителей разных стран – прим. мое, Е.П.) гениальности мы не говорим, так как это понятие уже имеет значение всемирное. Лучшим примером служит Наполеон. Его гениальности никто не оспаривал и не будет оспаривать (выделено мной, Е.П.).

Для России Александр не был великим, хотя его царствование дало многое, но ему не хватило знания ни русского человека, ни русского народа. Как правитель громадного государства вообще, благодаря сперва его союзникам, а потом врагу, Наполеону, он навсегда займет совсем особое положение в истории Европы начала XIX столетия, получив и от мнимой дружбы, и от соперничества с Наполеоном то наитие, которое составляет необходимый атрибут великого монарха. Его облик стал как бы необходимым дополнением образа Наполеона, до того эти два человека – антиподы умели каждый на свой лад обворожить и подчинить своей воле окружающих их людей. Оба нашли противодействие только в одной нации, а именно в стране Альбиона, которая вообще не признает или редко признает мировое значение личности, особенно другого народа.

<…> Что же касается Александра, то гениальность Наполеона отразилась, как на воде, на нем и придала ему то значение, которого он не имел бы, не будь этого отражения, может быть, это парадокс, но мы его допускаем.

Если обратиться к деятельности императора Александра I по отношению к России, то время его правления нельзя причислить к счастливым для русского народа, но весьма чреватым по последствиям в истории нашей родины. После долгих царствований императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II, которая шла по стопам Великого Петра, Россия развивалась быстро и заняла в конце XVIII столетия уже вполне определенное положение среди стран Европы. Кратковременный павловский режим, кроме общего раздражения, не оставил других впечатлений.

<…> Можно было ожидать, что время соперничества и борьбы, так успешно законченной, вернет снова в русло начатую с таким рвением работу первых лет. Но надежда оказалась напрасной. Напротив того, все добытое на полях брани кровью русских воинов было принесено в жертву идеи Священного союза, а Россия продолжала пребывать в глубоком сне, в котором военные поселения не могли дать живой струи, а покровительство, оказанное разным сектам и масонству, только породило насаждение тайных обществ, которые благодаря событиям 14 декабря 1825 года надолго отвели Россию на путь самой убежденной реакции николаевского режима. Случилось нечто неожиданное: после блеска вступления на престол и мировой славы победы русского оружия Александр Павлович оставил брату тяжелое наследство, страну, изнеможенную от прошлых войн, а еще более от аракчеевщины, и весь организм больным и утомленным, а внутри – полнейшую дезорганизацию власти и всякого порядка, при полном отсутствии какой-либо системы управления».[43]

Итак, выдающийся ученый-историк, член российской императорской фамилии был вынужден признать: а) Наполеон – эталон гениальной личности в мировой истории, б) не он, а царь Александр был локомотивом конфликта, в) этот конфликт был категорически пагубен для русского народа, г) император Александр страдал опасной религиозной манией, д) своему преемнику он оставил Россию в самом худшем положении. Подчеркну: чтобы сделать подобные выводы, Николай Михайлович проделал колоссальную работу в архивах, первым опубликовал сотни важнейших документов, досконально знал всю фактическую часть истории эпохи Наполеона и Александра. Можно только предполагать, в каких бы выражениях звучали его тезисы, если бы его не сдерживала семья, положение, а также он мог бы уже знать документы, ставшие известными за истекшую сотню лет.

Дальнейшая судьба великого российского ученого и просвещенного человека сложилась трагично. После Октябрьского переворота он был сначала сослан, а затем арестован. 9 января 1919 г. бандиты из Президиума ВЧК (среди прочих – Я.Х. Петерс, М.И. Лацис, И.К. Ксенофонтов и секретарь О.Я. Мурнек) вынесли смертный приговор. Ходатайства Академии наук и лично Максима Горького (А.М. Пешков: 1868–1936) не помогли. Известны слова злобствующего и низкорослого В.И. Ленина, подтвердившего приговор: «революция не нуждается в историках». В итоге обладатель выдающегося интеллекта, человек высокого роста с классическим профилем и аристократическими манерами, Николай Михайлович, вместе с еще тремя великими князьями был расстрелян большевицким отрепьем в январе 1919 г. (реабилитирован постановлением Генеральной прокуратуры РФ 9 июня 1999 года…). Всех расстреливали на краю общей ямы – поэтому могилы не существует. Вот на таких преступных основаниях создавалась власть советов, которая, укрепившись, начнет ломать под себя и историографию – и внедрять чернь и детей упомянутого отрепья в «ученые» и в начальники над исследователями. Но подобное было лишь новыми актами той вечно тлеющей гражданской войны, которая запылала во многих местах России и в 1812 году: именно об этом речь пойдет в последующих главах.

Далее. В своем лекционном «Курсе русской истории» (1907–1911 гг.) знаменитый историк В.О. Ключевский (1841–1911) резюмировал внешнеполитическую деятельность Александра I так: он стал «вооруженным сторожем выставленных им реакционных порядков».[44] Крупный специалист по эпохе 1812 года еще царского периода, историк-эрудит А.К. Дживелегов (1875–1952) называл «Священный союз» (итог войны 1812–1814 и 1815 гг.) «самым бесправным угнетением», «реставрационной вакханалией» и «щитом феодальной реакции». Подчеркну, что этот научный вывод он не побоялся сделать в публикации 1915 года: сразу после юбилея – и во время ура-патриотического ажиотажа Первой мировой войны.[45]

Определенным итогом всей дореволюционной историографии стала коллективная монография «Отечественная война и русское общество», выпущенная к столетнему юбилею 1812 года. Эти богато изданные 7 томов освещали многие стороны конфликта и рассказывали о нем в широком контексте. Основной вывод книги повторял упомянутые выше тезисы А.К. Дживелегова.[46] Более того, в главе, написанной будущим академиком В.И. Пичетой (1878–1947), сформулирована убийственная для охранительной традиции научная концепция: Наполеон был праведным борцом с агрессивной феодальной гнилью, а победа в войне 1812 года стала «разгромом демократии и торжеством старого порядка»[47] (и это написано при живом царе и в юбилейном издании!). Великий русский историк, академик М.Н. Покровский (1868–1932), с научной точки зрения, совершенно справедливо подытожил: «совершенно невозможно говорить о «нашествии» Наполеона на Россию», то было лишь «актом необходимой самообороны».[48] Священный союз, устроенный царем Александром, М.Н. Покровский рассматривал как акт «до тошноты пропитанный ханжеским духом», а его суть сводил к «военно-полицейскому надзору за всеми европейскими народами».[49]

Именно эта оценка и концепция М.Н. Покровского, а также авторов упомянутой коллективной монографии устоялась в качестве единственно верной (что и справедливо) почти на 20 лет – до того момента, пока ее не стали ломать не объективные процессы развития науки, а жесткая указка власти.

III

Надо заметить, что в 1920-е и в начале 1930-х гг. интерес к теме войны 1812 года был невелик (зато больше внимания было уделено публикациям о Великой французской революции). Новых исследований не выходило. Однако даже авторы специальных монографий, посвященных историографии 1812 г. (в т. ч. И.А. Шеин) упустили из виду весьма интересную и качественную брошюру Б.И. Кузнецова «Краткий очерк подготовки и развертывания сторон в 1812 г. и Виленская операция» (М., 1932). Она была издана фактически как секретный учебный материал для академии РККА им. М.В. Фрунзе всего несколькими сотнями экземпляров – и сегодня находится в моей коллекции. На 29 страницах машинописного текста (в увеличенном формате) автор сумел дать краткую характеристику стратегическому развертыванию сторон и первоначальным планам Наполеона (на момент перехода через Неман). Кроме того, хотя и без детального анализа и сличения с архивным первоисточником, Б.И. Кузнецов верно использовал ведомости о составе и численности Великой армии, опубликованные Л. Маргероном и Г. Фабри.[50]

Поворотным моментом в деле превращения советской исторической мысли в орудие агрессивной и вульгарной пропаганды стало письмо И. Сталина (1878–1953) «О некоторых вопросах истории большевизма», опубликованное в журнале «Пролетарская революция» (№ 6, 1931 г.). Фальсификация истории не просто оправдывается, а делается обязательной, государственно значимой. Сталин призывает не обращать внимания на архивные документы, а следовать политической задаче сегодняшнего дня. Среди прочего говорилось: «Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни бумажные документы?»

Однако все происходило не сразу. Показательно: терапевт и гематолог, серьезно изучавший историю медицины, Иосиф Абрамович Кассирский (1898–1971), в своей книге, посвященной Главному хирургу армии Наполеона Д.Ж. Ларрею, никакой «Отечественной войны» как ключевого идейного явления не замечает – соответствующая глава называется вполне научно, адекватно: «Вторжение Наполеона в Россию». Отмечу, что издание вышло в свет в 1939 г. (сдано в печать весной того же года):[51] то есть еще до крайнего обострения болезни «патриотической» пропаганды в годы Второй мировой войны, но уже в период отхода от идеологии Коминтерна – и перехода к имперской пропаганде.

Для поколений, взращенных на совершенно мифологизированной историографии и учебных пособиях, выхолощенных к концу советского периода, будет большим удивлением прочитать статьи предвоенного периода: к примеру, еще в 1937 году в официозной прессе можно было услышать о поражении русских в Бородинском сражении, о колоссальных потерях и тому подобном. Мне удалось найти примечательную статью Е.В. Тарле, опубликованную 2 сентября 1937 г. В ней в частности говорится:

«Пленных русских оказалось на 58 тысяч убитых и тяжко раненых, потерянных русской армией, 700 человек…

…Что Бородино было сражением, с чисто, так сказать, формальной стороны проигранным для русской армии, никто на верхах армии тогда не сомневался. «Что бы ни говорили, но последствия достаточно доказывают, что сражение 26-го (Бородинское) было проиграно. Армия, а особливо левый фланг понесли чрезвычайную потерю. Одна из причин, послуживших к проигрышу сражения, произошла, как меня уверяли, от беспорядка, поселившегося в артиллерийском парке после того, как убили графа Кутайсова; недостаток был также и в амуниции, и не знали, где ее взять», – так писал Винценгероде Александру 13 сентября 1812 года из села Давыдовки (близ Тарутина). Ту же мысль высказывает царю в более скупых выражениях и Роберт Вильсон (из Красной Пахры, в письме от 13 сентября). То же говорят в подавляющем большинстве и русские и иностранцы, бывшие в битве. То же говорят и теоретики Жомини и Клаузевиц. Но никто и не думал никогда приравнивать это поражение к Аустерлицу или Фридланду, где было уничтожение армии, бегство и распыление людской массы. Ничего подобного при Бородине не было.

Самым кровавым сражением всей наполеоновской эпопеи считалась до Бородина битва при Эйлау, 8 февраля 1807 года, и ни с какой другой битвой Бородино современники вообще и не сравнивали. Но очевидцы даже и этого сравнения не допустили. Вот что писалось через три дня после Бородина: «Все говорят, что сражение Прейсиш-Эйлау не может иметь с ним (Бородинским боем) никакого сравнения, потому что все поле покрыто трупами» (29 августа 1812 г. Письмо Льва Аршеневского Руничу).

Под Бородиным русских выбыло из строя около 60 тысяч человек, половина сражавшейся армии. От гренадерской дивизии Воронцова из 4 тысяч человек уже к 3 часам дня осталось 300 человек. В Ширванском полку на 1 300 человек осталось 96 солдат и трое офицеров. (Материалы из отечественной войны 1812 г. И.П. Липранди, 1867, стр. 7–8). Были батальоны и роты, истребленные почти целиком. Были и дивизии (вроде дивизии Воронцова), от которых осталось в конце концов несколько человек. Были корпуса, больше походившие по своей численности не на корпуса, а на батальоны».[52]

Теперь мы вплотную подошли к еще одному крупнейшему участнику историографии 1812 года: я говорю об академике Е.В. Тарле. Потратив несколько лет на изучение его трудов и биографии, я должен утверждать, что и сам историк стал таким же мифом, как и тема 1812 года. Начнем с того, что его имя при рождении – Григорий Вигдорович (имя «Евгений» появилось с момента перехода из иудаизма в православие в 19 лет), а изначальная фамилия (еще деда) – Бараб-Тарле.[53] Об этом не задумываются, но до того, как Е.В. Тарле была заказана биография Наполеона, историей императора французов и войны 1812 года он специально не занимался! Лишь в 1913 году вышла его «Континентальная блокада», но это было лишь очень узким по своей тематике историко-экономическим исследованием (хотя, не в пример его дальнейшим публикациям, весьма качественно документированным). А в середине 1930-х работал Е.В. Тарле уже быстро, нередко помощники копировали ему многие материалы из библиотек. Обе его известные работы («Наполеон», 1936 г. и «Нашествие Наполеона на Россию», 1937 г.) выдержали много прижизненных переизданий – и каждый раз автор самым вольным образом и без объяснений изменял смысловые акценты и оценки конкретных персонажей и фактов: таким образом, на сегодняшний день просто не существует некой одной книги Е.В. Тарле, единого варианта «Наполеона» или «Нашествия Наполеона на Россию». Кстати, здесь же замечу: даже имея задачу возродить миф о справедливой войне, Е.В. Тарле не стал использовать в названии своего сочинения термин «Отечественная война».

В своих публикациях и интервью я часто отмечал, что Е.В. Тарле легко жонглировал фактами, часто менял мнения и формулировки. В своих описаниях (именно этот термин очень точно отображает стиль его сочинений) он редко надолго останавливался, чтобы глубоко выяснить ту или иную цифру или обстоятельства события. Я уже обращал внимание на то, что все главные, самые значимые, к примеру, цифровые показатели, связанные с историей войны 1812 года, в книге Е.В. Тарле даны без всяких ссылок на источник (часто мы можем догадываться – но это уже не академический жанр). К таковым относятся численности Великой армии и русских сил перед началом Русской кампании, а также соответствующие показатели перед началом Бородинской битвы.[54] Что до его известной книжки «Наполеон» (написана в краткие сроки – и специально для популярной серии Жизнь замечательных людей), то в ней вообще отсутствуют ссылки на документы и литературу, поэтому ее жанр не может считаться академическим.

Я убежден, что нынешний «культ» и незаслуженная популярность работ сталинского историка должны уйти в прошлое. Хотя я понимаю: не в последнюю очередь популярность его в наши дни связана с тем, что издательствам не надо платить автору гонорар и нет необходимости проводить какую бы то ни было работу по подготовке материала. Е.В. Тарле обладал литературными талантами и кругозором, но научной ценности в его работах поистине мало. Кроме того, этот советский академик был очень и очень зависим от конъюнктуры и постоянно «менял показания» – причем самые принципиальные, наиболее оценочно важные. Во многом его успеху способствовало отсутствие выдающихся конкурентов и критиков: кто-то находился в эмиграции, кто-то был уничтожен стихией революции и преступлениями И. Сталина; в то же время на Западе постепенно воцарялось безвременье всевластия левацких кругов: а в среде социалистических маргиналов, этих псевдоинтеллектуалов, ничего масштабного зародиться не может. Поэтому даже конъюнктурный служка советского монстра превосходил их своим неоампирным масштабом и замахом (чему, естественно, помогало его дореволюционное классическое образование и путешествия в Европу!).

Хотя вышеозначенного вполне достаточно, чтобы оставить «глыбу» историографии в кладовой и пересыпанную нафталином, я все же проведу внушительный «парад» тех передергиваний, «изменений показаний» и прочей антинаучной деятельности, которые себе позволял Е.В. Тарле. В этом мне поможет отрывок из работы Б.С. Кагановича – одного из его современных и бережных биографов:

«Вместе с тем в первом издании «Наполеона» Тарле, как нам кажется, более откровенно выразил свое подлинное мнение о Кутузове и о «народной войне» 1812 г. в России, которое в позднейших изданиях смягчено и корректировано. Так, о поведении Кутузова при Аустерлице в издании 1936 г. читаем: «Но Кутузов, надевший маску бесконечного добродушия, тонкий придворный с ног до головы при всех своих мнимо простецких ухватках, хотя был твердо убежден, что русскую армию ждет катастрофа и что нужно бежать от Наполеона, не теряя времени, уклоняться от решительной битвы, отсиживаться вдали, – однако не смел противопоставить роковому легкомыслию, обуявшему царя, категорическую оппозицию, зная, что этим он ставит на карту свое положение главнокомандующего. Гораздо легче оказалось для него поставить на карту жизнь нескольких десятков тысяч солдат. Кутузов был в русско-австрийском лагере единственным настоящим полководцем, единственным понимавшим дело генералом (из тех, голос которых вообще что-нибудь значил)». В издании 1939 г. и последующих наиболее острые строки этой характеристики опущены.

В издании 1936 г. дана следующая общая характеристика Кутузова: «Михаила Илларионовича Кутузова и Александр I, и Наполеон, и все, близко его знавшие современники, считали хитрой старой царедворческой лисой. Но у него кроме этих качеств царедворца была еще и редко встречающаяся способность влиять на подначальных ему солдат-крепостных. Он перенял в этом отношении кое-что от Суворова, хотя о сравнении их талантов и их репутации в армии не может быть и речь. Тончайше проведенная симуляция добродушного старого служивого в генеральском мундире, немудрящего простого русского человека, уповающего на правоту дела, на Смоленскую чудотворную икону, доставленную в его лагерь, – все то, что проделал и разыграл талантливейшим образом Кутузов от Царева Займища до Бородина и во время Бородина и после Бородина, не обмануло его врагов, хотя обмануло и солдатскую массу и отчасти потомство».

Во всех последующих изданиях эта характеристика исключена, хотя можно думать, что Тарле и позднее придерживался этого же мнения о Кутузове. Об этом свидетельствует его письмо литератору С.Т. Григорьеву от 20 июля 1940 г.: «Кутузов – замечательный полководец, но он не Суворов и не Бонапарт. …Равнять его с Суворовым или Наполеоном – значит лишь без нужды унижать его, вызывая на основательные и решительные противоречия всех знающих читателей. И натура не та, и приемы не те, и психика не та, и физика не та, и обстоятельства не те. Это важнее всего, важнее даже и того, что по своим стратегическим и тактическим дарованиям, просто по размерам этих дарований Кутузов не равен Суворову и подавно не равен Наполеону (выделено мной, Е.П.)».

Итоги Бородинской битвы в издании 1936 г. представлены следующим образом: «Когда Кутузову представили ночью первые подсчеты и когда он увидел, что половина русской армии истреблена в этот день 7 сентября, то он категорически решил спасти другую половину и отдать Москву без нового боя. Это ему не помешало провозгласить, что Бородино было победой, хотя он был очень удручен, и в эту победу сам явно не верил». В издании 1939 г. последние восемь слов исключены. В издании 1941 г. добавлена фраза: «Победа моральная была бесспорно».

О так называемой «народной войне» 1812 г. в России Тарле в 1936 г. писал: «Партизанских отрядов было несколько: Давыдова, Фигнера, Дорохова, Сеславина, Вадбольского и еще два – три… Особенной жестокостью славился Фигнер. Партизанами были офицеры, солдаты, которых отпустило начальство, добровольцы. О партизанах французы в своих мемуарах почти ничего не говорят, тогда как о казаках говорят очень много. <…> Война в России длилась шесть месяцев. Из этих шести месяцев первые почти три <…> продолжалось победоносное наступление Наполеона по прямой линии Ковно – Вильно – Смоленск – Москва, прерываемое битвами и мелкими стычками. <…> Ни о каких массовых народных восстаниях против французов ни тогда, ни во время пребывания Наполеона в Москве слышно не было.

<…> Партизаны Фигнер, Давыдов, Сеславин, Кудашев, Вадбольский и т. д. были офицерами регулярной русской армии, получившими разрешение и поручение образовать дружины охотников (из солдат регулярной армии и из добровольцев) и тревожить отступающих французов внезапными нападениями. <…> Никакого массового участия в этих партизанских отрядах и в их действиях крестьяне не принимали. Все это происходило в течение примерно пяти недель в октябре и ноябре, до момента, когда остатки французской армии уже вышли из Смоленской губернии в Белоруссию. <…> Современникам и в голову даже придти не могло сопоставлять это участие гражданского населения в войне с беспощадной и неустанной борьбой, которую, начиная с лета 1808 г. и кончая осенью 1813 г., в течение более чем пяти лет вели против Наполеона и его маршалов по собственному почину испанские крестьяне и горожане. <…> Ясно, что если испанскую гверилью можно назвать действительно народной войной, то к России 1812 г. применять этот термин нельзя».

В издании 1939 г. этот пассаж несколько сокращен, слово «жестокость» в применении к Фигнеру заменено словом «неумолимость». В издании 1941 г. читаем только: «В России «народная война» выражалась в несколько иных формах, чем в Испании, хотя по ожесточенности она напомнила Наполеону испанцев». И далее: «В России ожесточение народа против неприятеля росло с каждым месяцем. Уже в начале войны для русского народа стало вполне ясно только одно: в Россию пришел жестокий и хитрый враг, опустошающий страну и грабящий жителей… В этих партизанских отрядах были солдаты, были казаки, были призванные уже во время войны ополченцы, были добровольцы из крестьян». Как видим, изменения внесены довольно существенные.

Отметим еще две характерные коррективы. В издании 1936 г. читаем: «Наполеон ниспроверг то преклонение перед штыковым боем, которое Суворов сделал таким общепринятым». В издании 1941 г. сказано мягче, чтобы не обидеть Суворова: «Наполеон ниспроверг то преклонение перед штыковым боем, которое после Суворова сделалось таким общепринятым, хотя сам Суворов вовсе не отрицал значения артиллерии». Обращает на себя внимание также последовательное исключение Фридриха II из числа великих полководцев, в ряду которых он неизменно присутствовал в издании 1936 г. Так, в 1936 г. «крупными мастерами военного дела» названы Ганнибал, Цезарь, Фридрих II и, конечно, прежде всего Наполеон. В издании 1939 г.: Ганнибал, Цезарь, Суворов, Наполеон. В первом издании читаем: «Из полководцев он (Наполеон. – Б.К.) высоко ставил Фридриха Великого, Тюренна, Конде». В издании 1939 г. остались Тюренн и Конде.

Последнее прижизненное издание «Наполеона» на русском языке вышло в 1942 г., в разгар войны. Оно снабжено новым предисловием, в котором отвергаются любые аналогии между Наполеоном и Гитлером. Нелепо сравнивать «ничтожного пигмея с гигантом», гениального полководца и государственного деятеля с «полуграмотным, тупоумным, немецко-фашистским мерзавцем», – утверждал Тарле. Наполеон никогда не ставил себе целью уничтожение русского государства и тем более уничтожение русского и других народов. В Европе ликвидация им остатков крепостничества и провозглашение равенства всех сословий перед законом сыграли большую прогрессивную роль. «Всякий подданный Наполеона независимо от национальности и вероисповедания чувствовал себя под твердой защитой гражданского закона и был уверен в неприкосновенности своей жизни, чести и имущества»…

…Говоря о несопоставимости Гитлера и Наполеона, Тарле ссылался на Сталина, заметившего в речи 6 ноября 1941 г., что «Гитлер походит на Наполеона не больше, чем котенок на льва»».[55]

Повторяю: как же мы можем сегодня всерьез относиться к текстам Е.В. Тарле, если, к примеру, он всего лишь от страха быть уличенным в «непатриотизме» без каких бы то ни было объяснений поменял цифру потерь армии М.И. Кутузова в Бородинском сражении с 58 000 (в издании его книги 1943 года) на 42 000 – в наспех слепленной брошюре несколькими годами позднее[56] (после выхода угрожающих критических рецензий)?! Нужно было любым способом уничтожать факты, свидетельствующие о позорном поражении М.И. Кутузова и русской армии в генеральном бою – и они нагло и беззастенчиво, вопреки всем академическим «декорациям» Е.В. Тарле уничтожались! Но я напомню фразу, посвященную М.И. Кутузову из письма Е.В. Тарле: «Тончайше проведенная симуляция добродушного старого служивого…» Конечно! Именно хитрому и лицемерному (об этом в подробностях вы узнаете уже совсем скоро) Е.В. Тарле особенно легко было распознать, разглядеть суть натуры и методов «старой лисы»-Кутузова!

Еще важнее, чем просто подмена некоторых фактических показателей и формулировок оценки деятельности исторических лиц, стало то, что Е.В. Тарле осуществил возврат к охранительному мифу о причинах и характере войны 1812 года, похоронив достижения своих коллег (как минимум за предшествующие 50 лет), а также «не заметив» сотен документов, которые противоречили красивой сказке о той войне. Как же отнеслись к книге Е.В. Тарле маститые ученые его эпохи? Вместе с доброжелательным биографом академика – Б.С. Кагановичем – рассмотрим два примера:

«Гораздо интереснее была рецензия старого знакомого Тарле С.П. Мельгунова. Он отмечал, что автор книги – «один из наиболее видных и талантливых наших историков старой школы… Такого сжатого научного очерка, рассчитанного к тому же по форме изложения на широкую читательскую массу, в литературе, посвященной 1812 г., не было». Мельгунов, однако, считал, что «научное значение работы в значительной степени сведено на нет посторонними официальными директивами, полученными автором в духе новейших сталинских директив о возрождении «патриотизма» в народе». «Автор придает наукообразную форму некоторым видам прародительской историографии, возвращается ко временам Липранди, чтобы доказать, что «не мороз и не пространство России победили Наполеона, его победило сопротивление русского народа», – пишет Мельгунов и добавляет: «Для установления такого тезиса вовсе не надо переходить на стезю фальшивого патриотизма и отрицать, например, роковое значение для наполеоновского войска преждевременных и довольно необычных осенних морозов». Как мы видели, ничего подобного Тарле не утверждал. «Истинный патриотизм не требует сусальной позолоты, – замечал Мельгунов. – И вовсе не требуется окутывать флером слащавого сентиментализма то, что принято называть «народной войной». <…> Это была ожесточенная борьба с обессилевшим тылом армии – и только». И в этом Тарле, как нам кажется, не повинен. Вообще многие замечания Мельгунова, не вполне несправедливые в отношении Тарле, оказались пророческими по отношению к позднейшей советской историографии 1812 г.

Известный польский военный историк генерал Мариан Кукель (1885–1973), одноклассник К. Радека по львовской гимназии и будущий военный министр польского эмигрантского правительства в Лондоне, сам автор капитального труда о кампании 1812 г., рецензировал и русское, и английское издания книги Тарле. Отзыв его очень недоброжелателен и пристрастен, но отдельные замечания М. Кукеля не лишены интереса. По его словам, Тарле преуменьшает роль польского вопроса в войне. Кукель указывал ряд новых западных изданий, не учтенных Тарле, и перечислял обнаруженные им неточности и ошибки военно-исторического характера. Он ядовито отмечал, что советский историк хвалит крестьянина за то, что тот не бунтовал. Ряд замечаний Кукеля явно несправедлив. Так, по его словам, «Тарле восхваляет бумажную войну, развязанную Багратионом против Барклая», что совершенно не соответствует действительности. «На иностранцев в главной русской квартире Тарле смотрит глазами Багратиона и Ермолова», – и это замечание Кукеля, вполне справедливое в отношении позднейшей советской историографии, нельзя признать обоснованным по отношению к книге Тарле 1938 г. «В том, что касается Кутузова и других русских вождей, историография г. Тарле пышет духом николаевской эпохи. С той только разницей, что даже Михайловский-Данилевский был более объективен, добросовестен и точен», – заключает Кукель.

В рецензии на американское издание книги Тарле, напечатанной в польском эмигрантском журнале, Кукель заходит еще дальше. «Если позиция Тарле, крайне националистическая и враждебная Западу, некритичная в отношении популярных традиций и легенд, поразительным образом сближает Тарле с николаевскими историками этой войны Михайловским-Данилевским и особенно Липранди, – то ни один из них не может сравниться с Тарле в бесцеремонности обращения с фактами и источниками. Это даже не отход историографии на уровень столетней давности, это нечто еще более трагическое: это историография, которая вообще перестала стремиться к истине», – пишет Кукель. Очевидно, что он совершенно не понимает расстановки сил и позиций в советской исторической науке. Приписывать Тарле «крайний национализм» и «вражду к Западу» абсурдно; в Советском Союзе в последние годы жизни Сталина его обвиняли за эти же книги в «космополитизме» и «низкопоклонстве перед Западом».[57]

Безусловно, биограф-апологет старается отвести от своего «подзащитного» перечисленные серьезные обвинения, но факт остается фактом: именно Е.В. Тарле повернул время вспять – и способствовал восстановлению пошлого и антинаучного великодержавного мифа о войне. Кроме того, одно не исключает другого: Е.В. Тарле могли обвинять и «красные» писаки, и его коллеги по старой школе. Важно то, что опытные историки (они же и сторонние читатели) сразу почувствовали суть и смысл произошедшего. Таким образом, я должен резюмировать: Е.В. Тарле поставил свой талант на службу режиму, поэтому при всех литературных качествах издания, при проницательных его оценках некоторых конкретных нюансов, книга сталинского академика не может восприниматься как строго научная и объективная.

В 1976 году гениальный поэт Иосиф Бродский написал: «Человек страшней, чем его скелет». И это правда. Вся мировая история тому подтверждение – и то, что творили русский царь и многие его подданные в 1812 году, как мы вскоре убедимся, не исключение. Но я сейчас вынужден погрузить вас в контекст жизни автора одной из самых популярных книг о войне 1812 года. Дело в том, что Е.В. Тарле менял свои «показания» не только в науке, но и в жизни – причем, я полагаю, что именно контекст жизни так его испугал, что заставил искажать правду истории: тем более что за ложь давали роскошные квартиры, машину и даже служанку, которая обо всем добросовестно стучала в ЧК.

Для большинства даже зачастую не видевших его фотографии читателей академик Тарле – это некий добрый и мудрый дедушка-историк. Человек, который решил написать труд – и написал его, как считал нужным. Но все гораздо сложнее. Внимательный анализ биографии Е.В. Тарле доказывает, что он был вначале жертвой сталинской системы, а потом и сам стал (ибо его таланты оказались нужны режиму) одним из пропагандистов и даже палачей своих более принципиальных и нравственно достойных коллег.

Как известно, Е.В. Тарле проходил по одному из многих сфабрикованных чекистами дел. Уникальные документы следствия по так называемому «Академическому делу» были опубликованы только в 1998 году.[58] При этом тираж был мизерный, а, главное – сами историки постарались не комментировать произошедшее: уж слишком сильно и комфортно было влияние легенды о Тарле.

Один из тех, кто внимательнейшим образом проанализировал упомянутые материалы, стал В.С. Брачев – его исследование вышло в 2006 году.[59] А сейчас я попрошу у вас внимания, терпения и выдержки. Я приведу весьма значительные отрывки из работы В.С. Брачева, а также большие (иначе нет смысла) цитаты допросов академика Е.В. Тарле, в которых он, пойдя на сговор со следствием, губит выдающихся ученых – своих коллег. Вы станете свидетелями того, как сам Тарле будет умолять следователя принять от него преступную клевету. Все это нам необходимо узнать и прочувствовать, чтобы понять, из каких корней росла кошмарная советская лженаука, как жило «высоконравственное» советское общество – все эти наследники «славных традиций Суворова, Кутузова» и прочих не менее достойных персонажей. Итак, слушаем:

«…ввиду заграничной командировки, в которой находился в январе 1930 г. Е.В. Тарле, сделать это одновременно с арестом С.Ф. Платонова чекистам не удалось. И «взяли» они его чуть позже – 28 января 1930 г. Арестом и обыском в квартире академика руководил сотрудник ОГПУ А.А. Мосевич.

…Начались усиленные допросы. Следствие интересовал, главным образом, академик С.Ф. Платонов. «С Платоновым, – заявил Е.В. Тарле, – я знаком еще со времени, когда я был приват-доцентом Санкт-Петербургского университета. За это время наши взаимоотношения с ним пережили и периоды больших сближений, и, наоборот, иногда мы расходились. Я знал и знаю Платонова как убежденного монархиста. Вспоминаю, что и в прошлом, и в последнее время он заявлял о своих симпатиях к монархии. Однако к царю Николаю II он относился плохо, считал его дегенератом (хорошо, что безумная особь из Думы этого не слышала – прим. мое, Е.П.); так же плохо относился к его детям, считал их плохо воспитанными, по его словам, «как дети армейского офицера». Хорошо относился Платонов к Константину Константиновичу, но в такой же примерно степени он не терпел Николая Михайловича и чрезвычайно резко отзывался о распутинской клике. В вопросах международной политики Платонов являлся германофилом. Это свое германофильство Платонов часто проявлял и подчеркивал. Так, например, он считал большой ошибкой русско-германскую войну 1914–1917 гг.; подчеркивал большое трудолюбие, организованность и культуру немцев; утверждал, что немцы хотя и разбиты, но дадут себя знать, так как у них силы есть и т. д. Он был большим сторонником русско-германского союза в прошлом.

<…> Об отношении Платонова к советской власти, – показывал Е.В. Тарле, – могу сказать, что он советскую власть признавал, но, конечно, с ней во многом расходился, я его считал монархистом в прошлом, но оппортунистом в настоящем. Я никогда не думал, что он ведет такую большую политическую игру».

Как видим, ни о какой контрреволюционной организации во главе с С.Ф. Платоновым в первых показаниях Е.В. Тарле еще нет и речи. Отрицает он и какие-либо разговоры в окружении С.Ф. Платонова о желательности военной интервенции в СССР и возможных кандидатурах на российский престол.

…4 февраля 1930 г. Е.В. Тарле направил на имя начальника секретно-оперативного отдела ОГПУ С.Г. Жупахина заявление. «Уважаемый Сергей Георгиевич. Очень прошу Вас вызвать меня, когда Вы будете в Доме предварительного заключения, на личную беседу по моему вопросу. С уважением, акад. Е. Тарле». Такая возможность ему была тут же предоставлена. Так началось нравственное падение, или «затмение», Е.В. Тарле…

Дело в том, что результатом этой беседы академика с видным чекистом стали показания Е.В. Тарле от 8 февраля 1930 г., оформленные, в отличие от его последующих собственноручных показаний, как протокол допроса.

«Признаю, – заявил здесь Е.В. Тарле, – что в Ленинграде в академической и научной среде существовала контрреволюционная организация во главе с академиком С.Ф. Платоновым. По своим программным установкам, по политическим взглядам организация была конституционно-монархической. …По своей внутренней политике организация ориентировалась на зажиточное, собственническое крестьянство как социальную базу конституционной монархии России.

В международной политике организация ориентировалась на тесный военно-политический союз будущей монархической России и будущей монархической Германии, судя по тому, что именно таковы убеждения Отто Гетча, который всегда это пропагандировал. В этом направлении лидером организации С.Ф. Платоновым велись разговоры с лидерами германских националистов, в частности с лидерами националистов Шмидт-Оттом, Отто Гетчем и другими. В качестве претендента на российский престол организация ориентировалась на Андрея Владимировича, ученика Платонова, и о котором последний весьма хорошо отзывался.

<…> Из состава этих кружков мне известны лишь отдельные лица, например Тхоржевский, Гринвальд, Насонов, Степанов и другие. Наиболее близкими Платонову людьми были Рождественский, Лихачев, Васенко».

<…> «Я на них (С.Ф. Платонова и людей его круга. – Б.В.) смотрю теперь, – отмечал Е.В. Тарле в своих показаниях 9 апреля 1930 г., – даже не как на противников, а как на врагов (выделено мной, Е.П.)…».

<…> Итоги проделанной следствием со времени ареста Е.В. Тарле работы с ним были суммированы в показаниях ученого от 11 апреля 1930 г. «В завершение моих совершенно точных и чистосердечных показаний, – заявил он, – сообщаю, что существовавшая контрреволюционная организация во главе с С.Ф. Платоновым имела свое разветвление по ряду городов (университетских: Москва, Харьков, Минск и другие). Конечной целью организации было, как я уже писал, свержение существующего в СССР государственного строя и установление конституционной монархии во главе с Андреем Владимировичем».

<…> «Глубокоуважаемый Сергей Георгиевич, – читаем мы в другом заявлении Е.В. Тарле к С.Г. Жупахину. – С чувством, близким к отчаянию, я узнал, что Вы не хотите лично со мной говорить… Я твердо решил все сделать, чтобы вполне удовлетворить следствие».

Неловко и больно читать эти строки знаменитого ученого. Согласившись, что самое поразительное, так легко в обмен на свое гипотетическое освобождение на сознательный оговор своих учеников, коллег и друзей, Е.В. Тарле пошел, что называется, на сделку с дьяволом, и иначе как аморальным его поведение в ходе следствия назвать трудно.

Как и следовало того ожидать, «роман» Е.В. Тарле с С.Г. Жупахиным закончился предъявлением ученому официального обвинения (выделено мной, Е.П.). 15 апреля 1930 г. начальник IV отделения Секретного отдела А.Р. Стромин подписал постановление о привлечении Е.В. Тарле в качестве обвиняемого по статьям 58⁴, 58⁵ и 58¹¹ УК РСФСР в том, что он «активно участвовал в создании контрреволюционной монархической организации, ставившей себе целью свержение советской власти и установление в СССР конституционно-монархического строя путем склонения иностранных государств к вооруженному вмешательству в дела СССР…». Мерой пресечения возможного уклонения Е.В. Тарле от следствия и суда было определено содержание его под стражей в ДПЗ.

Итак, обвинение Е.В. Тарле было предъявлено. Какова же была его реакция на этот шаг со стороны следствия? Увы, Е.В. Тарле и тут повел себя совсем не так, как С.Ф. Платонов в подобной ситуации! Если тот боролся и рьяно защищал своих друзей и учеников от обвинений, возводимых на них следствием, то Е.В. Тарле, напротив, действовал со следователями рука об руку и в буквальном смысле слова топил своих бывших коллег, надеясь заслужить тем самым у чекистов прощение и освобождение.

<…> «Вызовите меня, Сергей Георгиевич, и допросите!

…Искренне Вас уважающий Е. Тарле

17-го апреля 1930

P.S. Вы как-то сказали мне, что Вам часто бывают удобны ночные часы для допросов. Всецело располагайте мною в этом отношении. Все равно в ожидании Вашего вызова я не раздеваюсь и не ложусь до утра каждую ночь теперь».

<…> Впрочем, совсем уж оставить организацию С.Ф. Платонова без оружия было нельзя. Вследствие чего Е.В. Тарле то ли по своей инициативе, то ли по подсказке следователей заявил 29 июня 1930 г., что какое-то оружие у нее все же было. «Начал образовываться небольшой запас оружия, – показывал он, – в Пушкинском Доме в отдельном закрытом помещении, библиотечном зале и на чердаке». Проверять эти домыслы, естественно, никто не собирался.

<…> С этим связано появление четырех основных заявлений Е.В. Тарле, направленных им в коллегию ОГПУ: от 10–11 августа, 24, 27 и 28 сентября, а также дополнений к ним от 27 сентября и 4 октября 1930 г.

Основной лейтмотив первого заявления, т. е. 10–11 августа – указание на возможные области использования его (Е.В. Тарле) советской властью в случае освобождения: участие помимо научной и педагогической работы в редактировании многотомного издания дипломатических документов начала XX века; организация в Советском Союзе при помощи Тарле Всемирного съезда архивных деятелей.

<…> Вопреки надеждам Тарле его активное сотрудничество со следователями не спасло академика ни от публичного ошельмования, ни от приговора.

<…> Местом ссылки Е.В. Тарле была определена далекая Алма-Ата, куда он и прибыл 4 сентября 1931 г. Здесь он благодаря покровительству первого секретаря Казахстанского обкома ВКП(б), своего бывшего ученика по университету, Ф.И. Голощекина практически сразу же получил место профессора новейшей истории местного университета. И хотя условия жизни Е.В. Тарле были здесь не из легких, можно с уверенностью сказать, что в ссылке Е.В. Тарле не бедствовал и, что самое важное, вполне ладил с местным ОГПУ и властями.

<…> Особого внимания в этой связи заслуживает утверждение известного чекиста, начальника секретного политического отдела ОГПУ Я.С. Агранова о якобы тесном сотрудничестве Е.В. Тарле с этим ведомством в период его алма-атинской ссылки: «Систематически по своей личной инициативе давал сведения о настроениях в среде научно-технической интеллигенции», и в конце концов даже предложил ОГПУ в Казахстане «свои услуги в качестве секретного осведомителя», от чего там, правда, отказались».

<…> В Алма-Ате Е.В. Тарле пришлось прожить целых 13 месяцев, пока в начале октября 1932 г. по телеграмме председателя политического Красного Креста Е.П. Пешковой он был срочно вызван в Москву. Здесь ему от имени Президиума ВЦИК СССР было объявлено о помиловании. Здесь же в Москве на приеме у наркома просвещения РСФСР А.С. Бубнова Е.В. Тарле наконец-то услышал долгожданные для него слова. «Такая силища, как Тарле, – якобы заявил тот, – должен с нами работать». Е.В. Тарле был счастлив».[60]

Карьера Е.В. Тарле стремительно пошла на взлет, а вот оклеветанный им дворянин С.Ф. Платонов умер в ссылке 10 января 1933 года. При этом стоит отметить, что оба историка оказались не самыми лучшими политическими аналитиками: они не смогли спрогнозировать развитие ситуации, причем, если С.Ф. Платонов (1860–1933) был уже стар для комфортной эмиграции, то Е.В. Тарле совершенно ошибочно вернулся из упомянутой командировки. Вот так, на практике, и проверяется истинная состоятельность ученого-историка…

Итак, «верное понимание» патриотизма и «роли народа», а также талантов М.И. Кутузова растили в застенках ОГПУ. Естественно, ни в предисловии к книгам Е.В. Тарле, ни в школьных учебниках (написанных с учетом и его выводов) про роль застенков (кстати, запомним это слово буквально на несколько страниц) в искажении истории 1812 года не упоминалось, и абсолютное большинство из вас о том не ведали. Как мы знаем, в конце девятнадцатого и начале двадцатого века (даже к юбилею войны – в 1911–1912 гг.) уже выходило множество солидных сборников документов и научных исследований, которые позволяли начать объективно судить о предмете нашего разговора. Но новый политический курс И. Сталина сломал естественное развитие научной жизни. Итогом ломки конкретно Е.В. Тарле среди прочего было: а) изменение оценки выдуманной «народной войны», б) изменение оценки итогов Бородина, в) изменение оценки ряда исторических фигур – и, разумеется, невозможно и думать о том, чтобы показывать борьбу значительной части населения против власти. Отмечу, что подобное стало и отходом от того, что именовали «марксистским подходом». Историкам эпохи советского империализма приходилось работать в состоянии психической неадекватности и как бы раздвоения личности: надо было оправдывать империализм царизма, при этом обличая сам царизм и «империализм Запада». И эта патология психики и отсутствие логики внедрялись в широкие массы: она и до сих пор не изжита, а в последнее время вновь «взята на вооружение». Поведение Тарле-«ученого» коррелирует с поведением Тарле-человека: он менял показания и очернял людей с такой же легкостью и беспринципностью, как создавал исторические тезисы. Есть такая «профессия» – сталинский академик в достатке…

И все же вкусивший в молодости «буржуазной жизни», знающий иностранные языки и работавший в Европе Е.В. Тарле создавал тексты еще не совсем советского стиля – именно советский, точнее, «совковая» стилистика отшлифуется в 1940–1980-х гг., когда бумагу начнут марать выходцы из пролетариев и крестьян, идейно трафаретные и сломанные с самого начала.

Вспоминаются слова об СССР легендарной балерины двадцатого века – Майи Михайловны Плисецкой (1925–2015): «коммунизм и социализм, лично для меня – это хуже фашизма». Вы их можете услышать в ее известном интервью (доступно в YouTube), но мне посчастливилось несколько лет подряд общаться с Майей Михайловной лично – и могу свидетельствовать, что в частных беседах она высказывалась еще жестче и подробнее. И в контексте главной темы данной книги, конечно, стоит упомянуть, что на фотографиях М.М. Плисецкой в детстве видна большая конная статуэтка Наполеона, украшавшая квартиру ее родителей. Однако – вернемся к Е.В. Тарле.

Даже получивший все блага от И. Сталина Е.В. Тарле до последних дней жил в постоянном страхе. И страх этот ощущался в самых незначительных вещах. Вот какие еще детские воспоминания о единственной встрече с маститым академиком оставил известный советский драматург Э.С. Радзинский:

«Теперь Тарле жил в знаменитом «Доме на набережной», большинство прежних обитателей которого лежали в бездонной могиле в Донском монастыре. В этот дом и привел меня Зильберштейн.

Тарле шел восьмой десяток… он сидел под огромной гравюрой Наполеона.

Посещение меня разочаровало. Тарле как-то холодно выслушал мои восторги Наполеоном. И вообще, о Наполеоне, к моему разочарованию, в этот вечер он совсем не говорил. Вместо этого он долго и нудно рассказывал о классовых выступлениях французских рабочих в XIX веке. После чего они с Зильберштейном заговорили о письмах Герцена, выкупленных Зильберштейном за границей. Экземпляра «Наполеона» у Тарле почему-то тоже не оказалось. Вместо желанного «Наполеона» он подарил мне свою книгу «Жерминаль и Прериаль». Книга оказалась все о тех же французских рабочих и показалась мне невероятно скучной. Но главное – там не было Наполеона.

Отец выслушал с улыбкой мои разочарования и промолчал. Он не посмел мне объяснить: увенчанный славой старый академик попросту испугался. Испугался мальчишеских восторгов Наполеоном, как бы порожденных его книгой. Ведь Бонапарт был врагом России. И к тому же душителем революции. «Бонапартизм» – одно из страшных обвинений во время сталинских процессов. И старый Тарле поспешил подарить мне «правильную книгу» – о классовой борьбе французских трудящихся».[61]

История особенно интересна тем, что в ней многое взаимосвязано и переплетено. И тот же еще помнящий Е.В. Тарле Э.С. Радзинский в 2007 году приходил на премьеру моего спектакля «Немецкая сага» (по пьесе гениального японского драматурга Юкио Мисимы (1925–1970)), которая состоялась в театральном центре имени В.Э. Мейерхольда: а уже он, в свою очередь, был и палачом, и жертвой большевицкого режима. Замечу, что после спектакля Эдвард Станиславович высказал самые лестные слова по поводу моего режиссерского решения. Но вернемся к теме 1812 года.

Великодержавная и ура-патриотическая пропаганда стала входить в сильнейшее противоречие с основными тезисами марксизма-ленинизма: в таких случаях слуги выбирали не принципы, а хозяина. Конечно, приходилось изворачиваться, наглеть и завираться. Вот характерный пример:

«В своих высказываниях об искусстве полководцев русской армии в Отечественной войне 1812 года Ф. Энгельс, пользуясь немецкими и английскими материалами, недооценил военное искусство фельдмаршала М. И. Кутузова, блестяще проведенное им контрнаступление и дал ошибочную характеристику роли Кутузова в Бородинском сражении. Это суждение Энгельса вызвало замечание товарища Сталина, указавшего на огромные личные заслуги Кутузова, который «загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления». Опираясь на данное указание И. В. Сталина, советские ученые создают подлинно научную историю Отечественной войны 1812 года, в которой раскрывается роль русского народа и его армии, роль Кутузова и его плана контрнаступления в разгроме захватнической армии Наполеона, спасении народов Европы от наполеоновского ига».[62]

Это дурная комедия, шутовство – но именно такие сервильные авторы и подобные болезненно нелогичные тезисы вошли в учебную советскую литературу и в сознание масс.

В подобном же состоянии «раздвоения личности» писал в 1954 г. свою брошюру о выдуманном партизанском движении автор с весьма подходящей для данного сюжета фамилией – Бычков. Ах, какие строки, сколько совдеповские «крепостные» писаки умудрялись вмещать эпитетов, усугубляющих и без того злостное нападение врага: «Против захватнического нашествия русский народ начал справедливую Отечественную войну, которая развертывалась в весьма сложной политической обстановке».[63] Это первая фраза главы – а вторая фраза и ряд других вносит базовое противоречие в суть первой: «К началу XIX века Россия представляла собой отсталую сельскохозяйственную страну, в которой господствовали феодально-крепостнические отношения».[64] Как же это получается: вот рабы являются вещью помещика – и тут вдруг рабы начинают защищать «свободу»?! Но в теории невозможно защищать то, чего у вас никогда не было: даже своей земли, своего дома, своей деревни – ничего своего! И никакой свободы простого передвижения!

Тот же тов. Бычков продолжает описывать прелести свободы, которую надо защищать: «Продолжалась торговля крестьянами и самое беззастенчивое вмешательство помещиков в область чисто личных отношений крепостных крестьян».[65] Конечно, советский автор не стал описывать сцены сексуального насилия и разного рода глумления одних православных людей над другими – но и вышеназванный тезис как-то смазывает страх от прихода веселых и свободных граждан из Франции. Продолжим: «По данным И. Игнатович, за первое десятилетие XIX века, с 1801 по 1810 г., в России было 83 крестьянских выступления».[66] 83 выступления за 9 лет! Это же просто состояние перманентной гражданской войны. Никакая временная драка солдат соседних стран столько не длится! Однако послушаем еще несколько тезисов из упомянутой брошюры: «Александр I был прежде всего царем-крепостником, жестоко подавлявшим крестьянские выступления.

<…> Эксплуататоры крестьян – помещики-крепостники и царские власти опасались, как бы крепостные крестьяне не воспользовались ослаблением помещичьего государственного аппарата во время войны с Наполеоном и не подняли бы общего восстания против царизма и помещиков.

…При формировании ополчения многие помещики заботились прежде всего о доходах своих имений, а не о защите родины. Многие помещики старались дать как можно меньше людей в ополчение, а на тех крестьян, которые вступали в ополчение, стремились получать рекрутские квитанции, с тем чтобы зачесть ополченцев в счет поставляемых рекрутов».[67]

Таким образом, весь этот мрак ненависти сословий друг к другу полностью уничтожает смысл первой фразы агитки. И вообще любому иноземному «врагу» уже просто нечего делать на этом «празднике» войны всех против всех.

Помня о метафорических «говорящих фамилиях», можно упомянуть и Д.Е. Червякова – автора другой 30-страничной бредовой агитки: «Партизанское движение в период подготовки и проведения Кутузовым контрнаступления в 1812 году» (М., 1953). Документы его не интересуют (они бы даже помешали…), зато обильно цитируются И. Сталин и Г.М. Маленков (1902–1988). Прямо на задней стороне обложки и крупным шрифтом гражданам СССР предлагается «вносить вклады в сберегательные кассы».

IV

Важный, малоизвестный и показательный факт: до эффектных высказываний И.В. Сталина (1878–1953), который пытался прикрыть собственный позор бегства и поражения армии в 1941 году путем сооружения мифа о глубокомысленном плане М.И. Кутузова в 1812 году, серьезные ученые за 130 лет не посвятили М.И. Кутузову ни одной монографии! Об этом «кричащем» случае почему-то никто не задумывается. Но факт остается фактом: ни одного серьезного научного исследования за 130 лет – лишь пара балагурных и былинных агиток в первые годы после 1812 года и какие-то конфитюрные упоминания в юбилейных изданиях.

Только в военном 1942 году, после внедрения идеологической директивы сверху, выходит маленькая книжка всего на двести страниц (автор – полковник Н.Е. Подорожный): причем больше ста страниц посвящено унылому пересказу фабулы войны 1812 года (в том числе – без участия М.И. Кутузова), а биографии генерала до проигранной им Наполеону кампании 1805 года – отведено всего 14 страниц (столько же, сколько выделено на специальные разделы о тактике Фридриха Великого, генералов французской революции и лично Наполеона). Почему всего 14 страниц? Потому что писать просто не о чем. До проигранной Аустерлицкой кампании (то есть почти всю жизнь) М.И. Кутузов самостоятельно армиями не командовал – а затем сразу потерпел поражение. Отмечу, что упомянутое издание почти не содержит ссылок на источники, поэтому оно лишь отчасти может именоваться академическим исследованием.

Таким образом, наука на полных основаниях не заметила сего деятеля (М.И. Кутузова) – и только по приказу бандита Кобы-Сталина (в прошлом грабителя инкассаторской машины) советские холуи от «науки» стали строчить типовые книжонки про «великого полководца».[68] И первый среди подобных графоманов от пропаганды – П.А. Жилин (1913–1987): не историк, а просто кабинетный служака в погонах, родившийся в селе Воробьёвка Богучарского уезда (Воронежская губерния…) – и сделавший при советском режиме большую карьеру в Москве (но так, по сути, из села и не выбравшийся). Злобный и мстительный деревенский тип (с соответствующей тяжелой физиономией), который долго душил науку и молодых ученых. Иностранных языков П.А. Жилин не знал, но иностранными источниками часто пренебрегал еще и по «идеологическим» причинам. Он не был в состоянии прочитать на языке оригинала ни один из документов французского штаба! Доходило до комизма: к примеру, известного наполеоновского генерала Гийома Матье Дюма (Guillaume Mathieu Dumas: 1753–1837) товарищ Жилин называл «Мэтью Думасом».[69] За свою фальсификаторскую брошюрку о М.И. Кутузове ему быстренько выписали Сталинскую премию (1952 г.), а в конце жизни он стал почетным гражданином аж Вязьмы (1985 г.). Вот что товарищ Жилин, не стесняясь ничего и никого (а достойные – или сидят в тюрьме, или в могиле, или в эмиграции), пишет в своей «научной» работе 1950 года: «Огромная заслуга в правильной оценке полководческого искусства Кутузова принадлежит лично товарищу Сталину. …Решительным поворотом во всей литературе, посвященной Кутузову, явился выход в свет материалов Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) – «Михаил Илларионович Кутузов». Руководствуясь указаниями товарища Сталина… и в этих материалах в сжатой, но убедительной форме, рисуется мужественный образ великого русского полководца».[70]

Итак, дорогие читатели, ваш образ «великого полководца» вылез из грязной и сухой лапы бандита и серийного убийцы Кобы (Сталина) – одного из главных преступников прошлого века! А затем эта мерзкая выдумка разошлась по всем учебникам, по всей пропагандистской машине «империи зла» – и в итоге выросло уже не одно поколение зомбированных людей.

К слову об отношении советских «историков» к иностранным языкам: профессор В.Г. Сироткин (1933–2005) мне рассказывал, что будущий декан (в 1957–1971 гг.) исторического факультета МГУ, занимающийся темой революционного движения в России И.А. Федосов (деревня Максимово, 1921–2001, Москва), в послевоенные годы еще долго ходил по факультету в сапогах и говорил: «нам иностранные языки не нужны – пусть они, если хотят, наш учат».

Важно подчеркнуть, что и после тоненьких книжонок о выдуманном «контрнаступлении» М.И. Кутузова именно монографических биографий полководца в СССР также не выходило (за исключением антинаучной книжки уже упомянутого П.А. Жилина): то есть он существовал просто как мифический образ в учебниках и на пропагандистских плакатах, но научно почти не изучался.

При этом советские авторы не гнушались производить самые злостные фальсификации. К примеру, опубликованная в книжке П.А. Жилина схема Бородинского сражения, была намеренно искажена![71] И именно эта схема использовалась во всех школьных и институтских учебниках, атласах и наглядных пособиях. В итоге она автоматически стала самой популярной и в сегодняшнем интернете. А все началось с обычной фальсификации в одном издании советской эпохи. Но за неимением альтернативы и монопольным влиянием того же П.А. Жилина подобный подлог не был освистан сразу же – а затем успешно распространился.

Одним из двух (наряду с П.А. Жилиным) главных «монополистов» темы войны 1812 года в советской историографии 1940–1980-х гг. был Любомир Григорьевич Бескровный (1905–1980). Он окончил Кубанский педагогический институт, а затем стал полковником в Москве… Л.Г. Бескровный стал верно отрабатывать «линию партии» в истории – и вскоре он оказался доктором наук.[72] Этот автор старался сохранять декорацию академической стилистики. В своей написанной к юбилею книге[73] он даже отвел значительное место теме подготовки к войне. Но проблема была в том, что выпускник Кубанского пединститута не знал языков. В итоге, описывая состояние Французской промышленности перед Русской кампанией (т. е. в 1810–1811 гг.), он использовал данные из «Отчета генерала Бернадота» 1799 года! Просто эта брошюра была переведена на русский и издана в 1903 году в Варшаве (сразу после прихода к власти Бонапарта Жан-Батист Жюль Бернадот недолго служил военным министром). Как вы сами понимаете, данные 1799 года к 1812 г. категорическим образом устарели: Наполеон создал совершенно новую систему всего государственного управления, провел колоссальные реформы, организовал новую армию и производства. Зная об этой языковой проблеме Л.Г. Бескровного, мы понимаем, что исходные тезисы о работах иностранных историков в типовом перечислении «вражеской» буржуазной историографии было, очевидно, подготовлено «литературными неграми» из числа потомков обитателей «черты оседлости»…

Продолжим. Даже и в советской историографии считалось, что русская армия понесла в Бородинском сражении потерю в 58 000–60 000 человек, но в 1962 году Л.Г. Бескровный неожиданно указал цифру в 38,5 тыс. чел.[74] Его вопиющий непрофессионализм и неуважение к читателю и коллегам поражают, ведь в том же 1962 г. под его редакцией выходит сборник документов, посвященный Бородину, где опубликована архивная ведомость (пусть и не полная), называющая потери русской армии (без учета нескольких подразделений) в 45 633 человека![75] Очевидно, Л.Г. Бескровный или сам не читал сборник документов, или понадеялся, что широкая аудитория его не прочитает, а специалисты не посмеют обратить на это внимание.

Если не знать о том, что автор был просто слугой пропагандистской машины сталинской системы, если забыть о том, что его поколение пережило расправы 1937 года, то может показаться, что большинство концептуально важных выводов книжки Л.Г. Бескровного написаны психически больным человеком. К примеру: «В стратегическом отношении Бородинское сражение явилось последним актом оборонительного периода войны. После него начинается период контрнаступления».[76] То есть бегство остатков разбитой русской армии до Москвы, капитуляция «святыни», спешное оставление в ней 30 тысяч русских раненых, отступление до Тарутина, разложение русской армии (когда чуть ли не половина ушла в мародеры – об этом вы узнаете из соответствующей главы); 36 дней пребывания Наполеона во «второй столице», выход Великой армии по решению ее командующего из города, поражение русских под Малоярославцем, отступление М.И. Кутузова от Малоярославца к Полотняным Заводам – это все было «контрнаступлением» русских?!

Продолжим. Сегодня также забыта попытка противостоять мифологизации М.И. Кутузова: совместное официальное обращение (июль 1962 года) профессора, доктора исторических наук С.М. Дубровского, генерал-майора С.И. Петровского и инженера-полковника И.М. Данишевского, поданное на имя Первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева (1894–1971), в котором они заявляют о бездарных действиях М.И. Кутузова и выступают категорически против возвеличивания его имени (в том числе просят не называть в честь него проспект, по которому русская армия бежала из города, и не ставить ему памятников!). Кроме того, авторы откровенно называют истинного автора мифа о Кутузове – Сталина. Этот интересный документ эпохи ныне хранится в Архиве Президента РФ (Ф. 3. Оп. 50. Д. 597. Л. 46–55).

Когда мы исследуем советскую историографию, нам непременно и постоянно необходимо помнить и учитывать политический, психологический и бытовой контекст эпохи. Чудовищные репрессии уничтожали сотни тысяч людей – а прочих запугивали и делали трусами и подлецами. В особенности, это касается эпохи 1930–1950-х годов, но опыт, испуг и воспитание сохранили свое пагубное воздействие до самого краха СССР – и даже далее. Когда писал Е.В. Тарле – людей в СССР расстреливали, вместе с А. Гитлером расчленяли Польшу, без объявления войны напали на Финляндию. Когда сочиняли П.А. Жилин и Л.Г. Бескровный, А.З. Манфред – граждан СССР сажали в тюрьмы, применяли карательную медицину, публично унижали, шельмовали и устраивали запрет на профессию (кроме того, давили людей танками в Праге). И во все эти годы у советских крестьян еще не было паспортов! Пока уже я работал над данной монографией, мне приходилось наблюдать политические убийства, общественную паранойю поиска врагов, бегство талантливых и свободомыслящих людей из России, монструозную и преступную пропаганду в СМИ, засылку армейцев со срезанными шевронами в чужую страну. Иногда работу приходилось прерывать, отвлекаясь на поиски знакомых, которые могли бы вытащить приличных людей и даже их несовершеннолетних детей из автозаков (и что ожидать дальше?). Неужели все это творил «враг»-Наполеон?

А теперь я хочу обратиться еще к одному историку, получившему большую и заслуженную известность в качестве автора книги о Наполеоне. Альберт Захарович Манфред (1906–1976) прожил интересную, но драматичную и очень непростую жизнь.[77] Мало кто знает, что один из символов академического стиля, прекрасно владевший французским языком (что немаловажно – и русским тоже: многие советские историки 1812 года не владели обоими…), создавший ряд солидных монографий, председатель Ученого совета по всеобщей истории Института истории АН СССР, главный редактор «Французского ежегодника» (с 1962 г.), президент Общества «СССР – Франция», член Национального комитета по изучению Наполеоновской эпохи (Италия) – А.З. Манфред – не имел диплома о высшем образовании. Дело было в том, что его юность пришлась на кошмарные годы революции и гражданской войны. Воспитанный в Петербурге, с детства увлекающийся поэмами Гомера и владеющий французским языком почти как родным, Альберт Захарович оказался вместе с семьей в провинции – и был вынужден устроиться разнорабочим. Его мать, Роза Самуиловна Розенберг, – переводчица и сестра знаменитого художника Леона Бакста (Лейб-Хаим Израилевич Розенберг: 1866–1924) умерла в 1918 году – и будущему историку пришлось помогать сестрам.

Но главное – это талант и знания. В 1926 г. он переезжает в Ленинград – и просто приносит в аспирантуру очень качественную работу на тему «Бланки в революцию 1848 года». Она была весьма благостно принята профессором В.П. Волгиным (1879–1962) – и Альберт Захарович начал академическую деятельность. Однако ему не удалось избежать жерновов советского режима той эпохи: в период обострения террора он был арестован. Несколько месяцев А.З. Манфред провел во Владимирской тюрьме, а когда был освобожден, то, по некоторым свидетельствам, весил всего 40 килограмм. Вскоре он вернулся к преподавательской и научной деятельности, но, конечно, подобный эпизод оставил глубокий след в его сознании и здоровье.

Сфера основных интересов автора – эпоха французской революции: поэтому теме юности Бонапарта, его первых идейных исканий, Итальянским походам и консульству уделено основное место монографии «Наполеон Бонапарт» (М., 1971). Далее повествование как бы сходит на «нет». Не в последнюю очередь это связано и с идеологией: советский историк просто не мог продолжать восхищаться Наполеоном в годы близкие к походу в Россию. Тем не менее Альберт Захарович совершенно верно выявил и подчеркнул стремление Бонапарта-консула к тесному стратегическому союзу именно с Россией.

Как исследователь А.З. Манфред чаще был внимательнее и ответственнее Е.В. Тарле, но и он нередко делал непростительные для настоящего знатока темы ошибки. Например, он писал, что армия Бонапарта вступила в Милан 26 мая 1796 г.[78] (на самом деле, это произошло 15 мая: видимо, он что-то напутал с трансляцией революционного календаря). А.З. Манфред совершенно незаслуженно говорит об идеологической и безграмотной писанине П.А. Жилина как о «монографическом» исследовании.[79] Но, я полагаю, это происходило из страха обрести врага в лице всемогущего полковника (и одного из «монополистов» темы 1812 г.), имевшего огромное влияние среди советских чиновников от науки и отличавшегося подлой мстительностью. Нам всегда следует помнить о злоключениях биографии историка.

Также абсолютно бездоказательным выглядит утверждение о том, что «Бородино было переломным сражением». Вернее, учитывая то, что историк не посвятил описанию боя ни одной строчки (!), а об итогах (перечисление некоторых погибших генералов) в общих словах упомянул лишь в одном кратком абзаце, это, скорее, не утверждение, а просто бездоказательный ляп. А.З. Манфред хитрит и изворачивается, как уж на сковородке советского казенного «патриотизма», сначала сравнивая итоги Бородина с итогами другой победы Наполеона, достигнутой большим напряжением сил – под Прейсиш-Эйлау, а затем пытается неуместно (в научном труде) упоминать одной строкой «философию Л.Н. Толстого» (?!).[80] Да, тяжкая и позорная доля – работать «историком», испуганным на всю жизнь после отсидки в сталинских тюрьмах: но если Е.В. Тарле был и жертвой, и «палачом», то А.З. Манфред оказался именно жертвой и, в ряде вопросов, конформистом.

Пытаясь понять, как стала возможной советская историография и вообще подобное мироощущение ее авторов, можно только с печалью вспомнить отрывки из дневников Ю.М. Нагибина (1920–1994): этот талантливый советский литератор писал похабные до преступности пропагандистские текстики про выдуманные «подвиги», а психологически «спасался», ведя тайный дневник, в котором занимался мазохизмом, обличая себя и всю мерзость, что его окружала. Вот один из характерных пассажей:

«24 апреля 1982 г.

…Замечательное свойство советских людей – их ни в чем нельзя убедить. Сломав в душе самое важное, чтобы стать безоговорочными приверженцами государственной лжи, они компенсируют это предельной недоверчивостью к частным сведениям и соображениям. Быть может, это оборотная сторона рабского смирения».[81]

«30 апреля 1982 г.

Почти все советские люди – психические больные. Их неспособность слушать, темная убежденность в кромешных истинах (к примеру, про развязывание войны Наполеоном, а не Россией – прим. мое, Е.П.), душевная стиснутость и непроветриваемость носят патологический характер. Это не просто национальные особенности, как эгоцентризм, жадность и самовлюбленность у французов, это массовое психическое заболевание. Проанализировать причины довольно сложно: тут и самозащита, и вечный страх, надорванность – физическая и душевная, изнеможение души под гнетом лжи, цинизма, необходимость существовать в двух лицах: одно для дома, другое для общества. Самые же несчастные те, кто и дома должен носить маску. А таких совсем не мало. Слышать только себя, не вступать в диалог, не поддаваться провокации на спор, на столкновение точек зрения, отыскание истины, быть глухим, слепым и немым, как символическая африканская обезьяна, – и ты имеешь шанс уцелеть».[82]

«21 марта 1983 г.

В России обычно путают слово с делом, и за первое взыскивают, как за второе».[83]

А вот его записи с фронта, которые живо напоминают нам и о войне 1812 года (и вообще о любой войне, которую ведет Россия):

«8 марта 1942 г.

Ну вот, так и живу. Суета. Мышиная возня. Игра в деловитость. Во всем преобладает показная сторона. Трудно понять размеры этого. Уродство какое-то! Казалось бы, где-где, но уж не в армии. И что же: главное тут не суть работы, а как подано. И так повсеместно. Хорошо поданный минимум предпочитается небрежно поданному максимуму. Листовки. То время, которое Шишловский мог бы потратить на придумывание новых листовок, он тратит на подклеивание старых, давно отосланных, полученных и позабытых – бессмысленный и обидный труд. И конца этому не видно. Рощин в каком-то сладострастном исступлении шлет всё новые и новые папочки. «Еще одна папочка, и враг будет разбит!»»[84]

«14 марта 1942 г.

Это черта русского народа: не ценить свою жизнь. Слишком нас много – подумаешь, десятком меньше, десятком больше. Все мы слишком взаимозаменимы. Тем, кто думает, что мысль эта абстрактна, поскольку ничего подобного не может быть в психологии каждого отдельного человека, нужно учесть, что это чувство не столько врожденное, сколько воспитанное в нас государством. Воспитанное – в самом широком смысле, включая и то неуважение к нам государства, которое переходит в личное неуважение, в отсутствие уверенности в том, что ты, действительно, имеешь право на существование.»[85]

И, подытоживая, можно привести известную сентенцию Ю.М. Нагибина: «У нашей жизни есть одно огромное преимущество перед жизнью западного человека: она почти снимает страх смерти».

Теперь я предлагаю препарировать показательный образчик типового лицемерия, слепленного из шаблонных идеологических штампов. Откроем сочинение товарища А.А. Смирнова «Москва – героям 1812 года» (М.: Московский рабочий, 1981). Первая же его фраза является стопроцентной ложью: «12 июня 1812 года многотысячная армия Наполеона, почти втрое превосходящая русские войска у западных границ, вероломно вторглась в пределы России» (с. 3). Во-первых, силы Великой армии и русских армий, находящихся у западной границы были практически равны (русские даже несколько превосходили – обо всем об этом мы с документами в руках поговорим в соответствующей главе), во-вторых, никакого вероломного нападения быть не могло: Россия уже сама официально объявила войну Франции, более того, царь приказывал своим генералам еще в 1811 г. перейти Неман, но из-за трусости прусского короля отозвал свое распоряжение (об этом также я расскажу подробно далее). Следующая откровенно бредовая фраза на той же вступительной странице: «…у села Бородина, произошло генеральное сражение, приостановившее наступательный порыв Наполеона». Да уж, «приостановили»: М.И. Кутузов потерял почти половину регулярной армии, Наполеон его преследовал до Москвы, уже через 7 дней город капитулировал, причем русские убегали с такой скоростью, что бросили около 30 тысяч (!) собственных раненых, которые тут же сгорели в пожаре, устроенным московским генерал-губернатором (об этом подробнее – снова в соответствующей главе).

Но подобная трафаретная и убогая пошлость – только начало бумагомарания тов. А.А. Смирнова, который в 1981 году все еще жил по «старому стилю». Прошу прощения, но по долгу служебных обязанностей в главе «историография» я вынужден окунуть вас с головы до ног в полное … советской исторической литературы. На 173 страницы, где автор должен был описывать события 1812 года, отчасти биографии «героев», а также (по идее…) искусствоведческие нюансы, связанные с монументами, он нашел огромное место для того, чтобы выслужиться перед партией и правительством:

«Ныне Москва – столица первого в мире социалистического государства, крупнейший политический, экономический и культурный центр. С именем Москвы неразрывно связаны история героической борьбы народа против социального гнета, за свободу и независимость Родины, победа пролетарской революции, огромные достижения Страны Советов, борьба за построение коммунистического общества на шестой части нашей планеты. Москва стала центром мирового коммунистического движения, центром борьбы за мир во всем мире.

Вся страна сегодня равняется на Москву в своем стремительном движении вперед. Москвичи идут в авангарде борцов за дальнейший подъем экономики и культуры страны, за превращение столицы в образцовый коммунистический город.

Здесь проходил XXV съезд Коммунистической партии Советского Союза, наметивший новые пути последовательного повышения материального и культурного уровня жизни народа.

С трибуны съезда прозвучали исторические слова Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева: «Необходимо… чтобы рост материальных возможностей постоянно сопровождался повышением идейно-нравственного и культурного уровня людей».

Съезд призвал продолжить работу по воспитанию у советских людей чувства гордости за свою Родину, за свой народ, за его великие свершения, чувства уважения к достойным страницам прошлого» (с. 6–7).

А сегодня, когда упомянутое «социалистическое государство», не в последнюю очередь благодаря таким вот адептам, в нищете развалилось, тот же самый А.А. Смирнов снова прекрасно устроен: не являясь профессиональным историком (!), он каким-то образом много лет работал ученым секретарем Государственного исторического музея. Полюбопытствуем: какими тезисами промышляет товарищ Смирнов в наши дни. Открываем его брошюру-путеводитель по так называемому «Музею Отечественной войны 1812 года» – и что же мы читаем? Хвалебная ода в адрес коммунистической партии и Леонида Ильича испарилась, зато описание событий 1812 года начинается с откровенно клерикальной пропаганды самого низкого пошиба: «Образ Александра Невского, бесстрашного воина и тонкого политика, укрепившего православие, сыгравшего исключительную роль…» и т. д.[86]

Проще говоря, в старый пыльный и засаленный шаблон вставили новые «правильные» имена: и вместо «дорогого и любимого» лидера партии большевиков теперь вписан «феодальный сатрап», а пропаганда богоборчества сменилась пропагандой обскурантизма (и все это безобразие – шелушится на бюджетные деньги светского государства!). Скудоумие и конъюнктура. Что касается самого «Невского», который, конечно, никакого отношения к войне 1812 года иметь не может – и вообще в его время ни России, ни Российской империи как явления не существовало, то он, как известно, вступил в сговор с Ордой и топил в крови восстания соплеменников-единоверцев.

Можно только перефразировать сентенцию нынешнего «дорогого и любимого»: все подобные – это сочинители со сниженной социальной и научной ответственностью… Но все же завершим тему советской историографии и связанной с ней политической проституцией в науке. Многое и многих повидавший доктор исторических наук, заведующий сектором ИНИОНа РАН А.В. Гордон утверждает, что: «отправным пунктом в понимании своеобразия советской историографии как культурно-исторического явления» является «соотнесение культуры советского периода с феноменами большой религиозной традиции, а именно с вероучениями».[87]

И далее:

«Речь идет о глубоко ритуализованном мышлении, о наличии свода предписаний, о хождении специального языка для посвященных. Во главу угла любой работы полагались в качестве высшей научной инстанции цитаты из классиков, в любой библиографии их фамилии, наряду с партийными документами, ритуально следовали в нарушение алфавита впереди списка и даже выше источников. Ритуализовались и толкования цитат: не все из них и не всякому дано было использовать, важнейшие подлежали официальному апробированию.

Ритуальность означала признание абсолютной истины, воплощенной в каноне. Каноном служило Учение, выработанное в Советском Союзе коллективной мыслью нескольких поколений партработников и ученых, но сакрализованное обращением к Основоположникам. Его корпус существенно менялся, при этом наднаучный статус и основные части изменению не подлежали. Абсолютной истиной на всех этапах считались теория смены формаций, классовый подход, «теория отражения» («бытие определяет сознание»). Табуированию подлежал широкий круг положений, начиная с руководящей роли партии, высшей мудрости (и неизменности) ее генеральной линии; не подлежали обсуждению пролетарское происхождение диктатуры, социалистический характер Октябрьской революции и утвердившегося строя и т. д.».[88]

В итоге авторы беззастенчиво подгоняли выводы своих работ под заранее заданный ответ – и фальсифицировали историю: причем, если речь шла о войнах, которые вела Россия, дело доходило до совсем параноидных вещей, когда все вокруг объявлялись «врагами» невинной и девственной родины. Подчеркну: подобное происходило параллельно с установлением тоталитарного режима в Восточной Европе: и все это не талантом, а массой, «ордой».

Продолжим. В период перестройки и начинающейся эпохи «гласности» в свет вышла книга доктора исторических наук Н.А. Троицкого (1931–2014) «1812. Великий год России» (М., 1988). Именно эта работа означила собой начало пересмотра мифов и лжи сталинской и последующей советской историографии. Николай Алексеевич позволил себе, наконец, заметить множество документов, опубликованных еще до революции. Ему удалось пересмотреть тему причин войны, сообщить о множестве агрессивных и наступательных планов царя Александра (с. 41), покончить с ложью о переходе Немана Наполеоном без объявления войны. Н.А. Троицкий более точно рассчитал количество сил М.И. Кутузова перед Бородинским сражением (154 800 чел., с. 143), а также адекватнее изложил итоги боя (с. 176–178) и вообще обнаружил предостаточно ошибок и негативных поступков в деятельности М.И. Кутузова. Безусловно, этот труд все еще носил сильный отпечаток идей советской историографии – но все же прогресс был очевиден.

Мало кто знает, что столь позитивная в научном смысле монография Н.А. Троицкого могла бы выйти из печати гораздо раньше – и, вероятно, с еще более точными и смелыми выводами (соответственно, и импульс его коллегам-историкам по данному направлению был бы послан задолго до 1988 г.). Еще в 1963 году (!) молодой исследователь прислал в редакцию журнала «Вопросы истории» большую статью под заглавием «Не отступать от классовых позиций! (Против лакировки так называемой Отечественной войны 1812 года)». В ней с позиции исходных марксистско-ленинских теорий он поставил вопрос о самой теоретической возможности существования отечественных войн в дооктябрьский период. Автор даже сделал категорический и совершенно логичный вывод: «…понятие «Отечественна война» к войне 1812 г. неприложимо»! Далее Н.А. Троицкий предлагал: отказаться от рассмотрения Наполеона в качестве единственного виновника конфликта; пересмотреть идеализированный образ М.И. Кутузова и неверный тезис о «победе» русских в Бородинском бою; кроме того, было упомянуто о подтасовке «в нашу пользу» соотношения сил и потерь сражающихся армий и т. д.[89] В редакции журнала, естественно, от подобного материала «отшатнулись» (хотя он был академически оформлен и аргументирован). Представьте, каких бы успехов достигла наука, если бы ее не душила цензура: ведь уже с 1963 года мог начаться процесс изучения событий 1812 г. без «удавки» догмы о «справедливой» и «Отечественной» войне (вернее, хотя бы был осуществлен возврат к большим достижениям российской историографии 1900–1910-х гг.).

Из письма профессора Н.А. Троицкого – Е.Н. Понасенкову. Из архива Е. Понасенкова, публикуется впервые.

Говоря о Н.А. Троицком необходимо подчеркнуть, что это был ученый замечательной эрудиции, прекрасно владевший словом и весьма точный в своих формулировках и оценках. Кроме эпохи 1812 года он внес огромный вклад в изучение общественных движений, судов и судебных процессов, а также адвокатуры России второй половины девятнадцатого века.[90] В последние годы жизни он работал над биографией Наполеона (как сам Николай Алексеевич сообщил мне в одном из телефонных разговоров, предполагалось два тома – и с названием «Наполеон Великий»), но, к сожалению, по неизвестным причинам издательство затягивало процесс – и в итоге книга не вышла.[91]

Не буду скрывать, что я весьма польщен и горд тем, что такой выдающийся и признанный ученый, как Н.А. Троицкий, отнесся к моим книгам и вообще ко всей деятельности с подлинным уважением и совершенным приятием. В одной из своих книг он даже счел нужным так описать того, на кого ссылается: «известный ныне историк, политолог, драматург, режиссер и артист Е.Н. Понасенков».[92] Отмечу, что ему было интересно все, что я делаю – в том числе Н.А. Троицкий внимательнейшим образом изучил не только мою монографию, посвященную 1812 году, но и художественно-публицистическую книгу «Танго в одиночестве». Николай Алексеевич прислал подробнейшую рецензию, написанную его известным каллиграфическим – практически печатным почерком. Но вернемся к хронологии повествования.

Подытоживая царскую и советскую историографию, я бы сформулировал происходившее и происходящее так: историография в России – это пропаганда, ограниченная сменой режима. Одновременно, приходится с сожалением констатировать, что в последние годы мы наблюдаем возрождение монстра-мутанта, впитавшего в себя негативные черты и царской, и советской историографии-пропаганды. Здесь имперские идеи, засаленные и «засиженные мухами» клерикальной пропаганды, растут на дрожжах левачества и нищей безвкусицы советского периода. Однако продолжим.

V

В 1990-е годы у исследователей появилась, наконец, возможность дышать свободнее (и даже беспрепятственно выезжать за границу…). Постепенно стали появляться новые объективные исследовательские статьи, переводились книги западных авторов. Однако удар, нанесенный советским режимом, был силен: он оставил, я бы сказал, антропологическую рану на всех живущих в России и на территории бывшего СССР. Люди все еще были дезориентированы, кто-то боялся, так сказать, по инерции, но большинство страдало оттого, что просто не умело жить свободно и мыслить вне штампов. Тем не менее, позитивный процесс пошел.

На рубеже веков стали появляться и мои публикации: они выходили в сборниках научных конференций МГУ, ГИМа, профильных музеев, а затем и Российской академии наук.[93] Среди прочего, пользуясь самой широкой документальной базой, я пересмотрел и отверг тезис об исключительно негативном влиянии присоединения России к континентальной блокаде Англии. Сухие цифры свидетельствовали, что главной причиной финансовых проблем стало увеличение военного бюджета, а не часто саботируемое российским правительством следование принципам торговой блокады. Данный доклад был мною прочитан на заседании Центра экономической истории (МГУ), а затем опубликован в университетском сборнике.[94]

Наконец, в 2004 году вышла в свет моя монография «Правда о войне 1812 года», которая имела огромный резонанс: она обсуждалась и в академических кругах – и даже в популярных ток-шоу на центральном ТВ. Данная книга стала фактически первой монографией, посвященной войне 1812 г., которая была по своему стилю не описательная, но сконцентрированная на решении конкретных концептуально важных задач. Среди них – причины, характер и значение войны. Кроме того, я старался придать объем объяснению исторического действа, часто рассказывая о широком контексте событий и совершая экскурсы в смежные темы и эпохи. Помимо перечисленного, значительное место было уделено методологии исследования.

Отчасти подобное согласуется с тем, что мне рассказывал о методе создания своих произведений (спектаклей, фильмов, а также книги воспоминаний) один из величайших режиссеров XX века – Франко Дзеффирелли (1923 г. р.). Мне посчастливилось быть с ним в добрых отношениях – и вот как он мне описывал очередность собственных целей: «Прежде всего, я показываю красивый и четкий «фасад» – этот первый план понятен почти всей публике. Далее, я создаю множество деталей, которые уже доступны лишь искушенным людям. И некоторые способны увидеть нечто важное и отчасти мною замаскированное».

С самого начала интуитивно, а затем уже осознанно я избрал определенный стиль и метод исследования, а именно – комплексный подход, многофакторное описание, сообщение раскрытию темы как можно большего объема. Если мы говорим о войне, то нет никакого смысла разводить графоманию о том, как батальон номер такой-то убежал за овраг. Потому что, прежде всего, надо выяснить, как он вообще там оказался! С кем и почему воевал? Из кого состоял: предположим, старослуживые или новобранцы, голодные или при достатке фуража, какой расы, этноса, роста, темперамента и т. д. Кто являлся командующим армии или корпуса: какой нации, веры, что за психологический тип? Были ли у него физиологические недостатки или болезни, которые могли влиять на поведение? Был ли он связан с партиями или коррупционными схемами? Как он относился к государству, к данной конкретной войне? Была ли у него, в конце концов, собственность в тех городах, которые он сдавал? Был ли он бедным служащим или богатым помещиком? Какова была погода в тот день, когда упомянутый батальон героически направился к оврагу? Например, дождь или гололедица многое меняет в возможностях участников процесса и в оценках их деятельности историками. Всегда интересны взаимоотношения между начальниками и между сословиями. К примеру, историку войны 1812 года важно знать о том, что, к примеру, М.И. Кутузов и П.И. Багратион были большими врагами друг другу, чем лично Наполеону – или, наоборот, он – врагом им обоим. Существенно и понимание отношений солдат и офицеров внутри русской армии, в которой имели место телесные наказания (в наполеоновских войсках – запрещены). Хорошо бы иметь сведения не только о численности войск на поле Бородинского сражения, но и о том, что в русской армии уже тогда числилось несколько тысяч мародеров (а после боя их количество возросло в разы!).

Далее. Большинство историков упоминают авторов источников (того, кто создал документ или мемуары) даже без обозначения, кем он был по званию, возрасту, нации, политическим взглядам и психологическому складу. А все это категорически важно: ведь степень доверия к источнику или исходные данные для обдумывания цитаты невозможны без знания подробностей. Поразительно, но абсолютное большинство моих коллег об этом не задумываются – плывут по течению и продолжают увеличивать макулатуру. Конечно, это великий и тяжкий труд – выяснять все детально, проверять информацию и знать контекст события, но иначе теряется смысл научной работы. Методология, которую я применяю, подразумевает ответ на все эти и многие другие вопросы. Поэтому, как вы уже заметили, я постоянно привожу годы жизни, часто нацию, профессию и т. д. тех, на кого ссылаюсь или кого описываю.

Кроме означенного, я являюсь сторонником контакта с артефактами и книгами, а не с ксероксами – или тем более с плоским миром оцифрованного для интернета. Безусловно, в этом техническом новшестве есть масса позитивного – кому-то подобное может сократить время поиска материала (хотя до сих пор большая часть необходимых источников и исследований не оцифрованы), но для глубокого исследования подобный образ жизни не подходит. Уничтожается контекст, чувство реальности и связи с ушедшей эпохой, отмирает важнейшее – атмосфера, ощущение и память физических действий.

Краеугольными камнями, используемой мной методологии являлись и являются:

– истина как высшая ценность;

– материалистический подход к изучению исторических процессов и явлений;

– классическая европейская логика;

– принцип историзма;

– возврат к изучению всех доступных первоисточников;

– принцип системности;

– междисциплинарный подход к исследованию (использование знаний и методик нейрофизиологии, психиатрии, антропологии, экономики, социологии, военных прикладных дисциплин, вспомогательных исторических дисциплин, методов математического анализа и т. д.);

– практическая польза (об этом мои коллеги часто забывают…).

Стоит подчеркнуть: многие науки (к примеру, физика, химия, биология и др.) постоянно развиваются, в них происходят качественные изменения, открываются по-настоящему новые горизонты и методики. Во многом из-за цензуры и штампов история сильно отстает от них: хотя имеет все потенциальные возможности для похожей эволюции. Подобному способствует также лень и косность сознания значительного числа моих коллег, которые привыкли повторять бессмысленные байки, удобные для жизни на государственной дотации (вот почему я считаю, что историки должны стараться от нее отказаться).

Еще А.П. Чехов (1860–1904) был убежден: «Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука». Точно так же и не бывает «национальных» таблиц химических элементов, национальных законов физики, математики, национальных геометрических формул. Медицинская наука не говорит, предположим, о «патриотической гонорее» или «отечественном сифилисе», нет «отечественных» молекул и атомов, не существует патриотических синусов и косинусов. Те авторы, которые пренебрегают этим очевидным знанием, компрометируют историю как науку: это настоящие вредители. Поэтому совершенно невозможно, чтобы российские ученые-историки использовали местечковый и противоречащий фактам термин «Отечественная война»: для любого их западного коллеги подобное будет абсурдным.

Подчеркну: большой ошибкой является отсылка к «традиционности» и «давности» использования того или иного термина или концепции. Наука не стоит на месте – и постоянно отказывается от устаревших и неверных теорий. Подобное относится и к идеологическому фейку «Отечественная война». В конце концов, я приведу такой яркий пример. В Венской сокровищнице (Schatzkammer) есть экспонат – бивень жирного нарвала (которым млекопитающее, среди прочего, привлекает самок). Так вот: долгие века этот предмет рассматривался (и учеными, и монархами) за «рог единорога», но затем выяснилась его истинная суть. Вот такая же история и с «Отечественной войной 1812 года»: на самом деле – это отнюдь не украшение мифического животного…

Если история является наукой, то она должна быть прикладной и полезной, как полезна биология, медицина, физика, инженерное дело и т. д. Истории необходимо эволюционировать из пересказа сказок или даже простого механического выявления подлинных фактов многовековой давности – в эффективного аналитика, который может объяснить суть процесса, предложить способы исправления ошибок (и на основе широчайшей базы точно выявленных и сформулированных знаний о прошлом предсказывать развитие явления или процесса в будущем). Долгое время историю использовали для пропагандистского «улучшения» прошлого или, в лучшем случае, удовлетворения собственного любопытства (что само по себе неплохо, но для науки недостаточно) – теперь ей пора перерасти в нечто более полезное и солидное.

Здесь стоит процитировать знаменитого французского философа Габриэля Бонно де Мабли (1709–1785): «Именно потому, что люди, то ли по безразличию своему, то ли из лености или самонадеянности, не хотят перенимать опыт протекших веков, всякое столетие являет собой зрелище всех тех же заблуждений и бедствий. Глупое невежество готово в который уже раз посадить корабль на рифы, а вокруг мы видим во множестве плавающие обломки, несчастные останки тысяч кораблекрушений».[95] Поразительные слова, которые были сформулированы давно, точно и (благодаря людской глупости) бесполезно. Именно для улучшения жизни в настоящем и будущем мы должны узнать правду о том, как царь Александр I вместо реформ занялся кровавой и ненужной агрессией во внешней политике, о склочности и бездарности многих русских военных командующих, о коррупции и безнаказанности властей, которые были неподконтрольны гражданскому обществу. Всем жителям цивилизованных стран стоит помнить об уничтожении Римской империи пущенными в тыл варварами (сегодня Запад наводнен новыми дикарями – но качественно более опасными, ибо они заражены религиозной идеологией смерти).

Продолжим. Среди прочего, в работе 2004 г. я сильно продвинулся на пути выявления истинного характера войны 1812 г.: с международной, исторической и с юридической точки зрения, тогда имела место Шестая антифранцузская коалиция. Кроме того, мною были изучены внутриполитические аспекты – и сделан вывод, что термин «Отечественная война» категорически противоречит сути явления. Никакого серьезного «народного» сопротивления армия Наполеона в России не встретила, зато имели место многочисленные случаи коллаборационизма, антикрепостнические бунты и желание некоторых национальных регионов восстановить независимость от Российской империи. Анализ первоисточников свидетельствует: основная вина в развязывании кровавого противостояния, на самом деле, лежит на русском императоре Александре I. Все это стало значительным шагом к выявлению и полному пониманию истинной природы тех событий: я говорю о гражданской войне, которая началась в России в 1812 году параллельно с Русской кампанией Наполеона (но это уже тема нынешнего труда). Отдельная большая глава отводилась изучению деятельности М.И. Кутузова: первоисточники полностью поменяли образ выдающегося полководца (подробнее об этом – в соответствующей главе). Таким образом, я имею основания констатировать, что существует история войны 1812 года до упомянутой книги 2004 года – и после ее публикации. Показательно, что даже упертые пропагандисты от науки были вынуждены сочинять статьи, пытающиеся заново оправдать уже давно устоявшийся идеологический термин «Отечественная война».[96] Вместе с тем даже в официозной российской энциклопедии впервые появилась формулировка (пусть пока осторожная и хитрая) о начале складывания Шестой антифранцузской коалиции уже в 1812 году.[97] Стоит подчеркнуть, что в те годы я не знал еще о неопубликованной давней статье Н.А. Троицкого, в которой он высказывал теоретические сомнения в возможности использования этого злополучного понятия. Кроме того, Николай Алексеевич выступал с позиций теоретического марксизма, а я шел по пути, так сказать, практического историзма. Сами исторические факты, проанализированные мной, буквально выдавливали несуразный догматический штамп о «справедливой» и «народно-освободительной» войне 1812 года.

Какой же была реакция научного сообщества на публикацию моей монографии? Как это ни удивительно (учитывая политический контекст), но абсолютное большинство ученых мою концепцию и выводы поддержали. К примеру, кандидат исторических наук, главный государственный инспектор Отдела лицензирования, аккредитации, контроля и надзора, подтверждения документов государственного образца об образовании Службы по контролю и надзору в сфере образования Калининградской области Правительства Калининградской области И.Г. Дырышева в своей кандидатской диссертации делает вывод: «Интересна и неожиданна по своему содержанию работа E.H. Понасенкова «Правда о войне 1812 года»».[98] Кандидат исторических наук, профессор Академии военных наук С.Д. Сахончик утверждает в своей диссертации «Полководческая деятельность генерал-фельдмаршала М.И. Кутузова в Отечественной войне 1812 года», что М.И. Кутузов изображен в трудах Е.Н. Понасенкова более реалистично.[99] Доктор исторических наук, профессор, заместитель заведующего кафедрой истории Военного университета Министерства обороны РФ, И.А. Шейн, в своей монографии, специально посвященной историографии войны 1812 года обращается к теме современных обобщающих работ – и утверждает: «Анализ содержимого комплексного научного исследования и публикаций В.М. Безотосного, Е.Н. Понасенкова, О.В. Соколова, Н.А. Троицкого, некоторых коллективных трудов, свидетельствует о различной степени научного осмысления исследуемой темы, а также о существенных отличиях в понимании авторами основных положений современной концепции этой войны».[100]

Признанный специалист по военной истории эпохи Наполеона, А.А. Васильев, в откровенно хвалебной рецензии (Рейтар. Военно-исторический журнал. № 7, 4/2004, с. 251–253) на мою монографию 2004 года («Правда о войне 1812 года») среди прочего писал, что эта книга продолжает дело монографий доктора исторических наук Н.А. Троицкого и доктора исторических наук А.И. Попова, но все концептуальные тезисы выражены гораздо точнее и новее. А.А. Васильев также пишет, что я «совершенно прав, рассматривая события 1812 г. как войну между наполеоновской империей и 6-й антифранцузской коалицией, в которой Россия вовсе не была жертвой «неспровоцированной агрессии» (Там же, с. 252). Рецензент полностью поддерживает мои выводы о негативной роли императора Александр и о том, что «полуварварская Россия» в 1812 году лишь помогла Англии и укрепила цепи собственного народа.

Безусловно, весома оценка моей монографии, сделанная А.Н. Сахаровым (1930–2019). Несколько слов об этом ученом: доктор исторических наук, профессор, директор Института российской истории РАН (1993–2010), главный редактор издательства «Наука» (1971–1974); в 1999 году совместно с академиком Г.Н. Севостьяновым (1916–2013) написал письмо тогдашнему директору ФСБ Владимиру Путину о необходимости рассекречивания и публикации информационных обзоров органов госбезопасности об экономическом и политическом положении в СССР; входил в Комиссию по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. В последние годы А.Н. Сахаров часто приглашал меня выступать в академических кругах (одно из специальных заседаний состоялось в Общественной палате РФ). Так вот, Андрей Николаевич даже в публичном интервью не побоялся назвать мою монографию «прекрасной», сообщил, что будет на нее ссылаться в новом издании своей известной биографии Александра I, а также заявил, что пересмотр исторических мифов – это «абсолютно правильно».[101]

В последние годы своей жизни я получил множество лестных слов в собственноручных письмах и в телефонных беседах от крупнейшего специалиста по эпохе 1812 года – доктора исторических наук, профессора Н.А. Троицкого. Дело будущего: обработка подобного материала – и его публикация (одно из писем приведено в иллюстрациях к настоящей книге). Ряд известных современных исследователей уже ссылаются на мою монографию или помещают ее в список использованной литературы.[102] Книга 2004 года сегодня находится в научных и учебных библиотеках многих университетов Европы и США.

Уже вскоре после публикации значительные отрывки из моих работ нашли место, например, в солидном издании МГИМО «Россия и Европа. Эпоха Наполеоновских войн» (М., 2012). Его авторы акцентировали именно мою точку зрения относительно влияния присоединения России к блокаде Англии (с. 134). Вообще же я должен заметить, что коллеги, поддержавшие мои выводы, со временем только утвердятся в этом своем суждении. Как легко проверить в открытых источниках, я еще ни разу не ошибался в прогнозах политического и социального свойства – и могу иметь смелость утверждать: именно за моим видением и общей концепцией событий эпохи 1812 года – будущее.

За эти годы СМИ России и Европы проявляли немалый интерес к моим публикациям. Среди прочего упомяну интервью прославленной французской газете «Фигаро»[103] и ряд материалов в авторитетнейшем политическом еженедельнике «Коммерсантъ-Власть» (см. в разделе библиографии). Кроме того, я с успехом выпустил на ТВ 7-серийный авторский документальный фильм «Правда о войне 1812 года» (ТВ-КП, 2012 г.) и прочитал ряд лекций на телеканале «Дождь» (об этом и других выступлениях подробнее – см. в разделе, посвященном библиографии).

Нашлись, конечно, и те, кого моя книга и статьи заставили понервничать и сделать много подлостей и глупостей. Как правило – это маргиналы, не являющиеся профессиональными историками, а также отдельные сотрудники музеев, которым мои публикации помешали продолжить безнаказанно и комфортно внедрять пошлейшую пропаганду среди наивных посетителей. Кроме того – функционеры от науки, которые боятся за свои кресла и гранты. Но чаще всего злобствование объясняется банальной завистью. Вообще, как вы скоро узнаете, зависть в качестве симптома и явления – одно из краеугольных для сюжета данной книги. Однако никто из них – ни единый человек – так и не опубликовал серьезного критического разбора моей книги: ибо для этого нужны огромные знания, а вот они, как раз, воспрепятствуют критике моих выводов.

Надо сказать, что мои выступления на конференциях в МГУ, в Центре экономической истории МГУ и тем более монография (впервые в истории МГУ студент выпустил собственную крупную монографию!) имели большой резонанс. Их выводы шли вразрез с уже вновь утверждающейся «линией» новой-старой «партии», направленной на пропаганду казенного «патриотизма», душившего все живое на поле изучения истории России. В СССР существовало выражение «пойдут письма» – так вот и письма пошли, и звонки. Отмечу, что уже студентом я стал выступать на радио и на ТВ, отчего число завистников, естественно, сильно увеличилось.

Поскольку я учился на кафедре Новой и новейшей истории стран Европы и Америки, местные сидельцы-старожилы забеспокоились. Моим научным руководителем была Е.И. Федосова (дочь уже упоминавшегося бывшего декана исторического факультета И.А. Федосова). Давным-давно (еще до моего рождения) она опубликовала небольшую книжку (по итогам диссертации) «Польский вопрос во внешней политике Первой империи во Франции» (М., 1980, 210 с.), которая в общем ничего нового науке не сообщала, а ко времени моего студенчества Елена Ивановна как-то уже совсем отошла от исследовательской деятельности (хотя по моей просьбе выступила на одной из организованных мной научных конференций с докладом по теме той же старой диссертации). К тому времени я уже имел опыт публикации научных работ, свой стиль: поэтому в нашем общении мы никогда не затрагивали тему собственно «научного руководства». Характер у Е.И. Федосовой был мягкий, и руководство кафедры не надеялось, что она сможет на меня как-то повлиять (мой характер был уже всем известен с первого курса…).

Важное положение на кафедре тогда занимал профессор Владислав Павлович Смирнов (1929 г. р., Кинешма): тема его диссертации 1972 г. была весьма «своевременной» и выгодной для своего времени: «Движение Сопротивления во Франции. 1940–1944 гг.» (его научный руководитель – Н.Е. Застенкер). Так вот, специалист по партизанской войне В.П. Смирнов придумал «зайти с тыла» – и позвонил известному исследователю дипломатии эпохи Наполеона, профессору В.Г. Сироткину, который преподавал в Дипломатической академии МИД России и числился уже моим соавтором по паре статей. Не в пример Е.И. Федосовой Владлен Георгиевич Сироткин был человеком с энергичным характером, веселым и с нервическим гонором. Человек невысокого роста, с давней плешью и хитрым взглядом, товарищ В.П. Смирнов, позвонил вечером коллеге и попросил:

– Будьте добры, надо как-то повлиять на Евгения: его публикации сейчас очень несвоевременные и шумные, у нас ведь гранты и вообще… Только я вас умоляю: ни слова не говорите Понасенкову о моем звонке.

– О чем речь, естественно, – ответил Владлен Георгиевич – и тут же позвонил мне:

– Слушай, мне только что Смирнов звонил; он боится твоих статей, хочет досидеть «до гроба». Но он просил тебе ничего не говорить! Ты ведь можешь красиво взлететь, не порть себе все. Никому твое правдоискательство не нужно. Если не сидится – пиши в стол. А он боится. Пойми, они там все пуганные. Его в свое время как по делу Краснопевцева (эпизод борьбы с диссидентами далекого 1957 года – прим. мое, Е.П.) вызывали – так они до сих пор трясутся. Вот и Татьяна мне тут подсказывает (жена Владлена Георгиевича – прим. мое, Е.П.): успеешь еще наиграться. Ой… но, ты же… классик! Никого не слушаешь. Вообще, делай, что хочешь. Только я тебе не говорил, что он просил меня повлиять.

Все это было сказано эмоционально и, на самом деле, без всякой надежды, что я прислушаюсь. Сироткин уже знал мою натуру и понимал, что любые подобные просьбы не имеют ровным счетом никакого смысла – только хуже сделают. Замечу, к слову, что в молодости В.Г. Сироткин посещал лекции Е.В. Тарле: в Истории всё взаимосвязано.

Однако как относиться к подобной низости и непрофессионализму университетских работников, к равнодушию в отношении научной деятельности – и постоянным мыслям о том, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна»?! Вспоминается замечательная фраза польского литератора и острослова Станислава Ежи Леца (1909–1966): «Не знаю, хорошо ли я воспитан, – я думаю вслух».[104]

Чтобы вам больше была ясна ситуация на историческом факультете в мою бытность студентом, я вам сообщу, что заместителем декана по научной работе (в 1980–2014 гг.) была Лира Степановна Леонова (1930 г. р.): в 1982–1991 гг. она заведовала кафедрой истории КПСС…

Я полагаю, что факты и статистика расставят многие точки над «i»: один из основателей «Диссернета», в свое время – основатель и первый главный редактор журнала «Итоги», главный редактор журнала и издательства «Вокруг света» (2009–2011 гг.), С.Б. Пархоменко (1964 г. р.), 26 июля 2016 г. сообщил на своей персональной странице в Facebook об итогах проверки диссертаций ректоров российских вузов на предмет плагиата. Выяснилось, что 61 ректор получили свои научные степени на основе частично или полностью украденных диссертаций! В Москве таких ректоров – 26.[105]

И здесь же стоит просто перечислить (этого достаточно и без комментариев…) «вехи большого пути» многолетнего ректора МГУ тов. В.А. Садовничего (1939 г. р., Краснопавловка): член КПСС, входил в парткомы мехмата и МГУ, с декабря 2002 г. – член политического совета московского регионального отделения партии «Единая Россия», также вдруг стал активным проводником клерикальных элементов.

Продолжим. Закулисная «война 1812 года» не утихала – фронт ее был широк, часто бои происходили «на флангах». В еще относительно «вегетарианском» 2002 году я был приглашен правительственным журналом «Родина», чтобы курировать и редактировать специальный выпуск, посвященный очередному юбилею 1812 года. Отмечу, что журнал в деньгах, так сказать, не купался: редакции нужно было и искать средства помимо бюджетных – а значит, приходилось публиковать статьи, интересные для читателя (именно поэтому капитализм – это свобода и научные успехи!). Сразу подчеркну, что в 1992 году подобный же номер «Родины» означил собой веху в свободном научном поиске и в публикации массы ранее неизвестных документов, а в 2012 году это уже был совершенно «советский» юбилейный выпуск: к сожалению, государственная политика и идеология в России самым пагубным образом влияет на исторические исследования.

Но в 2002 г. я активно принялся за работу – придумал темы, которые необходимо осветить, нашел соответствующих специалистов-авторов и иллюстрации. Среди них (материал об ампире) был, кстати, и тогда еще кандидат искусствоведения, а ныне доктор и декан исторического факультета МГУ И.И. Тучков (1956 г. р.). Сам я написал статью «Никто не трудится с усердием. Местная администрация на территории, занятой Великой армией» (Родина, 2002, № 8, c. 94–96), посвященную такой «скользкой» проблеме, как коллаборационизм. В ее оформлении были использованы иллюстрации из моей личной коллекции. Но, как я упоминал, в России войны просто так не заканчиваются в своей далекой истории. И вот члены редакции мне сообщают, что по этажу начал бегать известный участник военных реконструкций (мероприятий с переодеванием) тов. А.М. Валькович. Он бегал и требовал не публиковать мою статью и вообще снять информацию о кураторстве. Статью у него снять не вышло, а вот строчку про «кураторство» заменили «благодарностью». «Уж очень он нам надоел – пусть успокоится», – опустив взгляд на дохлую муху под столом, прокомментировал мне сотрудник редакции. Надо сказать, что через некоторое время Вальковича сразил инсульт, в связи с чем я советую своим коллегам задуматься: возможно, спорт, бег – это не всегда здоровье… Возможно, прав был великий британский поклонник Наполеона сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (1874–1965), когда говорил, что: «Своим долголетием я обязан спорту. Я им никогда не занимался». Кстати, скульптурное изображение гениального императора французов постоянно украшало рабочий стол двукратного премьер-министра Англии: это была несколько уменьшенная копия с оригинала знаменитого бюста работы Антуана Дени Шоде (1763–1810).[106]

К слову сказать, вот что я обнаружил в книге уже упомянутого В.Г. Сироткина о деятельности «бегуна»-Вальковича:

«А сей «настоящий профессионал» еще в молодости прославился неблаговидными делами в московских архивах и библиотеках, и до сих пор этому «профессионалу» закрыт, например, доступ в хранилище и библиотеку музея-панорамы «Бородинская битва» в Москве.

И не только в «Панораму». 14 января 2003 г. «Московский комсомолец» сообщил, что сей «настоящий профессионал» уволен и со своего последнего постоянного места работы – из Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) за сутяжничество: пытался за плановую работу по архиву сорвать с дирекции РГВИА через Басманный муниципальный суд Москвы еще и гонорар в 22 тыс. руб., но потерпел фиаско и с позором был изгнан из РГВИА, где до этого подвизался много лет в качестве главного архивного специалиста».[107]

Но спорт – явление заразительное. В 2014 году Научным советом Российской академии наук я был приглашен выступить на очередном его заседании с докладом «Две модели реформирования Европы: Наполеон и Александр I».[108] Заранее прослышав про это, на «беговую дорожку» вышла относительно молодой научный сотрудник РАН тов. Л.В. Мельникова. Среди прочих целей ее стартов был и кабинет доктора исторических наук А.Н. Сахарова:

– Нельзя! Просто нельзя допускать, чтобы Понасенков выступал аж на Научном совете! Как к этому отнесутся наверху?!

Будучи атеистом, я могу только удивляться: как автор книжки о Православной церкви в наполеоновских войнах (рецензент – профессор С.В. Тютюкин) может проявлять себя так нервно?! Ведь в ней же должна жить сама благодать и успокоение, а под разного рода Понасенковых такие должны подставлять «вторую щеку»! Представляете, сколько страниц ею написано про «духовность»: автор просто должна светиться нездешним светом – но нет. И ведь на разного рода презентациях выставок она так дружелюбно улыбалась… Воистину, неисповедимы нервы исследователей синодских постановлений. Так или иначе, по воле Дарвина мое выступление состоялось: его видеозапись доступна в YouTube, а печатный материал был позже опубликован Российской академией наук.

Я предлагаю, дорогие читатели, вспомнить поведение вышеописанного клубка единомышленников, когда вы будете читать описание русского штаба и генералитета накануне войны 1812 г. (тот же Валькович, видимо, слишком уж вошел в образ переодетого русского генерала-интригана). Вообще же мне вспоминается фраза известного певца декаданса и лауреата Сталинской премии (1951 г.), «ариетки» из репертуара которого я часто исполняю, А.Н. Вертинского (1889–1957), сказанная по возвращении из эмиграции на родину: «узнаю матушку-Россию».

Кстати, о беге и спорте: по заявлению министра образования и науки РФ, религиоведа, а в прошлом школьного преподавателя пения, О.Ю. Васильевой (1960, Бугульма, СССР), только в 2016 году на уроках физкультуры погибли 211 детей.[109] Стоит подчеркнуть, что от Наполеона или, предположим, солдат НАТО ни один русский ребенок не пострадал. Кроме того, как вы видели, я не начинал того закулисного «спортивного» процесса, который был описан выше, но я не положу перо, пока хоть один подобный «бегун» и его действия не будут преданы гласности.

Однако вернемся к теме моего доклада в Академии наук. Эта программная работа была посвящена принципиально важной теме: а что же, собственно, могли предложить Европе и миру обе противоборствующие стороны – Наполеон и Александр I, прогрессивная Франция и крепостническая Россия, которая в ту эпоху не имела четких границ, единого свода законов, чей литературный язык еще не был сформирован? На основе широчайшей фактологической и документальной базы я проанализировал реформы Наполеона в Европе (а также его дальнейшие планы и то, как уже осуществленные им нововведения великолепно выдержали испытание Временем), а затем изучил действия Александра, которые сводились к рассылке карательных отрядов для удушения общественных движений в Европе и к аракчеевщине в России.

Продолжим. В монографии, которую вы держите в руках, я продолжил исследование истинного влияния присоединения России к континентальной блокаде Англии (это стало продолжением моей статьи 2002 года «Экономические предпосылки кризиса тильзитской системы в России (1807–1812 гг.) и причины войны 1812 г.», изданной Центром экономической истории МГУ им. Ломоносова). Поскольку данный сюжет лежит в поле смежном с предметом изучения профессиональных экономистов, то мне было интересно мнение о моей работе (т. е. о главе нынешней книги) коллеги-ученого именно из этой области. Послушаем его:

«Работа Е.Н. Понасенкова «Континентальная блокада Англии и экономика России» касается важного аспекта истории нашей страны и ее международных отношений. Тема находится на стыке двух дисциплин – истории и экономики. Используя широкую базу источников и метод историзма, автору удалось проанализировать влияние Континентальной системы Наполеона на бюджет Российской империи (1807–1812 гг.), а также выявить истинное ее значение в свете развития мануфактурного производства и торговли на внутреннем рынке России. Подробные и репрезентативные статистические сведения дают читателю возможность получить необходимое представление об изменении ситуации в каждом квартале исследуемого периода.

Есть все основания считать данную главу интересной и научно целесообразной – прежде всего, с точки зрения истории экономики и торговли.

М.И. Кротов – доктор экономических наук, профессор СПбГУ

14.07.2017.»

Заверенный собственноручной подписью оригинал на личном бланке автора хранится в моем архиве.

Доктор исторических наук, профессор В.В. Сергеев рассказывает о моем большом вкладе в изучение темы – и отмечает, что: «совершенно в противоположном плане по сравнению с большинством советских и российских историков характеризует экономические последствия тильзитской системы для России Е. Н. Понасенков». В.В. Сергеев отмечает, что я в своей статье «Экономические предпосылки кризиса Тильзитской системы (1807–1812 гг.) и причины войны 1812» «критикую отечественную историографию за абсолютизирование, односторонность и контрфактичность в подходе к континентальной блокаде как к гибельной для экономики России». И далее он в самом положительном ключе излагает мою новую концепцию (Сергеев В.В. Тильзитский мир в восприятии современников и оценке российских историков. // Калининградские архивы, 2011, № 9, с. 99). Доктор исторических наук А.В. Чудинов (руководитель лаборатории «Мир в эпоху Французской революции и Наполеоновских войн» ИВИ РАН) весьма четко определяет, что именно я первым открыл новое понимание последствий присоединение к блокаде Англии для экономики России (Revisiting Napoleon’s Continental System: Local, Regional and European Experiences (L., 2014, p. 65). Хотя, надо признать, что (по некоторым кулуарным нюансам) и этот исследователь-бюджетник тоже подвержен некой зависти в отношении успеха моих публикаций, но вышеозначенный факт этим не умаляется, а лишь усиливается.

Среди моих концептуально новаторских работ последних лет стоит упомянуть и большой материал, который я подготовил к 200-летнему юбилею Русской кампании Наполеона: «Почему войну 1812 года никак нельзя назвать Отечественной» (первоначально статья была опубликована на сайте исторического журнала «Дилетант» в сентябре 2012 г.). В ней я совершил экскурс в свои прошлые публикации – и впервые подробно сформулировал термин «гражданская война 1812 года».

Далее. Важно сказать о том, что сегодня существует как бы несколько своеобразных ниш, где объединяются исследователи разного стиля, направления и, так сказать, калибра. Работники Академии наук, крупных университетов, сотрудники музеев, любители военно-исторической реконструкции (направление своеобразное и по психологии, и по методологии, но тем не менее в нем есть люди, хорошо разбирающиеся в вопросах военного быта и униформы), независимые авторы и т. д.: большинство из перечисленных достаточно разобщены – и часто не ведают о результатах деятельности друг друга. Именно для того, чтобы объединить все эти разрозненные течения, изучающие войну 1812 года, я созвал еще в октябре 2002 года Первую всероссийскую межвузовскую конференцию, в которой приняли участие не только члены, так сказать, традиционной обоймы специалистов по кампании 1812 года (к примеру, А.А. Васильев), но и преподаватели крупных ВУЗов (к.и.н. Елена Федосова, к.и.н. А.Ю. Смирнов, проректор МосГУ проф. В.А. Луков, проф. А.А. Королев), научные сотрудники Российской академии наук (к.и.н. Л.П. Марней), работники профильных музеев, ведущие научную работу (в том числе Т.А. Привезенцева – из музея-панорамы «Бородинская битва») и т. д.

Далее. Стоит отметить, что нападки маргиналов на ученых ведутся и в интернете – и там же часто приходится на них реагировать (правда, я уже давно пренебрегаю подобным). Процитирую отрывок из ответа на один из выпадов непрофессионалов, написанный в декабре 2012 года известным исследователем, кандидатом физико-математических наук и доктором исторических наук, С.А. Нефедовым (1951 г. р.):

«21 сентября на портале «Свободная пресса» была опубликована статья Сергея Белякова «Историки-вредители». Автор обрушивается на российских историков, которые, по его мнению, недостаточно патриотично описывают войну 1812 года. Он приводит в пример Чечню, которая «идет от победы к победе». В Чечне, предупреждает Беляков, таких историков «могут на вполне законных основаниях отправить в зиндан, как это недавно чуть было и ни случилось с двумя русскими историками».

Реакция патриотов не заставила себя ждать – она проявилась тут же, в комментариях на портале. Там закричали «о необходимости неотвратимого наказания Лжецов, высосавших все из грязных ж… – фарисейских пальцев в угоду своей людоедской Торе!!!» Поеживаясь в ожидании зиндана, я попытался что-то написать в ответ – но не тут-то было: мои комментарии упорно не воспринимались патриотически настроенным сервером «Свободной прессы».

Ну ладно, подумал я, все-таки у нас не Чечня, а я не Салман Рушди. Я всего лишь бедный историк, ЦРУ мне не платит, и денег, чтобы менять свою внешность и прятаться в экзотических странах у меня нет.

Остается оправдываться, объяснять, что Беляков кое-чего не понимает или попросту лжет, наговаривает на бедных историков. Зачем? Хорошо известно, что некоторые журналисты и политики объявляли «охоту на ведьм» ради собственного пиара…

Итак, Беляков очень конкретно указал на трех кандидатов на «отправку в зиндан». Первым был всеми уважаемый специалист, доктор исторических наук Владимир Земцов, автор нескольких монографий о нашествии Наполеона. Вторым был молодой талантливый историк Евгений Понасенков, написавший книгу «Правда о войне 1812 года». Третьим был я, доктор исторических наук Сергей Нефедов. Я написал для журнала «Новый мир» статью, которая была посвящена объяснению причин побед и поражений Наполеона. Обвинение, предъявленное нам, отличалось несравненным изяществом: нас обвиняли не в том, что мы написали, а в том, что мы о чем-то не написали. Мне, например, инкриминировалось то, что в статье «нет ни слова о народной войне, о партизанском движении, о предусмотрительности Кутузова, о мужестве Дохтурова и Раевского».

Что поделаешь, остается признать, что обвинитель полностью прав. Да, конечно, моя статья была совсем о другом. Речь там шла о том, что Наполеон первым из полководцев научился использовать мобильность новых артиллерийских систем, созданных генералом Грибовалем…»[110]

VI

Продолжим. Скандальную известность получила деятельность доцента СПбГУ О.В. Соколова (1956 г.р., Ленинград). Этот неуравновешенный ленинградец пыжится казаться историком, но всегда был, по сути, любителем изучать униформу и некоторые аспекты военного дела. Когда же он на склоне лет попытался говорить о вопросах дипломатии и экономики – это получилось весьма неудачно. Его книжка с картинками «Армия Наполеона» (СПб.: Империя, 1999, 592 с.) среди коллег почти сразу стала обрастать обсуждением с не очень приятным «запахом». К примеру, научный сотрудник Государственного Эрмитажа П.В. Суслов был вынужден сообщить в своем докладе на научной конференции в Москве: «В период 1994–1998 гг. я имел непосредственное отношение к процессу ее написания. Однако, в дальнейшем, ситуация поменялась столь кардинально, что сущность этих изменений должно было бы оглашать не в этом, а в другом «зале», и наши взаимоотношения с этим человеком в настоящее время сложно именовать цивилизованными» (Суслов П.В. «Гвардия погибает и не сдается». Несколько вопросов к автору одной «нашумевшей» книги. // Эпоха наполеоновских войн: люди, события, идеи: Материалы V научной конференции. Москва, 25 апреля 2002 г., М.: Музей-панорама «Бородинская битва», 2002, с. 147). Что это Соколов за тип такой, что с ним сложно остаться в цивилизованных отношениях?!

И, конечно, для знающих французский язык публикация Соколова не сообщит практически ничего нового: можно вспомнить и более подробные и солидные монографии – к примеру, фолиант профессора Алена Пижара (1948 г.р.) «Наполеоновская армия» (Pigeard A. L’armée Napoléonniene, 1804–1815. P., 1993, 991 p.).

Но, к большому сожалению, О.В. Соколов сильно подпортил свою репутацию и нелицеприятными делами. Как вы знаете, во главе угла моей концепции конфликта России с Францией в эпоху 1801–1815 гг. лежит понимание того, что именно русский император Александр I из-за зависти, усугубившейся уже в ходе развязанной им против Наполеона войны, был главным инициатором конфликта. Этому посвящены мои нашумевшие выступления и публикации 2000–2004 гг. и далее. Моя позиция стала не просто известной, но широко обсуждалась в научных кругах и даже в СМИ. Через некоторое время мне сообщили, что О.В. Соколов в своей книжке, посвященной Аустерлицкому сражению (Соколов О.В. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа, 1799–1805 гг. Т. 1–2, М., 2006), использует мою концепцию в качестве основной, однако на мои работы не ссылается. Более того: имеет место практически дословное цитирование итоговой концептуальной формулировки без ссылки на автора. К примеру: «…в этом (в конфликте – прим. мое, Е.П.) виноваты не столько объективные обстоятельства, сколько личная деятельность одного человека – русского императора Александра I. …Итак, Россия, а вместе с ней и вся Европа были втянуты в глупую, ненужную, кровопролитную войну, за которую большую, если не всю часть ответственности несет император Александр I» («Аустерлиц…», т. 2, с. 102–103). А теперь читаем мой т.с. оригинальный текст: «…ответственность за франко-русский конфликт в большой мере лежит на Александре I…» (Понасенков Е.Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004, с. 123).

Стоит подчеркнуть: чтобы сделать подобный вывод, я опубликовал множество научных статей и целую монографию, а О.В. Соколов позднее лишь использовал уже готовую концепцию. Конечно, я не хочу называть это плагиатом – и вообще, что называется, выносить сор из «избы», где «обитают» исследователи, верно понимающие суть происходившего в ту эпоху (нас мало…). Но и умалчивать об этой проблеме было бы неверно: все же был использован мой замысел, обдуманный глубоко. Здесь, очевидно, следует упомянуть о характере О.В. Соколова. Дело в том, что он является реконструктором: любит участвовать в представлениях с розыгрышем баталий наполеоновской эры, напяливает на себя игрушечную униформу дивизионного генерала Первой империи. В его комнате даже висит портрет, изображающий хозяина квартирки в упомянутом заграничном наряде, а среди прочих реконструкторов О.В. Соколова нередко кличут «сиром» (от фр. sire – форма обращения к монарху). Что ж, как говорил легендарный художник Пабло Руис-и-Пикассо (1881–1973): «Un artista copia, un gran artista roba» (Хорошие художники копируют, великие художники воруют). Видимо, ленинградский доцент и «сир» все же не лишен такого же «величия»…

Идем далее. К юбилею, в 2012 году О.В. Соколов издает новую книжку (весьма небрежную по стилю): «Битва двух империй. 1805–1812» (М. – СПб., 2012). Это исследование не преодолело описательной стилистики, многие места достаточно «сырые», часто отсутствуют ссылки на источники цитируемых документов и неточности в сносках. Вероятно, особая темпераментность «сира» и спешка стали главными виновниками подобной небрежности. Среди прочего в глаза бросается фраза Наполеона, которую О.В. Соколов, не ссылаясь на первоисточник, полагает сообщенной К. Меттерниху: «В своей беседе с Меттернихом он сказал: «Если бы кто-нибудь мог избавить меня от этой войны, я был бы ему очень благодарен»».[111] На самом деле, Наполеон ее высказал министру полиции Анну Жану Мари Рене Савари, герцогу Ровиго (1774–1833) – и в оригинале мысль звучит так: «Celui qui m'aurait évité cette guerre m'aurait rendu un grand service…»[112] Подобный непрофессионализм просто недопустим.

Но и в этой могущей бы представлять интерес книге, «сир» не обошелся без «приемов Пикассо» в отношении моих работ и научных открытий. Дело в том, что одним из важнейших пунктов в концепции вины царя и вообще русской стороны в конфликте является мое известное открытие того, что влияние присоединения России к блокаде Англии не имело тех страшных последствий для ее экономики, как считалось в историографии прежде. Этому был посвящен и мой доклад на заседании Центра экономической истории МГУ (2002 г.), и отдельная глава в моей монографии 2004 года. В данном случае у О.В. Соколова нет никаких альтернатив: подобную версию никто до меня не высказывал и не доказывал (причем подводя широчайшую документальную базу). Тем не менее он резво аж на 20 страницах повторяет мои тезисы (с. 344–365): хотя и приводит новые аргументы в пользу моей теории (это похвально).

За истекшие два года Соколов не смог предоставить ни мне, ни публике публикаций, в которых бы упомянутое было высказано им раньше меня (по теме вины царя – его статья на иностранном языке в сборнике за 2004 год – против моей статьи за 2001 год, по теме континентальной блокады – разница еще более значительная: 2012 год против моей знаменитой публикации в МГУ за 2002 год!). Это неоспоримые факты: математические, физические, печатные, биографические!

Окончательную точку в обсуждении темы авторства концепций ставят ведущие в нашей стране специалисты – крупнейшие ученые из Российской академии наук. Вот их заключения, предоставленные по официальному запросу юристов. Первое: «Е.Н. Понасенков впервые в отечественной и зарубежной историографии высказал идею (и обосновал ее в виде научной концепции) о том, что присоединение к блокаде Англии не могло быть причиной войны 1812 года (ни с экономической, ни с политической точки зрения). Особый акцент исследователь сделал на то, что причиной финансовых проблем Российской империи стали расходы на военное ведомство и неразбериха в финансах. Этот тезис становится и одним из краеугольных камней другой концепции ученого – относительно вины императора России в конфликте 1805–1815 гг. По мнению Е.Н. Понасенкова у царя не было необходимости не соблюдать условий Тильзитского мира и конфликтовать с Французской империей. Е.Н. Понасенков считает возможным утверждать, что большую, если не всю часть ответственности за серию войн несет император Александр I. Подобные же тезисы были опубликованы через несколько лет в работах О.В. Соколова; в них, к сожалению, отсутствуют ссылки на упомянутую монографию (и другие работы) Е.Н. Понасенкова. 09.10. 2018.

Ведущий научный сотрудник Института российской истории Российской академии наук, член бюро Научного Совета РАН «История международных отношений и внешней политики России», директор-учредитель «Центра научных и прикладных исследований в области истории «Институт национальной памяти», кандидат исторических наук, Колодникова Л.П.»

И второе: «Проведенное исследование структуры аргументации фрагментов книг Понасенкова Е.Н. «Правда о войне 1812 года» (М., 2004, с. 106–109, с. 123) и Соколова О.В. «Битва двух империй. 1805–1812» (М., 2012, с. 357–365), «Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа. 1799–1805 гг.» (М., 2006, т. 2, с. 102–103), показывает, что значительная часть тезисов и аргументов, занимающих центральное место в обсуждении причин возникновения войны 1812 г., близки по семантике, будучи синонимическими вариантами друг друга с существенной степенью семантического сходства. В проанализированных фрагментах отсутствуют ссылки авторов друг на друга. Отсутствие ссылок на оригинальные научные результаты ученого при их воспроизведении другими исследователями представляет собой некорректное заимствование в научных трудах, опубликованных позже, что может рассматриваться судом как та или иная форма плагиата.

Выводы экспертного заключения доктора филологических наук профессора А.Н. Баранова.

Заведующий отделом экспериментальной лексикографии Федерального государственного бюджетного учреждения науки Института русского языка им. В.В. Виноградова Российской академии наук доктор филологических наук профессор А.Н. Баранов».

Оба документа опубликованы на официальных сайтах. Но все же «признание – царица доказательств». Подобная сентенция часто приписывается Прокурору СССР А.Я. Вышинскому (1883–1954), но фраза бытовала еще в Древнем Риме (царица доказательств: лат. – Regina probationum). Итак, в 2019 г. (подписано в печать 18.10.2018 г.) в переиздании книги об Аустерлицком сражении О.В. Соколов был вынужден самолично удалить именно ту часть концептуально важного высказывания, которую мы оспаривали юридически. Из фразы о вине царя Александра в войне им вырезано: «…за которую большую, если не всю часть ответственности несет император Александр» (с. 543). Причем, сделал он это весьма убого, трусливо – не стал отстаивать свое первенство до конца (хотя было бы уже просто совсем неприлично…), но и не написал в том же абзаце причину удаления части текста. Это я считаю весьма убогим поступком – но подобное весьма органично «сиру».

Есть и более постыдные вещи, связанные с этим переизданием. Я напомню, что первое издание было выпущено на средства брата жены бывшего мэра Москвы Ю.М. Лужкова – В.Н. Батурина (видимо, издательства просто так не брали писанину «сира»?). Однако потом Батурин был осужден по статье УК и сел в тюрьму: в эти годы неблагодарный Соколов отзывался о бывшем благодетеле весьма нелицеприятно. И вот в переиздании уже не упоминается помощь Батурина – более того, Соколов выкинул главу «Слово от издателя». Чем она стала плоха идейно? Как омерзительна такая «черная» неблагодарность! Зато произошло совсем убогое и комическое. Дело в том, что новое издание писанины Соколова тоже вышло не в каком-то солидном издательстве, а напечатано на дешевой бумаге в серии «РАЗВЕДОПРОС»: и на обложке выше автора и выше названия великой битвы красуется имя некоего «GOBLIN» (антипатичный блогер, поклонник «совка» и Сталина, Д. Пучков) с фотографией его же комически обработанной физиономии! Да, Олег, лучше не доживать, чтобы на седьмом десятке печататься под маркой «тупичок гоблина». Этот тупичок – финал твоей никудышной жизни. И вот вместо послесловия прошлого благодетеля в книжке опубликовано «Предисловие» нового – «Гоблина». Это ли уровень научного исследования? Более того: этот Пучков официально поставлен в соавторы книги об Аустерлице! Кстати, стоит подчеркнуть: у Соколова нет ни одной книжки с грифом «научное издание» – только художественная или популярная литература (да еще с графоманией то уголовника, то «гоблина»).

Но Соколов пробил и это «дно». В первом издании было указано: «Автор выражает благодарность Турусову Виктору Павловичу за помощь в подборе материала, составлении боевых расписаний и приложений, и Кукушкиной Анне Анатольевне за помощь в подборе и обработке материала, составлении боевых расписаний и приложений, а так же за графическое исполнение схем и планов». Так вот в переиздании эта информация удалена! Как не было! А ведь раздел приложений составляет только во втором томе большую (!) часть текста (с. 109–217)! Я полагаю, вы прекрасно понимаете, как это называется на языке человеческом и юридическом.

С именем Соколова связаны и более омерзительные вещи, о которых мне писать физиологически неприятно (и не место им в данном труде), но вы легко можете найти необходимую информацию. Буквально несколько секунд поисков в интернете (к примеру, публикации «Радио Свобода» и статьи в «Московском комсомольце», комичный «пранк» в YouTube и т. д.). Среди прочего – чудовищное избиение студентов на лекции Соколова. Они всего лишь задали вопрос о том, когда тот ответит на мою критику – а дальше прямо в аудитории под истеричные крики (в стиле подворотни) самого лектора их избили два негодяя (один из которых – подручный Соколова в его играх в «реконструкцию», такой же ряженый). Еще раньше на Соколова писал заявление в Прокуратуру с требованием наказать его за кошмарный инцидент на Бородинском поле Президент Международной Военно-исторической Ассоциации Валькович. Но, повторяю: все это настолько грязно и отвратительно, что в данной монографии я не буду писать об этом подробно.

Соколов опускался все ниже – дошел до хамства в мой адрес. В итоге всего этого я подал на него в суд – и 29 октября 2019 года я (вернее, мои юристы – сам я заседания не посещал: не барское дело) полностью разгромил его там: городской суд Санкт-Петербурга удовлетворил мой иск, обязав Соколова принести мне публичные извинения и выплатить денежную компенсацию морального вреда! Этот процесс о Защите чести, достоинства и деловой репутации длился почти полтора года и получил большой резонанс в прессе и в научной среде, его обсуждали десятки тысяч людей в социальных сетях и в Ютьюбе.

Деятельность А.И. Попова (1953 г.р., Самара) весьма противоречива. С одной стороны, он пытается серьезно исследовать некоторые аспекты военной истории эпохи 1812 года (об этом подробнее – в соответствующих главах), с другой – его публикации изобилуют неточностями, весьма небрежны стилистически. Я полагаю, что, как и всегда, все подобное легко объяснимо, если мы внимательнее (с научной, биологической точки зрения) присмотримся к личности автора подобных небрежных текстов. Описывая А.И. Попова несколькими чертами, стоит отметить: провинциальный бюджетник, невысокого роста, с плешью (его «заем» смотрится весьма неудачно – и часто, простите, отлетает), странной мимикой и косоглазием. Я много раз встречался с ним на конференциях – и постоянно замечал, что его лицо имело комический красноватый оттенок. Думаю, вы уже догадались, что обладатель такой «красоты» не станет моим большим поклонником… Снова вспоминаем верную сентенцию гениального Оскара Уайльда (1854–1900): «Величайшая ошибка – не судить о людях по внешности».

Не очень красивая история связана с диссертацией этого самарского автора. Исследователь историографии войны 1812 года И.А. Шейн пишет: «В качестве научного оппонента на защите в диссертационном совете было предложено выступить Н.А. Троицкому. Однако, ознакомившись с содержанием диссертации, он «категорически» отказался от оппонентского выступления, поскольку «в принципе» не мог быть солидарен с докторантом. … Трудно судить, какие замечания к научному труду А.И. Попова высказали члены диссертационного совета по защите. Копий материалов диссертационного дела сам соискатель не сохранил, поскольку считал их «пустышными бумажками» и к процессу защиты отнесся весьма скептически, полагая, что «почти любая защита диссертации, это дело до безобразия формализованное!» (Шеин И.А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2013, с. 337–338). Ну, что же: лично я согласен с такой пренебрежительной оценкой диссертационных защит, но вот я в эти пошлые «игры» и не играю, а уж если вы согласились в подобном участвовать – так извольте уважать все глупости данного явления. Кроме того, что это за историк, который не хранит материалы? Для историка главное документ, важно все архивировать – и плохое, и хорошее, и серьезное, и комическое!

В 2016 г. вышла небольшая по объему книжка Н.В. Промыслова, в которой анализируется общественное мнение французской стороны о России.[113] Автор затронул и прессу, и частную переписку солдат Великой армии. Сама фактура исследования представляет определенный интерес, однако вызывает неприятное удивление то, как сам Н.В. Промыслов относится к цитируемым им документам эпохи. К примеру, если десятки живых свидетелей, участников событий упоминают определенное число потерь французов и русских в Бородинском сражении, то автор почему-то называет их заниженными, не приводя при этом никаких аргументов и не ссылаясь на какие-либо иные источники. Ровно так же, перечислив массу подлинных писем с фронта, в которых активная деятельность русской армии практически не упоминается (французов в основном беспокоил климат), Н.В. Промыслов осмелился все это отнести фактически к пропаганде. Подобное непонимание жанра документа и неуважительные по отношению к первоисточнику выводы свидетельствуют о желании сделать политически удобный вывод. Неужели армейцы с разными социальными, национальными и возрастными характеристиками, находясь в нервной обстановке, только и думали, как бы устроить «пропаганду» среди невест и родственников?..

В своем подозрении (относительно подгонки выводов под настроение дня) я утвердился в обстоятельствах не совсем академического свойства. Одно из посвященных теме Бородинского сражения ток-шоу недавно было устроено на одиозном телеканале Царьград. Каково же было мое удивление, когда на стороне, о которой сами редакторы в приватных беседах говорят: «а здесь у нас обычно стоят мракобесы», я увидел Н.В. Промыслова. По сценарию он должен был отстаивать давно отброшенную как фальсификаторскую и вообще невозможную версию о том, что Бородинское сражение было выиграно русскими (которые потом бежали до Москвы, а затем до Тарутина?!). Дальше я увидел и услышал самые бездарные и пошлые потуги передернуть факты и просто обмануть телезрителя. Каждый раз я буквально «хватал оппонента за руку» – и Н.В. Промыслов был вынужден соглашаться (в том числе и с тем, что М.И. Кутузов обманул царя, сообщив о победе). Зачем в общем-то не чужому теме человеку подобные поступки? Вероятно, причина банальна: желание сделать карьеру и следовать конъюнктуре.

Метафоричный и показательный факт: поскольку мой оппонент достаточно низок – ему подставили под ноги высокие коробки, чтобы создать ложный эффект более высокого роста. И вот так, простите, у них всё: вся великодержавная и ура-патриотическая версия событий 1812 года (и многих других войн) – это подложенные для эффекта и обмана зрителя «коробки». Безусловно, я бы никогда не сказал об этом бытовом факте, но поведение Н.В. Промыслова было столь недостойным, что я не считаю возможным скрывать подобные нюансы от аудитории. После эфира, бесясь от публичного поражения, он позволил себе несколько истерических выпадов и в гримерной (перефразируя известную иронию: не по таланту истерика). Как вы уже заметили, я полагаю методологически очень важным обращать внимание на психологию поступков персонажей, на их внешность и биографию. Далее мы будем подробно говорить о том, что именно личные комплексы Александра I и части российского правящего класса стали движущей силой конфликта в 1812 года. Так вот, во время упомянутого выступления я стал свидетелем, как по человеку буквально разливалась злоба и зависть. Уверен, все это «бурление» я вскоре прочитаю в пристрастной рецензии на мою книгу: но я привык получать наслаждение от научного и режиссерского исследования поведения сапиенсов.

По несчастью или к счастью, в наши дни помимо академического жанра сильно продвинулся (а по тиражам и превосходит) жанр публицистический, или, я бы сказал, компилятивный. На этом поле достаточно известной стала книга А.П. Никонова «Наполеон: Попытка № 2» (СПб., 2008). Если говорить лаконично, то нечуждое здравому смыслу сочинение, основанное на компилировании нескольких известных работ (в том числе Е.В. Тарле и моих). Конечно, в нем встречается масса неточностей и ряд идей весьма произвольного толка, но для подобного легкого жанра это естественно. Кроме того, в отличии, к примеру, от «академического» исследователя О.В. Соколова журналист А.П. Никонов нашел нужным ссылаться на местами использованные им мои работы. Вообще же, замечу, что наши взаимоотношения развивались от того, что Никонов-редактор (в журнале «Огонек») сильно урезал мое интервью – к тому, что мы вполне дружественно и со схожими позициями выступаем в различных ток-шоу.

Как я всегда говорил, война 1812 года (как и война 1939–1945 гг.) в России до сих пор не закончена. Здесь не очень хорошо воюют во время самой войны – зато потом «довоевывают» ложью и мифами по полной программе. Поэтому вместо того, чтобы достойно вести Бородинское сражение и победить в нем, отстоять Москву, начинают выдумывать бредни, объясняющие, почему поражение – это победа, и почему «черное» – это «белое». Но воюют не только с Историей и истиной, не только со стороной бывшего противника, но и с собственными гражданами, кто решился на смелость говорить правду. К примеру, после выхода первого издания данной монографии на меня лично, на книгу началась настоящая атака подлецов и психбольных всех мастей. Угрозы, клевета, подлоги, давление, ложь в СМИ и Интернете. Естественно, ни к одному пункту моей концепции, ни к одному факту они «прицепиться» не сумели – поэтому обсуждали лишь автора, мой успех, наряды и т. д. Важно понять, что помимо административного ресурса пропаганды в этом принимают участие две константы мировой истории: зависть бездарных приматов и просто огромное количество психически больных существ, которым место в клинике. На самом деле, я бы вообще определил зависть в качестве одного из главных явлений истории: весь род людской (который весьма поспешно и необдуманно объявили единым видом) делится на тех, кто создает – и на тех, кто от зависти гадит созидателям и старается разрушить созданное. Такая же ситуация и с моей книгой, со всей моей деятельностью: я создаю, а серые бездари ежедневно делают пакости.

Вместе с тем, я очень рад тому, что крупнейшие ученые и общественные деятели громко поддержали мои научные выводы и книгу в целом! Среди них: Николай Сванидзе (выпускник исторического факультета МГУ, член Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России (с 2009 г. до ликвидации этой комиссии в 2014 г.), профессор и заведующий кафедрой журналистики Института массмедиа РГГУ, член Общественной палаты РФ, входит в Совет при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека), Евгений Ройзман (профессиональный историк-архивист, мэр Екатеринбурга (в 2013–2018 гг.), почетный член Российской академии художеств, автор книг по истории и реставрации икон), писатель Дмитрий Быков, кандидат философских наук, Президент Венского бала в Москве Александр Смагин, легендарный диктор отечественного телевиденья, народная артистка РСФСР Анна Шатилова и многие другие (электронный источник: https://www.youtube.com/watch?v=y2dqPeupa38). Очень важную характеристику моей работе уже после ее выхода в свет (и после начавшихся пакостей) дал А.Н. Сахаров (доктор исторических наук, профессор, много лет был директором Института российской истории РАН, главным редактором издательства «Наука», на момент интервью – зампредседателя Экспертной комиссии по анализу и оценке научного содержания ФГОС и учебной литературы для начальной, средней и высшей школы, возглавлял Научный совет ИРИ РАН по внешней политике и т. д.; среди прочего является автором монографии об императоре Александре I, ряда статей по внешней политике России начала 19-го века, автор практически всех главных учебников по отечественной истории). Вот его авторитетное и однозначное мнение: «Это интересный труд, острый, правдивый…», а мой подход обозначил как верный и «системный» (электронный источник: https://www.youtube.com/watch?v=OQWueYddE7o).

VII

Теперь коснемся темы зарубежной историографии. Стоит сразу подчеркнуть, что она гораздо беднее на яркие образы и положительного, и отрицательного свойства. Существенное отличие: европейские и американские авторы могли пребывать во власти определенных политических идей, довлеющих над объективностью выводов, но это случалось не по указке сверху, а по их личным мотивам и пристрастиям. Иностранные историки (в большинстве своем) не знали русского языка, следовательно, значительный комплекс источников, особенно о внутренней жизни России, был для них труднодоступен. В данном вопросе они часто доверялись некоторым нечистоплотным российским и советским авторам, некритично относясь к их политически ангажированным сочинениям.

Рассмотрим схематично несколько знаковых работ, обращая внимание на ряд традиционно дискуссионных вопросов: и начнем с исследования публикаций французской стороны.

Выдающийся историк и государственный деятель Мари Жозеф Луи Адольф Тьер (1797–1877):

– в России Наполеон защищал свою империю, которая основывалась на достижениях буржуазной революции;

– Бородино – победа французов;

– в неудаче похода виноват климат.[114]

Крупнейший французский историк, специалист по наполеоновской тематике, сторонник франко-русского союза конца XIX века, создатель солидного восьмитомного (!) блестящего труда по эпохе, член Французской академии и иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук, Альбер Сорель (1842–1906), резонно называл войну 1812 года «антифранцузской коалицией». Но это было не плодом отдельного доказательного рассмотрения проблемы, а следствием машинального логического объяснения обратной связи претензий союзников в период общеевропейского конфликта конца XVIII – начала XIX вв. Отличительной чертой подхода автора является твердая уверенность в том, что в ходе столкновения с постреволюционной Францией континентальная Европа просто продолжала осуществлять политику, нашедшую отражение еще в Вестфальском мире: только под иными предлогами.[115] По мнению А. Сореля русский климат имел гораздо больше воздействия на французов, чем русская армия.

В рамках этого же направления написан и небольшой по объему (два компактных тома), но достаточно дельный курс французской истории Альбера Мале, ориентированный как учебное пособие. Между тем он отчетливо и ясно назвал войну 1812 года «VI антифранцузской коалицией».[116] Как и А. Сорель, А. Мале ограничился лишь констатацией данного факта, вполне объективно стремясь привести явления одной цепи к общему знаменателю. Кроме того, жанр его работы и документальная база той эпохи практически не позволяла ему пойти дальше. Общим для обоих (как, впрочем, и для всех западноевропейских ученых) является также и полное невнимание к внутрироссийскому аспекту характера войны 1812 года.

Альфред Николя Рамбо (1842–1905) – французский историк, министр народного просвещения (1896–1898), иностранный член-корреспондент Императорской санкт-петербургской академии наук (1876):

– в войне виновата Россия;

– огромные потери Великая армия понесла от инфекционных болезней летом и морозов зимой;

– Смоленск и Бородино – безусловные победы Наполеона.[117]

Крупный историк Жак Бэнвиль (1879–1936) считал, что Наполеон не собирался углубляться в Россию – его целью был лишь мир с Александром, на который он рассчитывал после крупной битвы. Бородинское сражение – это победа французов, а сожжение Москвы – акт «русского варварства», причем наполеоновские солдаты, рискуя жизнью, спасали церкви, дворцы и т. д. На Березине слава Наполеона заиграла новым блеском.[118] Историк-марксист Жорж Лефевр (1874–1959) благоволил к России, но в рассмотрении причин войны остался на позициях своих коллег. Потери в Бородинском бою он определял так: 50 тыс. чел. у русских и 30 тыс. чел. у французов. Отступление Наполеона из Москвы, по его мнению, было связано с тем, что он не мог долго находиться вне Франции и не управлять империей.[119]

Выводы работы Жозефа Кальметта (1873–1952):

– Смоленск и Бородино – выдающиеся победы Наполеона;

– Москву поджег ее генерал-губернатор;

– французское оружие покрыло себя славой на Березине;

– причиной больших потерь была стужа, а не армия М.И. Кутузова.[120]

Крупнейший историк своей эпохи, большой знаток империи Наполеона, член французской Академии, Луи Эмиль Мари Мадлен (1871–1956) сделал следующие выводы:

– в 1812 году Франция вела войну оборонительную;

– Наполеон сумел правильно подготовить армию к походу;

– в Бородинском сражении русские потерпели поражение, потеряв 45 тыс. чел. против всего 23–24 тыс. чел. у французов.[121]

В 2012 г. Ж.-Ж. Брежеон выпустил необычную по своей структуре публикацию, которая состоит из отдельных эссе, связанных с разными темами общественной жизни и биографиями некоторых деятелей искусства. Все они как бы вращаются вокруг событий 1812 года, но как таковое описание войны автору неинтересно – да и между собой эти статьи почти не связаны.[122] Небольшое по объему сочинение Мари-Пьер Рэй ничего идейно нового читателю не сообщает, но составлено вполне грамотно по уже широко известным источникам и работам.[123]

Несколько слов о немецкой историографии. Знаменитый историк Фридрих Кристоф Шлоссер (1776–1861) был убежден, что Москву сожгли по приказу Ф.В. Ростопчина, а роль русской армии в неудачах похода Наполеона незначительна.[124] Не менее прославленный автор, Франц Меринг (1846–1919), считал, что Бородино стало поражением армии М.И. Кутузова, который был «дряхлым и неспособным» генералом. Только морозы, а не русская армия причинили французам значительный урон. В итоге событий 1812–1814 гг. наступила эпоха пагубной реакции: Наполеон же был вынужден долго сопротивляться подобному стремлению европейских монархов.[125] Крупный немецкий военный историк Ханс (Ганс) Готлиб Леопольд Дельбрюк (1848–1929) утверждал, что при Бородине Наполеон разгромил русскую армию. Среди причин неудач французов автор делал особый акцент на дезертирстве.[126]

Еще несколько примеров зарубежных исследований.

В 1957 г. вышла примечательная, весьма аргументированная и логически точно сформулированная большая статья Л. Яреша «Кампания 1812 года».[127] Автор критиковал советскую пропаганду на историческом фронте, доказывая, что конфликт развязала Россия, никакой крестьянской войны против Наполеона в 1812 году не было, а М.И. Кутузов значительной роли не сыграл. Главными причинами известных нам итогов столкновения стали огромное пространство и суровый климат. Ко многим другим тематическим англоязычным публикациям мы обратимся и используем по ходу основного повествования.

Продолжим. Книга Дж. Нафзигера (1988 г.) представляет собой простое хронологическое перечисление передвижений армий и хода сражений – практически без всякого анализа происходящего, без рассмотрения общественно-политического и экономического контекста. Почти половину объема книги занимают расписания войск перед крупными боями, что, в принципе, имеет мало смысла – т. к. в них участвовали в основном одни и те же соединения. Да и сами эти расписания составлены недостаточно подробно, в большинстве не указаны источники.[128]

Значительным событием стала публикация в 2004 году труда Адама Стефана Замойского «1812. Фатальный марш Наполеона на Москву».[129] Представитель старинного польского аристократического рода родился в США, но всю жизнь прожил в Англии, где и получил прекрасное образование в Куинз-колледже (Оксфорд). А. Замойский владеет несколькими языками и имеет возможность путешествовать: все это самым положительным образом отразилось на его исследованиях. Книгу, посвященную войне 1812 года, отличает правильность многих суждений, широкий охват источников (особенно многочисленных мемуаров), проницательность в рассмотрении ключевых вопросов и общая объективность подхода. Вместе с тем А. Замойский все же пошел по проторенной дороге описательного повествования, он так и не разрубил на концептуальном уровне «гордиевы узлы» эпохи. Широко используя записки и мемуары русских участников, автор, к сожалению, не имел возможности проанализировать массу архивных документов. К ряду конкретных сюжетов его монографии мы еще обратимся в соответствующих главах.

В юбилейном 2012 году на русском языке выходит работа Доминика Ливена «Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814» (2009 г.).[130] Она написана как бы в академическом стиле, но за этой «декорацией» скрывается очевидная ангажированность – и желание сделать выгодное имя в России (как мне стало известно из частных разговоров, автор надеялся на некоторые, скажем так, преференции, но, вероятно, их так и не получил). Это исследование отягчено передергиваниями и неточностями. Есть и грубые ошибки, которые профессиональный историк не имеет права допускать (например, Наполеон стал королем Италии не в 1804, а в 1805 г. – с. 77). Совершенно непростителен и нечистоплотен ход, при котором обстоятельства создания царем Александром Третьей антифранцузской коалиции полностью искажаются, изымаются давно известные ученым факты (и далее – в том же духе).

В 2014 г. в США была опубликована (к сожалению, не лучшим, с технической точки зрения, образом) яркая по своей идейной составляющей книга Джона Тартелина «Подлинный Наполеон. Нерассказанная история». Согласно концепции, поддерживаемой автором, войны, которые вел Наполеон, носили оборонительный характер.[131]

Далее. Стоит отметить усиление интереса к теме войны 1812 года среди белорусских исследователей. При этом термин «Отечественная война» уже давно отброшен – и акцент сделан на тяготах того конфликта в национальном регионе.[132] Подобным же образом, от антинаучного и бессмысленного понятия «Отечественная война 1812 года» отказались и историки Украины, а также стран Прибалтики (обо всем этом подробнее – в следующих главах).

VIII

Среди часто тиражируемой литературы есть и околонаучные сочинения, которые могут негативно сказаться на неподготовленном и беззащитном читателе, на аудитории, которая не в состоянии отличить научную работу от пропаганды, фальсификации, фоменковщины или просто шаблонной графомании.

В 2010 году в издательстве с прогрессивным названием «Вече» вышла книжка В.М. Безотосного (1954 г.р.) с широким и коммерчески завлекательным заглавием «Наполеоновские войны». Однако поверившие обложке и заплатившие деньги граждане по ходу чтения постепенно убеждаются в том, что их, скажем интеллигентно, ввели в заблуждение. Сочинение В.М. Безотосного оказывается примитивным набором давно отработанных псевдопатриотических штампов об участии России в череде войн 1805–1815 гг. Часто автор и не заботится сохранять декорацию академического стиля – многие страницы идут без всяких ссылок не то, что на первоисточники, но даже и на литературу. Покупателю, желавшему узнать о гениальных кампаниях Бонапарта, предположим, в Италии, Египте, о Пиренейской войне, о Линьи и Катр-Бра (Ватерлоо) мелким шрифтом на 4-й странице сообщается, что этого всего не будет, а задача автора: «…нарисовать общую картину участия российской армии в войнах против Наполеона…» (вспоминается: «Киса, вы рисовать умеете?..»). Но все мы понимаем, что подобные «картины» давно есть в любых учебниках, десятках тысячах уже давно опубликованных серьезных и иного уровня исследованиях. В том числе сто лет назад этому был посвящен знаменитый семитомник «Отечественная война и русское общество» (недавно переиздан репринтным способом). Коллективная монография, в которой самые блестящие ученые уже подробно и солидно выполнили задачу, поставленную запоздалым В.М. Безотосным: все антифранцузские коалиции, в которых участвовала Россия, еще сто лет назад были показаны в самом широком контексте причин и следствий мировой истории.

Однако наука развивается, открываются новые источники, методологические приемы, новые ракурсы оценки – и, конечно, мы ждем новых исследований, но они ОБЯЗАНЫ предоставлять читателю а) новую подробно аргументированную концепцию, б) если эта концепция противоречит прежним монографиям – выводы этих монографий необходимо сначала оспорить. Но В.М. Безотосный умудрился (это еще надо постараться!) не высказать ни одной новой идеи – ровным счетом ничего! Зато он совершил абсолютно недопустимое в науке (с моей точки зрения, подобное вообще есть преступление против науки): просто проигнорировал выводы капитальных исследований о причинах и характере конфликта[133] (а это главное!).

Подобное преступление против доверчивого читателя, который наивно полагает, что автор всегда отталкивается от знаний, которые накопили его коллеги. Что же вместо честной и объективной научной «картины» несет это сочинение? Потратив деньги и время, читатель узнает в финале следующий главный вывод (об идеологии официальной народности, которую В.М. Безотосный умудрился неверно процитировать как «Вера, самодержавие, народность», забыв слово «Православная»): «Несмотря на кажущуюся тривиальность и критику этой идеи интеллектуалами (вот они – главные негодяи! – прим. мое, Е.П.), более простых и доступных для широких слоев населения лозунгов найти трудно. Именно эти подкорректированные лозунги в середине XX столетия взяли на вооружение коммунистические идеологи… Государство переживало трудный момент (шла Великая Отечественная война), и велосипед было изобретать некогда» (с. 367). То есть автор открыто заявляет, что «широкие слои населения» – это фактически стадо, которое можно примитивными словечками загонять в стойло! И этому примеру радостно посвящена книжка. Как прекрасно! И это в 21-м веке, когда люди уже летают в космос, пересаживают искусственно выращенные внутренние органы и расшифровывают геном! Снова в стойло самодержавия или сталинщины! Но В.М. Безотосный чудовищно неграмотен и в нюансах: переход к «патриотической» пропаганде Сталин начал за несколько лет до Второй мировой войны (в которую СССР, кстати, вступил в союзе с А. Гитлером). И что же: если еще какой-нибудь местный диктатор спровоцирует конфликт (как это сделал Александр I в 1805, 1806–1807, 1812–1814 гг.) – то автор посоветует посадить население на тот же «велосипед» и снова отправить в могилу?! Есть такая профессия: сталинскую идеологию оправдывать… Хорошо, что хотя бы автор честно отделяет себя от интеллектуалов.

Примитивное сознаньице уроженца города Серова (Свердловская область) В.М. Безотосного полностью разоблачается в такой фразе: «Только единожды наши казаки стояли бивуаком на Елисейских полях и купали лошадей в Сене. Дальше в Европу наши войска не заходили, да, думаю, и вряд ли зайдут» (с. 363). Сбылась мечта серовчанина – искупать лошадей в парижской реке (вспоминается идея В.В. Жириновского обмыть сапоги в Индийском океане). Достойна ли автора, претендующего на ученость, подобная сентенция? Имеет ли право современный исследователь ассоциировать свои радости с лошадьми армии государства, которое перестало существовать в 1917 году? Можно ли представить себе физика, математика или медика, который бы чванился национальной таблице умножения, национальному закону тяготения или национальному сифилису? Почему автора больше заботят казачьи лошади, чем тот факт, что миллионы жителей Российской империи в 1812–1814 года были рабами, которых продавали отдельно от семьи?! Стоит ли эта помывка лошадей сотен тысяч русских жизней, положенных в гроб закомплексованным императором Александром I? Как говорится, можно вывезти сочинителя из г. Серова, но сам г. Серов… Персонаж с ужасно глупым взглядом и как бы странно и плоско «стесанным» носом, тов. Безотосный, является типичным примером графомана с обертонами «охранительной» пропаганды.

Помимо многочисленных фактических и логических ошибок незадачливого автора, некоторые пассажи из книжки оставляют впечатление, что ее писали разные люди – или автор не перечитывал написанное. На странице 122 В.М. Безотосный пытается неумело обвинить Наполеона в коварных планах, а уже на стр. 132 сообщает удивленному покупателю его графомании: Наполеон был уверен, «что русские первыми начнут вторжение в герцогство Варшавское и Пруссию» (что, кстати, и подтверждается всеми документами)! В описании Бородинского сражения В.М. Безотосный стал поистине смехотворен: до такого не доходил ни один его предшественник, даже из числа сталинских писак. На странице 187 с разницей в один абзац автор сам себя опровергает: «Русских победить не удалось» – и (через 4 сантиметра) Наполеон «не добился, как хотел, решающей победы» (то есть все же победил, но не так, как, например, под Аустерлицем). Фарс! Как же опускаются те, кто стараются усидеть на двух стульях: не показаться совсем дремучим и смешным, и в то же время всеми силами сохранить имидж «патриота», радующегося купанию казацких лошадей в Париже (или просто логическая неадекватность?).

На этом «цирк» с лошадьми в Сене не заканчивается. В 2012 году фактически тот же текст, ту же книгу с завлекающим названием «Наполеоновские войны» В.М. Безотосный без всякого стыда (хотя, с научной точки зрения, я этого утверждать не могу: возможно, ему было стыдно – может, он публиковал и краснел) выпускает уже под совершенно другим названием «Все сражения русской армии 1804–1814. Россия против Наполеона»! То есть наполеоновские войны «легким движением руки» превращаются (обрезаются?) до «всех сражений русской армии» в означенные годы. Можно ли всерьез относиться к подобному автору? Что следует думать о его нравственном облике?

Другой показательный ляпсус сочинителя В.М. Безотосного: в одной из своих статей он умудрился назвать Шестую антифранцузскую коалицию – «шестой антинаполеоновской коалицией»[134] (как же местные кабинетные госслужащие любят воевать с тенью Наполеона!..). Я напомню: антифранцузские коалиции начались в 1791 году, когда Буонапарт(е) еще был никому не известным нищим офицером, однако чтобы об этом знать, надо изучать биографию Наполеона и вообще быть в курсе исторического контекста. Но, видимо, В.М. Безотосный, как говорится, не читатель, а писатель. Еще комичнее другой случай из его творческой биографии. До широкой публики скандал не допустили, но специалисты знают, как некий А. Горшман, очевидно, в силу собственных психологических проблем, выдумал несколько биографий «генералов» эпохи 1812 года (и даже испортил своими письменами какие-то документы в архиве) – более того: намалевал их «портреты». Все это стало частью публикации, одним из авторов и редактором которой был разбираемый нами сочинитель В.М. Безотосный.[135] Подлог и нарисованные на уровне ребенка с отстающим развитием «портреты» мог бы разоблачить и непрофессионал – но В.М. Безотосный умудрился во все это поверить и гордо опубликовать!

Все вышеперечисленное не покажется сильно удивительным, если вспомнить, что В.М. Безотосный сначала много лет работал в музее «Траурный поезд В.И. Ленина», а потом неожиданно решил бросить все свои таланты и траурные познания в области поезда на эпоху войны 1812 года. Упомянутый музей многим сегодня может показаться странным, но, да, была и такая контора, причем весьма идеологически важная: ее единственный экспонат – это паровоз У127 и багажный вагон № 1691, в котором в 1924 году тело Ленина привезли в Москву. Представляете психику человека, каждый день и годами водящего пионеров к подобному экспонату? Поневоле замечтаешь искупать лошадей в Париже…

В итоге я бы назвал В.М. Безотосного автором с, так сказать, пониженной научной ответственностью. Можно было бы не обращать внимания на подобного уровня книжонки, но их тиражи все же стимулируют к тому, чтобы объяснить аудитории ситуацию.

Изучая сочинения по истории войны 1812 года царской и сталинской эпохи, вспоминается афоризм Жарко Петана: «Иные так расхваливают свою родину, словно мечтают ее продать». Такова суть казенных «баснописцев» и «лакеев» еще с николаевских времен.

Еще один пример современной сочинительницы, повторяющей устаревшие псевдопатриотические байки – Л.Л. Ивченко (1956 г. р.). Ее, мягко скажем, неуважительное отношение к своей аудитории (иногда это сопоставимо с отношением автора к самому себе —?) ярко проявилось в издании под обложкой с эффектным для прилавка названием «От Бородина к Парижу» (М., 2016). У специалиста или просто культурного читателя возникнет обманчивая уверенность, что на страницах данной печатной продукции он узнает много интересного о двух годах боев, о сдаче Москвы, о сражениях на Березине, при Лютцене, при Бауцене, у Дрездена, возможно, об отношении общества к происходящим событиям, о перемирии, о кампании 1814 года, о вступлении в Париж и т. д. Однако фактический обман открывается быстро (это если есть возможность и время внимательно поглядеть книжку в магазине, а не заказывать ее, как это делают сегодня многие доверчивые граждане, через интернет). Ничего из перечисленного в книжке не описывается (а что тогда?!). Вместо этого мы имеем просто бессвязный набор старых статей Ивченко вокруг темы участия П.И. Багратиона в Бородинском бою и историографии М.И. Кутузова последних лет. Единственная статья, представлявшая (в момент ее первой публикации 24 года назад…) хоть какой-то научный интерес (в противоположность привычным для автора простеньким историографическим экскурсам с неизменным некритичным восторгом перед М.И. Кутузовым) – это материал 1992 года в соавторстве с А.А. Васильевым, посвященный хронологии атак на Семеновские флеши в Бородинском сражении.

Особенно комично (термин «ненаучно» – был бы слишком серьезным в отношении разбираемой публикации) выглядит название раздела «На пути к Парижу», который начинается с визита «Лористона в ставку Кутузова». Представляете: Наполеон дает парады в Москве, там же работает учрежденный им впервые в России всесословный муниципалитет, офицеры Великой армии смотрят спектакли актеров французской труппы, подмосковные крестьяне грабят дома москвичей, М.И. Кутузов рассылает карательные отряды против бунтующих русских крестьян, пытается отыскать несколько тысяч дезертиров из русской армии – а Ивченко уже вовсю шагает на каблуках по российской осенней слякоти к Парижу! О кампании 1814 года и про разрекламированный на обложке данного печатного продукта любимый туристами город Париж (нет бы про реально описанные Семеновские флеши на обложку…) доверчивый читатель не сможет узнать ни-че-го! Про события 1813 года (давно описанные во множестве монументальных исследований) – лишь пренебрежительные 20 страничек: часть из них – это «доклад на круглом столе» про хорошо всем известное участие русских в бою при Кульме, и еще несколько листочков – это просто описание «храма-памятника» погибшим в Лейпциге. То есть, обещая Париж, Ивченко всех «похоронила» по дороге: метафора, однако, для апологета российского командования образца 1812 года… Возможно, подобное прозвучит не совсем академично, но мне стало СТЫДНО за автора и неуютно за себя самого как покупателя.

Автор или участники издания этого печатного продукта (а как иначе подобное назвать?), очевидно, так суетились, что в оглавлении (а это – лицо книги, лицо автора и издательства!) умудрились напечатать «бородинское Сражение» с неправильным выделением заглавной буквы (видать, от большого уважения к участникам боя, к себе и к читателям), а несколькими строками ниже забыли одну кавычку в эффектном когда-то пропагандистском слогане «содружество трех армий». Более того: инициалы столь пропагандируемого Ивченко Кутузова (фактически «кормильца»!) в том же оглавлении разлетелись в разные стороны. Да… даже пропаганда – и та хромает. Далее. Упомянутая статья 24-летней давности (на момент публикации книги в 2016 г.) в оглавлении почему-то заявлена как заметка 10-летнего возраста (речь идет о перепечатке ее в 2002 г., но ведь оглавление касается 2016 года…). Однако этот нюанс сочинения автора-дамы мы можем оставить без подробного комментария…

Еще одна книжка Л.Л. Ивченко – это биография-апология М.И. Кутузова для серии ЖЗЛ (М., 2012). И эта работа не может считаться серьезным исследованием: Лидия Леонидовна умудрилась не найти ни одного пункта для критики известного многочисленными поражениями, преступлениями и грехами генерала и вельможи. Ее приемы рассчитаны на совсем невежественного и невнимательного читателя: к примеру, Л.Л. Ивченко зачастую осуждает М.Б. Барклая де Толли за те же решения, за которые безоговорочно хвалит М.И. Кутузова и т. д. Тем не менее я должен напомнить, что, купив биографию того или иного исторического деятеля, мы обязаны за свои, простите, деньги получить объективный образ, созданный знающим и свободным от ангажированности исследователем. История – это такая же наука, как, предположим, химия или физика. Если в книге не изложены азы и законы – значит, эта книга лишь макулатура. Однако даже Л.Л. Ивченко, допускающая массу фактических ошибок и передергиваний, не смогла «перешагнуть» через ставшие известными уже и широкой аудитории цифры потерь противоборствующих армий в Бородинском сражении: по ее словам, русские потеряли от 45 до 50 тысяч человек, а французы – около 35 000 (с. 402). Естественно, Лидия Леонидовна постаралась назвать наибольшие из упоминаемых современными историками показателей по французам – и наименьшие по русским (подлинные цифры – см. в главе данной монографии, посвященной походу от Немана до Москвы). При подобных потерях полной клоунадой выглядит фраза Л.Л. Ивченко о том, «что Кутузов решился на генеральную битву по причинам «нематериального характера»: прежде всего он должен был поддержать моральный дух русских воинов…» (с. 403). Ничего не скажешь – прекрасно поддержал, погубив почти половину этих самых регулярных «воинов»! «Одноглазого сатира», как его называли современники, проигравшего Аустерлиц и Бородино, бросившего русских раненых на сожжение в Москве, Л.Л. Ивченко всячески выгораживает – зато разводит графоманию, тщась критиковать действительного великого полководца и государственного деятеля, изменившего облик мира – Наполеона: есть такая профессия младших научных сотрудников и неудачников от жизни – гениев критиковать.

Так или иначе, за многолетние ура-патриотические публикации Лидия Леонидовна все же кое-что получила. Почти к полувековому юбилею ей засчитали кандидатскую диссертацию с размашистым названием: «Бородинское сражение: историография, источники, проблемы исторической реконструкции». Как говорится, обо всем – и ни о чем: вернее, о перечисленном уже многие подробно написали ранее. Но в стране, где обладатель «лишней хромосомы» В.Р. Мединский считается «доктором исторических наук» – должен быть и подобный «кандидат» (таких же наук). Некоторые фактические ошибки Л.Л. Ивченко для профессиональных историков могут стать, выражаясь современным языком, комическими «мемами». К примеру – «академик А.З. Манфред»[136] (который никогда академиком не был): возможно, автор перепутала Альберта Захаровича с Евгением Викторовичем… Все вышеперечисленное – это печатные опусы, а в устных выступлениях (к примеру, перед случайными посетителями общедоступной лекции), Лидия Леонидовна, к сожалению, не гнушается и прямой ложью: к примеру, объясняя причины войны 1805 года тем, что «Наполеон стоял на границах России». Товарищ Ивченко обязана знать хотя бы данные школьного курса: в 1805 году Наполеон находился на территории далекой Франции, а его армия – у Ла-Манша (а это граница с Англией). Когда же Россия объявила войну Франции и пошла туда интервенцией – вот тогда Наполеон моментально снял Булонский лагерь (Camp de Boulogne), совершил гениальный бросок через всю страну: и погнал «протеже» Ивченко (М.И. Кутузова) по долине Дуная, а затем полностью разгромил 2 декабря под Аустерлицем. Но преследовать не стал – и на границы России и близко не выходил (зато предложил мир).

Между тем, часто некачественные тексты на исторические темы печатаются огромными тиражами, пропагандируются на средства государственного бюджета. Мне вспоминается меткий и глубокий афоризм Станислава Ежи Леца: «Ничто занимает в мире слишком большое место».

А сейчас я вынужден сообщить вам о совершенно вопиющем и преступном сюжете. Недавно ко мне стали обращаться студенты и коллеги-исследователи, которые попросили, используя мое медийное имя, проинформировать общественность о факте фальсификации истории, причем в учебном пособии. Я процитирую отрывок из учебника д.и.н. A.С. Маныкина (МГУ) «Новая и Новейшая история стран Западной Европы и Америки»: «Очередной раунд военных действий начался в 1805 г., когда сформировалась третья антифранцузская коалиция, в состав которой вошли Англия, Австрия и Неаполитанское королевство. Изначально Наполеон намеревался нанести главный удар по Англии, являвшейся душой коалиции. Готовилась армия вторжения. Над Англией нависла самая серьезная с XVI в. угроза. Однако в морском сражении у мыса Трафальгар франко-испанский флот был наголову разбит англичанами под командованием адмирала Г. Нельсона, и Наполеону пришлось расстаться с планами высадки на Британских островах.

Тогда он направил основной удар против Австрии, стремясь укрепить свои позиции в центре Европы. Австрия вынуждена была выйти из войны и уступить ему Венецию, Истрию, Далмацию. Неаполитанским королем стал брат Наполеона Жозеф. В Германии на месте многочисленных немецких государств под эгидой Франции был создан Рейнский союз, что знаменовало собой крупный поворот в традиционной политике Франции…»[137]

Как вы заметили, автор самым бессовестным образом исказил факты и суть явления: он полностью изъял из состава участников Третьей антифранцузской коалиции Россию. При этом именно царь Александр I был создателем коалиции и главным двигателем! Большую часть войск также предоставила Российская империя. А.С. Маныкин лжет относительно планов Наполеона напасть на Австрию: император лишь был вынужден поспешно отбиваться от совместного нападения России и Австрии. В мире не существует ни одного словаря, учебника, ни одной монографии или научно-популярной книги, где об этом не было бы адекватной информации. Про Аустерлиц знают даже далекие от истории люди. Для меня совершенно очевидно то, что подобная фальсификация была произведена гражданином Маныкиным А.С. со злым умыслом. К большому сожалению, не существует уголовной статьи, по которой его можно было бы осудить – хотя подобная норма необходима. Я убежден, что на историках лежит еще большая ответственность за жизни людей, чем даже на врачах. Ложь или некомпетентность историка может спровоцировать конфликты в обществе – и даже целые войны. Именно фальсификации, подобные маныкинской, способствуют «зомбированию» населения и провоцируют паранойю в обществе, значительная часть которого обретает уверенность в том, что на страну постоянно кто-то нападал или хочет напасть. Только правдивая и объективная информация о причинно-следственных связях международных конфликтов может предотвратить появление подобных социальных болезней. В итоге, считаю, что А.С. Маныкин должен быть лишен ученых степеней и предан бойкоту со стороны уважающих себя коллег.

Во многом благодаря вышеназванным мошенникам от истории и просто бездарям, повторяющим идеологические сказки, в среде значительной части простых обывателей могут появляться самые дикие теории (относительно прошлого человечества). В глазах, не вдающихся в подробности и сторонних науке людей, всего несколько мошенников или жаждущих легкой карьеры типов могут скомпрометировать целый научный цех. Когда малообразованные массы слышат несколько десятилетий пропагандистские клише, а затем (после падения тоталитарного строя) до них доносятся голоса серьезных ученых с адекватной документальной информацией, упомянутые «массы» перестают доверять и тем, и другим. Большинство всегда лениво и вульгарно во всех своих проявлениях – поэтому оно готово отмахнуться от того, что требует затрат интеллектуальной энергии. Гораздо проще, простите, ляпнуть грязным ртом: «история – не наука: один говорит так, а другой – так». Подобная убогость выгодна и неудачникам, которые ничего за свою жизнь не создали, серьезными кругами профессионалов какого бы то ни было направления деятельности человека не признаны – и им легче огульно охаивать все вокруг (среди подобных есть и один недоучившийся поп, которого выгнали из той избы, где готовят «профессиональных» мракобесов и, простите, «разводил»: затем он стал служкой и телекиллером в руках олигархов, а потом пытался публично учить лошадь читать латинские тексты). И толпа такому всегда рада: ведь тотальным охаиванием и отрицанием Знания месиво как бы утверждает, что не только оно само, но и все вокруг ничего не ведают о мире и ничего не умеют.

К сожалению, техника не только дает, но и многое забирает. Умным людям она помогает (собственно, только они ее и изобрели), а биомассе, толпе она служит для удовлетворения низменного и примитивного. Любой примат может нажимать на не им изобретенные кнопки: и «пойдет», предположим, видеоролик. Так наступает фактически техногенная катастрофа. Применительно к теме данной монографии можно вспомнить, что несколько лет назад какой-то, очевидно, психически больной тип в нестиранном свитере начал снимать видео для Ютьюба, в которых треплется, будто бы никакой войны между Наполеоном и Александром I в 1812 году не было (вариация на тему бредней пациента той же палаты – Фоменко); другой «пациент» обнаружил в ту же эпоху «ядерную войну» (?!), а кто-то не верит, что Александровскую колонну могли поднять люди. Тем не менее благодаря упомянутой катастрофе, когда любой примат может нажимать на кнопки – а затем глазеть ролики (естественно, соответствующие его убогому уровню), подобные бредни набирают большое количество просмотров (но, конечно, не качество – кроме нескольких защитников здравого смысла зрителей-людей там нет). В чем главное отличие человека от животного? У Человека есть История, а у животного – нет (лишь биологическая эволюция, написанная сторонним наблюдателем-человеком и им же придуманные беллетризованные сюжеты). Человек записывает свою историю на камнях, папирусах, в книгах. Но, конечно, речь идет не обо всех особях, а лишь о части тех, кто имеет качественный мозг – именно они двигают прогресс. Человек, не читающий много книг (причем с качественной информацией), – то же самое животное. У животного не было истории – и у массового потребителя фоменковщины также ее нет. Именно подобным «маугли» легко вбросить в пустой мозг абсолютно любую теорию.

Конечно, не только представители низших классов, но и аристократ или потомственный буржуа может быть лоботрясом: однако в его дворце, доме, в апартаментах издревле висели и висят портреты предков, он может держать в руках грамоты и документы разных веков. Поэтому люди из приличных «старых» семей не могут попасться на крючок разного рода шарлатанов и психически больных существ, старающихся лишить окружающих истории. В Европе живут сотни и тысячи семейств, которые не просто имеют давний род, но даже и занимают много веков один и тот же дом. К примеру, палаццо Колонна (Palazzo Colonna) – дворцом у подножия Квиринала в Риме – уже более 20 поколений (!) владеет семейство Колонна.[138] И каждый век оставлял новые полотна, гравюры, посуду, мебель и т. д. Все это ясно видно и можно, так сказать, потрогать руками. Другой пример. Мой добрый знакомый – потомок наполеоновского маршала Жана Ланна (1769–1809) – герцог Роже де Монтебелло живет в величественном «палаццо Полиньяк» (постройка XIV века): во дворце на Большом канале в Венеции (возле моста Академии). И здесь снова каждый зал означает эпоху – и этот дворец, его фасад и внутреннюю обстановку (которая в некоторых помещениях не менялась столетиями!) мы можем видеть на гравюрах и картинах разных веков.

Но двадцатый век вывел на сцену огромное количество пролетариев и крестьян, которые после своих лачуг жили в «хрущёвках» с голыми стенами, а затем им в эти, мягко скажу, помещения провели телевиденье и интернет. Конечно, если многие из их предков получили паспорт лишь в конце 1970-х годов (!), то они самым легким образом (и даже охотно!) поверят в любые бредни, отменяющие целые века истории: не только, мол, у нас нет прошлого – но и у вас. Агрессивное невежество дополнительно питается завистью. Безусловно: талантливые и выдающиеся люди есть среди всех социальных страт, спору нет, но я сейчас говорю о статистике, трендах и различных системах воспитания и быта. С количественными данными, с математикой не поспоришь: а исключения – лишь подтверждают правила.

Итак, в двух словах «выбью табуретку» из-под психопатических мошенников, оболванивающих доверчивых голостенных относительно упомянутых выдумок о 1812 годе:

– Во-первых, на одном месте двух предметов быть не может. К примеру, если вы сейчас держите в руках и читаете данную книгу, то вы не можете одновременно держать штурвал судна, спать в стогу сена и прыгать с шестом. То, что вы – это точно вы, нам (историкам) сообщают ваши документы, нотариальные акты, сведения ЖКХ, воинского и квартирного учета, свидетельство коллег, сослуживцев, соучеников, родственников, а также ваши фотографии – и то, что предки и родственники самих историков знали ваших предков и родственников. Если у нас есть миллионы (!) документов и артефактов о событии, месте, его участниках и т. д., то нет никакого смысла и права выдумывать, что на их месте было то, о чем не имеется ни одного документа и артефакта (чтобы вас не обманули фотошопом и вырыванием двух слов из контекста тысячи страниц текста – читайте книги, а не смотрите маргинальные ролики в интернете: уважайте себя!).

– Тартария – это устаревший термин, который применялся средневековой западной литературой в отношении областей между Каспием и Китаем, иногда Индией (среди прочего – см.: Закиев М.З. Происхождение татар. // Происхождение татар и тюрков. М., 2002). Затем, когда увеличилось количество путешественников, миссионеров (в том числе русских) – этот термин ушел в прошлое, и был заменен более точными и подробными выкладками по истории. В эпоху 1812 года – это уже рудимент запылившихся томов, написанных часто ленивыми авторами далекого прошлого. Точно так же, к примеру, и в биологии, в физике часто комические термины средневековья были заменены точными знаниями и адекватными названиями-терминами.

– Только невежественные приматы могут удивляться зеленому цвету одного из мундиров Наполеона. Армия императора французов насчитывала сотни тысяч человек, поэтому, чтобы не путаться (а также из эстетических соображений), униформа была буквально всех цветов радуги. При этом для совсем «темных» верунов в бредни ютьюбовских мошенников я сообщаю: у любого цвета есть оттенки. Так вот – русская униформа была темно-зеленого оттенка (почти черного), на материале иного качества. Для интересующихся униформой русской армии разных периодов рекомендую многотомное солидное издание: «Историческое описание одежды и вооружения Российских войск с древнейших времён до 1855 г.» (СПб., 1841–62, ч. 1–30). По униформе французской армии при Наполеоне существуют десятки тысяч работ, а начать ознакомление можно с упомянутых выше книг А. Пижара и О.В. Соколова (кроме того, много предметов обмундирования эпохи 1812 г. сохранилось, к примеру, в Музее армии в Париже и в Государственном историческом музее в Москве). Нечастый для французских соединений зеленый цвет был гораздо светлее (да и униформа имела иной фасон, другие детали). Кроме того, в русской армии были элементы униформы, предположим, красного (частый цвет в британской армии) и белого цвета (характерен для австрийцев), а другой оттенок, но уже упомянутого зеленого цвета отличал итальянскую армию той поры.

– Первые карты Бородинского сражения (и прочих боев 1812 г.) были созданы уже в 1812–1814 гг., а затем их появились десятки (в том числе за авторством участников Бородина – К.Ф. Толя, Г. де Водонкура, А.И. Михайловского-Данилевского; также интересен ранний план А. Савинкова). Все планы и карты сохранились в подлинниках, давно опубликованы в сотнях книг и альбомов (раскладную карту Г. де Водонкура 1817 года издания я даже лично приносил демонстрировать в студию телеканала «Совершенно секретно»), оцифрованы и выставлены в интернете. Поэтому любая болтовня о том, что до середины девятнадцатого века подобных карт не было – это просто бред сумасшедшего или мошенничество, рассчитанное на ленивых олигофренов.

– Обращение «государь, брат мой» было традиционным для европейских монархов: поэтому переписка Наполеона I с Александром I не могла обойтись без этого кажущегося кухаркиным детям странного клише.

– Галломания в России перед событиями 1812 года продолжалась уже много десятилетий (ведь, в значительной мере, именно из Франции и черпали цивилизацию…) – и только несколько лет войн, устроенных завистливым царем Александром против Наполеона, слегка и лишь показушно приостановили пламень восторга перед Францией (чему не помешала даже Французская революция – ибо множество эмигрантов временно поселились именно в России). Галломания вернулась с еще большей силой (после посещения русскими офицерами прекрасного Парижа) уже в 1814 г. и развивалась далее. К началу двадцатого века Франция и Россия были в тесном союзе (надо еще учитывать усиление Германии), а образованные люди прочитали сотни томов опубликованных документов – и знали, что войну 1812 г. развязал Александр I, а Наполеон ее вел без ожесточения – лишь чтобы принудить царя следовать условиям Тильзитского мира. Поэтому российское светское общество (а не оскалившееся на весь цивилизованный мир население эпохи застойной «совдепии») с большим интересом относилось к Наполеону. Перед юбилеем в России было выпущено множество разного рода коробок для конфет, фарфоровых чашек и т. д. с изображением Наполеона: фигура гения часто вызывала восторг – и капитализм, рынок диктовал свои условия (предметы с такими символами прекрасно продавались: они есть и в моей личной коллекции). Таким образом, нет ничего удивительного в существовании упомянутых вещей: в 1912 г. Наполеон в теории не мог восприниматься как враг.

– Для «мауглиоидов», для оставшихся на животном уровне «людей» приходится сообщать, что в 1812 г. не могло быть никакой «ядерной войны» потому, что требовалось еще 150 лет работы физиков, химиков, специалистов по баллистике, инженеров, экономистов и т. д., чтобы соответствующее оружие создать и заставить его действовать (а затем еще долго дорабатывать средства его перемещения в пространстве…). Только в 1938 г. Фриц Штрассман, Отто Ган и Лиза Мейтнер открыли расщепление ядра урана при поглощении им нейтронов – и только тогда смогла начаться разработка ядерного оружия. Голостенные существа не понимают, что разрушения от обычного городского пожара не могут быть сравнимы с итогами ядерного взрыва. Само прекрасно документированное сожжение Москвы российским правительством и последствия упомянутого преступления запечатлены на сотнях гравюр, полотен, рисунков, в записках, письмах, мемуарах участников и современников. Все это хранится в архивах, в музеях, в библиотеках, даже у меня дома: и у нас есть описи, где данные документы упомянуты и четко описаны каждый год их существования в течение прошедших 205 лет!

– Изучите археологическое понятие «культурный слой» (и поглядите, как он вырос от вашей собственной деятельности на шести сотках). Если вы 200 лет кладете новую плитку (и так «пилите» бюджет каждый год), асфальт, мусорите, строите бульвары и т. д. – то, естественно, что ваше старинное здание станет ниже уровня новой плитки и клумбы на ней на 30–40–70 и т. д. сантиметров. Однако – это в центре города, а если вы, ленивые обитатели хрущёвок и Ютьюба, подойдете к городской усадьбе или к возведенному в 1776–1780-х гг. Петровскому путевому дворцу (у метро Динамо), или к любому зданию восемнадцатого века в Кусково – то обнаружите, что эти аристократические и удаленные от суетной жизни «коллектива» здания остались на прежнем уровне, в землю не вросли – и никакими комическими ядерными взрывами не засыпаны и не испорчены (в Кусково уцелели даже люстры и вазы). Это я уже молчу про Венецию – там здания стоят вровень с каменьями «тротуара» по 500–700 лет.

– Александровская колонна – это типовое сооружение, очень позднее для монументов подобного жанра. Она возведена как бы в ответ на Вандомскую колонну, поставленную в Париже по приказу Наполеона – в честь побед французской армии (в том числе – под Аустерлицем). Образованные люди знают, что подобные колонны научились поднимать еще несколько тысяч лет назад (к примеру, их можно наблюдать в Риме). Все этапы создания Александровской колонны нам известны (и сохранились сотни документов-проектов, подрядов, писем и т. д.). Известный инженер, генерал-лейтенант А.А. Бетанкур сконструировал подъемную систему (обо всем этом подробнее: Кузнецов Д. Бетанкур. М., 2013, 479 с.), которая состояла из строительного леса 47 метров высотой, 60 кабестанов и блоков (об устройствах-подъемниках: Никитин Н.П. Огюст Монферран, Проектирование и строительство Исаакиевского собора и Александровской колонны. Ленинград, 1939, с. 257). В архивах имеются десятки подготовительных записок и чертежей. В 1832 г. было устроено торжественное поднятие (участвовало около 2000 солдат и 400 рабочих): почетные гости расположились на трибуне, а толпа заняла всю площадь и даже крыши домов (об этом у нас есть детальные гравюры, а также сотни документов и записок современников: так сказать, специально для ленивых – изображения того мероприятия доступны в интернете).

– Важно понимать: даже фальсифицирующие историю в угоду властям нерадивые историки не могут просто добавить век или подменить продолжительное событие; совершенно невозможно добавить новое государство или поставить на место достоверно существовавших стран или губерний некую «Тартарию». Максимум, что могут сделать историки-пропагандисты, это, к примеру, иначе объяснить причины войны, свалить вину на соседнее государство, обмануть по поводу итогов какого-то сражения. Ничего другого от них и не требуется – да и невозможно: в мире нет сил, способных физически подменить тонны бытующих последовательно документов, а также миллионы квадратных километров культурного слоя с сотнями тысяч артефактов.

Продолжать перечисление подобных азбучных истин можно до бесконечности. Конечно, с упомянутого «коллектива» потомков крепостных рабов, которые веками гнули шею перед попами, а затем посбрасывали их с колоколен и послушно «строили коммунизм», после чего вновь по указке сверху «организованной толпой» пошли молиться и одновременно заряжать воду перед телевизором – с таких станется. Эти организмы могут слушать любые бредни про «Тартарию» и т. д. Почему я использую биологические термины и изъясняюсь достаточно жестко? Напомню, что вы держите в руках научную монографию – здесь конкретизируется и объясняется материальная суть произошедшего и происходящего, здесь нет места кружевным и обходным «трелям» дамочек викторианской эпохи: так что, если животные – значит, животные, а коли люди – так заслужили быть занесенными в графу «люди».

Тем не менее перед учеными все очевиднее встает проблема верификации информации: и не только для самих себя. Но и для широких масс, которые не имеют навыков работы с источниками. Поэтому я полагаю весьма важным описывать происхождение той или иной информации самым подробным образом. Подобное касается и иллюстраций (к примеру, к данной работе): помимо точной и подробно каталожной их атрибуции, важно показать жизнь предмета в разных эпохах. Так, полотна художников можно изучать и по ранним гравюрам, а также по первым фотографиям в старых книгах и на открытках.

Подытоживая, приходится с грустью признать, что большую часть времени царская, а затем советская и российская историография развивалась неестественным, суррогатным образом. Как правило, ученые подгоняли выводы своих исследований под указку режима, а значительная часть советских пропагандистов от науки не владела необходимыми для исследования темы иностранными языками. Только недолгие периоды в конце девятнадцатого и начале двадцатого века, а также в 1990-е годы были отмечены относительной свободой научного поиска. Путь был извилист и темен: от царской пропаганды в стиле эпоса и летописания – к медленному переходу в академический стиль, а затем снова примитивные лозунги и пропаганда советской эпохи; несколько лет свободного дыхания разума – и очередная реставрация тоталитарной идеологии, совместившей в себе худшие черты предшествующих двух ее ипостасей.

Что касается западных авторов, то, с одной стороны, они, как правило, испытывали сложность языкового барьера (и не могли полноценно изучать русские источники), с другой – подчас излишне доверялись тезисам российских коллег. Тем не менее они, безусловно, были более самостоятельны в своих выводах. Однако не будем отчаиваться – и продолжим поиск исторической Истины.

P. S. «Общественная жизнь в этой стране – сплошные козни против истины. Всякий, кто не дает себя провести, считается здесь изменником; посмеяться над бахвальством, опровергнуть ложь, возразить против политической похвальбы, мотивировать свое повиновение – является здесь покушением на безопасность державы и государя; такого преступника ждет участь революционера, заговорщика, врага государственного порядка, преступника, виновного в оскорблении величества…»

Маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин

P. P. S.

…Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

Ф.И. Тютчев

* * *

Рецензия на монографию Понасенкова Е.Н. «Первая научная история войны 1812 года» (М., АСТ, 860 с.).

Представленная монография российского историка Е.Н. Понасенкова «Первая научная история войны 1812 года» безусловно является знаковой научной работой в современной историографии. Имея за плечами солидную историческую подготовку, обладая незаурядной эрудицией, автор как истинный учёный-историк отказался следовать интересам государственной идеологии и одним из первых незаангажированно анализирует события представленного периода. Ценность монографии также обозначается тем, что в течение вот уже 27 лет после распада Советского Союза, так и не было создано научно ценного исследования по данной теме. Таким образом, основываясь на широкой документальной базе, на 860 страницах монографии, Е.Н. Понасенков изложил события данной эпохи с точки зрения профессионального ученого.

В подготовленной монографии Е.Н. Понасенков аргументировано представляет кардинально новый взгляд на причины войны, анализирует внутриполитическую и социальную ситуацию на территории Российской империи в 1812 г., чётко определяет социальные и экономические составляющие войны, описывает государственную систему противоборствующих стран, а также показывает психологический портрет основных действующих исторических фигур эпохи.

Новейшее исследование историка отличается строгим следованием научной методологии, знанием иностранных языков и значительным внимание к ранее неизвестным документам. Действительно, исследование учёного насыщено фактами, цитатами из документов, и, как результат, все ключевые выводы в монографии новые и неожиданные.

Подводя итоги, считаем необходимым отметить, что не подлежит сомнению востребованность монографии Е.Н. Понасенкова «Первая научная история войны 1812 года». В свет вышла отличная, добротная, востребованная книга, которая позитивно повлияет на современную историографическую ситуацию. Выводы учёного уже приняты многими учёными в России, однако, мы отмечаем необходимость более широко популяризировать данный труд за пределами страны. Ведь представленная монография из тех работ, к которым и специалисты, и все «просто» интересующиеся историей будут обращаться не одно десятилетие.

М.С. Гедин

Кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Украины Киевского национального лингвистического университета

Российская империя – предыстория

История? Одна и та же пьеса, исполняемая разными актерами.

Анри де Монтерлан

Весь народ жил одной мыслью, и на долю каждого доставалось совсем немного.

Станислав Ежи Лец

Государство расположилось в России как оккупационная армия.

А.И. Герцен

I

Меня всегда поражала полная нестыковка всего со всем в смысле того, как авторы повествовали об истории войны 1812 года и прочей истории России, русского государства и общества, до и после этой войны. Кричащий диссонанс и парадокс: серьезные источники и исследователи описывают дикости крепостного рабства, безнравственные утехи при дворе, повальное казнокрадство, пьянство, общую цивилизационную отсталость России – и так весь XVIII век (до этого – еще страшнее), а затем уже и аракчеевщина, и казнь декабристов, и Николай Палкин! С каждым годом все хуже: арест и каторга Ф.М. Достоевского, террористы от безысходности, годы суровой реакции, Кровавое воскресенье, столыпинские виселицы, дикая физиономия Г. Распутина, кошмарные годы после Октябрьского переворота и братоубийственная гражданская война, расстрел царской семьи, расстрел поэтов, сталинские репрессии (преступление века!), тысячи доносов, союз с А. Гитлером и совместный парад с его армией, повесившаяся Марина Цветаева, коллаборационисты, нищета, унижение А. Вознесенского, пошлость «совка», воровство изобретений Запада, лишение гражданства великих отечественных артистов, бандитские 90-е, наступление реакции и расцвет мракобесия – и как в этот парад ада (украшенный виньетками завезенного из Европы искусства) затесался чистый и светлый 1812 год, где все было чинно, благородно и свято?! Как это возможно физически, теоретически, научно и практически?! Прекрасные и талантливые люди, безусловно, были, но в подобном контексте – тем хуже для них…

Общество интересующей нас эпохи и сразу после нее хорошо и подробно описано А.С. Грибоедовым, Н.В. Гоголем, М.Е. Салтыковым-Щедриным и А.Н. Островским. Еще с детских лет нам известны прекрасные одухотворенные образы Собакевича, Ноздрева, Коробочки, Плюшкина, Манилова, Держиморды, Ляпкина-Тяпкина, Молчалина, Скалозуба, Фамусова, Кабанихи, Мамаева, Турусиной, Крутицкого, Раскольникова с топором, знаем про город Глупов, читали про жизнь крестьян у Н.А. Некрасова, понимаем строки М.Ю. Лермонтова о «немытой России». Но, возможно, все было совсем не так – и просто эти гении чего-то не поняли или работали на какого-то заокеанского заказчика?! Поэтому я предлагаю обратиться к документам, к первоисточникам и последовательно изучить все заново: никаких штампов и эмоций – лишь факты, логика, Наука!

II

Знаменательную мысль высказал А.И. Герцен (1812–1870): «подлинную историю России открывает собой лишь 1812 год; все, что было до того, – только предисловие».[139]

Действительно, эпоха 1812 года раскрыла и вскрыла многие явления и проблемы, которые стали жить новой жизнью. Но нам сейчас важно понять, кто и за что воевал, как, собственно, случилось так, что Россия оказалась в конфликте с далекой Францией? Что скрывается за эффектным фасадом под названием «Российская империя»? С ответа на подобные вопросы, к сожалению, не начинал изучение истории 1812 года ни один мой предшественник.

Российское государство, сама данная историческая структура, была к началу девятнадцатого века совсем недавним, молодым и аморфным образованием. В современном его понимании оно начало оформляться лишь с эпохи правления Петра I. Много говорят о традициях, но главное свойство любой традиции – ее временность и ограниченность по ареалу следования ее недолговечным канонам. Яркая эпоха язычества когда-то сменилась наступлением коленопреклоненного православия (а постепенно рука об руку с ним и крепостного рабства), которое вдалбливали в население огнем и мечом. Долгие века справляли масленицу, а теперь в моде – Хеллоуин. Веками женщины в русских селениях практиковали питье из собственных, простите, менструаций, веря, что это вернет им девственность: об этом свидетельствуют материалы многочисленных этнографических экспедиций князя В.Н. Тенищева (1844–1903) еще XIX века. А затем пришла эра широкого распространения науки и медицины (правда, ненадолго и не для всех…). Еще совсем недавно мы наблюдали попытки строить «коммунизм» и деятельность «институтов атеизма», но потом через СМИ была спущена пропаганда религиозности. Обыватель этого заметить и проанализировать неспособен, но нам необходимо видеть широкую панораму Истории и ее истинные механизмы: иначе мы никогда не сможем понять ни одного конкретного события или явления.

Более того: нет ничего более антинаучного, чем путать, полностью отождествлять одну страну с другой, даже если они в разное время находились примерно на одной территории. Поэтому чрезвычайно нелепым выглядит регулярное в чужом пиру похмелье (особенно в мае, сентябре и ноябре…). Разные эпохи, разные границы, конституции, разное отношение к религии и выбору общественно-политической и экономической модели развития, разные этнические составляющие и т. д. От древних примитивных и малонаселенных «княжеств» – до улуса Орды, от неуклюжих попыток копировать Запад – до ущербной агрессии в отношении самого этого оригинала и цивилизационного благодетеля. Все это – очень противоречивая и сложная драматургия.

Я позволю себе начать исследование не просто издалека, а совсем с ранних шагов человечества: и призываю внимательно прочитать этот краткий, но очень важный экскурс даже тех, кто спешит узнать, какой батальон занимал позицию перед одной из деревень на поле Бородинском – и куда направился затем.

Итак. Следуя последним археологическим сведениям (до которых кругозор моих коллег по теме 1812 года не простирается), древнейшие следы обитания человека на территории нынешней России обнаружены в Прикубанье и на Северном Кавказе – и относятся они к дошелльскому времени (около 2 млн лет назад).[140] Приблизительно 150 тысяч лет назад ашельские культуры сменились мустьерскими, характерными для неандертальцев (пещеры Мезмайская, Окладникова, Чагырская и др., стоянка Рожок 1). Как вы понимаете, эти данные совершенно не согласуются с количеством лет существования Земли и человека, указанным в Библии (а ведь как-то надо «согласовать»…). Значит, сразу стоит задуматься над сутью и смыслом краеугольного камня российской казенной пропаганды эпохи 1806–1815 гг. – я говорю о синодальных объявлениях православной анафемы католику Наполеону (который, впрочем, был ученым, членом Французского института – и к религии относился уже как к инструменту политики). Также это, возможно, объясняет, почему после проведения молебна перед Бородинским сражением русская армия бой проиграла – и затем оставила Москву?!

Не могу не указать, что весьма обстоятельный и доходчивый ответ на вопрос, почему знания физиков, биологов, геологов, палеоневрологов не сочетаются с сюжетами древней мифологии, нашел и подробно озвучил в своей монографии 2006 года «The God Delusion» («Бог как иллюзия») профессор Оксфордского университета, выдающийся ученый Клинтон Ричард Докинз (1941 г. р.).

Далее. Как известно (впрочем, большинство исследователей войны 1812 года об этом никогда не слышали…), в июле 2006 года Институт эволюционной антропологии имени Макса Планка в Германии объявил о начале работы по секвенированию полного генома неандертальца. В феврале 2009 года группа ученых-генетиков под руководством шведского биолога Сванте Паабо (1955 г. р.) объявила о завершении первого проекта генома неандертальца. Среди прочего, данные первичного прочтения показали, что разница между геномами человека и неандертальца составляет около 12,8 % разницы между геномами человека и шимпанзе, а также, что предки современного человека и неандертальца скрещивались. Геном неандертальца по размеру близок к геному современного человека (подробнее о выводах современных исследований данного сюжета: The phenotypic legacy of admixture between modern humans and Neandertals. // Science, 12 Feb. 2016, vol. 351, issue 6274, p. 737–741, DOI: 10.1126/science.aad2149.). Как мы понимаем, это все не очень согласуется с концепцией теологов относительно «создания по образу и подобию». Кроме того, из приведенной выше информации следует, что гены неандертальцев вполне могут быть в самых разных людях, например: в солдатах армии Кутузова и Наполеона; в попах и в католических священниках; в атеистах (вроде великого писателя и участника похода 1812 года Стендаля: 1783–1842) и в картинно «верующих» (вроде ленивого и бесталанного царя Александра I: 1777–1825); в бездарных сталинских пропагандистах от истории типа кабинетного полковника П.А. Жилина (и его последователях сегодня) и т. д. Про шимпанзе – пока умолчим.

Продолжаем наше движение по Истории. В V веке н. э. с территории современной северной Польши (напомню: польский корпус был одним из крупных и эффективных соединений Великой армии императора Наполеона) через восточную Прибалтику на территорию современной России проникли славянские племена – предки более поздних кривичей.[141] Медленно, но с этого времени происходило расселение славян на север – до озера Ильмень, и восточнее – до Волго-Окского междуречья. В результате к VI–VIII векам в целом сложились все основные племена так называемых восточных славян. При этом славянская колонизация Северо-Восточной Руси продолжалась вплоть до XIV века – и состояла из нескольких миграционных волн: от ранней колонизации из земель кривичей и словен – до более поздней (из Южной Руси).

Кто такие, однако, и из каких земель происходили славяне? Где их «родное пепелище»? Где т. н. «исконность»? Данные археологии и лингвистики говорят нам о том, что славяне VI–VII вв. проживали на территории Центральной и Восточной Европы, простиравшейся от рек Эльбы и Одера на западе (то есть это те местности, из которых в 1812 году происходила почти половина солдат армии Наполеона), через бассейн Вислы, до верховьев Днестра. Таким образом, в истории все перемешивается: и понятия «исконность», «земля предков» – это понятия условные, временные и не всегда научные.

Исходя из имеющихся письменных источников, основание Древнерусского государства связано с призванием иностранца, европейца – варяжского князя Рюрика в 886 году на княжение союзом восточно-славянских и финно-угорских племен. Население его тогда составляли славяне, финно-угорские племена (весь, меря, чудь), а аристократию (естественно, в несколько примитивном, варварском виде) представляли иностранцы-варяги.

Несколько слов о термине (это также очень важно). Первое письменное упоминание понятия «Росия» (греч. Ρωσία – и именно с одной «с») датировано серединой X века. Оно встречается в сочинениях византийского императора Константина Багрянородного (905–959) в качестве греческого названия Руси.[142] В связи с этим я подчеркну, что изначально (и долгие века!) этот термин не имел никакого отношения к еще не существовавшему Московскому княжеству (то есть и к позднейшему образованию – к Российской империи), а потом еще долго не ассоциировался с ним (только много позднее слово было просто присвоено в политических целях).

В кириллической записи слово «Росия» (Рѡсїѧ) было впервые употреблено лишь 24 апреля 1387 года в титуле митрополита Киприана (около 1330–1406), собственноручно подписавшегося как «митрополит Кыевскый и всея Росия».[143]

В XV–XVI веках эллинизированное (красивое античное слово – не правда ли?) название «Росия» закрепилось за древнерусскими областями, часть из которых была страшной кровью объединена в единое государство под пятой Московского княжества. Официальный статус оно приобрело после венчания Ивана IV (1530–1584) на царство в 1547 году (только с этого времени государство стало называться Российским царством – напомню, что к той эпохе, к примеру, Франция и Англия уже давно сложились и имели вполне узнаваемые сегодня названия). Современное написание слова (с двумя буквами «с») появилось только с середины XVII века, а окончательно закрепилось при Петре I.

Далее. Чтобы жениться на дочери византийского императора, киевский князь Владимир (Володимер) I Святославич (ок. 960–1015) принимает православие и крестит дружину и жителей контролируемых им земель. Что мы знаем об этом князе? Незаконный сын великого князя киевского Святослава Игоревича от ключницы Малуши (родом из города Любеч), он убил собственного брата Ярополка и изнасиловал его беременную жену (бывшую греческую монахиню…). Как известно, Владимира называли «великим распутником» (лат. fornicator maximus, по словам немецкого хрониста Титмара Мерзебургского). Помимо распутств он состоял в нескольких официальных языческих браках, в частности, с некой Рогнедой, с «чехиней» и с «болгарыней». До крещения Владимир сжигал православные храмы – а после: приказал привязать языческих идолов к лошадям и волочить их перед толпой.[144] Вот таков был облик действий «святого».

Свободолюбивое население древнерусских княжеств всячески сопротивлялось насильственному крещению: значительная часть жителей, к примеру, Новгорода была просто вырезана! Более того: в Ростово-Суздальской земле, где местные славянские и финно-угорские племена сохраняли в силу некоторой отдаленности относительную автономию, христиане оставались меньшинством вплоть до XIII века! Только много позднее хитрая политика Орды, которая сделала опорой своего властвования православную церковь (монастыри стали крупнейшими феодалами), окончательно довершила разгром не желающих креститься. Но и это не означало торжества православных догматов: для многих религия оставалась лишь суеверием, перемежалась в быту с языческими культами.

Имея сегодня опыт веков, ученые и аналитики (историки, социологи, экономисты) с сожалением вынуждены отметить, что уровень жизни стран, принявших православие, гораздо ниже их соседей – принявших католичество или впоследствии испытавших влияние протестантизма и Просвещения. Также весьма негативно и то, что на территории русских княжеств (и их исторических наследников), а затем России 800 лет не было ни одного ученого, пока Петр I (1672–1725) просто не завез их с Запада. Вообще же сама по себе спекуляция на религиозной теме (разного толка, различных конфессий) – далеко не всегда была уделом положительных исторических явлений. Стоит вспомнить хотя бы, что лозунг «Gott mit uns» («Бог с нами») был на всех пряжках сухопутных войск Вермахта с 1935 года… Хотя бывали разные исторические коннотации: например, в эпоху 1812 года слоган «С нами Бог!» часто использовался в пропаганде Российской империи. В то же время важнейшие указы Наполеона начинались подобным образом: «Мы, именем Божьим, император…».

Современник войны 1812 года Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) так оценивал ориентацию на Византию и православие (которое впоследствии отделит Россию от Европы культурно): «По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов. Только что перед тем эту семью похитил у вселенского братства один честолюбивый ум (Фотий); и мы восприняли идею в столь искаженном людской страстью виде. В Европе все тогда было одушевлено животворным началом единства. Все там из него происходило, все к нему сходилось. Все умственное движение той поры только и стремилось установить единство человеческой мысли, и любое побуждение исходило из властной потребности найти мировую идею, эту вдохновительницу новых времен. Чуждые этому чудотворному началу, мы стали жертвой завоевания. И когда, затем, освободившись от чужеземного ига, мы могли бы воспользоваться идеями, расцветшими за это время среди наших братьев на Западе, мы оказались отторгнутыми от общей семьи, мы подпали рабству, еще более тяжкому, и притом освященному самим фактом нашего освобождения. Сколько ярких лучей тогда уже вспыхнуло среди кажущегося мрака, покрывающего Европу. Большинство знаний, которыми ныне гордится человеческий ум, уже угадывалось в умах; характер нового общества уже определился и, обращаясь назад к языческой древности, мир христианский снова обрел формат прекрасного, которых ему еще недоставало. До нас же, замкнувшихся в нашем расколе, ничего из происходившего в Европе не доходило».[145]

Итак, князь Владимир принял православие из Византии… Формат данного краткого обзора диктует нам лаконичный стиль. Для описания весьма показательной истории – трагедии той страны, которую Владимир и его последователи выбрали в качестве базисной цивилизационной модели для развития своих княжеств, я предлагаю обратиться к яркой статье одного из самых интересных аналитиков нашего времени, чей принципиально научный подход к самым разным областям знаний не может не вызывать уважения: к очерку кандидата филологических наук Ю.Л. Латыниной (1966 г. р.) о Византии. В нем суммируются данные многих академических исследований. Вот некоторые выдержки из него:

«(…) Бесплодность Византии

Что в этом государстве самое поразительное? То, что, имея непрерывную историческую преемственность от греков и римлян, разговаривая на том же языке, на котором писали Платон и Аристотель, пользуясь великолепным наследием римского права, являясь прямым продолжением Римской империи, – оно не создало, по большому счету, ни-че-го.

Европа имела оправдание: в VI–VII веках она погрузилась в самое дикое варварство, но причиной этого были варварские завоевания. Империя ромеев им не подвергалась. Она была преемницей двух самых великих цивилизаций античности, но если Эратосфен знал, что Земля – шар, и знал диаметр этого шара, то на карте Косьмы Индикоплова Земля изображена в качестве прямоугольника с раем вверху.

Мы до сих пор читаем «Речные заводи», написанные в Китае в XIV веке. Мы до сих пор читаем «Хейке-моногатари», чье действие происходит в XII веке. Мы читаем «Беовульфа» и «Песнь о Нибелунгах», Вольфрама фон Эшенбаха и Григория Турского, мы до сих пор читаем Геродота, Платона и Аристотеля, писавших на том же языке, на котором говорила империя ромеев за тысячу лет до ее оформления.

(…) Вдумайтесь: несколько сот лет просуществовала цивилизация, бывшая преемницей двух самых развитых цивилизаций античности, – и не оставила после себя ни-че-го, кроме архитектуры – книги для неграмотных, да житий святых, да бесплодных религиозных споров.

Это чудовищное падение интеллекта общества, суммы знаний, философии, человеческого достоинства произошло не в результате завоевания, мора или экологической катастрофы. Оно произошло в результате внутренних причин, список которых читается как рецепт для идеальной катастрофы: рецепт того, чего никогда и ни при каких условиях нельзя делать государству.

…Во-первых, империя ромеев так никогда и не выработала механизм легитимной смены власти.

Константин Великий казнил своих племянников – Лициниана и Криспа (уточню: Крисп был сыном Константина – прим. мое, Е.П.); затем он убил жену. Власть над империей он оставил трем своим сыновьям: Константину, Констанцию и Константу. Первым актом новых цезарей было убийство двоих своих сводных дядьев вместе с их тремя сыновьями. Затем убили обоих зятьев Константина. Затем один из братьев, Констант, убил другого, Константина, затем Константа убил узурпатор Магненций…

…Император Юстин, преемник Юстиниана, был сумасшедший. Его жена Софья убедила его назначить своим преемником любовника Софьи Тиберия. Едва став императором, Тиберий упрятал Софью за решетку. Своим преемником Тиберий назначил Маврикия, женив его на своей дочери. Императора Маврикия казнил Фока, казнив перед тем на его глазах его четверых сыновей; заодно казнили всех, кого можно было считать верными императору. Фоку казнил Ираклий; после его смерти вдова Ираклия, его племянница Мартина, первым делом отправила на тот свет старшего сына Ираклия, намереваясь обеспечить престол своему сыну Ираклиону (и это духовность? – прим. мое, Е.П.). Не помогло: Мартине отрезали язык, Ираклиону – нос (вспоминаем постоянные непрерывные кровавые истории периода так называемой «смуты» и весь восемнадцатый век, а затем убийство Павла I, вероятное отравление Александра I, убийство Александра II, расстрел семьи Николая II – прим. мое, Е.П.).

Нового императора, Константа, угрохали мыльницей в Сиракузах (термин Ю. Латыниной «угрохали» кому-то может показаться неакадемичным, но главная задача ученых – передать суть явления, как можно более точно: поэтому данный термин еще очень интеллигентный – прим. мое, Е.П.). Его внуку, Юстиниану II, выпало бороться с арабским нашествием. Сделал он это оригинальным образом: после того как около 20 тысяч славянских солдат, раздавленных налогами империи, перешли на сторону арабов, Юстиниан приказал вырезать в Вифинии все остальное славянское население.

(…) Людям, поверхностно знающим историю, может показаться, что подобная кровавая чехарда в Средневековье была свойственна любым странам. Отнюдь. Франки и норманны уже к XI веку быстро выработали на удивление четкие механизмы легитимности власти, приводившие к тому, что смещение, например, с трона английского короля было ЧП, произошедшее вследствие консенсуса знати и крайней неспособности вышеозначенного короля к правлению.

Вот простой пример: сколько английских королей, будучи несовершеннолетними, потеряли престол? Ответ: один (Эдуард V /уточню: он не был коронован, поэтому юридически не мог считаться королем – прим. мое, Е.П./). А сколько византийских несовершеннолетних императоров потеряли престол? Ответ: все. Полуисключениями можно назвать Константина Багрянородного (сохранившего жизнь и пустой титул потому, что узурпатор Роман Лакапин правил от его имени и выдал за него свою дочь) и Иоанна V Палеолога (регент которого, Иоанн Кантакузин, все-таки в конце концов вынужден был поднять мятеж и провозгласить себя соимператором).

(…) Отсутствие работоспособной бюрократии

Хроническое отсутствие легитимности работало в обе стороны. Оно позволяло любому проходимцу (вплоть до неграмотного собутыльника императора вроде Василия I) занять престол.

Такой свод правил существовал в Китае, его можно выразить двумя словами: система экзаменов. Меритократическая система, при которой чиновники знали, в чем состоит их долг.

(…) Англия тоже создала подобную систему, ее можно выразить в двух словах: честь аристократа. Плантагенеты правили Англией в сложном симбиозе с военной аристократией и парламентом, и феодальная Европа подарила современному миру одно из его главных наследий: понятие чести человека, его внутреннего достоинства (честь эта первоначально была честью аристократа), отличное от его должности, состояния и степени милости к нему правителя.

Империя ромеев не выработала никаких правил. Ее аристократия была раболепна, спесива и ограниченна.

(…) Квазисоциализм

Несмотря на отсутствие нормального государственного аппарата, империя страдала от сильнейшей зарегулированности, истоки которой опять-таки восходили к эпохе домината и эдикту Диоклетиана «О справедливых ценах». Достаточно сказать, что производство шелка в империи было государственной монополией.

(…) Про это-то замечательное государство – со всеми его императорами, режущими друг друга, со Стилианом Заутцей, с евнухами и тиранами, с динатами, отжимающими земли у рядовых крестьян, – нам говорят, что оно было очень «духовно».

О да. Духовности было хоть ложкой жуй, если под ней подразумевать стремление императоров и черни резать еретиков, вместо того чтобы бороться с врагами, угрожающими самому существованию империи.

Накануне возникновения ислама империя чрезвычайно удачно принялась искоренять монофизитов, в результате чего при появлении арабов те массово переходили на их сторону. В 850-х императрица Феодора развязала преследование павликиан: 100 тысяч человек убили, остальные перешли на сторону халифата.

(…) «Духовность» была призвана заменить вакуум, возникающий в связи с хронической нелегитимностью власти и хронической недееспосбностью госаппарата.

(…) Духовные византийцы умудрились забыть, что Земля – это шар, зато в 1182 году обезумевшая толпа, в очередном приступе взыскующая духовности, вырезала в Константинополе всех латинян: младенцев, крошечных девочек, дряхлых стариков.

(…) Империя ромеев – исчезла.

(…) Античной Греции нет уже две тысячи лет, но мы до сих пор, изобретая проводную связь на расстоянии, называем ее «теле-фон», изобретая аппараты тяжелее воздуха, сочиняем «аэро-дром». Мы помним мифы про Персея и Геракла, мы помним истории Гая Юлия Цезаря и Калигулы, не надо быть англичанином, чтобы помнить о Вильгельме Завоевателе, и американцем, чтобы знать о Джордже Вашингтоне.

(…) Империя ромеев рухнула с концами – и в Лету. Уникальный пример деградации некогда свободной и процветающей цивилизации, не оставившей после себя ничего».[146]

Продолжаем. В Северо-Восточной Руси с середины XII века усиливается Владимиро-Суздальское княжество: его князья вели борьбу за Киев и Новгород, но сами всегда оставались во Владимире (другими значительными княжествами были Черниговское, Галицко-Волынское, Смоленское). Было еще Литовское княжество (которое некоторые исследователи называют «литовско-русским государством» или даже просто «Русским государством» – но это отдельный разговор). В 1237–1240 гг. большинство так называемых «древнерусских» земель подверглись разрушительному нашествию войск Золотой Орды под руководством внука Чингисхана Бату (Бат хана – в русской традиции Батыя).

Как писал в эпоху недалекую от войны 1812 года А. де Кюстин (1790–1857): «После нашествия монголов славяне, до того один из свободнейших народов мира, попали в рабство сначала к завоевателям, а затем к своим собственным князьям. Тогда рабство сделалось не только реальностью, но и основополагающим законом общества» (важный контекст цитаты – см. в главе «Документы»). Не без оснований русский историк Л.Э. Шишко (1852–1910) полагал, что «Царская власть досталась московским князьям по наследству от татарского хана».[147]

Но ордынцы не могли бы долго властвовать, если бы им в этом не помогали некоторые алчные и эгоистичные русские князья, которые были не против жить фактически в улусе Золотой Орды. Один из ярких примеров – Александр Ярославич (1221–1263), прозванный «Невским». В 1247 году он специально ездил на низкий поклон к Батыю и заверил, что он будет ему выгоден. Но согласно завещанию Ярослава владимирским князем должен был стать его брат Андрей (? – 1264). В итоге усилиями главного врага Руси Александр получил Киев и «Всю Русскую землю» (а Андрей бежал к шведам). Этот князь-Иуда стал сборщиком дани и наместником, давящим в крови все попытки освободиться от иноземного господства. Характерно: именно его изображение сегодня украшает вход в государственный музей войны 1812 года в Москве. Это безусловный исторический позор и надругательство над знаниями, которые предоставляет нам наука. Также Александр известен нападениями на шведские торговые транспорты: эти вылазки спустя несколько десятилетий будут раздуты в его церковных «житиях» до героических масштабов. Все подобные негативные действия «Невского» еще больше отдалили Русь от цивилизации Европы.[148]

Продолжаем путешествие по годам и векам. С начала четырнадцатого века среди древнерусских княжеств постепенно формируется и усиливается новый центр – Московское княжество. Со временем князья этого образования сумели победить в схватке за владимирское великое княжение, ярлык на которое давали ханы Золотой Орды. Владимирский великий князь выступал сборщиком дани и верховным правителем в пределах Северо-Восточной Руси.

История Московского княжества, затем ставшего называться Русским государством, подменила собой историю целых стран! Показательна агрессия, захват и репрессии Московских князей в отношении, например, Новгородской республики. Я напомню о том, что Господин Великий Новгород (Новгородская республика) – большое по территории и значению средневековое государство, существовавшее в период с 1136 по 1478 год, а отнюдь не мелкое княжество, которое легко стало органичной частью «собирающей русские земли» Москвы. Московские князья были подлинными агрессорами – и их победа означала победу отстающего в развитии образования, унаследовавшего самые негативные черты экспансивного ордынского улуса.

В период наивысшего расцвета кроме самой Новгородской земли республика (только представьте себе: «республика» на территории, которая потом стала частью суровой империи Третьего отделения, каторги и ссылок в Сибирь!) включала также территории от Балтийского моря на западе – до Уральских гор на востоке и от Белого моря на севере – до верховьев Волги и Западной Двины на юге. Существенный момент: основным экономическим фактором была не земля, а капитал. Это в значительной степени обусловило особую социальную структуру общества и необычную для средневековой Руси форму государственного правления. Новгород вел широкую торговлю с Европой – прежде всего, с ганзейскими городами. Развивалась письменность, в которой исследователи отмечают множество светских сюжетов. Новгород был вечевой республикой с выборными властями, посадником и тысяцким. Новгородская правящая верхушка стремилась воспрепятствовать собиранию дани Москвою и искала поддержку у Литвы.

В 1470 году новгородцы запросили епископа у киевского митрополита (Киев в ту эпоху принадлежал Великому княжеству Литовскому – кстати, позднее воссозданному в 1812 году Наполеоном!). Тогда московский князь Иван III (1440–1505) обвинил новгородцев в предательстве (но это был лишь примитивный предлог для агрессии) и в 1471 году объявил поход на Новгород. После продолжительной борьбы в 1478 году Новгород был присоединен к Московскому княжеству. Город сдался Великому князю Московскому, который сурово навязал ему отказ от вечевой формы управления и ликвидацию должности посадника. Начались репрессии: новгородские бояре были частью казнены, частью вывезены в другие области как рядовые «служилые люди»; на новгородских же землях были помещены «служилые люди» из центральных областей Московского княжества. Вечевой колокол вывезли. В 1494 году Иван III положил конец и новгородско-ганзейским отношениям: по его указу немецкая контора в Великом Новгороде была закрыта, а ганзейские купцы и их товары были незаконно арестованы и отосланы в Москву. Можем ли мы подобное назвать «воссоединением»? Хороший ли это базис для будущего «патриотизма» во время «отечественных» войн? Помимо прочего, стоит заметить, что выжившая и окрепшая Новгородская республика вряд ли стала бы основным двигателем коалиций против будущей Французской республики.

Сегодня ученые имеют все основания заявлять, что без агрессии Московского княжества история русских земель могла бы пойти совсем по другому – более позитивному сценарию.[149]

Я напомню и подчеркну: все эти дикие расправы происходили в отношении русского княжества, где жили мирные русские православные люди – а отнюдь не «басурмане-иноверцы» или выдуманные пропагандой «агрессоры». Повторяю, уважаемый читатель, необходимо физически представить самые жестокие убийства и расправы над единоверцами и соплеменниками (хотя чего далеко ходить – сталинские репрессии были совсем недавно…). Ничего подобного Великая армия Наполеона в 1812 году не учиняла, мирных людей не трогала (даже в ответ на нападения в спину на своих безоружных солдат) – наоборот, спасала из огня, подожженной Ростопчиным Москвы, кормила оставленных детей-сирот (а ведь из местных кто-то бросил…) и т. д.

Начиная с решившего принять царский титул Ивана III, в Московии активно начинают пропагандировать ни на чем реальном не основанную концепцию «Третьего Рима», которая постепенно вырастает в опасную авантюру имперского тона и мессианской демагогии. С каждым десятилетием и веком экспансия Московии, России, Российской империи все нарастает. Бешеное экстенсивное развитие в ущерб интенсивному – главный бич сменяющихся государств. Он диктует авторитарный способ управления, который все равно совершенно не может контролировать такую масштабную территорию: и в итоге происходит то, что называется простым русским словом тюркской этимологии – «бардак».

Процесс вступил в активную фазу при Иване III, продолжился особенно при Иване Грозном, потом в семнадцатом веке (в т. ч. вместе с расширением за счет Украины), затем Петр I самовольно объявляет себя императором, и начинается экспансия и необоснованное вмешательство неразвитого провинциального государства в европейские дела. Масштабные и кровавые авантюры Екатерины II (в том числе, направленные на осуществление ее «Греческого проекта»), постоянные агрессивные захватнические войны ее внука Александра I – а затем кризис и, наконец, крах непомерно раздутой империи. Но после краха происходит попытка воссоздать империю еще более преступными методами (и опять-таки преступными в отношении, прежде всего, собственного народа) при Сталине – и новый крах! Любопытно, что еще в 1796 году французский агент в Петербурге Гюттен полагал, что «деспотическая империя» (Россия) «обрушится под собственной тяжестью».[150]

Таким образом, Русское государство в древности сложилось путем хищнического захвата окружающих территорий: как более прогрессивных, так и (много позже) находящихся фактически на полупервобытной стадии родоплеменного развития (некоторые азиатские и горские регионы). Для кого-то из временно, но надолго покоренных подобное стало благом (но непрошенным и этно-культурно чуждым) – для кого-то ужасом и регрессом (на Западе).

Много позднее, при Екатерине II (урожденная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, Sophie Auguste Friederike von Anhalt-Zerbst-Dornburg: 1729–1796), ее соплеменники – немецкие придворные историки Герард Фридрих Миллер (1705–1783), Август Людвиг Шлецер (1735–1809) – задним числом выдумали, сочинили, я бы сказал, пьесу «история России» (можно еще вспомнить их предшественника – Готлиба Зигфрида Байера: 1694–1738).[151] В упомянутой «пьесе» авторы ненаучно объединили совершенно различные и в исторической реальности боровшиеся друг с другом явления, разные государства – и встроили их в концепцию, удобную для имперской пропаганды (при этом подчеркну, что конкретный небольшой эпизод – «норманнская теория» – ими был упомянут оправданно).

Этот процесс заново оформил и дополнительно развил в духе европейского сентиментализма и в стилистике западного же неоклассицизма (и с добавлением многих французских слов в тогда еще очень бедный русский язык) современник Русской кампании Наполеона Н.М. Карамзин (1766–1826), о сочинении которого («История государства Российского») А.С. Пушкин (1799–1837) хлестко и элегантно написал:

В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.

По большому счету вся последующая российская историография существовала в рамках этой пропагандистской «пьесы», наспех слепленной немецкими придворными и писателем-сентименталистом (происходившим из татарского рода Кара-мурзы). Вспоминается свидетельство современника эпохи наполеоновских войн П.Я. Чаадаева (1837 г.): «Пятьдесят лет назад немецкие ученые открыли наших летописцев; потом Карамзин рассказал звучным слогом дела и подвиги наших государей; в наши дни плохие писатели, неумелые антикварии и несколько неудавшихся поэтов, не владея ни ученостью немцев, ни пером знаменитого историка, самоуверенно рисуют и воскрешают времена и нравы, которых уже никто у нас не помнит и не любит: таков итог наших трудов по национальной истории».[152]

Да, это был, если можно так выразиться, «немецкий проект»: заказчики и главные первые исполнители были немцами по крови и языку. Но на них история «русской истории» не заканчивается: в девятнадцатом веке появляется новая идеологическая штука – русский национализм. И он тоже был «сшит» по иностранным лекалам пробужденного наполеоновскими походами немецкого национализма. Что касается эстетики, то вначале русский патриотизм и национализм изображался по трафаретам античным – прошедшим через галломанию, через наполеоновский ампир из античности, а уже потом появилась мода на готическую немецкую стилистику и поиски «братских народов». В этом контексте нашли славян с Балканского полуострова, объявили им в русских газетах, что их будут «спасать» – и дальше внешняя политика империи была, в значительной мере, подчинена этой химере. Одним из следствий ее стала отчасти и Первая мировая война, похоронившая сей «немецкий проект» (начатый еще в эпоху Ивана III).

Для перевода на язык необразованного обывателя всей этой заграничной мифологии и для оправдания «кнута» и необходимости ложиться в гроб за «братские народы» приходилось изобретать самые монструозные идеологемы. Самая известная и масштабная из них – это так называемая теория официальной народности, сочиненная современником наполеоновских походов графом Сергеем Семеновичем Уваровым (1786–1855). Эффектную, но для здравого смысла болезненную формулу «Православная Вера. Самодержавие. Народность» изобрел отнюдь не вышедший в лаптях с толстовского сенокоса мифический «Герасим Курин», а бывший секретарь посольства при дворе Наполеона (в 1809 г.), автор работ по древнегреческой литературе, добрый знакомый И.В. фон Гёте (1749–1832) и А. фон Гумбольта (1769–1859), любитель красивых молодых людей и всего европейского.[153] Таким образом, для народа – кнут, а для элиты – Европа и разные древнегреческие наслаждения. Так и жили (и продолжили жить).

Естественно, параллельно с созданием пьесы об имперской истории, необходимо было вмонтировать в нее (проще говоря, своровать) историю присоединенных регионов: прежде всего, Украины и Литвы.

III

В данном экскурсе, по объективным причинам, мы не можем подробно говорить о каждом из упомянутых сюжетов, но есть один принципиально важный. Новая история России, безусловно, начинается с преобразований Петра I. Однако, вопреки привычной формулировке с критерием «водораздела» по времени, я бы означил эту историю по сословиям: так сказать, с точки зрения развития российского общества как явления. Петр поделил Россию на два общества, которые затем продолжили существовать в двух разных временах: дворянство искусственно было «послано» в «будущее», а крестьянство (и производное…) – осталось в прошлом (во всяком случае, простонародная «машина времени» двигалась с сильно меньшей скоростью). Разделение на хозяев и крепостных рабов началось давно, но теперь оно начало приобретать эстетический, цивилизационный характер! Постепенно они уже по-разному одевались, говорили физически на разных языках, дворяне перенимали мифологию великой европейской античности и идеи Просвещения, учились и жили в Европе, женились и выходили замуж за европейцев (прежде всего, за немцев). Да, еще долго все подобное было неуклюжим (что ярче прочих высмеивал А.С. Грибоедов), но тем не менее разделение стало весьма явственным. И 1812 год – показательнейший пример абсолютного разделения двух частей населения: война особенно остро вскрыла описанную выше разность.

Безусловно, историю войн и вообще исторических явлений необходимо начинать с хотя бы краткого рассказа о тех, кто стал их главным автором, кто создал инфраструктуру – ибо История создается только личностями. И поэтому, по моему убеждению, самая важная дата российской истории – это не октябрь 1917, не август 1991, не какие-то войны, а август 1689 года, когда юному Петру удалось (все держалось на волоске!) укротить заговор царевны Софьи (1657–1704). Если бы у руля власти осталась эта представительница архаики и мракобесия, то для меня совершенно очевидно, что история пошла бы по совершенно иному сценарию. Не было бы России, по крайней мере, в том виде, как мы ее знаем. Возможно, это был бы провинциальный и небольшой регион «третьего мира», без индустрии, но лишь на забаву заезжим туристам – любителям экзотики и экстрима.

Именно Петр первым запретил рабски падать перед царем на колени, запретил зимой на морозе снимать шапку, проходя мимо царева дома – и пояснил. Можно долго разглагольствовать о жестких методах Петра I в деле создания нового государства, но надо осознать одно: если бы не его срочная переделка страны (вначале верхушки элиты и армии), если бы не неотложный переход на нормы жизни Европы, России бы сегодня не существовало. Я имею в виду, что не было бы не только империи (позитивное или негативное от ее появления в мировой Истории – тема отдельного исследования), но и вообще страна вскоре распалась бы на провинциальные и недоразвитые архаичные части.

Стоит также напомнить, что при Петре I впервые появилась русская регулярная армия, но создана она была иностранцами и исключительно по европейским лекалам. Кстати, и сами слова «регулярная» «армия» – снова нерусские (как и: «униформа», «инфантерия», «кавалерия», «артиллерия», «инженер», «генерал», «фельдмаршал», «солдат», «драгун», «улан», «гусар», «кирасир», «гвардия», «дивизия», «батальон», «баталия», «флеши», «марш», «гимн», «флаг», «фронт», «реляция», «дипломатия», «контрибуция», «империя» и т. д.). У ее истоков были полки так называемого иноземного строя и «потешное войско» юного Петра Алексеевича. Во главе первых двух полков – Преображенского и Семеновского – стояли Юрий (Георгий) фон Менгден (Юрий Андреевич Фамендин) (около 1628–1703) и Иван Иванович Чамберс (John Chambers: 1650–1713), а «крестным отцом» российской гвардии стал начальник войск иностранного строя (на службе русского царя) Патрик Леопольд Гордон оф Охлухрис (Patrick Leopold Gordon of Auchleuchries): в России известен как Пётр (или Патрик) Иванович Гордон (1635–1699).

А началось само «потешное войско» с того, что капитан «Федор» Зоммер (огнестрельный мастер) построил в «потешном» селе Воробьево небольшую игрушечную крепость с пушками, стрельбой из которых «потешил» Петра Алексеевича в День его рождения. В 1684 г. в подмосковном селе Преображенское голландцем Францем Тиммерманом (Frans Timmerman: 1644–1702 (по другим данным – 1710)) был возведен «потешный» городок «Пресбург»; он же учил Петра всем необходимым наукам, и еще один голландец Карштен Брандт (Carsten Brandt: около 1630–1693) начал обучать царевича строительству и управлению кораблями.[154]

Как писал отечественный исследователь (кстати, происходивший из помещичьей семьи) и кадровый офицер Л.Э. Шишко, рассказывая о влиянии европейской цивилизации и Ф. Лефорта (фр. François Le Fort, нем. Franz Jakob Lefort: 1656–1699) на сознание Петра, царевич «увидел своими глазами, что иностранцы во всяком деле понимали больше русских».[155]

Таким образом, разного рода комические россказни об «исконности», о «превосходстве» «чудо-богатырей» (между прочим, именно этим определением в частной переписке А.В. Суворов (1730–1800) именовал генерала Бонапарта!)[156] у ученого могут вызвать лишь саркастическую улыбку. Важнейший элемент цивилизации (регулярная армия) пришлось завозить из «бездуховной» Европы (а как же пресловутое «импортозамещение»?): и это произошло всего за столетие (время жизни одного долгожителя) до войны 1812 года! А почему сами не сумели? Более того: весь восемнадцатый век русская армия реформировалась и все обучение шло по европейским образцам, по немецким и французским учебникам, а непосредственно перед войной 1812 года армейские реформы прошла именно по французскому образцу, причем руководили ей, в большинстве своем, иностранные по происхождению офицеры. Именно по европейским учебникам и мемуарам набирался знаний тот же М.И. Кутузов (кстати, лечился от ран он также в Европе).

Возникает логический (для здорового мозга) вопрос: зачем идти (например, в 1799, 1805–1807, 1812–1815 гг.) воевать с теми, у кого заимствуешь все главные элементы цивилизации (эстетику, ученых, новшества техники и искусства, модель армии, все основные слова – термины науки и культуры)? Ну еще ладно бы воевать: повод для демонстрации известной биологам доминантности всегда найти можно, но вести себя неблагодарно, быть «Иванами, не помнящими родства» (забывшими родительскую европейскую цивилизацию) – это уже совсем постыдно (и, что опаснее, неэффективно). Постепенно и подданные русского императора стали развивать науку и технику, мы помним имена восхитительных по своему таланту людей, но все это произошло только после принятия цивилизационной модели из Европы.

Я нарочито перечислю ряд важных преобразований и установлений Петра I, чтобы читателю было наглядно видно, что базовые явления цивилизации появились в России всего-то за век до войны 1812 года. Итак:

– Учреждена Школа математических и навигационных наук (главные специалисты-учителя – из Европы).

– Открыты артиллерийская, инженерная и медицинская школы, а также морская академия.

– Создан русский флот.

– Созданы горные школы при Олонецких и Уральских заводах, «цифирные школы» и первая в России гимназия.

– Петр приказал устроить новые типографии, в которых за 1700–1725 было напечатано 1 312 наименований книг: подчеркну, что это в два раза больше, чем за всю предыдущую историю русского книгопечатания! В невероятно бедном и архаичном русском языке (на нем невозможно было объяснять явления современной науки и искусства) вскоре появилось несколько тысяч новых слов, заимствованных из европейских языков (к вопросу о «бездуховной» Европе)! Именно с эпохи петровской попытки перерождения России в Европу непригодный к современности русский язык обогатился важнейшими терминами, среди которых, к примеру: алгебра, акт, аренда, тариф, глобус, компас, амуниция, ассамблея, оптика, апоплексия, лак, крейсер, порт, корпус, армия, капитан, генерал, дезертир, кавалерия, контора и т. д. Сегодняшние невежественные казенные «профессиональные» патриоты даже не ведают, что эти уже ставшие привычными слова – голландские: флаг, флот, балласт, буер, ватерпас, верфь, гавань, дрейф, лавировать, лоцман, матрос, рея, руль, штурман и т. д. Вы можете себе такое представить: слова «флот» и «флаг» появились в России всего за век до защиты «исконности» и флага?! А ведь Голландия в 1812 году – это часть империи Наполеона. И за упомянутое столетие сама Франция («басурманская» и «вражеская») одарила нищий на язык «Третий Рим» важнейшими понятиями, как то: режиссер, актер, антрепренер, афиша, балет, жонглер, бюро, будуар, буржуа, деклассированный, деморализация, департамент витраж, кушетка, ботинок, вуаль, гардероб, жилет, пальто, кашне, кастрюля, махорка, бульон, винегрет, желе, мармелад, батальон, гарнизон, пистолет, эскадра и др.[157] Отмечу, что взамен Западной Европе (странам формирования будущей Великой армии Наполеона) России предложить было решительно нечего. Безусловно, много десятилетий спустя очень конкретные граждане России (а не некий аморфный «народ») смогут внести свой весомый вклад в мировую науку и культуру, но это стало возможным исключительно благодаря заимствованию цивилизационной базы с Запада. И данная основанная на первоисточниках и здравом смысле монография, и даже самые преступные и примитивные пропагандистские сочинения эпохи Российской империи и СССР – все эти столь разные по смыслу и значению произведения обязаны своим существованием европейским словам, формулам, идеям и образам.

Словарь иностранных слов в русском языке (1865 г.). Из личной коллекции Е. Понасенкова, публикуется впервые.

– Появилась первая (!) русская газета.

– Проведена реформа церковного управления (средневековые порядки постепенно отходили в прошлое).

– Учреждена Академия наук.

– Строительство современного и, что концептуально важно, каменного города по европейскому образцу (Санкт-Петербург).

– Создание принципиально новой общественной среды: появились театры и ассамблеи (где танцевали и светски общались, а не просто напивались, как это происходило долгие века «исконности»).

– Петр I учил население России уважать самих себя. 10 января 1702 года царь приказал подписывать челобитные полными именами, а не уничижительными полуименами или прозвищами. Специальными указами он запретил насильственную выдачу замуж: Петр пытался бороться с положением, при котором к женщине относились как к вещи.[158]

Все перечисленное было создано знаниями, талантом, энергией и трудом европейских архитекторов, художников, военных, ученых, инженеров, врачей и учителей. Психически адекватно ли и достойно ли после подобного вклада главного в историю страны – цивилизацию – называть Запад «враждебным»?! Можно много раз повторять один и тот же вопрос: а где же «исконные» русские? Где их изначальные изобретения, придание в данном случае военным явлениям конкурентоспособной формы? Теперь, зная вышеизложенные факты, непросто найти основания для черносотенства и пропаганды «величия» на сермяжной националистической почве.

В связи с этим можно вспомнить слова современника событий войны 1812 года – П.Я. Чаадаева: «Есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну конечно иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов. Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения…».[159]

И еще одно мнение того же П.Я. Чаадаева (1837 г.): «Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма старых наций, созревших в умственном труде, просвещенных научным знанием и мышлением; мы любим наше отечество еще на манер тех юных народов, которых еще не тревожила мысль, которые еще отыскивают принадлежащую им идею, еще отыскивают роль, которую они призваны исполнить на мировой сцене; наши умственные силы еще не упражнялись на серьезных вещах; одним словом, до сего дня у нас почти не существовало умственной работы».[160]

Показательно, что позорная буффонада борьбы с «западным влиянием», дурно влияющим на благостную «исконность», уже случалась в российской истории: отчасти она была следствием политики самодержавия, попавшего в кризис и пытавшегося вместо реформ проводить репрессивные действия – отчасти просто по глупости и невежеству отдельных лиц. Для примера процитирую запись из дневника Александра Васильевича Никитенко (1804–1877) – историка литературы и цензора (!) при Николае I (20 декабря 1848 года): «Теперь в моде патриотизм, отвергающий все европейское, не исключая науки и искусства, и уверяющий, что Россия столь благословенна Богом, что проживет одним православием, без науки и искусства. Патриоты этого рода не имеют понятия об истории и полагают, что Франция объявила себя республикой, а Германия бунтует оттого, что есть на свете физика, химия, астрономия, поэзия, живопись и т. д. Они точно не знают, какою вонью пропахла православная Византия, хотя в ней наука и искусства были в страшном упадке.

Видно по всему, что дело Петра Великого имеет и теперь врагов не менее, чем во времена раскольничьих и стрелецких бунтов. Только прежде они не смели выползать из своих темных нор, куда загнало их правительство, поощрявшее просвещение. Теперь же все подпольные, подземные, болотные гады выползли, услышав, что просвещение застывает, цепенеет, разлагается».[161]

Несколько лет назад отечественные пропагандисты узнали из западных книжек и СМИ модное слово «геополитика»: и ныне эта коллективная «Эллочка Щукина» (персонаж бессмертного произведения И.А. Ильфа и Е.П. Петрова «Двенадцать стульев») прилаживает его безо всякого смысла ко всему подряд – лишь бы обелить захватнические войны ряда русских царей и советских нерусских вождей. Что же: да, если вы начинаете захватывать все подряд – и вырастаете из небольшого по размерам княжества в «одну шестую часть суши», то у вас совершенно точно появятся «геополитические проблемы и вызовы»! Но кто в этом виноват? Кто это постоянно усугублял? А применительно к теме нашего исследования я должен сразу расставить все точки над «i»: в эпоху Наполеона у России и Франции физически не могло быть геополитических противоречий – ибо они располагались на разных краях континента! Однако невежественные писаки, как я уже говорил, умудряются этим броским иноземным словом оправдать любые маразматические и хищнические действия сменяющих один другой режимов. Если оккупировать половину Польши, то автоматически рождается «геополитика» с Германией, если выдумать монструозную идею «братства славянских народов» – то вскоре вы вполне можете развязать Первую мировую войну (как это сделал фактически поддержавший сторону цареубийцы Николай II: я напомню, что застреленный сербским националистом Гаврилой Франц Фердинанд Карл Людвиг Йозеф фон Габсбург (1863–1914) был наследником престола Австро-Венгрии). Преступная вероломная война и оккупация части Финляндии, которую произвел И. Сталин, вскоре сыграет трагическую роль в период блокады Ленинграда.

Кстати, о Ленинграде – а вернее, о Петербурге: о городе, который мне очень и очень эстетически дорог. Сегодня только историки-специалисты по конкретному месту и времени помнят, что на его месте было не только болото, но еще и шведский город! Город Ниен (швед. Nyen) имел свою крепость – Нюенсканс (швед. Nyenskans – «Невское укрепление»), которую в России называли «Ниеншанц». Сегодня на том месте располагается Красногвардейская площадь. Подчеркну: центральное укрепление крепости в 1812 году еще существовало – и было срыто только во второй половине девятнадцатого века![162] Все сие – к давнему вопросу об «исконности».

Историк – не должен быть ни государственно ангажированным пропагандистом, ни шибко впечатлительным новеллистом, он, скорее, патологоанатом от Прошлого: нам важно узнать факты и оценить причины жизни и смерти явлений. Поэтому у меня нет задачи, так сказать, «заламывать руки» от негодования в смысле войн и завоеваний. Но именно поэтому я должен охладить и психически неадекватные истерики тех, кто громко удивляется: почему же страну, которая так много чего оккупировала, не все те, от кого отторгли территории и кто был поглощен, готовы пламенно любить?! Надо просто уметь хладнокровно-научно констатировать: да, исторически государство прошло именно такой путь (т. к. была выбрана экстенсивная модель развития). Для одних регионов приход Российской империи был явлением положительным, прогрессивным: именно через нее, к примеру, многие среднеазиатские этносы (а также кавказские горцы) получили азы европейской цивилизации и перешли к оседлому образу жизни, появились города, письменность, медицина, наука. В других областях (западных) – подобные присоединения и аннексии часто были несчастьем, потому что они подпали под управление менее культурно развитой системы (именно из-за этого одним из самых преданных Наполеону контингентов Великой армии был польский корпус!). Но в обоих случаях главный груз потерь убитыми в войнах и главные траты на развитие или подавление восстаний лег именно на русский народ – именно от него собственные правители (часто немцы по происхождению) потребовали наибольших жертв и энергии.

Как же оценивали происходившее в ту эпоху современники утверждения имперской идеологии? Если речь не идет об официальных деятелях, то мы находим весьма неожиданные мысли. К примеру, вспоминается сентенция известного русского предпринимателя и мецената, почетного члена Академии художеств Василия Александровича Кокорева (1817–1880): «Умножать войска, усиливать доходы, устрашать другие народы, распространять свои области, иногда не без неправды – таково было наше стремление… О духовном усовершенствовании мы не думали; нравственность народную развращали; на самые науки смотрели мы не как на развитие Богом данного разума, но единственно как на средство к увеличению внешней силы государственной».[163]

Другой интересный и столь же неожиданный (просто возмутительный!) факт. Еще в конце 1780-х годов русский исследователь истории и философии, публицист, член Российской академии наук Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790) написал сочинение «О повреждении нравов в России», где резко критиковал политику правительства Екатерины II и нравы придворной среды. В числе прочего он коснулся и вопроса «похищения» (?!) Россией Крыма: «Приобрели или, лучше сказать, похитили Крым, страну, по разности своего климата служащую гробницею россиянам. Составили учреждении, которые не стыдятся законами называть, и соделанные наместничествы наполня без разбору людьми, с разрушением всего первого ко вреду общества, ко умножению ябеды и разоренья народного, да и за теми надзирания не имеют, исправляют ли точно по данным наставлениям. Испекли законы, правами дворянскими и городовыми названные, которые более лишение, нежели дание прав в себе вмещают и всеобщее делают отягощение народу».[164]

И далее – он же о российских судьях: «Гражданские узаконении презираемы стали. Судии во всяких делах нетоль стали стараться объясняя дело, учинить свои заключении на основании узаконеней, как о том, чтобы, лихоимственно продавая правосудие, получить себе прибыток или, угождая какому вельможе, стараются проникать, какое есть его хотение; другие же, не зная и не стараяся познавать узаконении, в суждениях своих, как безумные бредят, и ни жизнь, ни честь, ни имения гражданския не суть безопасны от таковых неправосудей».[165]

В связи с этим о финале Российской империи мне кажется, по крайней мере, примечательной дневниковая запись знаменитого русского историка, археографа, академика АН СССР Степана Борисовича Веселовского (1876–1952). Оговорюсь, что мое мнение может не совпадать с мнением давно ушедших из жизни исторических персонажей – и процитирую (по фрагментарной публикации, осуществленной Российской академией наук в 2000 году): «28.03.1918. Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более, чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т. е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом. Если бы не мировая война, то м(ожет) б(ыть) еще десяток-другой лет недоразумение осталось бы невыясненным, но конец в общем можно было предвидеть. Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главн(ым) образом иностранных, особенно немецких, инструкторов и поддерживал ее выносливостью, плодливостью и покорностью, а не способностью прочно усваивать культурные навыки, вырабатывать свое право и строить прочные ячейки государства. Выносливость и покорность ему пригодятся и впредь, а чтобы плодиться, придется, пожалуй, отправляться в Сибирь».[166]

Также интереснейшим образом звучит и последняя запись, сделанная академиком С.Б. Веселовским 20 января 1944 года: «К чему мы пришли после сумасшествия и мерзостей семнадцатого года? Немецкий коричневый фашизм – против красного».[167]

Однако вернемся немного назад и поговорим об аналогиях. Важная тема: как мы увидим в основных главах, посвященных событиям 1812 года, тогда параллельно с военными действиями против армии Наполеона в России происходила настоящая гражданская (крестьянская, но не только) война. Симптоматично, что уже не первую масштабную гражданскую войну официальная пропаганда выдает за «отечественную». Так было и с 1612 годом.

Я напомню, что полный разлад и беспорядок в России конца шестнадцатого – начала семнадцатого века подготовили и спровоцировали сумасбродные репрессии Ивана Грозного и проигранные им же экспансионистские войны. Отмена Юрьева дня и почти окончательное закрепление крестьян в крепостном рабстве еще более усилило недовольство основной части населения. Экономические, политические и национальные противоречия обострились. Именно в этой обстановке начался процесс, получивший название «смута». При этом оба «Лжедмитрия» имели большую поддержку среди народных низов, а правительство Семибоярщины отражало надежды значительной части правящего сословия. Именно Семибоярщина считалась легитимным органом управления (если в то время о подобном вообще можно было говорить), причем в него входил и дядя будущего царя Иван Никитич Романов, по прозванию Каша (1560-е – 1640). Это правительство призвало польского королевича Владислава (будущий Владислав IV /Władysław IV Waza/: 1595–1648) и войсковой контингент для защиты (под которой находился и будущий царь Михаил Романов!).

А что мы знаем про этнический состав отряда, предположим, Лжедмитрия II? Обращаемся к «Регистру войска польского, которое есть под Москвой» (находится в библиотеке Ягеллонов /Biblioteka Jagiellońska/ в Кракове: рукопись 102, стр. 316–317). В отряде состояло 10 полков общей численностью 10 500 воинов, но они лишь номинально назывались «поляками»: ведь войско включало 5 000 казаков под командованием Александра Юзефа Лисовского (1580–1616) и 4 000 – казаков под начальством главы Казачьего приказа Ивана Мартыновича Заруцкого (? – 1614).[168] Таким образом, поляков могло быть не более 1 500 человек: и то в Речи Посполитой (в Польше) тогда обитали предки современных белорусов, литовцев и украинцев. Причем в подчинении Лисовского было очень много и русских крестьян, участвовавших в восстании И.И. Болотникова (1565–1608)!

В итоге о каком «иноземном нашествии» может идти речь? Это всего лишь бардак и война всех против всех в провинциальной не оформившейся цивилизационно стране (или даже стороне).

Памятуя о деятельности на стороне Лжедмитрия II атамана донских казаков (и одновременно фаворита Марины Мнишек) И.М. Заруцкого, мне невольно вспоминается почти полностью забытое историками, но показательное донесение генерал-губернатора Москвы Ф.В. Ростопчина (1763–1826) императору Александру I уже в 1812 году: «Я старался узнать образ мыслей Платова. Я жил рядом с ним. Он суетен, болтлив и отчасти пьяница. Я заключил, что теперь не следует раздражать этого человека. По неудовольствию Кутузов преследует его, а тот носится с вредными замыслами, говорит, что Бонапарт делал ему и казакам предложения, что при дурном обороте дел он знает, как ему поступить, что казаки за ним пойдут и пр.»[169] Этот документ почему-то не любят использовать мои коллеги (или не знают о нем —?), но из него явственно следует, что знаменитый атаман донских казаков М.И. Платов (1753–1818) готов был перейти в стан нового «Лжедмитрия», но уже в 1812 году. В следующих главах мы достоверно и документально узнаем, что казаки не столько участвовали в серьезных скоординированных боевых операциях, сколько вполне самостоятельно налетали на транспорты противника, однако грабили не только их, но и русские населенные пункты – и даже монастыри!

Вообще же с национальными окраинами возникала масса проблем. Показательно, что газета «Литовский курьер» (№ 74) 29 августа 1812 так расценила взятие (с точки зрения редакции, освобождение) Смоленска Наполеоном: «Итак, Смоленск – эта знаменитая вотчина наших предков, снова увидел своих прежних соплеменников, вступающих в его стены бок о бок с непобедимыми французскими войсками: тех, кто заслужил на славном поле брани похвалу и внимание величайшего Мирового Героя, сумели привлечь его милостивые взоры на нашу Родину, растерзанную неслыханными в истории злодеяниями (имеются в виду разделы Польши, в которых самым агрессивным образом участвовала Россия – прим. мое, Е.П.)».[170]

Продолжая тему «смуты»: всегда комично наблюдать за виражами государственной пропаганды. Например, в период первых двадцати лет после Октябрьского переворота она разворачивалась «на 180 градусов»: в итоге сегодня многие психические жертвы этой пропаганды, приматы с паспортом и когнитивным диссонансом, умудряются восхвалять православного царя (с Кровавым воскресеньем в биографии) и большевика-уголовника Кобу (кстати, учившегося в церковно-приходской школе). В связи с этим любопытно процитировать характерный стих из официозного издания 1930 года. Молодой литератор Джек Алтаузен (Я.М. Алтаузен: 1907–1942) писал:

Я предлагаю Минина расплавить,
Пожарского. Зачем им пьедестал?
Довольно нам двух лавочников славить,
Их за прилавками Октябрь застал,
Случайно им мы не свернули шею
Я знаю, это было бы под стать.
Подумаешь, они спасли Расею!
А может, лучше было не спасать?[171]

А знаменитый «народный» писатель и поэт Демьян Бедный (наст. имя – Е.А. Придворов: 1883–1945) на страницах «Правды» 7 сентября 1930 года (стр. 5) бичевал «родимые пятна» еще основательнее:

Сладкий храп и слюнищи возжею с губы,
В нем столько похабства!
Кто сказал, будто мы не рабы?
Да у нас еще столько этого рабства…

Чем не хвастались мы?
Даже грядущей килой,
Ничего, что в истории русской гнилой,
Бесконечные рюхи, сплошные провалы.

А на нас посмотри:
На весь свет самохвалы,
Чудо-богатыри.

Похвальба пустозвонная,
Есть черта наша русская – исконная,
Мы рубили сплеча,
Мы на все называлися.

Мы хватались за все сгоряча,
Сгоряча надрывалися,
И кряхтели потом на печи: нас – «не учи!»,
Мы сами с усами!..

И подобное «безобразие» писалось в стране Советов, которую ныне так защищают «имперцы» и поборники «исконности». Да: «все смешалось» в доме отечественной казенной пропаганды и ее шутов, а также «заболевших» жертв.

Отдельная большая тема истории древней России – крепостное рабство. В данной монографии у нас нет возможности остановиться на этом сюжете подробно, но стоит знать важные нюансы. Изначально крестьянское население Древней Руси было свободным, при этом известна и определенная небольшая часть населения, которая состояла в рабстве классического типа: рабы происходили в основном из числа пленников и их потомства.[172] И только постепенно, во многом вследствие залога и долга (а долг происходил от бедности земли и неверных методов ее использования) перед приближенными дружинниками князей, большинство крестьян впадали в зависимость, которая за несколько веков из экономической переросла в личную и полную. И вся эта раболепная «прелесть» идеологически обеспечивалась православной церковью, которая сама (особенно при взаимопомощи Золотой Орды) стала крупнейшим феодалом. Подчеркну: в отличие от древней Европы и США известного периода, в России рабами стали не пленники, чужие этносы или расы – а миллионы соплеменников.

Но мало этого! Если ранее (до создания иностранцами при Петре I русской регулярной армии) стрельцам и прочим платили, то теперь появляется жесточайшая и весьма «тощая» для солдат штука – рекрутский набор! Парней по большей части из крестьянских семей (но вообще из всех податных сословий) забирали на 25 лет, причем значительная их часть не переживала срок службы – и все в итоге отрывались от своего сословия,[173] становились, так сказать, деклассированным элементом (это сыграет негативную роль в 1812 г., когда русские солдаты начнут грабить русские же города, села – и саму Москву!). Если забранный в рекруты был уже женат, то судьба его супруги становилось печальной и позорной: «солдатки», как правило, практически автоматически становились наложницами либо старика-отца солдата, либо помещика, либо его приказчиков. Полную ограничений и телесных наказаний голодную солдатскую жизнь без всяких перспектив, кроме смерти (это вам не свободное общество, где, как в наполеоновской Франции, «каждый французский солдат носит в своем ранце жезл маршала Франции»), власти самым наглым образом стали именовать «священным долгом». И такой «долг» русские солдаты отдавали, погибая за все подряд авантюры Гольштейн-Готторпских правителей (т. н. «Романовы» после Карла Петера Ульриха – Петра III), за маниакальную зависть Александра I к блистательному Бонапарту, за интересы английской торговли, за восстановление на французском троне престарелого подагрика графа Прованского (Людовик XVIII: 1755–1824). В двадцатом веке эту линию поведения немецких по крови монархов унаследовали и использовали советские, вышедшие из незнатных социальных слоев и разных этносов вожди. И именно «долгом» (и, что характерно, «священным») лицемерные «повара» от имперской идеологии приправляли жирные призывы, например, к кровавому подавлению восстаний поляков за независимость и тому подобное.

Итак, российское государство отныне требовало от подданных не только платить налоги и строить на болотах Европу, но и за просто так отдавать своих сыновей. Население это восприняло весьма нервозно – отсюда череда крестьянских волнений и подспудно тлеющая гражданская война, которая, как мы скоро узнаем, в 1812 году разгорелась не на шутку. Конечно, петербургские чиновники прилагали все усилия, чтобы скормить русскому простонародью иностранные термины (вроде «патриотизма»…), даже нагло пытались заставить продаваемых отдельно от семьи рабов испытывать невозможные эмоции при слове «родина», но это часто не срабатывало. Именно поэтому рекруты и ополченцы эпохи 1812 года нередко бежали из деревень до набора, занимались членовредительством, чтобы стать непригодными, дезертировали из русской армии тысячами (!) уже в ходе войны 1812 года (многочисленные документы, исходящие лично от М.И. Кутузова и его подчиненных, мы процитируем в соответствующих главах). Из-за этого монструозная машина императорской жандармерии, сыска и пропаганды ставила все новые рекорды своей деятельности. И все перечисленное, естественно, скреплялось церковной пропагандой: я напомню, что в ту эпоху (1721–1917) действовал так называемый Святейший правительствующий синод (дореф. рус. – Святѣйшій Правительствующій Сѵнодъ) – фактически министерство от православия (императора в нем представлял обер-прокурор Синода), которое послушно служило обеспечению покорности рабов живущим на европейский манер хозяевам.

Все это продолжалось очень долго: крепостная зависимость сменилась колхозной (даже паспорта крестьянам разрешили выдавать лишь в 1974 году, а начали это осуществлять с 1976 г.!), императорско-православную идеологию заменили пропагандой вождизма и коммунизма (а затем все вышеназванное смешали в абсолютно трагикомичный и очень опасный «винегрет»). В итоге Россия не поспела сначала в XIX, затем в XX, а потом – в XXI век. От всего этого стал развиваться психологический комплекс ущербности, часто выплескивающийся в агрессию в отношении тех, кто шел более свободным путем и имел больше успехов в прогрессе. Замечу, что сегодня мы наблюдаем особо острый случай действия подобного комплекса еще на одном примере: я говорю о массовых проявлениях терроризма среди оставшихся в средневековье или даже в первобытности исламских экстремистах (простое нажатие кнопок на подаренных западным обществом телефонах и прочих устройствах не помогают пройти непройденную часть эволюции). Однако – снова о России. Давнее чванство «особым путем» передвигалось рука об руку с регулярными плаксивыми криками о «вставании с колен» (зачем же вставать из подобной позы, если вы уже на вершине «духовности» и потрясающего воображение «особого» развития?). И далее, очевидно, следует движение по кольцевой… дороге пройденного.

Российская империя в эпоху войны 1812 года

Музыка на французский лад, марши французские, ученые французские.

Из доклада посла в Петербурге Армана Огюстена Луи де Коленкура

…22-го <октября> прикащик мой поехал в Ярославль и повез Макарку отдать в ополчение за пьянство.

Из дневника за 1812 год князя Д.М. Волконского

Ему будет поставлен памятник. Но если предположить, что человек этот предстал бы перед одним из наших военных советов или английским трибуналом, кто мог бы поручиться за его голову?

Жозеф де Местр в письме королю Сардинии о М.И. Кутузове, 1813 г.

На патриотизм стали напирать. Видимо, проворовались.

М.Е. Салтыков-Щедрин

Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.

П. Смирновский, Учебник русской грамматики (эпиграф к роману В.В. Набокова «Дар»)

В этой важной главе мы более пристально приглядимся к стране, в которой предстоит разыграться действу под названием «война 1812 года» или «Русская кампания Наполеона». Что представляла собою Россия в ту пору? Кто стоял во главе государства? Как относились друг к другу разные слои населения? Во что они верили или не верили? Как можно охарактеризовать место России в Европе и мире? Обладала ли актуальная культура и искусство России той эпохи национальной самобытностью – или они являлись привнесенными извне элементами. В конце концов, корректно ли говорить о существовании единого народа, нации? Естественно, подобная широчайшая проблематика будет мною описана в стиле мозаики: в рамках данной монографии совершенно невозможно (да и не нужно) раскрыть все стороны общественной, социальной и экономической жизни России. Каждой отдельной небольшой теме уже посвящено множество специальных исследований: и моя задача в обзорном стиле рассказать об их выводах – или выявить то, на что мои предшественники не обращали внимания, либо понимали неверно.

Необходимо заметить, что в эпоху 1812 года Россия была государством, скажем так, странным. Император был представителем инородной династии Гольштейн-Готторпов, причем он оказался на троне в результате убийства собственного отца. «Исконная» религия была заимствована через погибшую несколько веков назад Византию из Древней Иудеи. Слово «царь» происходило от европейского корня, но авторитарная власть царя в корне противоречила европейским нормам того времени. Гимна у государства не было, а затем (в 1816 г.) стали использовать чужую мелодию – «God Save the King/Queen»:[174] то есть заимствовали гимн соперничающей на морях и в Восточном вопросе Англии (своих слов и музыки не нашлось…). Главными символами были – Царь-пушка, которая никогда не стреляла, и Царь-колокол, который никогда не звонил. Восхитительный поэт и литературный критик Пьер Жюль Теофиль Готье (1811–1872) так описывает свое впечатление от Царь-колокола: «…его можно принять за бронзовую хижину, тем более что широкий пролом в его стенке образует словно некую дверь, через которую свободно, не приклонив головы, пройдет человек».[175] Единого свода законов империи еще не существовало.

На троне России оказывались случайные люди из мелких немецких земель. Кто-то был более способным, кто-то менее. Екатерина II, к примеру, обладала темпераментом и властностью. Однако мало кто знает, что расточительная и оттого нуждающаяся в больших суммах дама, среди прочего, торговала военными секретами собственного государства! Так, посол Англии сэр Чарльз Уильямс (1708–1759) стал ее близким другом – и часто субсидировал Екатерине большие суммы денег (лишь в 1750 г. – 50 000 рублей, о чем имеются две расписки; затем в 1756 г. – еще 44 000 руб.).[176] За это англичане получали информацию о русской армии и планах наступления (!) во время Семилетней войны. Эти данные поступали в Лондон и в Берлин – королю Фридриху II.[177] После смены посла Екатерина продолжила предавать новую свою родину уже за деньги его преемнику Кейту.[178] Даже идеи устранения собственного мужа-императора Екатерина обсуждала с английским представителем.[179]

Подчеркну, что зачастую внешняя политика Готторпов совершенно не отвечала интересам населения России. Представители этой династии плохо знали и саму территорию собственной страны. Зато огромного размаха достигла пропаганда великодержавной идеологии и заверений в единстве всех сословий вокруг трона подобных торгующих военными тайнами, а затем и «пушечным мясом» (вспомним участие русских армий на деньги Англии в антифранцузских коалициях) «государей». Многие исторические «вехи» были выдумками – либо перевирались в угоду политике.

Среди прочего можно вспомнить, что одной из высших наград Российской империи был орден Александра Невского. Безусловно, этот удельный князь не имел отношения к империи, которая появилась на свет много позднее и взяла для себя в качестве внешней модели декорацию западной цивилизации. Но пропаганда есть пропаганда. Однако из долга перед истиной я должен напомнить несуразные и негероические обстоятельства появления самого прозвища «Невский». Дело в том, что о Невской битве 1240 года повествуется лишь в одной-единственной Новгородской первой летописи, причем весьма коротко и туманно. Сообщается следующее: на кораблях пришли свеи и муромане (их принято считать шведами и финнами), встали лагерем на Неве в устье Ижоры, до Новгорода дошли слухи, что они идут к Ладоге, после чего князь Александр напал на них и победил. Причем в стане противника был убит воевода Спиридон, а «новгородцев погибло: Костянтин Луготиниц, Гюрята Пинещинич, Намест, Дрочило Нездылов, сын кожевника, а всего 20 мужей с ладожанами или меньше».[180] И это все. Ни целей, ни числа противника, ни подробностей боя – ничего.

Однако ученых настораживает другое: две летописи того же периода (Лаврентьевская и Ипатьевская) о победе Александра ничего не сообщают. Под 1240 годом значатся только два события: рождение у отца Александра князя Ярослава дочери Марии и взятие Киева татарами.[181] Неужели тема рождения очередного отпрыска князя важнее, чем победа его сына над иноземцами? Еще больше вопросов вызывает полное молчание шведских хроник, которые так дотошно регистрируют даже самые мелкие стычки, включая проигранные. Только в написанном через полтора века (!) церковном житии уже объявленного «святым» Александра появляются некоторые подробности сражения. Но подробности эти кажутся совершенно нелепыми (что есть суть житийного жанра): начиная с того, что шведами предводительствовал король (который появился в этой стране только в 1250 году), и заканчивая «врагами, перебитыми ангелом Божьим» во время отступления.

Другим примером перевирания (отчасти комического) истории было «празднование» Бородинской годовщины, устроенное Николаем I. Он даже разыграл бой, лично отдавая приказы своим войскам. В ходе этого мероприятия история, ошибки М.И. Кутузова были «исправлены» – и русские легко и быстро победили других русских, изображающих французов.[182] Забегая вперед, но не выбиваясь из той же темы, я напомню, что сегодня, к примеру, федеральный министр не стесняется открыто заявлять, что ложь об истории в государственных идеологических целях – это не позор и стыд, а хорошее дело. Даже местные диктаторы прошлых времен лицемерно заявляли, что «мы – за правду»: сейчас же процесс пошел уже в непотребном направлении.

Однако агитки и пропаганда никогда в итоге не могли уберечь ни Российскую империю, ни СССР от краха. Так, в 1912 г. Манифест императора «О праздновании 100-летнего юбилея Отечественной войны» завершался просьбой к богу ниспослать «святую помощь Свою в исполнении непоколебимого желания Нашего – в единении с возлюбленным народом Нашим направлять судьбы Державы Нашей к славе, величию и преуспеванию ее».[183] В рамках того же юбилейного года властью были организованы «торжественные богослужения и церковные парады при широком ознакомлении подрастающего поколения и народа со значением празднуемого события для России, – путем бесед и популярных чтений».[184] Кроме того, предпринимались «театральные представления патриотического содержания», а также «раздача учащимся книг, брошюр, памятных листков, художественных картин, относящихся к войне 1812 г., и изображений Императора Александра Благословенного и его сподвижников».[185] Но, как мы знаем, Ч. Дарвин и История ниспослали Николаю Кровавому и его режиму революцию и расстрел семьи: пошлая сказка про «Отечественную» войну и «единение вокруг трона» не помогла. И сегодня историкам надо вновь по крупицам собирать правду о далеких событиях 1812 года. Как верно определил блистательный Станислав Ежи Лец: «Чтобы добраться до истоков – плыви против течения».[186]

Продолжим. Важнейшей особенностью России интересующей нас эпохи было то, что все виды эстетики и новшеств копировались из Европы – прежде всего из Франции. Если бы в 1812 г. Наполеон ставил бы целью (а он подобных целей не ставил) покорить Россию или заставить русское общество (обществом в ту пору можно назвать лишь элиту) жить по французским лекалам, то подобное не имело бы смысла: русские сами давно жили как бы французами – только в другой стране. Защищать от внешнего воздействия в самой теории можно лишь некую самость, отдельность, желание жить иначе – но как раз этого ничего и не наблюдалось: наоборот, все французское истерично и восхищенно копировалось и закупалось.

Но дело касалось не только быта – сама система власти (начиная с императорской семьи) была национально инородной. Адъютант М.И. Кутузова А.И. Михайловский-Данилевский записал в дневнике: «Россия представляет собой исключительный пример страны, чьей дипломатический корпус в большей степени состоит из иностранцев. Некоторые из них даже не знают нашего языка, некоторые в России видели только Петербург. Ознакомившись с календарем, я убедился, что из 37 чиновников, служащих России в различных посольствах, лишь 16 имеют русские имена (но и они профессионально и светски общались исключительно на французском языке – прим. мое, Е.П.). Остальных зовут Пфюль, Капо, Поццо (имеется в виду Шарль-Андре Поццо ди Борго (1764–1842) – корсиканец, дальний родственник Наполеона, завидовавший гению, от этого ставший его кровным врагом – и, естественно, пригретый императором Александром; прим. мое, Е.П.), Тейль или еще как-нибудь в этом роде».[187] Здесь же вспоминается и известная язвительная просьба к монарху генерала А.П. Ермолова «сделать его немцем».

Даже и символические памятные символы были заимствованы у «врагов». К примеру, в 1827 г. в Зимнем дворце была создана специальная караульная часть (Рота дворцовых гренадер) из ветеранов войны 1812 г.: вот только нарядили их в известные всему миру высокие медвежьи шапки гренадер наполеоновской гвардии.[188] Как говорится: за что боролись – на то и напоролись. И для создания к 15-летнему юбилею войны грандиозной вазы «Россия» решили пригласить французских художников из Севра: Дени-Жозефа Моро и Фердинанда Давиньона (они же продолжили работу на Императорском фарфоровом заводе, параллельно обучая десятки русских подмастерьев).[189] Кстати, я уточню: ваза эта была античной формы и в ампирном стиле. Вообще же само слово «ваза» заимствовано во второй половине XVIII в. из немецкого языка (die Vase восходит к лат. vas – «ваза, сосуд»).[190] Получается, что в России все иностранное – и только война «Отечественная»…

Если поколение молодых русских дворян 1790-х годов было воспитано французскими эмигрантами-роялистами, а поколение 1800-х гг. росло под знаком восхищения успехами Наполеона, то с 1812 года галломания в воспитании и в образовании лишь усилилась: благодаря некоторым оставшимся на богатом содержании французским пленным и новой волне ознакомления русских офицеров с красотами и новшествами самой французской цивилизации. И уже эти люди стали родителями, которые растили детей в соответствующей системе координат, а образ Наполеона становился со временем все более романтическим.

Александр I

Начнем с главы государства – с «хозяина земли русской». Будущий император Александр I (1777–1825) появился на свет, так сказать, волею случая. Мало кто знает, что у его отца Павла I (1754–1801) совсем недолго была первая жена, но она рано умерла – и Павел Петрович был безутешен. Он не хотел больше жениться, однако хитрая Екатерина II нашла письма покойной, из которых следовало, что она нагло изменяла мужу – и Павел перестал печалиться о ее смерти.[191] Новой его женой стала София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская (1759–1828).

Стоит напомнить, что и Павел I, и Екатерина II были по крови не русскими, а немцами – вообще же со времени восшествия на престол Петра III в России правила Гольштейн-Готторпская династия: «дом Романовых» – это была, так сказать, присказка для местного использования и пропаганды в народной среде. Юный цесаревич Александр рос в чудовищной атмосфере ненависти между бабкой Екатериной и ее сыном Павлом. Дело в том, что, совершив государственный переворот (а затем замучив мужа в тюрьме), Екатерина постоянно чувствовала свою нелегитимность – и недолюбливала сына: ведь он имел больше прав на престол. Она даже забрала к себе внука, который почти не виделся с родителями, и растила его как наследника (в обход сына).[192] В итоге у Александра развилась паранойя и масса комплексов, которые впоследствии сильно отразились на всей его внутренней и внешней политике.

Первой воспитательницей цесаревича стала вдова коменданта г. Ревеля Софья Ивановна Бенкендорф (урожд. Левенштерн), а няней-англичанкой ему служила Прасковья Ивановна Гесслер.[193] В быту его окружали исключительно европейские вещи, символика, языки. По России он не путешествовал. Зато его рано стали приучать к бестолковому шуму военного плаца:

«Но имелись и «издержки» воспитательного процесса. Например, тугоухость Александра Павловича стала следствием очень раннего знакомства с артиллерией. Имелись и проблемы наследственного характера. Как и его мать, императрица Мария Федоровна, Александр I был близорук и постоянно носил лорнеты, привязанные шнурком к правому рукаву мундира. Также известно, что следствием постоянных юношеских простуд стал ревматизм, беспокоивший Александра I на протяжении всей его жизни.

Придворная медицина претерпела серьезные изменения при Александре I. В декабре 1801 г. лейб-медик Яков Виллие регламентировал деятельность придворных медицинских чинов, включив их в «Штат медицинских чинов, непосредственно состоящих при Высочайшем дворе». По этому штату предполагалось иметь 33 медиков, ключевые роли играли четыре лейб-медика и четыре лейб-хирурга. Тогда же расширили штат придворной аптеки».[194]

Всегда важно знать о внешности исторического деятеля (и вообще любого человека): часто она «кодирует» поступки, создает комплексы и т. д. Проанализируем множество написанных с натуры портретов, гравюр,[195] изучим ряд мемуарных источников и посмертную маску. Лицо Александра было весьма заурядным: практически без профиля: короткий, слабо выдающийся носик, белёсые, как бы провалившиеся брови, маленький рот. С юности он начал испытывать проблемы со зрением и лысеть: и уже к 30–35 годам царь был вынужден зачесывать остатки волос ближе к плеши. Современник 1812 года, великий поэт Дж. Г. Байрон (1788–1824), именовал царя исключительно «Александром лысым». Примерно уже в 40 лет у русского монарха начался процесс отложения жира – и в самых, так сказать, неудачных для мужчины местах: в районе таза и груди, появилась толстая складка под подбородком (и он стал еще более напоминать своим видом покойную бабку). Процесс усилился после того, как 19 сентября 1823 года в Брест-Литовске монарха лягнула копытом лошадь, после чего последовала горячка и болезнь.[196] Я полагаю, что было бы интересно поставить тему для «научной» диссертации в поле недавно признанной ВАКом теологии: «Удар православного царя копытом лошади – в свете неисповедимости путей Господних». Однако вернемся к науке.

Итак, Александр I был лысоват, немного глухой, сутулый, а затем и прихрамывающий: но это не мешало ему казаться по молодости лет миловидным. Его мелкие черты лица и женские вкрадчивые манеры, умение лицемерить и хитрить обсуждались при дворе: он даже получил заочное прозвище «Луиза».[197] Возможно, сегодня его поведение покажется неадекватным и карикатурным, но в эпоху 1812 г. подобное могло вызвать лишь легкие пересуды, а некоторым даже нравилось. Камер-паж Дараган свидетельствует о царе так: «…сутуловатость и держание плеч вперед, мерный, твердый шаг, картинное отставление правой ноги, держание шляпы так, что всегда между двумя раздвинутыми пальцами приходилась пуговица от галуна кокарды, кокетливая манера подносить к глазу лорнетку…»[198]

Во всем своем поведении Александр, без всяких сомнений, более напоминал женщину. Когда он проиграл вторую подряд войну, развязанную против Наполеона (талантам и успеху которого царь завидовал), то применил все свои женские чары, чтобы умилостивить Наполеона во время свидания с глазу на глаз в Тильзите. Подобными же методами он действовал и во время следующей их встречи в Эрфурте, когда Россия уже нарушала условия Тильзитского мира, но проблему необходимо было временно замять. Сохранилось показательное письмо Наполеона императрице Жозефине (1763–1814): «Все идет хорошо. Я доволен Александром; он должен быть доволен мной; если бы он был женщиной, я думаю, что это была бы моя возлюбленная».[199]

Практически все современники отмечали его лицемерие, постоянную игру, внезапную истеричную раздражительность.[200] Опытный знаток людского материала, Наполеон, считал русского царя «неискренним»: «это истинный византиец… тонкий, притворный, хитрый».[201] Стоит подчеркнуть, что, за редким исключением, и большинство ученых-историков считают натуру Александра исполненной обмана, недоверчивости, непостоянства, злопамятности и мстительности, а также «духа неограниченного самовластия».[202]

Обратимся к дневнику выдающегося немецкого писателя Карла Августа Фарнхагена фон Энзе (1785–1858): этот документ был издан в Лейпциге в 1868 году и никогда не переводился на русский язык. Поклонник молодой русской литературы (автор статьи об А.С. Пушкине) писал о царе так: «У императора Александра никогда не было того, что называется умом – это сплошная посредственность признает только заурядность (выделено мной, Е.П.). …Ни на одно мгновение не допускает он себя до искренности и прямоты, но вечно настороже. Самые определенные его свойства – тщеславие и лукавство; стоит переоблачить его в женское платье – и он предстанет перед вами в образе тонко выработавшейся женщины. Знаний у него весьма немного, даже по-русски он может толковать только о самых обыденных предметах».[203] Действительно, русский монарх практически не владел русским языком, даже его экземпляр Библии был французским. Знания об окружающем мире, вообще образование его было весьма скудным, а лень довершала умственную неразвитость.[204]

При этом, если Александром овладевала некая мания (как, например, зависть, а затем желание взять реванш за поражения от Наполеона), то он становился невероятно упрямым и деятельным, хотя часто срывался в непоследовательность. Он чувствовал, что семья и придворные его не уважают и даже презирают – и это усугубляло его озлобленность и закрытость от искренних проявлений. Но подобное не мешало ему устраивать картинные мизансцены, часто вышагивать на балах. Характерным женственным жестом его было – всплеснуть руками и закрыть ими лицо. Баронесса дю Монте (ее мемуары также никогда не переводились на русский – и полностью забыты историками) вспоминает: «Он хитер, лукав, скрытен и деспот в глубине души. Он всегда владеет собою и всегда разыгрывает роль; он бывает раздражителен, сердит, но сдерживает себя. Умеет пользоваться ласковым обращением и напугать строгим выговором и суровым обращением».[205] В одном из каталожных описаний гравюры с изображением царя автор описывал предмет так: «…жидкие волосы, натянутая улыбка».[206]

Русским ли «духом» веяло от царя Александра? Обратимся к изысканию на сей счет историка И.В. Зимина:

«…о том, какой размах принимала эта забота (о собственной внешности – прим. мое, Е.П.), свидетельствуют архивные документы. На протяжении многих лет фельдъегеря везли из Парижа для императора любимые им духи. Объемы были просто колоссальны. Например, в начале 1823 г. кн. П.М. Волконский писал в Париж, чтобы посол во Франции прислал «с первым курьером из Парижа, хотя бы 12 бутылок духов Eau de Portugal, а с первою навигациею прислал бы несколько дюжин сих же духов».

И действительно, с началом навигации в Петербург для императора доставили 48 бутылок этих духов. Общий вес «посылки» составил почти 20 кг, поскольку каждый из флаконов весил «по фунту», то есть 400 г. Кстати говоря, за все товары, поступавшие в Зимний дворец, аккуратно платились все таможенные сборы. За посылку уплатили 172 руб. 80 коп. таможенных пошлин. К осени эти запасы были исчерпаны, и в ноябре в Зимний дворец доставили новый груз, состоявший из трех ящиков. В первом находились 72 бутылки любимых духов «Eau de Portugal», во втором – 72 бутылки духов «Eau de Mul d’Angleterre» и в третьем – 72 бутылки духов «Eau de Juare».

Таким образом, только за 1823 г. императору Александру I прислали из Парижа 264 бутылки духов весом по «фунту» каждая, обошедшиеся в 4334 руб. Следовательно, общий вес посылок составил более 100 кг при средней стоимости одной бутылки духов в 16 руб. 41 коп.

Попутно упомянем и о том, что младший брат Александра I, император Николай Павлович, предпочитал духи «Parfum de la Cour», склянка которых всегда стояла на его туалетном столе.

Кроме духов, императору дюжинами везли из Парижа перчатки и другие детали туалета».[207]

В описаниях современников обнаруживается буквально «девичья» жестикуляция Александра. Как-то в конце кампании 1812 г. графиня Шуазель-Гуффье сделала ему комплимент – и вот какова была реакция: «…государь, краснея, закрыл лицо обеими руками и сказал с самой любезной улыбкой: «пожалуйста, без комплиментов»».[208]

Продолжим. Екатерина II умерла внезапно, не успев устранить сына (потому что внука заподозрили в невозможности воспроизвести потомство, но об этом позже) – и на престол взошел Павел I. Он отличался нервным нравом и иногда не вполне адекватным поведением, однако не был чужд здравым идеям и благородству. Тем не менее его действия настроили против монарха аристократию – и последовал очередной дворцовый переворот. Цесаревич Александр заранее знал о нем – и поэтому пятно отцеубийства и нелегитимного начала легли тяжким бременем на всю его биографию. Говоря о русском обществе эпохи, которую у нас сейчас именуют «духовной» и «исконной», небезынтересно вспомнить подробности колоритного убийства Павла 24 марта 1801 года. Предприятие отчасти оплачивала Англия (которая испугалась союза, заключенного Павлом с консулом Бонапартом: об этом подробнее я расскажу в соответствующей главе) через своего посла Чарльза Уитворта (1752–1825), причем деньги на убийство «помазанника Божьего» заговорщикам (православным генералам) передавала любовница посла (и сестра заговорщиков братьев Зубовых) О.А. Жеребцова (1766–1849). Во главе заговора стоял облагодетельствованный императором Павлом петербургский генерал-губернатор, новоявленный граф П.А. Пален (1745–1826). Царя сначала ударили табакеркой в висок, потом задушили шарфом, а затем пьяные русские офицеры еще и прыгали по бездыханному телу «помазанника Божьего».[209] Генералы-участники убийства затем станут «героями» эпохи 1812 года… Подобным подлым кошмаром начался период, вошедший в историю под названием «дней Александровых прекрасное начало».

Кто же вступил на престол огромной империи? Современник эпохи 1812 г., Александр Пушкин (1799–1837), так охарактеризовал императора Александра:

Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.

Я вспомню и еще одно стихотворение А.С. Пушкина, которое долго было под цензурным запретом:

«К бюсту завоевателя»

Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин:
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.

На эти почти неизвестные широкой аудитории строки А.С. Пушкина подвиг увиденный им бюст императора Александра, выполненный с натуры (в Варшаве в 1820 г.) датским скульптором Бертелем Торвальдсеном (дат. Bertel Thorvaldsen: 1770–1844). Дело в том, что выдающийся скульптор весьма проницательно разглядел кошмарную сущность натуры царя: злобу и ущербность – под маской благости. Александр I был действительно человеком болезненно раздвоенным, но он и не мог остаться нормальным: нервные больные среди ближайших предков, а затем воспитание между ненавидящими друг друга родственниками. Еще юношей цесаревич стал свидетелем эксгумации останков деда, убитого по приказу бабки и затем коронованного (!) заново его отцом, который, в свою очередь, был убит уже при его непосредственном участии.

Современный исследователь А.П. Николаев пишет: «Беспринципность и аморальность Александра коробили его блестящего соперника, человека тоже далеко не идеального. В Тильзите императоры обменивались высшими орденами своих держав. Царь опрометчиво попросил орден Почетного легиона для генерала Л.Л. Беннигсена. Не называя причин, Наполеон категорически отказал. Александр понял свой промах и промолчал. Это была еще одна пощечина, нанесенная самодержцу. Наполеон же говорил позднее:

– Было противно, что сын просит награду для убийцы своего отца».[210]

Да, у царя с юности обозначилась лысина (равно как и глухота), он был лицемерен, но, возможно, поэт и кумир поэтов (Наполеон) были чересчур категоричны в оценке его личности и поступков? Давайте выслушаем другие точки зрения – и обратимся к фактам его деятельности. Декабрист Никита Муравьев (1795 или 1796–1843) писал без обиняков: «В 1801 г. заговор под руководством Александра лишает Павла престола и жизни без пользы для России». Выдающийся ум России эпохи 1812 года М.М. Сперанский (1772–1839) «выставлял его человеком ограниченным, равнодушным к пользе Отечества, беззаботным, красовавшимся своею фигурою, свиставшим у окна, когда ему докладывали дела…»[211]

Позднее – во время заседаний Венского конгресса и европейское общество смогло рассмотреть Александра и составить о нем мнение, основанное на близком общении. Высший свет и дипломаты именовали царя не иначе как «фальшивым», не имеющим «морали в практических вопросах», «лишенным нравственных основ, хотя говорит о религии, как святой, и соблюдает обрядовую внешность», «ему кажется, что мир создан только для него». Он «пустозвон», как характеризует Александра австрийский фельдмаршал и дипломат граф Шарль-Жозеф де Линь (1735–1814). Канцлер Пруссии Карл Август фон Гарденберг (1750–1822) в письме к генералу Августу Вильгельму фон Гнейзенау (1760–1831) жалуется на «властолюбие и коварство под личиной человеколюбия и благородных, либеральных намерений». В словах царя «любовь и человечество, а в сердце ложь», – резюмирует архиепископ Игнатий. Лаконичнее всех выразил свою мысль посол Великобритании, ради которой Александр угробил сотни тысяч русских жизней: «честолюбивый, злословящий дурак».[212]

По свидетельству одного современника, царь избегал «бесед с людьми умными. …Среди представительниц прекрасного пола его таланты расцветают и лучше оцениваются, напр., дамы любят аккомпанировать русскому императору, обнаружившему «особенный талант свистеть».[213] Выдающийся русский историк С.П. Мельгунов (1880–1956) упоминает об одном, возможно, пророческом выводе: «Тайная венская полиция предсказывает и последующую судьбу прежнего любимца, баловня Европы: «Он кончит, как отец», – это мнение лиц, хорошо изучивших русского императора».[214]

Вся игра царя в «либерализм» была лишь дешевой комедией – и многие современники понимали это еще до полной победы ада аракчеевщины: «Александр «деспот в полном смысле слова», – говорит де Клемм, наблюдавший царя в Польше в 1818 г. – Он никогда ни на йоту не поступится своей самодержавной властью, несмотря на то, что он почти всегда собой владеет, всякий, бывший свидетелем, как когда он не следит за собой, во всех его чертах отражается черствость, жестокость, проявляющаяся в судорожных гримасах, – тот не ошибется в том, что он деспот…»[215] Из письма 3-го президента США Томаса Джефферсона (1743–1826) от 12 декабря 1818 г.: «Его участье в мнимо-священном союзе, антинациональные принципы, высказанные им отдельно, его положение во главе союза, стремящегося приковать человечество на вечные времена к угнетеньям, свойственным самым варварским эпохам, – все это кладет тень на его характер».[216] Петр Григорьевич Каховский (1797–1826) в письме к Николаю I утверждал: «Император Александр много нанес нам бедствия, и он, собственно, причина восстания 14 декабря». И, наконец, итоговый вывод воспитателя царя Ф.-С. Лагарпа (1824 г.): «Я обольщался надеждой, что воспитал Марка Аврелия для пятидесятимиллионного населения… я имел, правда… минутную радость высокого достоинства, но она исчезла безвозвратно, и бездонная пропасть поглотила плоды моих трудов со всеми моими надеждами».[217]

В 1793 году 16-летнего цесаревича Александра женили на дочери маркграфа Баденского Луизе Марии Августе (в православии – Елизавета Алексеевна: 1779–1826). Этот брак оказался несчастным – никакого серьезного чувства не было: более того – супруг стал издеваться над женой (да и сама глупая и примитивная особа не пылала чувствами к супругу). Несколько позднее посол короля Сардинии граф Жозеф де Местр (1753–1821) писал: «Однако более всего меня печалит удаление друг от друга обоих августейших супругов, которое совершенствуется до такой степени, что я не вижу никакой надежды на столь вожделенное сближение».[218]

Вскоре Елизавета Алексеевна завела себе любовника – красивого польского князя Адама Чарторыйского (одновременно близкого друга царя и министра иностранных дел России!), причем, как ни странно, ее муж всячески способствовал этой связи![219] С.П. Мельгунов анализирует свидетельства очевидцев: «Ольри записывает, что Елисавета «не пользуется любовью государя»: «Известно самым достоверным образом, что единственный мужчина, которого императрица видит с удовольствием и который бывает в ее интимном обществе – кн. Чарторижский»… Об интимных отношениях этих двух лиц говорят будущий посланник в России Людовика Филиппа Барант и близкая ко двору гр. Головина. То же утверждает Наполеон на о. св. Елены, как свидетельствует журнал Гурго. …Барант утверждает, что оба супруга добровольно возвратили друг другу свободу. Мало того, Александр изо всех сил покровительствовал связи с Чарторижским. Барант сообщает, что, когда у Елисаветы родилась девочка и она была показана Павлу, последний будто бы заметил статс-даме Ливен: «Сударыня, полагается ли, что у блондина мужа и блондинки жены может быть ребенок брюнет?» «Государь, Бог всемогущ», – ответила Ливен»».[220]

Да! От друга мужа, Адама Чарторыйского, Елизавета Алексеевна забеременела и родила, но ребенок прожил недолго (1799–1800 гг.). Тем не менее православная царица Елизавета Алексеевна времени не теряла – и вскоре изменила уже А. Чарторыйскому: она нашла себе нового мужчину – эффектного кавалергарда Алексея Яковлевича Охотникова (1780–1807), от которого забеременела и 3 ноября 1806 года родила![221] Вскоре после известия о беременности А.Я. Охотников был убит.[222] Отмечу, что не только царь был иногда жесток с супругой, но и она вела себя с ним грубо: об этом свидетельствуют письма матери «пострадавшего».[223]

А теперь мы вплотную подошли к проблеме сексуальной жизни самого царя. Ученые давно выяснили, что сексуальность, физические пристрастия и удовлетворение (либо неудовлетворенность) самым значительным образом отражаются на поведении и поступках того или иного человека. Как мы знаем, у императора Александра не было детей: проблема отсутствия наследника особенно остро встала в период восстания декабристов. Историки всегда знали о том, что нормальных интимных отношений с женой у царя никогда не существовало,[224] но пытались как-то «изыскать» альтернативу. Некоторые обманулись, поверив в то, что, по всей видимости, специально назначенная еще самой семьей царя на роль «ширмы», красавица Мария Антоновна Нарышкина (урожд. княжна Святополк-Четвертинская: 1779–1854), была его любовницей.[225] Однако не существует репрезентативных документов, подтверждающих их сексуальную связь (хотя бы дневника как у одной известной балерины…). Зато мы достоверно знаем, что она практически открыто (!) жила (помимо официального мужа…) с дипломатом и поэтом князем Григорием Ивановичем Гагариным (1782–1837), а затем и с генерал-адъютантом самого царя, графом польского происхождения, Адамом Петровичем Ожаровским (1776–1855) – и еще со многими другими лицами. Да, таковы были нравы той православной Руси, «которую мы потеряли». Как говорится: деды распутничали. Но почему я упомянул слово «ширма»?

За всю свою жизнь царь, полностью располагающий всем женским (да и мужским) населением России, не был замечен ни в одном романе: ни одна придворная или другая дама не забеременела от него. Согласитесь: точно и научно зная о повадках приматов, о похотливости сильных мира сего, сами собой закрадываются разного рода вопросы. Большинство аристократов, генералов эпохи Александра имели десятки любовниц – тому свидетели множество подлинных документов. Любовные похождения Наполеона также подробно описаны исследователями.[226] Зато царь нарочито и картинно целовал ручки и танцевал с дамами на балах, изображал «рыцарское отношение»; он постоянно пытался создать видимость ухаживания (не менее талантливо, чем, предположим, актер Кевин Спейси…) – часто одновременно за несколькими особами.[227] К чему было тратить столько усилий для создания декорации из несуществующих романов? Что он пытался скрыть? Пытаясь объяснить полное (!) отсутствие у Александра интимных отношений с женщинами, сбившись с ног в поисках хотя бы одной особи, ученые даже выдвинули версию о его кровосмесительной связи с собственной сестрой Екатериной Павловной (1788–1819). Так, еще внимательный исследователь С.П. Мельгунов пытался вникнуть в суть произошедшего:

«Обрисовка отношений Александра к женщинам, имеющая значение для его личной характеристики, требовала бы рассмотрения и его отношений к любимой сестре Екатерине Павловне. В этих доверительных отношениях была доля нежных чувств, выходящих уже за сферу родственной привязанности. Как по-иному рассматривать те нежные письма, которые писал Александр своей сестре? Что означают, например, такие строки: «Helas! je ne sais profiter de mes anciens droits (il s'agit de vos pieds, entendez vous) d'appliquer les plus tendres baisers dans votre chambre a coucher a Twer» (Увы, я не могу воспользоваться своим старым правом осыпать ваши ножки нежными поцелуями в вашей спальне в Твери»).

К сожалению, при опубликовании Николаем Михайловичем переписки брата и сестры, эта переписка подверглась со стороны, как говорят, Николая II строгой цензуре. Переписка дана читателям с большими купюрами. Многое для определения семейных отношений уничтожено еще императором Николаем I. Может быть, истории и не удастся, таким образом, приподнять завесу, скрывающую до сих пор от нас детали деятельности, развивавшейся вообще около тверского салона Екатерины Павловны. Пока, во всяком случае, еще преждевременно строить здесь какие-либо предположения».[228]

В 1947 г. будущий доктор исторических наук В.В. Пугачев прямо утверждал, что «Екатерина Павловна была любовницей Александра» (выделено мной, прим. Е.П.).[229] Но именно сексуальный характер их отношений сохранившимися (после уничтожения семьей Романовых) документами опять-таки не подтверждается (хотя в переписке встречаются слова признания в любви – но подобное было органичным для стиля эпохи). Зато мы знаем о любовной связи (в те же годы) великой княжны с женатым генералом П.И. Багратионом (правда, супруга ему изменяла еще более беспардонно: об этом – ниже), который хотя и был несколько уродлив, но отличался энергичностью.[230] Замечу «в скобках»: в 1809 году Екатерина Павловна все же вступила в близкородственный брак со своим двоюродным братом (их матери были родными сестрами) – принцем Георгом Ольденбургским (1784–1812). Круглолицая, с чересчур пухлыми щеками, Екатерина, отличалась экзальтированным характером, мечтала о власти, пыталась (неудачно) женить на себе императора Австрии – и истероидно подталкивала брата и окружающих к военным авантюрам.

Есть только одно логичное объяснение отсутствия у Александра I активной половой жизни: по всему вероятию, он был импотентом – и это подтверждается рядом источников. Осведомленный и прекрасно знавший царя и его двор немецкий писатель и депутат Франкфуртского национального собрания Эрнст Мориц Арндт (1769–1860) высмеивал картинные потуги Александра ухаживать за «дамочками»: «Придворные врачи говорили по этому поводу, что все это – одна видимость, совершенно безопасная, что мужья без тревоги позволяют ему увиваться вокруг своих жен».[231] Вероятно, лучше и дольше прочих знавший Александра А. Чарторыйский заявляет (еще при жизни Павла – когда цесаревич был молод) уже без обиняков: «Редко, чтобы женской добродетели действительно угрожала опасность».[232] ««Государь любил общество женщин», – свидетельствует одна из поклонниц Александра, гр. Эделинг, рожденная Стурдза, бывшая близкой фрейлиной его жены, – вообще он занимался ими и выражал им рыцарское почтение, исполненное изящества и милости».[233]

Версию об импотенции Александра я уже аккуратно выдвигал в одной из своих публикаций ранее,[234] о том же можно было догадываться по косвенным доказательствам, но буквально совсем недавно крупный специалист по истории России конца восемнадцатого века, опубликовавшая в последние годы множество интересных документов эпохи,[235] Наталия Зазулина, сообщила мне об обнаружении важных материалов, а именно: записей о проблемах цесаревича с потенцией, сделанных на латыни иностранными врачами царской семьи. Эти данные будут опубликованы в книге («Европейский пасьянс»), которая готовится к печати почти одновременно с моей монографией, поэтому я сообщу лишь суть. Итак, оба брата (Александр и Константин) переболели чем-то очень серьезным в 1787 г. (болели долго – почти полгода). К возвращению Екатерины из путешествия в Крым, воспитатель внуков Николай Иванович Салтыков (1736–1816) повез их на встречу с бабушкой. Старший брат был еще слаб и болен. И.В. Зимин утверждает, что они переболели корью,[236] а Н. Зазулина полагает, что мальчики перенесли скарлатину с осложнениями, последствиями которых стали: бесплодие у Константина и импотенция у Александра. Действительно, от нескольких жен у Константина детей не получилось.[237]

Н. Зазулина выяснила, что тревогу в отношении потенции Александра забила еще его бабка через полтора – два года после его свадьбы. Ладно жены: ни одна фрейлина не была беременна! И первые врачи приехали в конце 1795–1796 гг. из Швеции и Пруссии. Да, захватывать чужие территории и заставлять города сотнями церквей в России научились, а вот медиков, которые бы помогли «помазаннику Божьему» с половым и вообще здоровьем, приходилось завозить из «бездуховного» Запада…[238]

Еще С.П. Мельгунов заметил: «Головин в своих записках утверждает, что ухаживание Зубова якобы объясняется «желанием Екатерины II видеть внука». Об этих приставаниях Зубова говорит в своих письмах к Кочубею сам Александр. Он жалуется в них на трудность того двойственного положения, в котором приходится ему пребывать, – другими словами, на боязнь обидеть всемогущего фаворита».[239]

Стоит заметить, что антропологические и социальные изменения за истекшие 200–250 лет весьма значительны. Если сегодня многие долго и планомерно делают карьеру, наживают средства, наслаждаются сексуальной свободой – и заводят детей в 40–50 и даже 60 лет, то в описываемую эпоху средняя продолжительность жизни была гораздо меньше, пенсий (кроме именных) не существовало – и детей необходимо было делать как можно раньше. Учитывая высокую детскую смертность (церковники долгие века замедляли развитие наук и медицины), приходилось рожать чаще: особенно семьям монархов, которым был необходим наследник трона.

В предоставленном мне рукописном сокращенном варианте своего исследования Н. Зазулина утверждает: «Вторая попытка лечиться была после рождения и смерти дочери Елизаветы от А. Охотникова – во время поездки в Пруссию. Также, вероятно, имели место походы по врачам в Англии, перед поездкой на Венский конгресс – и в самой Вене. И.З. Кельхен (Иван Захарович Кельхен (1722–1810) – лейб-хирург, прим. мое, Е.П.) в своей записке отмечал, что лучший специалист по вопросам продолжения рода у мужчин – шведский врач Адам Афцелиус (шведский ботаник, ученик К. Линнея – прим. мое, Е.П.) пригласили и его. Следом за ним выписали Брюгманса, Сдифорта, позже Зибальда. И по их отметкам, у Константина с потенцией все было в порядке, только никто не беременел! А у Александра Павловича проблема была серьезнее: даже из дам никого не осматривали, т. к. не было причины! И главное – это специализация всех врачей. К Александру вызывали не хирургов общей практики, а специальных докторов, тогда это было разновидностью гигиены и одновременно родовспоможением. При дворе в Питере были и свои неплохие врачи, но не по этому профилю. С этим было хорошо в Швеции, среди учеников Карла Линнея: целая научная школа по гинекологии существовала и в Пруссии».

Теперь, имея информацию о проблемах Александра с потенцией, все встает на свои места: понятно, почему у него сразу не заладились отношения с женой (вплоть до того, что для сотворения наследника Екатерина ее «подкладывала» под своего любовника П.А. Зубова, а сам муж – под собственного друга А. Чарторыйского); понятно, из-за чего у царя не было сексуальных связей с «мамзелями» – и он остался бездетным. Однако остается небольшая вероятность того, что а) речь все же шла лишь о невозможности иметь детей или б) все эти профессионалы по царственным импотентам могли его через некоторое время (хотя уж очень много лет ничего не выходило…) вылечить. Но тогда к нам возвращается – и с еще большей цепкостью пристает вопрос: почему у Александра Павловича не было сексуальных отношений с женщинами?

Никто из моих коллег об этом не писал и, возможно, не задумывался, но множество документальных фактов позволяют мне внести новую и важную версию-концепцию: по всей видимости, русский император был латентным гомосексуалом.

Как известно, изначально Александр I обещал жить «по заветам» бабки Екатерины – и это привело двор в восторг. Даже в конце его правления, в 1820-е годы, мы читаем в «Горе от ума» описание преклонения московского дворянства перед теми, кто «при государыне служил Екатерине», при ней, веселя императрицу, грохался на паркет – и тому подобные «прелести» холуйства (вспоминаем «кофейник Кутузова»). Относительно нравов самой Екатерины II и ее ближайшего круга можно лишь сказать, что они, возможно, превосходили своей порочностью и эротоманией все, что видел фривольный и прекрасный восемнадцатый век. Сегодня мы знаем о существовании мебели («секретная комната»), заказанной Екатериной и выполненной в эротическом стиле. Как считается, сами предметы не сохранились (их след теряется в 1940-е годы), но в распоряжении историков имеются детальные фотоснимки стола (ножка – огромные пенящиеся фаллосы, по обручу – эрегированные раскрашенные фаллосы), кресла и стула. Читатель может их наблюдать в многочисленных публикациях (в том числе в интернете) и документальных фильмах Петера Водича. Подобная мебель весьма гармонировала с бесконечной чередой все более молодеющих любовников стареющей Екатерины. В данном случае нам важно отметить два нюанса: во-первых, юный цесаревич Александр рос именно в такой атмосфере, в ней формировалась его и без того покалеченная психика, во-вторых, подобные «античные» искусы говорят об истинном отношении императрицы и придворных к православным нормам.

Еще в середине 1790-х гг. цесаревич Александр стыдливо признается в письме к матери: «Вы спрашиваете, дорогая матушка, не беременна ли моя маленькая Лизон. Пока нет, потому что дело еще не кончено. Нужно сознаться, что мы – большие дети, и пренеловкие, прилагаем все мыслимые усилия, чтобы сделать это, но нам не удается».[240] Дело в том, что Александр никак не мог возбудиться на жену… Зато, как отмечают ученые-биографы русского императора: «Незрелый Александр предпочитал проводить время в компании молодых дворян его возраста или своих лакеев, предаваясь проделкам и шуткам, нередко весьма сомнительного свойства».[241]

Круг его общения состоял из людей, скажем так, противоречивых. Некоторые из них, возможно, пытались развить в нем «первородные» инстинкты не самым тонким образом. Действительный тайный советник, сенатор, кавалер-воспитатель цесаревича, Александр Яковлевич Протасов (1742–1799), 8 июня 1794 г. писал графу А.Р. Воронцову: «…чтобы дать вам представление о его образе жизни, скажу, что назавтра он пригласил меня повеселиться – на случку его английской кобылы с жеребцом Ростопчина, добавив, что этот последний уверил его, будто наблюдать за движениями двух лошадей во время сего акта весьма забавно».[242] Но даже подобные «научные» просмотры не помогли надежде русского народа и собственной бабки, Александру, приноровиться к собственной баденской… жене.

Еще один немного комичный эпизод, связанный с прусской королевой Луизой (1776–1810) описывает С.П. Мельгунов:

«Если у русского императора и было какое-нибудь пристрастие к Пруссии, то большую роль играло немецкое происхождение царствовавшей династии, как отмечал Жозеф де Местр. В действительности, роль Александра в делах Пруссии и отношения его к несчастной прусской королеве исключительно объясняется той дипломатией, которую вел Северный Тальма. Как показывает отчетливо в этюде, посвященном королеве Луизе и Александру А.К. Дживелегов, Александр, стараясь покорить Луизу, думал не о флирте, а о том, «чтобы сделать самого влиятельного человека у прусского трона слепопреданным себе». К несчастью для Луизы, как для женщины, так и для политического деятеля, она искренно увлеклась… обольстительным монархом. …В результате Луиза предлагает Александру «любовь», а последний вел только холодный, расчетливый «политический флирт». «Платоническое кокетничание» с Луизой со стороны Александра привело к тому, что, будучи в Потсдаме в 1805 г., Александр должен был, подобно омским девицам того времени, запирать на два замка свою опочивальню, чтобы его не застали врасплох. Об этом он рассказывал сам Чарторижскому. И действительно, как видно из личной переписки с ним Луизы, последняя готова была совершить неосторожный поступок, к которому Александр, очевидно, не был склонен, ибо для него игра с Луизой сводилась прежде всего к игре политической. …Луиза поняла это только через несколько лет, когда перед ней до некоторой степени вскрылся истинный характер ее «друга»».[243]

Таким образом, прусская королева не сразу поняла, что Александр совершенно не интересуется женщинами – и получить удовольствие, изменив ее бездарному и бесхарактерному мужу, не получится. На это не обращали внимания мои предшественники, но как раз к упомянутому мужу – Фридриху Вильгельму III (1770–1840) Александр определенные чувства испытывал! Этот король был действительно безвольный и пустой тип, но по молодости лет обладал красивыми чертами лица и стройной фигурой. Не в последнюю очередь из-за этой привязанности русские солдаты проливали кровь в 1806–1807 гг. Послушаем свидетельство главнокомандующего (с января по июнь 1807 г.) русской армией Л.Л. Беннигсена (1745–1826):

«Теперь перейдем к изложению отношений наших с прусским двором.

Личная дружба обоих государей являлась главной основой этих отношений; дружба, подобной которой история дает мало примеров; притом дружба – постоянная среди всех политических пререканий и неизменяемая, несмотря на все превратности судьбы и военные несчастья.

Переговоры между Францией и Пруссией, совершенно чуждые России, и о которых ей не было даже сообщено официально, дошли уже до того, что берлинский кабинет не счел более возможным выбирать между войною и миром. …Забывая всякие соображения, император Александр не только не колебался ни минуты оказать королю просимую помощь, но сообщал ему твердое намерение помогать своему другу и союзнику всеми своими силами».[244]

Я подчеркну: речь идет о той войне, которая стоила жизни многих десятков тысяч русских людей – и завела Россию в Тильзит! Вот чего стоили интимные привязанности Александра. В моей коллекции (см. в разделе иллюстраций) есть даже гравюра тех лет, где Александр и Фридрих Вильгельм нежно держатся за руки. Теперь, зная на каких субъективных основаниях произошло столкновение 1806–1807 гг., можно лишь иронически относиться к потугам ряда исследователей приписывать мнимым (об этом – в соответствующей главе) негативным последствиям присоединения России к блокаде Англии – причины войны 1812 г. (тем более что сами эти авторы даже не замечают логического противоречия в собственных построениях: если Россия невиновна в конфликте, тогда зачем вообще упоминать о том, что «причиной» были проблемы от присоединения к системе, инспирированной Наполеоном?).

Так или иначе, упомянутые выше биографы царя (С.П. Мельгунов и М.-П. Рэй) не замечали очевидного: и либо игнорировали напрашивающийся из документов и фактов вывод – или говорили о пресловутой «дипломатии». Я полагаю, что сейчас и у моих коллег-историков, и у читателей должны постепенно открыться глаза… Предлагаю, так сказать, осмотреться: во дворцах, в которых жил русский царь, царила эстетика ампира, европейского классицизма, где все было пропитано символами античной эстетики. Цесаревич, а затем император обожал смотры солдат, был сторонником шагистики и гневался, если армейцы были плохо одеты. С детства его окружали эротоманские гравюры, табакерки «с секретами» – и прочие «игрушки» разгульной Екатерины. Манерный, утонченный и голубоглазый Александр окружает себя исключительно адъютантами-красавцами. Среди офицеров, чью карьеру он продвигал, был и молодой Иван Саввич Горголи (1773–1862) – этого грека на русской службе называли одним их самых красивых людей России. По распоряжению сверху его перевели на службу в лейб-гвардии Семеновский полк – любимый полк царя.

А теперь обратимся к ранее неизвестному, но просто феноменальному документу, который полностью разоблачает императора Александра. Все вы знаете о знаменитом создателе идеологии «официальной народности» («духовные скрепы»…), известном своими гомосексуальными связями – о Сергее Семеновиче Уварове (1786–1855). Обычно его деятельность связывают с правлением Николая I, вспоминают эпиграмму А.С. Пушкина, написанную про любовника министра народного просвещения – про князя Михаила Александровича Дондукова-Корсакова (1794–1869), но неожиданный и стремительный карьерный взлет совсем юного мальчика Сережи начался именно при Александре – и благодаря его чувствам. Ранее считалось, что мемуаров С.С. Уварова не существует, однако совсем недавно были переведены на русский язык с французского (естественно: на каком же еще языке писать «патриоту», придумавшему объединить в пошлую формулу «Православную веру. Самодержавие. Народность»?) его воспоминания, которые не предназначались для публикации, а должны были навсегда остаться семейной тайной (подлинный материал хранится в Отделе письменных источников Государственного исторического музея). Никто из моих коллег их еще не успел проанализировать. А теперь я предлагаю послушать рассказ самого С.С. Уварова, который, по большому счету, даже не нуждается в комментариях – ведь фактически речь идет о романтическом чувстве со стороны императора Александра к 16-летнему юноше:

«Вновь возвращаясь к тому, что касается лично меня, я должен отметить, что незадолго до этого двойного назначения (С.С. Уваров стал камер-юнкером с моментальным присвоением ранга 5 класса – прим. мое, Е.П.) я, не ведая того, привлек внимание Императора. И тут я не могу умолчать о том, что из всего этого нового поколения сразу же был возвышен. В самом деле, надо сказать, что я обошел большинство моих сверстников. Князь Адам Чарторыйский, всемогущий министр, приближенный к Императору Александру, чье необычное положение требовало большой осторожности, желал иметь подле себя очень молодого человека, не имеющего отношения ко Двору; я и был им выбран и немедленно прикреплен к его персоне. По странному стечению обстоятельств он находился во главе внутренней политики, не затрагивая внешнюю. Мое выполнение двух или трех его поручений восхитило его, о чем он с удовольствием поведал Императору, так, что, когда я был ему представлен, я, не ведая того, уже был утвержден в должности.

Чуть подробнее опишу сцену моего представления, которое впоследствии оказало огромное влияние на всю мою последующую карьеру. В день официального представления у вдовствующей Императрицы в узком кругу проходил бал. Тщательно оглядев мой туалет, который, должен признаться, был весьма элегантен, моя мать улыбнулась мне, затем ее лицо сразу приняло строгое выражение, и она серьезным тоном сказала мне примерно следующие слова: «Я делала до сих пор все, что было в моих силах; сегодня моя роль закончена; помните, что у вас нет иной поддержки, кроме вас самих». После этого материнского благословения я сел в экипаж и отправился во дворец. Несмотря на то, что новое окружение, в котором я оказался, было знакомо мне лишь отчасти, я испытывал удовольствие, находясь в самом центре этого блестящего круга. Но это чувство не преминуло рассеяться: увлеченный очарованием бала, я принял участие в танцах, но вскоре заметил, что Император посреди сияния молодости и красоты следил за мной с особым вниманием. И в разгар бала он приблизился ко мне и благодушным голосом сказал мне несколько любезных слов (выделено мной, Е.П.). Таким образом, по стечению более или менее случайных обстоятельств, возникшее на этом приеме настроение, которое не проходило и поочередно принимало самые неожиданные формы, претерпело сильные перемены.

<…> Я возвращаюсь к подробностям, которые больше всего касаются меня лично. Я уже писал… как я избежал сомнительного счастья передать Наполеону ультиматум от Императора Александра и как последний, в качестве компенсации, помог мне начать новую карьеру, практически такую же авантюрную, которой я лишился. Я возвращаюсь к этому времени, потому что оно связывает меня с самыми последними мыслями Императора. Не сумев сделать из меня своего доверенного агента на службе внешней политики, он замыслил привлечь меня как можно ближе к себе, но таил это в глубине души. В этой необычной ситуации я быстро разгадал секрет, который в действительности был больше похож на роман, чем на сухое изложение истории. Но этому роману не суждено было быть написанным. Впрочем, я рассказал… как, на мой взгляд, внезапно он отказался от замыслов, которые он сам внедрял в мое сознание, он сказал, что решился просить меня отречься от них. Я ровным образом описал чувство, с которым он встретил мой отказ, и в результате мгновенно отдалился от меня (выделено мной, Е.П.). Я хотел бы добавить, не вдаваясь в ненужные детали, что незадолго до своей внезапной кончины он ответил мне своей прежней благосклонностью. Так, чтобы уберечь меня, говорил он, от ошибок, в которые он меня вовлек…

Поспешу вернуться к подробностям, касающимся меня лично… В небольшом, изданном недавно труде я отметил следующее: «Когда под покровительством Его Величества Императора Александра я был назначен Попечителем Петербургского округа, будучи в возрасте, в котором другие только начинают университетское образование, я без труда убедился, насколько мне не хватает знания древних языков».[245]

Что же: вы сами можете сделать однозначные выводы об этой романтической истории влечения и назначения. Я же лишь отмечу, что примерно в описанное время юный Сережа Уваров, исходя из сохранившихся портретов, был красивым молодым человеком с томным и порочным взглядом и хорошими манерами – как раз таким, какими окружал себя император.

Именно миловидность была основным доводом продвижения по службе разного рода второстепенных особ при Александре. Дочь Ф.В. Ростопчина Наталия не гнушается заявить открытым текстом о дипломате Павле Дмитриевиче Киселеве (1788–1872): «Тогда это был молодой красавец лет тридцати; лицо его понравилось императору Александру, и он взял Киселева к себе в адъютанты».[246] Мало кто знает, что одно из видных мест в ставке русского императора в начале войны 1812 года занимал известный европейский авантюрист, долгое время бывший открытым любовником короля Швеции Густава III (1746–1792), барон Густав Мориц Армфельт (1757–1814).[247]

Александр даже не постеснялся заказать эскизы церковного православного «причастного прибора» открытому поклоннику уранической любви (urnische Liebe – этот термин появился несколько позднее, но сегодня прочно вошел в специальную литературу) – великому французскому художнику Шарлю Персье (1764–1838). Я вкратце напомню: чета придворных архитекторов Наполеона – Пьер Франсуа Леонар Фонтен (1762–1853) и Ш. Персье – являлись создателями стиля ампир.[248] То были действительно выдающиеся и блистательные мастера, но, что курьезно (в свете отстаивания местной «духовности»), весь свет знал об их открытой, фактически официальной любовной связи. Художники жили в нескрываемом гражданском браке, их официальная деловая корреспонденция (прекрасный документ из которой хранится и в моей коллекции) велась на бланке под двумя именами (часто обоими именами и подписывалась). Упомянутый причастный прибор по эскизам главного любителя античной эстетики Ш. Персье был выполнен знаменитым ювелиром и бронзовщиком Мартином Гийомом Бьенне (1764–1843), также не чуравшимся «эллинских удовольствий». Сегодня тарели, звездица и потир хранятся в государственном Эрмитаже (инвентарные номера: Э 14 800 – 14 802, Э 14 804).[249]

Еще один характерный факт: если вы взгляните на парадный портрет генерала от артиллерии А.А. Аракчеева (1769–1834), то обнаружите на шее (даже не в петлице!) миниатюрное изображение императора Александра, выполненное на слоновой кости и подаренное самим царем. Обычно портреты возлюбленных носили все же девушки и дамы. Отмечу, что из особых чувств генерал картинно приказал вытащить из оправы и вернуть императору бриллианты, оставив лишь само изображение своего любимого царя. Историки знают и о том случае (в 1812 г.), когда царь заставил А.А. Аракчеева поревновать: «Прощаясь… с Ростопчиным, император с особенным чувством поцеловал его. Это не прошло незамеченным для А.А. Аракчеева, который после поздравил губернатора с высшим знаком благоволения со стороны государя…»[250]

Сразу после странной и скоропостижной смерти Александра I А.А. Аракчеев был уволен со службы: отношение к нему оказалось столь неприязненное, что даже не стали долго ждать для сохранения красивой проформы. Тогда патриот А.А. Аракчеев отправился путешествовать за границу – и, естественно, посетил Париж. Здесь он заказал столовые позолоченные бронзовые часы (неужели на родине не нашлось достойного мастера французского происхождения?) с бюстом покойного царя – и с музыкой, играющей раз в сутки, в 11 часов вечера: то есть в момент зафиксированной смерти Александра. Представим психическое состояние этого персонажа: каждый день слушать напоминание о подобном событии.[251]

Кстати, такая, как говаривали, «собачья» преданность А.А. Аракчеева своему «хозяину» могла быть использована последним для одного нелицеприятного и весьма конфиденциального поручения в апреле 1813 года (о неожиданном и подозрительном событии в русской армии я расскажу в соответствующей главе)…

Таким образом, дошедшие до нас (после сильной «чистки» царской семьей) документы, свидетельства очевидцев, а также логическое сопоставление фактов, позволяют сделать следующие выводы: император Александр, вероятно, страдал от импотенции – и пытался всячески это маскировать показным волокитством, не оканчивавшимся сексуальными актами. Вместе с тем, по всей видимости, русский царь был латентным гомосексуалом, примечавшим красивых юношей: этому сопутствовала еще и его откровенно женоподобная психофизика, вульгарная манерность. Не стоит исключать того, что от постоянного сокрытия обоих появившихся психологических комплексов, у Александра развилась сексуальная перверсия, выразившаяся в искаженного рода интимных отношениях с собственной сестрой (которая многое знала).

Но основная трагедия и для самого императора, и для его страны и близких, состояла в том, что он оказался совершенно неспособным на какие бы то ни было подлинные чувства (кроме зависти и ненависти к Наполеону): он никого не любил. Александр был холодный, почти как рептилия. Испытывая эстетический интерес к молодым мужчинам, он не мог по-настоящему глубоко чувствовать (вероятно, не в последнюю очередь из-за психологических проблем, связанных с чудовищными событиями его юности) – или даже просто физиологически удовлетворяться. Проблема была отнюдь не в предпочтениях к молодым людям, а в том, что он не мог естественным образом радоваться этим предпочтениям в полной мере. В конце концов, королю Пруссии Фридриху Великому (1712–1786), знаменитому полководцу Евгению Савойскому (1663–1736), рыцарю Ричарду Львиное Сердце (1157–1199) и многим другим подобная любовь не мешала быть выдающимися военными или государственными деятелями (кстати, и грандиозный русский реформатор Петр I был бисексуален). Но у них, конечно, не было проблем с потенцией…[252]

Уж не знаю, что было бы для «чувств» черносотенцев и мракобесов хуже: возможно, они бы предпочли, чтобы Александр был близок с какой-нибудь Матильдой (как говорится, беда познается в сравнении…). Неудовлетворенность сильно отразилась на поведении Александра в политике: вечное стремление к войне, непоследовательность любых действий, скрытность, лицемерие и, в конце концов, психический слом – уход от всех дел в мистику, в психически нездоровую манию религиозности (хотя и здесь не обошлось без наигранности).

Вся деятельность царя (официальный титул «император и самодержец» – но в документах эпохи часто именовался русским «царем», а затем и официально – «царь Польский») во внутренней и особенно во внешней политике не может быть верно понята без учета его психического состояния и недугов. Возможно, уже предрасположенный от рождения к странностям, он был воспитан в шизоидной атмосфере ненависти между бабкой и отцом, которые боялись взаимного заговора, а позже над ним самим висел дамоклов меч дворцового переворота. Крупный современный историк эпохи 1812 года Адам Замойский обращает внимание на дневники юного цесаревича: «Не стоило бы всерьез обращать внимание на основные слабости Александра, – тщеславие, слабость и лень, – когда бы не печать нравственного воспитания, которому он подвергался и которое при ограниченных возможностях заставляло его замахиваться на нечто глобальное. Ему приходилось вести дневники, куда он заносил любой просчет, любое проявление скверного поведения, каждый случай потери самообладания или пример проявленного недостаточного усердия в учебе. «Я лентяй, отдающийся безответственности, неспособный верно мыслить, говорить и действовать», – записал в свой кондуит двенадцатилетний мальчик 19 июля 1789 г. «Себялюбие есть один из моих недостатков, и главная причина – тщеславие. Легко представить себе, до чего они могут довести меня, если я дам им возможность развиться», – комментировал он 27 августа». Такого рода постоянные самобичевания лишь усугубляли врожденное чувство собственной несостоятельности».[253]

Это и объясняет то чудовищное чувство зависти к гениальному и блестящему во всех своих делах Бонапарту. Ничтожество прекрасно осознавало свою бездарность – и оттого ненависть только крепла. Александр озлоблялся – и в итоге положил жизни много сотен тысяч своих подданных лишь для удовлетворения собственного больного тщеславия маленького человека. Сотрудник государственного Эрмитажа, исследователь эпохи Александра I В.М. Файбисович (1950 г. р.) резюмирует: «Впрочем, и дружба, и вражда Александра с Наполеоном были сотканы из парадоксов: миролюбивый русский император был инициатором всех своих войн с Францией, а воинственный император французов неустанно добивался союза с Россией».[254]

Свою страну Александр Павлович презирал и не чувствовал себя в ней комфортно (об этом подробнее мы узнаем позднее). Еще в 19 лет он записал: «Мое намерение – поселиться с женой на берегах Рейна…»[255] Позже, развязав войну 1812 года, он бросит армию – и из далекого Петербурга станет наблюдать за несчастиями своего народа (Александр также отдаст приказ выжигать города и села перед оставлением их русской армией). А после этого ада царь отправится путешествовать по Европе – и несколько лет почти не появляется в России (он также никогда не посетит Бородинское поле – этого русские офицеры ему не простили до самой смерти). Перефразируя известную сентенцию, скажу, что империя гниет с императора.

Показательно: сразу после вступления армии союзников в Париж в 1814 году Александр отправился в шато Мальмезон – навестить императрицу (титул после развода с Наполеоном за ней был сохранен) Жозефину.[256] Он был крайне мил с ней, часто гулял в парке, изучал комнаты, в которых жил Наполеон. Русский император даже купил у нее часть коллекции произведений искусства и вещей, принадлежавших Наполеону. За такое любезное отношение Жозефина подарила ему знаменитую Камею Гонзага (парный портрет Птолемея Филадельфа и Арсинои II), ныне находящуюся в Эрмитаже. Жозефину Александр поспешил навестить – а вот вдов погибших русских солдат и офицеров проигнорировал. Равно как и не покупал для Зимнего дворца декоративно-прикладные произведения (из бересты, лапника…) и лубки русских крестьян (хотя они «исконнее»).

Весьма интересно узнать, как же в окружении царя относились к его подданным? О русофобии Александра I мы поговорим еще позднее – и с документами в руках, а сейчас я процитирую наставительное письмо его воспитателя, швейцарца Фредерика Сезара Лагарпа (1754–1838): «…пускай в течение некоторого времени, как ни противно это национальному тщеславию, туземцам придется у иностранцев брать уроки, главное – приблизить момент, когда смогут туземцы сами других туземцев воспитывать».[257] Итак: для царя-немца и его учителя-швейцарца население Российской империи – это «туземцы». Безусловно, сама идея обучения отсталого народа цивилизации – совершенно верна, но отношение, выраженное в упомянутой категории, легко может перерастать в использование царем своих подданных в качестве расходного материала в деле реализации своих амбиций и маний.

О степени личного участия цесаревича Александра в убийстве Павла свидетельствует среди прочих и такой документальный рассказ офицера, кстати, прошедшего всю войну 1812 года – Матвея Ивановича Муравьева-Апостола (1793–1886): «В 1801 г. Аргамаков был полковым адъютантом Преображенского полка и вместе с тем плац-майором Михайловского замка. …Без содействия Аргамакова заговорщикам невозможно было бы проникнуть в ночное время в Михайловский дворец. В 1820 г. Аргамаков в Москве, в Английском клубе, рассказывал, не стесняясь многочисленным обществом, что он сначала отказался от предложения вступить в заговор против Павла I, но великий князь Александр Павлович, наследник престола, встретив его в коридоре Михайловского замка, упрекал его за это и просил не за себя, а за Россию вступить в заговор, на что он и вынужден был согласиться».[258]

Добавлю штрихи к психологической панораме, окружавшей Александра. В ночь убийства Павла мать Александра (Мария Федоровна) кричала на сына: «Уходите! Уходите! На вас кровь отца!».[259] Эти крики и международный позор станут одной из главных причин появления серьезного психологического комплекса, а затем и психического расстройства, прогрессировавшего у Александра всю оставшуюся жизнь – и так печально отразившегося на истории России. После убийства своего отца Павла I Александр мучился от косых взглядов и ощущения нелегитимности своего правления[260] (хотя после самовольного присвоения Петром I себе титула «император» и века кошмарных и комичных дворцовых переворотов говорить о какой-то легитимности власти в России было вообще очень проблематично).

Наследие Екатерины II

Павел Петрович правил совсем недолго (с 17 ноября 1796 г. по 24 марта 1801 г.), поэтому нам гораздо существеннее узнать, к каким же итогам пришла страна в финале правления Екатерины II. Важно понимать, что после расправы над Павлом многое вернулось к прежнему состоянию – а Александр обещал править именно «по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки» (слова из знаменитого Манифеста о восшествии на престол, написанного от лица Александра Д.П. Трощинским). В этой связи я считаю правильным процитировать значительный и репрезентативный отрывок из работы специалиста по екатерининской эпохе А.В. Кургатникова. Он сообщает о привычке страны жить при государыне, о туманных перспективах в дальнейшем – и уточняет:

«…одаренная и неутомимая прежде государыня устала: решение важнейших вопросов все больше и больше передоверялось 28-летнему Платону Зубову, фавориту-любовнику, возведенному в ранг политического ВИЗИРЯ. «Дуралеюшка» (словечко А.В. Храповицкого, бывшего статс-секретаря Екатерины) вмешивался во все – и все, как по злому волшебству, превращалось в труху. Его финансовые новации закончились безудержной инфляцией; его внешнеполитические проекты, одним из которых стал план воссоздания Греческой (Византийской) империи, попахивали амбициозным прожектерством; его участие в матримониальном сюжете привело к разрыву весьма желательного брачного союза между шведским королем Густавом IV Адольфом и великой княжной Александрой Павловной.

Общество разлагалось: казнокрадство, безмерная роскошь, величественное безделье придворных и гражданских чиновников, распущенность столичной и губернской знати (выделено мной, Е.П.), непомерные расходы на завоевательные войны, алчность французских эмигрантов-роялистов – все это доводило государство до разорения. Разумеется, тяжесть положения, традиционно и «безответно», возлагалась на плечи средних и низших (податных) сословий; их не щадили, благо население за 33 года выросло чуть не вдвое; перемрут одни, подрастут другие – семьи многодетные… А что царица? – автор прославленного «Наказа», хранившегося в золотом ковчеге? Царица, в основном, разделяла курс, заданный новоиспеченным светлейшим князем-кормчим Зубовым, осыпала его милостями и золотом, веря сама и заставляя верить окружающих в его неоспоримую государственную мудрость».[261]

И далее:

«Сопоставление Императорского Совета как учреждения легитимного и «лейб-кабинета» 3убова расставляет все по местам: важнейшие решения принимались в кулуарах, а не на государственном уровне. Именно так определялись и наступательные планы 1796-го: пора воевать!

Почему пора? – ответ дает фрейлина Екатерины графиня Варвара Николаевна Головина: «Приобретение Польши после последнего раздела возбудило алчность и корыстолюбие придворных: уста раскрылись для просьб, карманы – для получек». И раскрылись не напрасно: цифры полученных душ, золота и серебра впечатляют.

18 августа 1795 года роздано было шестидесяти двум лицам 109 тысяч душ польских крестьян; из этого числа 13 тысяч душ с доходом 100 тысяч рублей серебром достались графу Платону 3убову.

Валериан Зубов после ранения в Польше получил 10 тысяч дукатов на дорогу домой, 300 тысяч рублей на уплату долгов, 25 тысяч рублей золотом, пенсию в 13 тысяч рублей и прелестный дворец на Миллионной улице, принадлежавший когда-то Густаву Бирону, брату фаворита императрицы Анны Иоанновны».[262]

Послушаем документальные свидетельства современников:

Из письма Ф.В. Ростопчина (22 февраля 1796 г.) к С.Р. Воронцову:

«Внутри страны происходят ужасы. Никогда еще преступления не были так наглы, как ныне. Безнаказанность и дерзость дошли до крайнего предела. Еще третьего дня некто Ковалинский, бывший старшим секретарем Военной Коллегии, выгнанный Императрицею из службы за грабительство и взятки, назначен губернатором в Рязань благодаря тому, что у него есть брат, такой же негодяй, который состоит в приятельских отношениях с Грибовским, директором канцелярии графа Платона 3убова. Один Рибас ворует более 500 000 рублей в год. По его проекту решено построить у Гаджибея порт, под названием Одессы, для гребной флотилии. Приходится воздвигать в море дамбу, которая, огибая мыс, служила бы защитою для судов и отделяла бы военный порт от купеческой гавани. Морское течение, довольно сильное в том месте, где производятся работы, при наступлении бури разрушает все сделанное и заставляет опять работать и тратить деньги. Устройство этого порта должно быть окончено в десять лет. Уже три года, как оно началось. Каждый год назначаются по 1 200 000 рублей и с лишком 5 000 солдат, из которых четвертая часть умирает либо от истощения, либо по недостатку пресной воды и по влиянию летнего зноя. Я думаю, вы помните этого Рибаса; он, кажется, был уже полковником при Кадетском корпусе в то время, когда вы отсюда уехали; теперь он вице-адмирал и увешан лентами».[263]

Князь И.М. Долгоруков (1764–1823) сильно печалится:

«Остановись здесь, читатель, и вникни в мое размышление. Что бы ты сказал о таком государстве, где весь доход, или лучшая отрасль его сокровищ, состоит в порче его народа? Таков, однако, план финансов российских, и проходя разные потом должности, имел случай на сей счет сделать любопытные примечания. Народ опивался, дворяне приходили в ничтожество (выделено мной, Е.П.), целые роды их упадали, а откупщики из простых побочных сидельцев в четырехлетие наживались страшным образом, получали чины, знаки почестей, дворянские дипломы и сооружали для жилищ своих огромные замки».[264]

Известный ученый А.Т. Болотов (1738–1833) констатирует:

«…везде плутовство на плутовстве; везде мытарство; везде сплетни, скопы и заговоры; везде ополчения и скопища, замышляющие ограбливание казны».[265]

Что же: именно это общество, эти, а не какие-нибудь другие, иноземные или инопланетные люди, жили и действовали в эпоху Александра – во время войн 1805–1807 гг., в 1812–1815 гг. и т. д. Как в подобной системе координат, с такой, если позволите, антропологией, генетикой и менталитетом, вы сможете раздобыть «духовность», «Отечественную войну» и «сплочение всех вокруг трона»? Подобное невозможно физически в самой теории!

За некоторым исключением, историки, и сторонние читатели привыкли восторженно отзываться о правлении Екатерины II. Признавая определенные ее способности, я, однако, должен несколько остудить эмоциональность подобных оценок. Дело в том, что нас определенным образом обманывает обаяние самого восемнадцатого века – с его балами, эстетскими интригами, богато расшитыми костюмами, гирляндами цветов в интерьерах и тому подобным праздником фантазии. Кроме того, Екатерине повезло править как бы между двумя неуравновешенными императорами (мужем и сыном), а также главные вызовы эпохи (революционное движение в Европе и развитие кризиса крепостничества в России) лишь начинали себя проявлять – и русской императрице не приходилось принимать уж совсем непопулярных мер (хотя, конечно, была и пугачевщина, и умеренная поддержка французских роялистов). В то же самое время, императрица так и не провела глубинных реформ: и многие глобальные проблемы (прежде всего крепостное право, коррупция) были лишь загнаны вглубь. Наивные читатели, естественно, не отождествляют себя с теми, на чьем горбу авантюристка Екатерина въезжала в Крым, в Польшу, кого секли до крови и казнили ее каратели во время крестьянских волнений. В итоге – вместо многогранной истории большинство видит лишь декорацию, где надеется погулять по дворцам галантной эпохи.

Забывают и о запредельной непристойности Екатерины: стареющая и раздавшаяся женщина требовала все более молодых мужских тел (некоторые двадцатилетние погибали оттого, что усердно принимали специальные средства, надеясь вызвать необходимое возбуждение при встречах со старухой). Еще хуже то, что эти «тела» начинали управлять государством. Не обходилось, конечно, и без «духовности». Один из любовников императрицы, Александр Дмитриевич Ланской (1758–1784), умер после удара грудью при падении с лошади: на месте того падения православная государыня приказала заложить церковь Казанской иконы Божией Матери.[266] Многие поколения верующих, конечно, не были в курсе того, что здание появилось в итоге разврата и лошадиного момента. Кстати, Екатерина регулярно выполняла рутинный ритуал посещения церковных служб, но ей специально устроили место повыше, где она во время подобных мероприятий раскладывала карточный пасьянс.

Для населения с сильным комплексом ущербности огромную психологическую роль играет эффектная внешняя политика. Здесь Екатерине II повезло еще больше: она несколько раз удачно «кусала» «больного человека Европы» – находившуюся в кризисе и ужасно отставшую от прогресса Османскую империю. Для побед над архаичной в тактике и стратегии турецкой армией особого таланта генералов и новаторства всей военной системы не требовалось: поэтому государственной пропаганде и словоохотливым сервильным литераторам удалось создать ряд «выдающихся русских полководцев». Однако все эти (те, кто дожил…) дутые величины затем моментально опозорились в войнах с серьезной современной европейской армией – с французской. Генерал А.П. Ермолов цитирует характерный рассказ генерала М.А. Милорадовича (1771–1825) о кампании 1806 года супротив турок: «Я, узнавши о движении неприятеля, пошел навстречу; по слухам был он в числе 16 000 человек; я написал в реляции, что разбил 12 000, а их на самом деле было турок не более четырех тысяч человек».[267] Отношение самих русских военных к толпе вооруженных турок охарактеризовано прекрасно; кроме того, здесь мы примерно понимаем расклад: на сколько частей надо делить число, упомянутое в русских реляциях, чтобы получить реальную численность противника.

Чем же закончилась блистающая европейскими нарядами и идеями жизнь великой российской императрицы? В последние месяцы она имела много переживаний из-за зверств, творимых внуком Константином, и подозрений о невозможности Александра иметь детей: а ведь именно на них бабка возлагала скорые и большие надежды. Здоровье ухудшалось. У Екатерины случился инсульт: она упала в гардеробной, вскоре ее хватились, нашли и перетащили в комнату. Когда приехал сын, Павел, он вместе с подручными начал срочно искать акт о его отрешении от престола и прочие опасные бумаги. В итоге все «лишнее» в нескольких скатертях было вынесено и уничтожено, причем, когда они бегали подле императрицы, мозг Екатерины был уже сильно поражен, но она еще была жива: очевидцы сообщают, как ее грудь билась в судорогах. Вскоре она скончалась.[268] Поскольку территория империи была огромной, дороги плохими, а наука, угнетаемая попами, еще не дошла до современных средств передачи информации, в некоторых отдаленных местах продолжали устраивать рутинные молебны в ее здравие еще несколько недель.

Французское влияние и создание русского литературного языка

Преклонение 18-го века перед Францией не поколебало и правление императора Павла I, который, как известно, был истовым любителем прусских военных порядков. Знаменитая художница эпохи Наполеона Э. Виже-Лебрен писала: «Превеликий почитатель литературы французской, он (Павел – прим. мое, Е.П.) привлекал своими щедротами актеров, доставляющих ему удовольствие зрелища наших шедевров. …На приемах бывало столько французов, что можно было легко вообразить себя в Париже» (далее одна из самых популярных художниц-портретисток русской аристократии рассказывает о наиболее богатом русском – о Демидове, один из сыновей которого вообще постоянно живет в Париже).[269]

Сегодняшнему читателю было бы весьма затруднительно понимать слог авторов восемнадцатого века – да и участников событий 1812 года. Подчеркну: сложившегося русского литературного языка тогда еще не существовало – писатели и поэты лишь были в процессе его «перевода» с французского и прочих европейских языков. К примеру, одним из крупных деятелей упомянутого процесса был Карамзин. Среди прочего, он стал использовать слова-кальки: «влюбленность», «трогательный», «занимательный» «впечатление» и «влияние». Именно он подарил русскому языку термины: «промышленность», «эстетический», «гармония», «сосредоточить», «моральный», «эпоха», «сцена», «катастрофа», «будущность» и т. д.

Я полагаю, что нет смысла не доверять (или заподозрить его в чем-то «непатриотичном») авторитетному мнению знаменитого русского поэта, переводчика, критика и современника войны 1812 года Василия Андреевича Жуковского (1783, Село Мишенское – 1852, Баден-Баден), который в конспекте «Два языка» уже в конце 1827 – начале 1828 года писал о русском языке следующее: «Он разделял судьбу государства и следовал за ним во всех его преобразованиях. …Он окончательно не установился, но продолжает формироваться…»[270] Таким образом, и через 16 лет после войны в России не существовало сформированного литературного языка, а ведь подобное явление – важнейший критерий формирования народа и нации (в политическом и цивилизационном смысле). Чтобы воевать «отечественной» войной – хорошо бы иметь такое «орудие», как литературный язык страны; исходя из необходимости понимать, обговаривать и затем описывать эту войну – язык также крайне необходим…

Продолжим цитировать статью Жуковского – далее он касается проблемы агрессии представителей рудиментарного сознания против тех, кто пытался устранить пагубное отставание России от европейских соседей: «Противник Карамзина адмирал Шишков (один из лидеров реакционной «русской партии» при дворе – прим. мое, Е.П.), министр народного просвещения, мысль которого была дать преобладание в нашей словесности славянскому наречию Библии. Мысль явно ложная, так как этот язык является некоторым образом языком мертвым! Он существует для нас в переводе Священного писания. …Шишков обвинял Карамзина в том, что он исказил язык, введя в него иностранные формы, особенно галлицизмы. Карамзин, напротив, необычайно очистил язык. Он сложился как писатель по образцу великих иностранных писателей – это правда; но умел усвоить то, что заимствовал. Его обвинитель, напротив, употребляя старые выражения или плохо переводя иностранные термины, которые обычай уже ввел в язык, вопиял против галлицизмов фразами, которые были наполнены ими».[271]

Итак, мы видим абсолютно комическую картину: полная несостоятельность попыток оживить мертвое, невозможность отстаивать «исконность» без использования иностранных слов: даже слов русских не было для пропаганды псевдопатриотизма (кстати, «пропаганда» и «патриотизм» – также слова, происходящие из стран «армии вторжения»). Кроме того, из данного материала мы понимаем, что язык Писания был непонятен – а как же они познавали православие?! Я напомню – первый полный Синодальный перевод Священного писания на русский язык был осуществлен только в 1876 году! Что получилось по итогам прочтения Писания – вы все знаете…

Переводчик истории войны 1812 года, написанной русским офицером Н.А. Окуневым на французском языке, сделал подобное объяснение в предисловии к изданию 1841 г.:

«Французский язык давно по его возделанности, приятству и ловкости сделался всемирным языком лучшего европейского общества в разговорах и в письме. Он давно уже в переговорах и переписке дипломатической. Но с появлением на нем во всех частях учености, особенно же в науках математических и естественных классиков признанных европейскими, язык Франции, как единственный способ изучить сии науки в подлиннике, вышел столь исключительно классическим, что два его древние предшественника в царстве учености – суть то же в сравнении с ним, что древняя медаль в отношении к ходячей монете.

Мы должны были коснуться хотя поверхностно сих, впрочем, чуждых предмету предлагаемой книги сторон французской словесности единственно для связного приступа к ней в отношении к наукам военным и, особенно, к стратегии, в коих без знания французского языка не более обойтись можно, как при основательно изучении римского права без латинского. Кто не знает, что на одном французском языке можно найти подлинные акты правительственные, деловые и ученые в полной и систематической их совокупности для изучения всего хода нового военного искусства – с начала революции через все поприще славы французского воинства и небесславных его злополучий? Кому неизвестно, что на одном французском языке можно основательно изучить ту отвлеченную часть сего единственного в летописях мира периода, из коей гении отличнейшие составили тот систематический свод опытов, который называется высшею военною наукою? Кому неизвестно, что у французов сия теория раскрыта и дополнена в ее приложении к славным опытам (почти 40 лет) отличнейшими полководцами в бесчисленных рассуждениях, записках и, наконец, в бескорыстном суждении и некоторых важных признаниях того, который затмил всех бывших до него полководцев (имеется в виду Наполеон Бонапарт – прим. мое, Е.П.) и в заточении своем среди океана не имел уже надобности скрывать истину, поколику сам понимал ее. Сии сокровища воинской учености, литературы и опыта – все на французском языке: и по необъятности их множеству не могут быть переведены одним лицом, ибо для совершения труда сего не стало бы целой жизни. Сверх того все науки и сведения вспомогательныя, особенно же в опытном их приложении на прим.: география с нужной частью походной геогнозии, гидравлики и ботаники; топография в ея соединении с необходимостью и, так сказать, походною же частью наблюдательной астрономии ни на каком другом языке не могут быть найдены в лучших источниках, в опытах искушенных на большем размере, в методиках легчайших и удобнейших ко всеобщему употреблению.

<…> У французов всякое новое ученое открытие или усовершенствование изготовляется немедленно в разнообразных видах к употреблению общественному, с приспособлением его к различной мере сведений и потребностей каждого, тотчас делается собственностью всех классов граждан и правительства – усовершая разныя части государственного управления, финансы; войско, торговля, фабрики и промышленность тотчас могут пользоваться открытием не мечтательным, но опытным и готовым для их потребности».[272]

И так далее – еще три страницы!

Собственно, что еще нужно знать о России, Франции и языке обеих стран? И, я подчеркну, это написано уже в 1841 году! В 1812 г. уровень развития России был еще ниже. И что же: от всей этой учености и пользы, от всего этого здравого смысла стоит ли обороняться? Французы враги? Кто враги личности, которая хочет учиться, развиваться – и тем способствовать процветанию своего народа? Уж точно не французы! Скорее, это те, кто уже двести лет назад кликушествовали – призывали замкнуться, забаррикадироваться в невежестве и отсталости, законсервировать это убогое состояние – и кичиться подобной неказистой и тупой позой. С сожалением признаем, что подобные агрессивные «ископаемые» дожили и до дня сегодняшнего: они и сейчас кричат демагогические лозунги о «возврате к истокам» и отказу от западных слов и просвещения, они снова пережевывают копролиты местной казенной идеологии. Кстати, о словах: далее по тексту переводчик признает, что в русском языке просто-напросто не существует большинства слов, относящихся к военной науке – поэтому он вынужден их полностью заимствовать из французского языка! А сегодня этими «вражескими» терминами нагло жонглируют пропагандисты бюджетного псевдопатриотизма. Повторюсь: если бы Петр I не завез в страну науку и целую концепцию западной цивилизации, то России бы в нынешнем виде не существовало.

Даже историческую географию в России изучали по французским фолиантам – главный из которых: [Ласказ, Э.О.Д.] Исторический, генеалогический, хронологический, географический атлас г. Лесажа / перевод Е.М. Шаврова. СПб.: [Печатано при Имп. Академии наук], [1809–1812]. [4] с., 33 табл. в разворот, раскр. акварелью. 57 х 38,5 см. Ценз. разрешение: 20 сент. 1809 г. В нижней части каждой таблицы указаны выходные данные: табл. № 1–9 отпечатаны в 1810 г., табл. № 10–20 отпечатаны в 1811 г., табл. № 21–33 отпечатаны в 1812 г. Я напомню: граф Эммануэль Огюстен де Лас Каз (1766–1842) – французский картограф, секретарь Наполеона во время ссылки на о. Святой Елены, автор прославленных воспоминаний о нем.

Еще один факт: когда в 1855 году генерал А.П. Ермолов (1777–1861) продал свое универсальное книжное собрание Московскому университету, в нем было около 7800 томов книг по истории, философии, искусству, военному искусству, но в основном на французском, итальянском, английском, немецком языках.[273]

Вместе с современным исследователем В. Сомовым окунемся в мир французской книги в русских собраниях:

«Постепенно завоевывая русского читателя, французские книги к концу XVIII века преобладали в коллекциях императорской семьи, библиотеках высшей знати и столичного дворянства, причем преобладали даже над русскими. Они были хорошо представлены в библиотеках общественного пользования, например в Кадетском корпусе, Академии художеств, Вольном экономическом обществе, и по-прежнему поступали в Академию наук. Богатейшее собрание французской книги поступило в Петербург в 1795 в составе перевезенной из Варшавы библиотеки Залусских, положенной в основу Императорской публичной библиотеки. Екатерина II, регулярно приобретая новые книги и целые коллекции, купила такие сокровища французской культуры, как библиотеки Вольтера и Дидро, которые были размещены в Зимнем дворце, в Эрмитаже. В середине XIX века, когда множество иностранных книг было передано в Публичную библиотеку, все вольтеровское собрание и, видимо, большинство книг из библиотеки Дидро, также поступило сюда.

В Екатерининское время покупка французских книг была неотъемлемой чертой быта русских аристократов.

<…> Владелец одной из перечисленных библиотек, Александр Романович Воронцов (1741–1805), президент Коммерц-коллегии, канцлер Российской империи, вспоминая о своем детстве писал: «Мой отец приказал привести для нас из Голландии хорошо подобранную библиотеку, где были лучшие французские поэты и авторы, исторические книги, таким образом я в 12 лет хорошо освоился с Вольтером, Расином, Корнелем, Буало и другими французскими писателями». Позднее А.Р. Воронцов сам собрал большую библиотеку, в основном состоящую из французских книг, которые приобретал как в Голландии, так и во Франции. У него было множество сочинений Вольтера, корреспондентом и почитателем которого он был, исторических трудов, политических трактатов, он регулярно покупал периодику.

<…> Конечно, французские книги встречались к концу XVIII века и в домах среднего, мелкого дворянства, духовенства, отдельных купеческих семей, но за неимением каталогов подобных библиотек мы не можем говорить с определенностью об их составе. Можно было бы привести в качестве примера библиотеку Петра Федоровича Жукова, петербургского чиновника и библиофила (1736–1782), которая содержала около 320 книг на французском языке, больше чем половину от всего их числа. Но вряд ли состав этого превосходного библиофильского собрания, положенного в основу библиотеки Петербургского университета, отражает общую картину».[274]

Французская музыка и музыканты были не менее популярны в России, чем французские писатели и их книги:

«С последней трети XVIII века одним из самых модных в придворно-аристократической среде жанров стал французский romance. Пелись романы Монсиньи, Гретри, Далейрака, а также опусы знаменитых певцов и композиторов П. Гара и П. Гаво, арфиста и композитор М.-П. Далвимара. Пасторали, «песенки трубадуров» или рыцарские романсы» писали для аристократок французские музыканты и композиторы, работавшие в то время в Петербурге: А.Ф. Милле, А.Н. Лепен, Н. Латраверс. Вслед за французами романс был успешно освоен Д.С. Бортнянским и О.А. Козловским, обращавшимся к текстам Ж.-П. Флориана и Ж.-А. Бернандена де Сен-Пьера. Среди представительниц великосветских фамилий также встречались одаренные певицы и композиторши-любительницы. Например, очаровательные романсы сочиняли графиня В.Н. Головина и княгиня Н.И. Куракина, петербургские дома которых славились музыкально-театральными новинками.

<…> Музыкантов-виртуозов благосклонно принимал двор. Знаменитых скрипачей стремились заполучить к себе на службу высокопоставленные любители музыки. В 1803 году в Петербург приезжает европейская знаменитость скрипач-виртуоз Ж.-П.-Ж. Роде. Представленный Александру I, он назначается солистом двора, «первым скрипачом его императорского величества» с окладом в 5 000 рублей. Роде выступает с сольными концертами, играет в ансамблях, солирует в императорской опере. Не менее знаменитый его соотечественник П.-М.-Ф. Байо посетил Петербург в 1808 год, с блеском выступив в Эрмитажном театре перед императором и двором. Ему было предложено заменить на всех постах только что уехавшего в Париж Роде, но Байо отклонил это предложение. Место придворного солиста и солиста Императорских театров с 1808 по 1815 занял один из лучших скрипачей-виртуозов Ш.-Ф. Лафон, работавший в Петербурге с 1808 по 1815 год (впоследствии – придворный скрипач Людовика XVIII)».[275]

Кто в России увековечивал и мифологизировал память о войне 1812 года? Фактически все портреты русских участников войны нарисованы, а затем награвированы европейцами. Главные среди них: Луи де Сент Обен, Франческо Вендрамини (1780–1856) и Соломон (Шломо, Сальватор) Карделли. Затем последовало приглашение в Россию уже более известных сегодняшней широкой публике Джорджа Доу (1781–1829), Петера фон Хесса (1792–1871) и Франца Рубо (1856–1928). Войдя в Париж, император Александр поспешил заказать свой парадный льстивый портрет придворному живописцу Наполеона – барону Ф.П.С. Жерару (1770–1837): из бездарности, из, так сказать, грязи – в модели наполеоновского ампира. Основная масса населения России, совершенно очевидно, была лишней на этом празднике европейской художественной и идеологической жизни.

Далее. Кто были ювелиры, исполнявшие заказы императорской фамилии? Снова сложно встретить русское имя. Обратимся к специальной монографии Л.К. Кузнецовой – и узнаем о главных мастерах. Ими оказались: Кристоф-Фридрих фон Мерц, Иоганн-Готтлиб Калау («Кало»), Йоган-Хенрик Гоппе, «купец» Луи Нитард и золотых дел мастер Иоганн-Николаус Брандт, Франсуа Мартен, Даниэль Ола и братья Пицкер. При этом Франц Франк поставлял ордена в Гардероб Его Императорского Величества. Л.К. Кузнецовой уточняет: «Слава Франца Франка быстро растет благодаря его искусным рукам. Еще в 1800 году талантливый мастер стал поставщиком Капитула орденов, а вскоре ему доверили не только починку, но и исполнение новых всевозможных орденов для Гардероба самого императора Александра I».[276] Немощь местных «исконных» и использование западных кадров доходила до трагикомедии: «шпагу золотую, украшенною лаврами из изумрудов и бриллиантов» для М.И. Кутузова Александр I заказал ювелиру-французу Жану-Франсуа-Андре Дювалю (1776–1854), выдав ему казенные изумруды, бриллиант в 5,5 карат и огромный гонорар – 2 400 рублей.[277] Семейство Дювалей создавало и короны для обеих императриц: Марии Федоровны и Елизаветы Алексеевны!

Еще одна «иностранная» трагикомическая подробность квасного и казенного патриотического мифотворчества: автором памятника защитникам (которые ничего не защитили, зато сожгли город) Смоленска 4–5 августа 1812 года (открыт в ноябре 1841 г.) был итальянец Антонио Агостино Адамини (1792–1846). Монумент соорудили на городском плац-параде (сейчас территория парка культуры и отдыха): еще один «исконно русский» термин (как и само слово «термин», как и компьютер, на котором я этот текст (teхtus) сейчас печатаю, как и средства передачи оцифрованной информации для издательства, затем типографии; а после – используются иностранный интернет и «гаджеты» для сообщения вам, дорогие читатели, о выходе данной книги и т. д.). Тот же А.А. Адамини был помощником А.Л.О.Р. де Монферрана при постройке Исаакиевского собора и постановке Александровской колонны. Другой его работой стал памятник на Бородинском поле (1837): именно подобные постройки иностранцев стояли у истоков раннего архитектурного «псевдорусского стиля».

Кстати, а кого вообще ангажировали для изобретения тезисов и повестки русского патриотизма? Мне удалось узнать одно из важных имен той эпохи: это немец Юлиус Ульрих (Julius Ulrichs), который написал и прочитал: «Речь о благородном деле патриотической любви и ее влиянии на государства, произнесенная 10 июля 1814 года в Московском Университете» (издана – цитирую по титульной странице: «На немецком языке. Москва, 1814 год. Университетская типография»).

Ученые, учителя, художники, гувернеры, граверы, артисты, садовники, повара – все из Франции и прочих стран, в которых в 1812 г. формировались полки Великой армии Наполеона. Многие русские богатые аристократы путешествовали и даже подолгу жили в Западной Европе. И, конечно, лечились… Среди прочих поправлял здоровье не на родине, а именно в Европе и М.И. Кутузов. В рамках данной темы вспомним также современных российских деятелей – профессиональных патриотов, которые в интервью шипят ненавистью в отношении Запада, но лечиться едут именно туда.

Сколько-нибудь обеспеченные люди старались не пользоваться ничем русским – даже нижнее белье покупали в иностранных модных лавках. Перечни погибших в московском пожаре вещей из домов аристократии дают репрезентативную картину (об этом подробнее – в соответствующей главе): 90 % предметов в таких домах были из Европы (остальные – из Китая и других колоритных восточных стран). Элита старалась по-обезьяньи подражать и копировать «бездуховных» «врагов» – французов. Среди прочего заказывали и портреты, копирующие известные оригиналы. К примеру, в ГМИИ им. А.С. Пушкина хранится «Конный портрет князя Б.Н. Юсупова» (321×266 см., 1809 г.) работы наполеоновского живописца А.-Ж. Гро: который полностью скопирован (кроме лица) с портрета брата Наполеона – Жерома (он командовал фланговой группой Великой армии в начале кампании 1812 г.).

Итак, производство предметов роскоши, быта, художества, мебель, архитектура, научные дисциплины, а также искусства и литература в России эпохи 1812 года были практически полностью заимствованными из Франции (и частично из других стран Западной Европы, входивших в армию Наполеона). Но есть одна отрасль – вроде бы совершенно простая и в ней могли бы добиться чего-то самостоятельно: я имею в виду горнодобывающее дело. Начинаем изучать архив главного горнодобытчика – крупнейшего промышленника и известного мецената Николая Никитича Демидова (1773, Чирковицы – 1828, Флоренция). Он много лет путешествовал, а затем, вернувшись в 1806 году в Россию, понял, что «так жить дальше нельзя» – и надо все менять! Демидов решил полностью реформировать горнодобывающее дело. Для этой цели был выписан из Франции профессор Ферри, которому положили огромные 15 000 рублей жалования в год и попросили «все менять». Кроме того, за границу, в Австрию, Швецию, Англию, были отправлены более ста человек – работников его мануфактур.[278] Вскоре на Нижнетагильский завод были завезены зарубежные штанговые машины (вспоминается, как при И. Сталине были завезены из США целые заводы вместе с полным штатом инженеров: и ничего другого еще долгие десятилетия самостоятельно придумано и создано не было!).

Я не буду напоминать про примеры закупки и заимствования моделей и новшеств уже в двадцатом веке (наподобие Фиата /Fiat/ – «Жигулей»), но упомяну о случаях плагиата, затрагивающих самые чувствительные стороны «загадочной русской души». Поскольку я еще и профессионально разбираюсь в музыке, то некоторое время назад я открыл, что замечательная мелодия песни А.Н. Пахмутовой (1929 г. р.) «Нежность» заимствована из «Сентиментальной сарабанды» Бенджамина Бриттена. И вторая хрестоматийная песня – еще более «русопятская». Она называется «Вальс расставания» (в народе – «Вальсок») и мелодия к ней написана Яном Абрамовичем Френкелем (1920–1989). Прозвучала она в фильме «Женщины» (1966), который повествовал о «типичных представителях» русской, советской женщины – об их сложной судьбе и непоколебимой «духовности», которую укрепляет русская песня. Играли там Нина Сазонова (1917–2004) и Инна Макарова (1926 г. р.). Однако мелодия украдена у знаменитого австрийского композитора и скрипача Фрица Крейслера (1875–1962). Подобных примеров – множество!

Одним из основоположников российской военной музыки являлся приглашенный из Австрии кларнетист и композитор, а затем главный хормейстер и главный капельмейстер русской гвардии – Антон Дёрфельдт (Anton Dörfeldt: 1781–1829). Мелодии первых полковых маршей (включая популярный марш Лейб-гвардии Преображенского полка) были также написаны иностранцами.

А в 1812 году в русских салонах пели французские и итальянские песенки и арии. В основе того, что мы сегодня называем «русским романсом», также лежит классическая музыкальная форма, перенятая из Европы. А что же было с «русской песней» до этого? Посетивший Россию в 1839 году 15-летний Эуген Хесс записал в своем дневнике (18 августа): «Мы обрадовались цыганам, о которых много слышали, и с любопытством подошли к одной из их палаток. Она была наполнена ревущими, орущими и пьянствующими русскими. В огороженном месте сидели несколько смуглых бабенок, впрочем, не лишенных некоторого изящества, пара безобразных старых ведьм и парень в лохмотьях, которые все вместе завывали так, что это походило на чудовищный кошачий концерт. Наш чичероне без каких-либо сомнений назвал это русской народной песней. Разочарованные и до глубины души возмущенные, мы поспешили уйти оттуда…»[279] Здесь же добавлю, что лучшими исполнительницами русской песни (все подобные произведения написаны не каким-то обобщенным «народом», а конкретными композиторами самых разных национальностей) и русского романса в эпоху звукозаписи стали: еврейская «белая цыганка» Изабелла Даниловна Юрьева (настоящая фамилия – Ливикова: 1899/1902 – 2000) и грандиозно одаренная Алла Николаевна Баянова (настоящая фамилия – Левицкая: 1914 (или ранее…) – 2011). Должен сказать, что я благодарен судьбе за то, что был с Аллой Николаевной в самых добрых отношениях – и совместное исполнение романсов во время застолий в ее арбатской квартире навсегда останется в моей памяти. Другим выдающимся мастером фразировки и интонации, безусловно, должен быть упомянут певец с цыганскими корнями и эллинскими интимными увлечениями – Вадим Козин (1903–1994). Я не устаю подчеркивать: в Истории все взаимосвязано – и подлинный историк обязан, так сказать, путешествовать по эпохам и темам, выявляя суть и зерно явления!

Итак: происхождение императора, религия, гербовый символ, мелодия, использующаяся вместо гимна, салонные песни, основной стиль архитектуры, скульптуры и живописи; главные термины общественной жизни, науки и искусства; мода, элементы роскоши, многие продукты питания, жанры в различных искусствах и в литературе, большинство крупных художников, ювелиров, ученых, царские врачи, три министра иностранных дел (А. Чарторыйский, К. Нессельроде, И. Каподистрия) и т. д., и т. д. – все это в 1812 году было ИНОСТРАННЫМ, а вот войну нам предлагают называть «Отечественной».

Продолжаю следовать одному из своих любимых методологических приемов исследования явления – «подставлять в историческую формулу». В 1912 году официозная пропаганда идущей к скорой гибели Российской империи широко отмечала юбилей войны: на поле Бородина приехал Николай II. Интересно узнать, как с пропагандой «русскости» и «победы» над французами согласуется то, на чем передвигался русский царь и его семья? Рассмотрим последнее на то время новшество техники – автомобиль. Пользовался ли Николай отечественными машинами? Нет: «отечественная» – это война, а любимый автомобиль – французский «Делоне-Бельвиль». Кстати, и шофер – так же француз (и подданный Франции) – Адольф Кегресс. Изучаем книгу «Пребывание государя императора в действующей армии» – и наблюдаем православного монарха Николая II в креслах следующих автомобилей: «Rolls-Royce», «Renault», но любимый – все же «Delaunay-Belleville». Как говорится, за что боролись…

Таким образом, огромный корпус репрезентативных фактов и документов неопровержимо свидетельствует, что самостоятельность и самостийность империи Александра I перед войной 1812 года была фиктивной в базовых смыслах: в культурно-эстетическом и в бытовом-практическом. Отставание в цивилизационном развитии означало большую и опасную историческую проблему, которую необходимо было решать, причем не внешней агрессией, а устроением внутренних реформ и созидательными действиями: но подобного не произошло.

Между тем задумаемся: а что же в России было, так сказать, исконного, только местного, своего? Во-первых, это особая форма рабства – крепостное право, во-вторых, скопцы: многочисленные последователи секты, считающие операцию кастрации «богоугодным делом». Скопцы ампутировали яички посредством размозжения их молотом, а затем прижигали окровавленное место раскаленным железом (отсюда и название: «огненное крещение»).[280]

В следующих главах я расскажу о русских, живущих в 1812 году в Европе и даже во Франции, а сейчас, следуя своему методологическому приему изучения явления в разных эпохах, я напомню о том, что:

Сергей Остапенко, пламенно сыгравший в детстве (1958 г.) в пропагандистском фильме «Военная тайна» роль пионера Альки (а в 1964 г. – Мальчиша-Кибальчиша), эмигрировал в США – и прекрасно живет во Флориде. «Сын Сталина Василий скончался в 40 лет. Дочь Светлана, будучи в 1966 г. в поездке в дружественной Индии, явилась в американское посольство и попросила политического убежища. В 1970 г. она вышла замуж за американца и изменила своё имя на Лану Питерс. Родила дочь Крис Эванс. …Сын Никиты Хрущёва Сергей, удостоенный Звезды Героя Социалистического Труда и звания лауреата Ленинской премии, с 1991 г. живёт в США, получил американское гражданство».[281]

И как раз в пандан данному сюжету: когда я сейчас пишу эти строки, в новостях появилась информация: «Россия заняла первое место в мире по числу Шенгенских виз». Среди самых любимых мест российских туристов – Париж. Вот они – итоги «патриотической пропаганды» и празднования юбилея событий 1812–1814 годов. Но в подобном есть и соблюдение традиций: к примеру, император Александр II (1818–1881) и его любовница Е.М. Долгорукова (1847–1922) встречались и делали детей в Париже – в доме, в котором ныне располагается роскошный отель «Наполеон».[282] Здесь же стоит вспомнить и восторженную эмоцию Н.В. Гоголя, который писал автору «патриотических» стишков о 1812 годе, В.А. Жуковскому (1783–1852), об Италии (напомню, что воинский контингент из этого региона был в составе Великой армии в 1812 г., а сам Наполеон являлся королем Италии): «Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине…»[283] Подобному настроению вторит и гениальный поэт, а также консервативный публицист, дипломат и тайный советник, Ф.И. Тютчев (1803–1873), который «очень томился в Петербурге и только дожидался минуты, когда сможет возвратиться за границу», часто говорил (цитирую):

– Я испытываю не тоску по родине, а тоску по отъезду.[284]

Вскоре после дуэли А.С. Пушкина с Ж.Ш. Дантесом (точнее – д’Антес, 1812–1895), Ф.И. Тютчев спросил знакомого о новостях – тот ответил, что военный суд вынес Ж.Ш. Дантесу приговор. Далее – цитирую:

– К чему он приговорен?

– Он будет выслан за границу в сопровождении фельдъегеря.

– Вы в этом вполне уверены? – переспросил Тютчев.

– Совершенно уверен.

– Пойду Жуковского убью.[285]

И еще: «Возвращаясь в Россию из заграничного путешествия, Тютчев писал жене: «Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, с таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины»».[286]

А вот характерный пример внутренней жизни России, от которой так желали отъединиться вышеупомянутые «портреты» из школьных классов. Из записной книжки П.А. Вяземского (1792–1878):

«После несчастных событий 14 декабря (восстание декабристов, 1825 г. – прим. мое, Е.П.) разнеслись и по Москве слухи и страхи возмущения. Назначили даже ему и срок, а именно день, в который вступит в Москву печальная процессия с телом покойного императора Александра I. Многие принимали меры, чтобы оградить дома свои от нападения черни; многие хозяева домов просили знакомых им военных начальников назначить у них на этот день постоем несколько солдат. Эти опасения охватили все слои общества, даже и низшие. В это время какая-то старуха шла по улице и несла в руке что-то съестное. Откуда ни возьмись мальчик, пробежал мимо нее и вырвал припасы из рук ее. «Ах ты бездельник, ах ты головорез, – кричит ему старуха вслед, – еще тело не привезено, а ты уже начинаешь бунтовать»».[287]

Об отношении высшей аристократии к своей стране и к власти красноречиво показывает письмо многолетнего посла России в Англии графа С.Р. Воронцова (1744–1832). Летом 1807 г. он утверждает: «Я полностью разочаровался в моем бедном Отечестве. Я считаю, как и все мыслящие люди, что наше правительство стало таким, как в Персии или Марокко, т. е. нет никакого правительства. Александр – не более, чем деспот, и 36 миллионов рабов, которые переносят все бедствия до тех пор, пока, потеряв терпение, не свергнут угнетателя».[288] И еще: «У нас не разоряются только те, которые… воруют всеми средствами; большинство же на высоких должностях, напротив, обогащается».[289]

Замечу, что и примерно три десятилетия спустя знаменитый художник и дипломат эпохи 1812 года, Орас Верне, писал из России: «У нас во Франции все зависит от совокупности желаний всех, а здесь все направлено на исполнение воли одного человека, и невозможно, чтобы было как-то иначе, ведь Россия – это, так сказать, постепенно рассеивающийся хаос. В этой стране действуют все стихии, но нет того великого закона, который упорядочил бы их отношения».[290]

Образ Наполеона в России: эпизоды

Эпизод первый. В России издана биография гениального полководца: Жизнь и подвиги Буонапарте, начиная с первых его успехов в воинском искусстве до совершенного покорения Египта, с присовокуплением описания характера и свойств Буонапарте, и гравированного его портрета / пер. с французского. М.: В Сенатской тип. у Селивановского, 1801. 1 л. фронт., [8], XXXV, [2], 160 с. 20х12 см. Важно отметить, что в предисловии отмечается: это первая книга на русском языке, «в которой с историческою справедливостью показаны по порядку дела и победы» Наполеона. На фронтисписе помещен гравированный портрет Наполеона! Именно такие издания выводили из себя завистливого и ущербного императора Александра.

Эпизод второй. Генерал-лейтенант С.И. Маевский писал в мемуарах: в 1811 году (и даже в начале 1812 г.) «казалось, что Россия до половины составлялась из наполеонистов».[291] Какова фраза?!

Эпизод третий. Еще один поклонник Наполеона, выдающийся русский поэт А.А. Фет (фамилия отца – Шеншин: 1820–1892) рассказывает в своих воспоминаниях много интересных подробностей. Вначале он описывает обедневших после разорения 1812 года дворян (и они все еще бедствовали, спустя 25 лет после войны!), а затем сообщает о настоящем культе Наполеона у нескольких поколений орловских дворян Шеншиных. В имении двоюродного деда поэта Василия Петровича, родившегося в середине восемнадцатого века, издавна висели «портреты первого консула Наполеона и Жозефины». При этом: в 1812 г. эти изображения были лишь перемещены в «тайный кабинет»! Затем, спустя четверть века, унаследовавший усадьбу дядя Фета Петр Неофитович, «горячий поклонник гения Наполеона», снова вывесил их на обозрение! Сам же А.А. Фет, отвечая на вопрос в «Альбоме признаний» Татьяны Львовны Толстой, «какое историческое событие вызывает в вас наибольшее сочувствие?», поэт сформулировал так (объявив Наполеона демиургом!): «отмена революции Наполеоном I…»[292]

Эпизод четвертый. Восхищался Наполеоном и прославленный военачальник, участник Среднеазиатских завоеваний Российской империи и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. – генерал Михаил Дмитриевич Скобелев (1843–1882). Другой большой знаток и любитель наполеоновской темы – выдающийся художник В.В. Верещагин (1842–1904) – записал подобный эпизод:

«Скобелев прекрасно владел французским, немецким и английским языками и литературу этих стран, в особенности военную, знал отлично. Иногда вдруг обратится со словами:

– А помните, Василий Васильевич, выражение Наполеона I?

В середине Шейновского боя, например, он таким образом цитировал что-то из Наполеона и, не желая обескураживать его, я ответил:

– Да, помню что-то в этом роде.

Но когда он вскоре опять спросил, помню ли я, что Наполеон сказал перед такой-то атакой, я уже положительно ответил:

– Не помню, не знаю – Бог с ним, с Наполеоном!

Надобно сказать, что он особенно высоко ценил военный талант Наполеона I, а из современных – Мольтке, который, со своей стороны, по-видимому, был неравнодушен к юному, бурному, многоталантливому собрату по оружию; по крайней мере, когда я говорил с Мольтке о Скобелеве после смерти последнего, в голосе «Великого молчальника» слышалась нежная, отеческая нота, которой я не ожидал от прусского генерала-истребителя.

О большинстве наших деятелей во время Турецкой войны Скобелев отзывался неважно – по меньшей мере».[293]

Эпизод пятый. Изумительный русский художник и график, один из основателей общества «Мир искусства», Константин Андреевич Сомов (1869–1939), был еще и известным в свое время знатоком антиквариата. Из его дневниковой записи за 4 декабря 1917 г. мы узнаем такую подробность (сразу отмечу, что «Миф» – это любовник мастера, Мефодий Георгиевич Лукьянов: 1892–1932): «Миф все время со мной мил, страшно мил. Я ему предложил сделаться антикваром, ему мысль понравилась, и он купил у Сементов[ского] верхового Наполеона Попова».[294] Речь идет о фарфоровой статуэтке, выпускаемой популярной фарфоровой фабрикой Попова.

Эпизод шестой. Легендарный режиссер и актер Юрий Петрович Любимов (1917–2014) описывает в своих мемуарах, как он в детстве надевал шляпу отца поперек головы (чтобы получилась «треуголка») – «и изображал, что я Наполеон на острове Елены и что я уже старый. И все читал стихи Лермонтова:

Зовет он любезного сына,
Опору в превратной судьбе.
Ему обещает полмира,
А Францию только себе.
Читал, и у меня текли слезы, я был в упоении».[295]

Потом, когда мы уже стали дружны и сотрудничали (Юрий Петрович даже принимал участие в моей театральной постановке в качестве актера), он мне пересказал эту историю – и с точно такой же эмоцией…

Эпизод седьмой. В моей личной коллекции есть том знаменитого «Мемориала Святой Елены» барона де Лас Каза (Париж, 1842 г., т. 1) с такой дарственной надписью: «Уважаемой Ирине Николаевне Юматовой в знак благодарности от студентов 5 гр. II к. Истфака ЛГУ Ленинград 5 / VI 39 г.». Подобных эпизодов в истории России – множество.

Дворянство и нравы высшей аристократии

Прологом к теме нравов дворянства православной Российской империи вполне может служить заметка из знаменитого «Table-Talk» А.С. Пушкина: «Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. «Я женат», – отвечал Рылеев. «Так что же, – сказал Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?»[296] Стоит заметить, что в пору 1812 г. в народной среде брак именовался «сговором».

В начале девятнадцатого века европейская эстетика дошла до пика своего преклонения перед античной красотой. Классицизм воспламенился от героических событий и стал ампиром – стилем империи Наполеона. Из Франции этот стиль распространился на всю Европу, причем орлы художественных форм летели быстрее храбрых орлов на древках знамен «Великой армии». К 1812 году Российская империя была уже покорена французскими интерьерами, модами, языком, театром и новинками литературы. Быт и эмоции стали эхом не только Древней Греции, но и императорского Рима. Легкость и утонченный порок восемнадцатого века увенчались лавровыми венками героических баталий эпохи 1792–1815 годов.

Нравственность осваивала новые парадоксы своего бытия. Наверное, еще никогда так много не говорили о служении «высоким идеалам»: к милому максимализму масонов-просветителей добавился детско-истеричный пыл только зарождавшегося патриотизма национального типа. Однако и опытного, откровенно телесного разврата, уже не прикрываемого безразмерными шляпами и потаенными комнатами галантного века, и чудовищного свойства национальных, государственных и личных предательств, различного рода публичных и тайных подлостей эпоха познала с лихвой!

Для рядового читателя нашего времени война 1812 года – это эполеты, балы, клятвы верности всему, чему только можно, и эпические портреты из Военной галереи Зимнего дворца. Кстати, не стоит забывать: многие хрестоматийно известные ныне портреты русских генералов писались посмертно, причем не самым знаменитым англичанином (достойных русских живописцев не нашлось…) Джорджем Доу, а его подмастерьями, при этом список «героев» утверждал сам царь в меру своих личных пристрастий или обид. Поэтому сегодня в музее и в учебниках мы видим полумифические образы военных, которые часто и героями-то никакими не были – и выглядели не совсем так… И вот именно в этом мы и должны сегодня разобраться: где миф, а где реальность, что скрывается за красивым иностранным покрывалом русского ампира – каким было русское общество времен наполеоновских войн? Для этого мы обратимся к главному оружию историка – к фактам!

Отдельная тема – еще одна вечная головная боль и позор императорской фамилии: личная жизнь цесаревича Константина Павловича. Стоит упомянуть, что имя «Константин» его бабка Екатерина выбрала с прицелом на восстановление Византии и занятие им Константинопольского (?!) престола (да, на подобные чудовищные по авантюризму проекты Екатерина, Александр и некоторые другие российские правители потратить тысячи жизней подданных не жалели). Я также напомню, что он был начальником Гвардейского корпуса и генерал-инспектором всей кавалерии российской армии, а также (об этом зачастую не знают даже профессиональные историки) в период политического бардака и самоуправства генерала М.А. Милорадовича в течение 25 дней (с 1 декабря по 25 декабря 1825 года) официально считался Императором и Самодержцем Всероссийским Константином I (хотя в реальности он страшно перепугался: на престол не вступил и не царствовал). И для полноты картины укажу, что Константин был масоном – членом лож Соединенных друзей и Александра.[297]

Сохранилось множество документов, свидетельствующих о диком нраве Константина. Вот один характерный случай, описанный французским литератором, премьер-майором Екатеринославского гренадерского полка, Шарлем Франсуа Филибером Массоном де Бламоном (1762–1807): «3а некоторое время до свадьбы ему (Константину) дали для забавы отряд солдат. Истерзав в течение нескольких месяцев этих несчастных, он забылся до такой степени, что побил палкой командовавшего ими майора. Тот нашел в себе мужество пожаловаться графу Салтыкову, который хотел, по своему обыкновению, замять дело; но Зубов донес о нем Императрице. Она велела посадить внука под арест и отобрать у него солдат, которых ему возвратили после свадьбы».[298]

Обратимся к личной жизни генерала, цесаревича (и даже временно императора), который именуется «православным». Первой женой Константина стала, естественно, не русская, а немка – великая княгиня Анна Федоровна (урожденная принцесса Юлианна-Генриетта-Ульрика Саксен-Кобург-Заальфельд: 1781–1860). Брак был крайне неудачным. Константин Павлович был груб, часто оскорблял супругу. Его поведение было, по меньшей мере, странным (однажды он посадил Анну Федоровну в одну из громадных античной формы ваз в Мраморном дворце и начал по ним бешено стрелять). Принцесса не могла этого терпеть и постоянно вынашивала план бегства. В итоге после убийства православного императора Павла русскими офицерами Анна сослалась на болезнь герцогини Августы (своей матери) и уехала из России. Муж не выказал серьезного сопротивления, потому что у него начался очередной роман – и он не ожидал, что подобный отъезд станет настоящим бегством. В итоге из Кобурга принцесса сразу же начала вести переговоры о разводе, которые, однако, сильно затянулись.

Теперь, любезный читатель, я предлагаю обратить ваши взоры на одну из самых известных любовниц российского цесаревича – Жозефину Фридрихс, урожденную Мерсье (1778–1824): с ней он состоял в нескрываемом сожительстве с 1806 по 1820 год. Простолюдинке и содержанке из Парижа в 1816 году пожаловали российское дворянство – с именованием Ульяны Михайловны Александровой: тысячам страдальцев 1812 года из числа простого русского народа (крестьянам, солдатам, ополченцам) ничего подобного, никакого дворянства получить и не грезилось… Жозефина также стала матерью единственного (и, соответственно, внебрачного) сына великого князя – его назвали Павлом Александровичем.

Предлагаю рассказать немного подробней о новоявленной русской дворянке. Она родилась в Париже, в семье ремесленника Мерсье. Совсем еще девочкой Жозефина поступила на службу в модный парижский магазин госпожи Буде-де-Террей. В 14 лет ловкая «Жужу» сумела соблазнить пожилого англичанина, который увез ее с собой.

В Лондоне она встретила приехавшего из России немца, назвавшегося полковником бароном Александром фон Фридрихсом, богатым помещиком из Прибалтийского края (на самом деле – Евстафий Иванович Фридерихс (ок. 1772 – после 1834), сын ревельского мещанина). Они повенчались, но вскоре он уехал из Лондона и пропал – и Жозефина поехала искать его в Россию, где она узнала, что никакого барона (полковника Фридрихса) не существует, а есть носящий такую же фамилию простой фельдъегерь, ездивший недавно в Англию с депешами. Все же отыскав его, она поняла, что все его имущество – это бедная койка. Жозефина поступила работать в один из модных домов Петербурга. Однако после возвращения Фридрихса с Кавказа, они все же поженились, но были несчастливы. Тем временем она познакомилась с великим князем Константином – и переехала к нему. Вскоре Жозефина родила… А теперь послушаем свидетельство близко наблюдавшего эту историю Д.В. Давыдова:

«Хотя цесаревич не мог иметь детей по причине физических недостатков, но госпожа Фридрихе, муж которой возвысился из фельдъегерей до звания городничего, сперва в Луцке, а потом в Дубно, будто бы родила от него сына, названного Павлом Константиновичем Александровым. Хотя его императорское высочество лучше, чем кто-либо, мог знать, что это был не его сын и даже не сын г-жи Фридрихе, надеявшейся этим средством привязать к себе навсегда великого князя, но он очень полюбил этого мальчика; состоявший при нем медик, будучи облагодетельствован его высочеством и терзаемый угрызением совести, почел нужным открыть истину цесаревичу, успокоившему его объявлением, что он уже об этом обстоятельстве давно знал».[299]

Вот всю эту прекрасную петербургскую жизнь и защищали русские солдаты и ополченцы в 1812 году: я даже прошу вас представить сожженные крестьянские дома, обгоревшие трупы, разорванные ядрами тела русских солдат и офицеров.

Однако и не эта история с французской содержанкой есть самый известный нравственный проступок внука Екатерины II: с именем Константина, по меткому выражению барона Владимира Ивановича Штейнгеля (1783–1862), связана «одна из самых гнусных историй начала царствования Александра».

Великий князь пожелал жену придворного ювелира Араужо, но та отвергла весьма уродливого на лицо Константина. Тогда в один из вечеров лета 1803 года к дому ювелира подъехала карета (присланная якобы от больной тётки Араужо). Жену ювелира насильно отвезли на квартиру генерал-лейтенанта Боура (по мнению Ф.П. Толстого, он был любовником Араужо – и просто «уступил» ее властному брату царя), где она подверглась групповому изнасилованию. Затем ее отвезли домой – и кинули у входа. Она успела сказать лишь «Я обесчещена!» – и умерла. На крики мужа сбежалось множество народу – и на следующий день об этом знал весь Петербург.[300] Александр I немедленно пытался замять дело – но только навредил: расклеенные вдруг по всей столице Российской империи странные афиши с нелепым текстом о том, что некая модистка умерла от естественных причин, только удостоверили общество в истинном положении дел. В итоге Араужо дали денег, приказали молчать – и он выехал за границу, а Константин с той поры получил эффектное прозвище «покровитель разврата». Таковы были нравы царской семьи и высшего офицерства в эпоху «славного» 1812 года…

Подобная феноменальная чехарда в любовных связях была сутью и нормой жизни аристократии России той поры. Например, жена генерала П.И. Багратиона Екатерина Павловна (урожденная Скавронская: 1783–1857) очень скоро после заключения брака оставила мужа (признаем, далеко не красавца…) и стала любовницей австрийского канцлера князя К. Меттерниха, вероятно, от которого родила дочь Марию-Клементину. При этом у самого К. Меттерниха случился роман с сестрой Наполеона Каролиной[301] (она же – жена его маршала И. Мюрата…). Другим известным (были ведь и неименитые) любовником Екатерины стал Фридрих Людвиг Христиан Прусский (также Луи Фердинанд: 1772–1806), но он вскоре погиб в битве при Заальфельде – а в 1812 г. получил смертельное ранение и супруг (П.И. Багратион). Эти события воодушевили Екатерину на новые «подвиги» – и она стала одной из самых развратных хозяек салона на Венском конгрессе, а затем переехала в Париж (приобрела особняк на Елисейских полях – по адресу: Rue Faubourg St. Honoré, 45), где 11 января 1830 г. вышла замуж за английского генерала и дипломата Карадока, лорда Хоудена (1799–1873), который был на 16 лет ее младше.[302] Всю эту историю стоит подытожить метафорой: могила княгини Багратион находится на венецианском острове Сан-Микеле – а само кладбище было создано по идее и распоряжению Наполеона Бонапарта.

Далее. О пристрастии самого известного генерала 1812 года, М.И. Кутузова, к переодетым «казаками» 14-летним девицам я расскажу в части, посвященной специально ему, а пока два слова о его жене. Пожилая русская барыня – супруга М.И. Кутузова – также в Петербурге зря времени не теряла и не помышляла хранить верность блудливому старцу: предметом своего обожания она избрала молодого артиста французской театральной труппы Андриё.[303] В свою очередь он предпочел престарелой (для эпохи начала девятнадцатого века) генеральше актрису той же гастролирующей в российской столице труппы Маргариту Жозефину Веймер (1787–1867) – более известную как мадемуазель Жорж (кстати, Екатерина Ильинична Кутузова сама была поклонницей таланта актрисы). Для полноты картины нравов эпохи добавлю, что Жорж до этого была любовницей брата Наполеона Люсьена Бонапарта (который подарил ей изящный несессер и 100 луидоров золотом), затем самого Наполеона (но он бросил ее за излишнюю болтливость на публике).[304] Покинутая Наполеоном актриса выбрала новую жертву – и соблазнила будущего шефа жандармов и всесильного начальника знаменитого Третьего отделения Александра Христофоровича Бенкендорфа, проживавшего в 1807–1808 годах в Париже. Вскоре он уже не скрывал своей связи с ней: «Мы вместе жили и вместе принимали, как если бы были мужем и женой. Вначале в свете отвергали это, как нечто неприличное, но, в конце концов, это стало обычным делом».[305]

Летом 1809 г. Жорж поселилась на Каменном острове вблизи летней резиденции царя (который часто бывал на театральных представлениях), но, как свидетельствует А. де Коленкур, она «напрасно устроилась».[306] Это был настоящий провал соблазнительницы: отношений с царем, по естественным причинам, не сложилось (он сам был бóльшей «актрисой», чем она). Но и А.Х. Бенкедорфом актриса забавлялась недолго: в своих воспоминаниях тот писал, что к 1810 году Жорж оставила его из-за нового любовника, который «был настолько ревнив, что я не мог ни повидать её, ни поговорить с нею. Только так я начал чувствовать, насколько постыдным было мое поведение, мое лицо заливалось краской от осознания того, какое мнение в этой связи должно было обо мне сложиться. Я видел, насколько мне будет трудно преодолеть мою страсть, но, тем не менее, принял решение спрятать ее, начав ухаживать за другой женщиной.

Недавно приехавшая в Петербург актриса французского театра мадмуазель Бургоэн была замечена благодаря своему прекрасному таланту и, особенно, своей прелестной фигуре. Я обратился к ней, уверяя, что она единственная, кто может заставить меня забыть мою любовь к мадмуазель Жорж. Она нашла весьма лестной для своего тщеславия идею, состоящую в том, чтобы стереть из моего сердца воспоминания об её блестящей сопернице. Веселость мадмуазель Бургоэн вскоре вернула мне хорошее настроение и, также смеясь, я стал ее любовником. Эта новая связь была столь очаровательной, что вскоре я полностью забыл свою смешную любовь».[307]

Итак, все жили, я бы сказал, одной большой французской семьей. А где же найти в ней место русским крестьянам и солдатам? Где пресловутая, но распиаренная «русская исконность» и «самость»?! Вот такой «французской семьей» все и вступили в незабвенный 1812 год, в котором вдруг появились странные и смешные после всего вышеописанного слова про «басурман», а много десятилетий активной пропаганды спустя – и про «иноземных захватчиков». Просто невозможно не задаться вопросом о смысле войны, развязанной царем Александром: а за что погибали его подданные? За то, чтобы Бенкендорф, французский актер и еще неизвестно кто комфортно делили лоно мадемуазель Жорж с Наполеоном?

Отношение аристократии к простому народу, вынесшему все тяготы войны, фактически развязанной фанфаронством и желанием наживы этой самой аристократии, лаконично сформулировано в следующем эпизоде. В самом начале 1813 года М.И. Кутузов, желая сделать приятное своей жене (которая натужно переносила все его романы с 14-летними «казачками»), обратился к царю Александру с просьбой вновь разрешить постановку французских пьес на театре. Фанатичный поклонник всего французского, император, тут же согласился – и 19 февраля в доме Александра Львовича Нарышкина состоялся первый спектакль. Вот как прокомментировала тот вечер жена фельдмаршала: «Я, правда, не меньшая патриотка как всякий, но чтоб французский театр мешал любить свое отечество, я этого не понимаю; Слава Богу, по крайней мере, мы не будем сидеть с мужиками».[308] Действительно, в стране, где крепостных крестьян продавали по отдельности из одной семьи, подобный пассаж был вполне естественен. Более того, в газетных объявлениях о продаже на первом месте шли лошади, затем шкафы – и уже после них, как самый неценный товар – крепостные.

Как это сочеталось с православием? Очень замечательно (пардон, за нарочитую стилистическую ошибку) это сочеталось с православием. Потому как русская православная церковь со времен ордынского ига стала крупнейшим феодалом (именно за верную идеологическую службу ханам Орда всячески помогала установлению власти монастырей над еще сопротивляющимися территориями русских княжеств), некоторые монастыри владели десятками тысяч крепостных душ (кстати, замечу – за «душу» считались только мужчины, женщины за «душу» не принимались – поэтому у историков полно проблем с расчетом численности населения).[309]

В век Петра I и Екатерины II государство потеснило поповщину, началась секуляризация, однако до ментальных основ изменения еще не дошли. Да, Петр надолго ограничил возможности высшего духовенства властвовать и влиять на монарха (он упразднил патриархию, заменив ее весьма комическим органом – Синодом, который стал фактически министерством – и только в 1943 году Патриархия вновь была организована решением товарища Сталина, который пытался отвадить попов переходить на сторону Гитлера), но церковь продолжала влиять на все сферы жизнедеятельности общества.[310] Стоит отметить, что священничество не было чуждо коллаборационизму и в 1812 году. Святейший синод констатировал, что «две трети духовенства по могилевской епархии учинили присягу на верность врагу». В Подолии и на Волыни церковники раздали прихожанам листки с текстом «Отче наш», где «вместо имени бога вставлено имя императора французов».[311]

Русские крестьяне в 1812 году отказались защищать «веру, царя и отечество», потому что не чувствовали связи между собой и всем этим «джентльменским набором» Бенкендорфа! Французы были в ужасе от нечеловеческого положения русских: генерал Ж.Д. Компан писал, что свиньи во Франции живут лучше и чище, чем крепостные в России.[312] А. Пасторе заметил, что «грустно наблюдать эту иерархию рабства, это постепенное вырождение человека на общественной лестнице». И тот же свидетель – про помещиков: «жадные паразиты и корыстолюбивые льстецы».[313]

Генерал Ф.П. Уваров (1769–1824) известен широкой аудитории тем, что он провалил кавалерийский маневр во фланг армии Наполеона в Бородинском сражении. Но современники больше обсуждали иные темы, связанные с ним. Даже посреди множества примеров разврата в России той поры, этот плечистый, мясистый, мускулистый и любящий завивать кудри офицер, ставил буквально «рекорды». Он не стеснялся быть в прямом смысле слова жиголо. Еще, как бы сейчас сказали, тинейджером став фаворитом Екатерины II, он одновременно, простите, обслуживал нескольких женщин, бывших старше его по возрасту: к примеру, светлейшую княгиню, статс-даму Е.Н. Лопухину (урожденная Шетнева: 1763–1839). По свидетельству очевидца: «он получал от нее по 100 рублей ассигнациями в месяц, да, кроме того, она ему нанимала кареты с четырьмя лошадьми за 35 рублей в месяц ассигнациями».[314] Когда падчерица его любовницы вошла в интимные отношения с императором Павлом, Ф.П. Уваров использовал подобную протекцию – и быстро без всяких боев продвинулся по карьерной лестнице в армии (19 сентября 1798 г. уже произведен в генерал-майоры, затем стал шефом Кавалергардского полка). Однако человек без совести и чести, Ф.П. Уваров, стал участником заговора с целью убийства его благодетеля – Павла Петровича. Цесаревич Александр был также очарован физической привлекательностью плечистого генерала: и буквально через неделю после восшествия на престол произвел его в генерал-адъютанты,[315] причем, именно Ф.П. Уваров чаще прочих стал сопровождать императора во время уединенных прогулок. Когда этого генерала-жиголо хоронили, современники шутили: «скоро встретит убитого Павла».

На самом деле, любовные связи той поры отличались разнообразием «ассортимента». Например, фактически второе лицо в государстве – канцлер Российской империи, меценат, покровитель первого русского кругосветного плавания, франкофил, граф Николай Петрович Румянцев (1754–1826) не стеснялся своих гомосексуальных предпочтений.[316] Современный исследователь В. Кирсанов пишет:

«Действительно, дипломатическая работа того времени располагала к гомосексуальности, как замечает Константин Ротиков на страницах «Другого Петербурга». «Если призадуматься, так труднее понять, как среди работников этого ведомства находятся лица гетеросексуальной направленности…» Во времена министерства Румянцева такие лица редко находились по вполне естественной причине. Граф любил окружать себя умными гомосексуалами, среди которых оказались в будущем известный духовный лирик Андрей Муравьев и поэт Дмитрий Веневитинов. Да и Филипп Филиппович Вигель…

<…> Центром деятельности Румянцевского кружка стал Московский архив иностранных дел, который возглавлял Николай Бантыш-Каменский. Его сын Владимир Бантыш-Каменский был ославлен во время одного из самых крупных гомосексуальных скандалов 1810-х годов. В числе прочих знаменитостей, подверженных гомосексуальной любви, он назвал Румянцева, а также министра духовных дел князя Голицына.

После признания Бантыш-Каменского из столицы были высланы в монастыри и на окраинные губернии несколько десятков чиновников. Но более всего досталось самому Владимиру Бантыш-Каменскому (он высылался неоднократно) и молодому Константину Калайдовичу (1792–1832), в будущем выдающемуся русскому историку. Именно Калайдовича старший Бантыш-Каменский рекомендовал Румянцеву для продолжения работы над изданиями русских летописей».[317]

Еще более известным поклонником молодых людей, о котором я уже упоминал, был знаменитый впоследствии министр народного просвещения, а главное, создатель главной идеологемы империи – граф Сергей Семенович Уваров. Своего любовника князя М.А. Дондукова-Корсакова он назначил вице-президентом Академии наук.

Интересное и показательное наблюдение сделал крупный ученый, доктор филологических наук, известный исследователь истории, академик Шведской королевской академии наук, Ю.М. Лотман (1922–1993): «То, что в бытовой перспективе может рассматриваться как порок, в семиотической делается знаком социального ритуала. В николаевскую эпоху гомосексуализм был ритуальным пороком кавалергардов, так же, как безудержное пьянство – у гусаров».[318]

Продолжим. Одной из серьезных проблем, с которой сталкиваются исследователи на пути к вниманию и к пониманию читателей, является проблема подмены научной исторической реальности художественным вымыслом. Наряду с учебниками и байками родителей, беллетристика формирует у обывателя представление о том или ином событии, пусть аморфное, но глубоко укореняющееся. Подобное во многом негативное влияние в данном вопросе оказывает роман Льва Толстого (1828–1910) «Война и мир». Люди, прочитавшие это сочинение (как правило, фрагментарно – или вообще в школьном или кинематографическом изложении), уже нагло смеют рассуждать на тему 1812 г., не понимая, что они пролистали лишь домыслы и фантазии одного из литераторов (причем с массой психологических комплексов и регулярно уничижающего собственные творения). Всему виной – недостаток образования и здравомыслия: толпа просто не понимает, что жанр романа принципиально отличается от научного исследования реальности.

О том, что в романе Л.Н. Толстого история преподается в его произвольных представлениях, о множестве фактических ошибок (их можно было бы в литературном произведении не выискивать, но автор, указав на использованные им источники, сам подставился под удар критиков) уже написано большое количество работ.[319] Однако гораздо значительнее исторических неточностей – тот интеллектуальный и моральный эффект, который производит его тяжеловесная, неестественная и неорганичная философия. Откуда подобное взялось? У всего есть причина. Автор как будто бы намеренно перекраивает на свой манер миропорядок, учительствуя окружающих. Зачем беллетристу выступать в роли обвинителя и занудного нравоучителя? Кроме того, создатель «Войны и мира» не скрывает того, что внешняя красота для него – это всегда холодное, недоброе, неискреннее начало, а красивые люди (Элен Безухова, Анатоль и др.) – это т. н. «люди войны». Как стало возможным, чтобы художник возненавидел красоту?! Вернее, красоту человека: ведь в то же время Л.Н. Толстой способен любоваться природой (зеленеющий дуб Андрея, высокое небо Аустерлица и т. д.), невероятно психологически тонко смотрит глазами юной девушки на первый в ее жизни бал.

Подобное тем более странно, что в произведении молодого Л.Н. Толстого «Детство» (вторая редакция) автор пишет, к примеру, о Саше Мусине-Пушкине следующее: «Его оригинальная красота меня поразила с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. Видеть его было достаточно для моего счастья; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании…» В конце пассажа звучат важные слова: «Мне грустно вспоминать об этом свежем прекрасном чувстве бескорыстной и беспредельной любви, которое так и умерло, не излившись и не найдя сочувствия».[320] И вот главное признание (29 ноября 1851 г.): «Я никогда не был влюблен в женщин… В мужчин я часто влюблялся…»[321] Так где же Л.Н. Толстой говорит нам правду, где он истинный?

В своем дневнике 23-летний Лев Толстой писал: «Все люди, которых я любил, чувствовали это, и я замечал, им было тяжело смотреть на меня. Часто, не находя тех моральных условий, которых рассудок требовал в любимом предмете, или после какой-нибудь с ним неприятности, я чувствовал к ним неприязнь, но неприязнь эта была основана на любви.

…Красота всегда имела много влияния в выборе; впрочем, пример, Д[ьякова]; но я никогда не забуду ночи, когда мы с ним ехали из П[ирогова?] и мне хотелось, увернувшись под полостью, его целовать и плакать».[322]

Мы имеем дело с очень своеобразным и болезненным выражением «приязни», которое можно было бы назвать «любовью наоборот». Причем (читаем там же) «красота всегда имела много влияния в выборе…» (подчеркну, речь шла именно о мужчинах). Однако с течением времени подобное отношение к красоте эволюционирует в комплекс: человеческая красота и публичное признание в любви к этой красоте в сознании писателя табуируется. Уже через год Л.Н. Толстой записывает в дневнике: «Еще раз писал письма Дьякову и редактору, которые опять не пошлю. Редактору слишком жестко, а Дьяков не поймет меня. Надо привыкнуть, что никто никогда не поймет меня».[323] Вполне очевидно, что именно осознание того, что «никто никогда не поймет меня» и спровоцировало тот страшный психологический надлом, который отразился на всем его творчестве и жизни. И именно от этого психологического надлома идет его желание закрыться защитным панцирем им же созданной философии, отсюда его декларирование презрения к человеческой красоте (красивы лишь расплывшиеся старики и вечно беременные жены-наседки), мучительство женщин (в том числе жены) и т. д. Исходя из вышеперечисленного, можно предполагать, что роман «Война и мир» действительно значительное произведение мировой литературы, которое, однако, надо читать «наоборот»: то есть, часто подразумевая смысл прямо противоположный написанному. Тогда все становится на свои места, становятся объяснимыми нападки Л.Н. Толстого на А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова, превозносивших Наполеона.

Что же: видимо, не просто так адельфопоэзис (фактически – церковный брак между мужчинами) был долгие века популярен именно в восточной христианской традиции… Можно было бы еще вспомнить Н.А. Дурову (1783–1866) с ее склонностями к трансгендерному поведению, но это отдельная тема.

Но вернемся к «роману-эпопее». Сам Л.Н. Толстой свой труд не слишком уважал и часто отзывался о нем крайне уничижительно. К примеру, в январе 1871 года Лев Николаевич писал А.А. Фету: «Как я счастлив…, что писать дребедени многословной вроде «Войны» я больше никогда не стану» (Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. М.: 1928–1958. т. 61, с. 247). 6 декабря 1908 года Л.Н. Толстой записал в дневнике: «Люди любят меня за те пустяки – «Война и мир» и т. п., которые им кажутся очень важными» (Там же, т. 56, с. 162).

Русская армия

К 1812 году репутация русской армии была достаточно низкой: после поражений она несколько раз подряд бежала с полей европейской брани, каждый раз битая французами.

Недавно была опубликована книга о тактическом устройстве русской армии той поры – причем с комическим (учитывая сплошные поражения русских от Аустерлица – и даже до целого ряда боев с уже практически детьми-французами в 1814 году) названием, отсылающим к известной работе А.В. Суворова «Наука побеждать» (с фактической точки зрения, монография должна была называться «наука терпеть поражения»): Жмодиков А.Л. «Наука побеждать». Тактика русской армии в эпоху наполеоновских войн. М., 2015.

Поэтому, когда неуемный Александр готовился к новой агрессии против Наполеона, было принято решение провести реформы именно по французскому образцу. С этой целью, с целью воровства идей, цивилизации (и для войны с этой же цивилизацией!) в «союзный» Париж был отправлен П.М. Волконский (1776–1852), который почти за три года изучил организацию наполеоновского штаба, армии, многие нюансы тактического устройства.[324] Именно по этому образцу стали проводить реформу русской армии.

Однако сложно не согласиться с академиком Е.В. Тарле в подобном описании проблем русской армии в 1812 г.: «Слабой стороной русской армии была невежественность части офицерского и даже генеральского состава, хотя, конечно, не следует забывать и группы передового офицерства, из которой вышли и некоторые будущие декабристы. В 1810 г. Россия отказалась от старой, фридриховской военной системы и ввела французскую систему, но последствия этой перемены едва ли могли за два года сказаться решающим образом. Другой слабой стороной была варварски жестокая, истинно палочная и шпицрутенная дисциплина, основанная на принципе: двух забей, третьего выучи. Аракчеевский принцип, всецело поддерживаемый царем, принцип плац-парадов и превращения полка в какой-то кордебалет, с вытягиванием носков и т. п., уже вытеснял (но еще не вполне успел вытеснить к 1812 г.) суворовскую традицию – подготовки солдата к войне, а не к «высочайшим» смотрам. Третьей слабой стороной было неистовое хищничество: не только воровство разных «комиссионеров» и прочих интендантских чинов, но казнокрадство не всех, конечно, но многих полковых, ротных, батальонных и всяких прочих командиров, наживавшихся на солдатском довольствии, кравших солдатский паек. Тяжка, вообще говоря, была участь солдата, так тяжка, что бывали случаи самоубийств солдат именно по окончании войн, так как на войне легче приходилось иной раз, чем во время мира; увечья и смерть в бою казались краше, чем выбивание челюстей и смерть при проведении сквозь строй в мирное время. На войне зверство начальников не проявлялось так, как во время мира».[325]

Но, как говорится, рыба гниет с головы. Характерный пример: «К концу июня я прибыл в главную квартиру, размещавшуюся в Галаце. Командовал армией фельдмаршал князь Прозоровский, а генерал Кутузов был под его началом. Ослабевший в силу своего преклонного возраста Прозоровский, и желавший быть главнокомандующим Кутузов ревновали друг к другу. Они были заняты больше интригами, чем военными действиями. Предпринятый штурм крепости Браилов стоил больших потерь, но был отбит. Фельдмаршал обвинил в этом генерала Кутузова, а тот надеялся, что из-за этой неудачи князя Прозоровского отзовут, а он встанет во главе армии. Император решил по-другому и, чтобы прекратить всю эту унизительную возню, назначил князя Багратиона на место Кутузова».[326]

Однако и это, возможно, не самое существенное для нашего сюжета – поиска в истории того, что мои предшественники еще не открыли или недопоняли. Продолжим. Подробное и строго документальное исследование, проведенное в последние десятилетия сотрудником Государственного Бородинского военно-исторического музея-заповедника Д.Г. Целорунго, который изучил тысячи формулярных списков, свидетельствуют, что только 8 % офицеров 1812 года были женаты, а абсолютное большинство рядовых солдат – были холосты![327] К сожалению, по понятным причинам, наша источниковая база по данной теме скудна, однако, как я всегда утверждал, история – наука междисциплинарная. Поэтому мы можем и должны смело восполнять пробелы нашего знания физиологией, антропологией, психиатрией, криминалистикой и т. д. Даже основы литературной драматургии, как имеющие под собой реальную базу психологических примеров из жизни, мы не должны полностью исключать из вспомогающих факторов. Если мы подходим к нашему виду научно, то придется признать, что, как говорится, «чудес не бывает». Из многочисленных сугубо научных исследований, основанных на широчайшей базе документально зафиксированных примеров, мы знаем об особенностях сексуальной жизни в закрытых мужских коллективах (а 25 лет рекрутчины – это дольше, чем средний тюремный срок или средний срок службы солдат других армий как эпохи 1812 года, так и современной). Далее я только могу рекомендовать читателю соответствующую справочную литературу.[328]

Среди традиционных проблем русской армии было пьянство. Это явление воистину международное, но в России оно нередко приобретало угрожающие масштабы. Послушаем современного внимательного исследователя С.А. Теплякова:

«Последствия пунша были разные. В 1807 году, «напуншевавшись», попал в плен к французам русский генерал барон Корф. Ехидный Ермолов описывал происшествие в красках:

«Четыре полка егерей под командой генерал-майора Корфа, расположенные в Петерсвальде, страшным образом лишились своего начальника. Он занимал лучший в селении дом священника, принялся за пунш, обыкновенное свое упражнение, и не позаботился о безопасной страже. Гусарского офицера, присланного для разъезда, удержал у себя. Несколько человек вольтижеров, выбранных французами, в темную ночь вошли через сад в дом, провожаемые хозяином, и схватили генерала. Сделался в селении шум, бросились полки к оружию, произошла ничтожная перестрелка, и неприятель удалился с добычею. <…> Я в состоянии думать, что если бы было темно, то барон Корф не был бы почтен за генерала в том виде, в каком он находился, и нам не случилось бы познавать достойным своего генерала из иностранных газет».

(В сентябре 1812 году под Тарутино в сходной ситуации едва не попал в плен Милорадович).

При Аустерлице начальник левого крыла союзной армии граф Буксгевден, по свидетельству его подчиненного, генерала Ланжерона, был изрядно нетрезв: «Его лицо было малинового цвета (по причине опьянения), и было такое впечатление, что он не понимает, что происходит вокруг. Я сообщил ему то, что произошло в Працене – нас обошли, мы окружены врагом. Он мне грубо ответил: «Генерал, вы везде видите врагов!». Тогда я ему малопочтительно ответил: «А вы уже в таком состоянии, что не видите их нигде!..»

Первое, что превращало армию в толпу, был именно алкоголь. Иван Бутовский, служивший в кампанию 1805 года портупей-прапорщиком, описывал первые дни после Аустерлица так: «При отступлении к границам Венгрии 21 и 22 ноября (3 и 4 декабря – прим. С.Т.) многие наши солдаты разбрелись по сторонам, пользуясь изобилием виноградных вин, предались пьянству, не могли следовать за армией и полусонные были схвачены французами…». В 1812 году при выходе русских из Москвы многие солдаты перепились (торговцы раздавали вино, «чтобы не досталось французу») и валялись по улицам. Количество их было так велико, что Милорадович, командовавший арьергардом, выговорил у французов дополнительное время на эвакуацию города. Но и после этого допившихся до полного беспамятства русских солдат были сотни – французы, у которых водка уже давно кончилась, воровали у спящих русских фляжки.

<…> Первым пьяницей русской армии был атаман Платов. (Денис Давыдов уверял, что когда Ростопчин представлял Карамзина Платову, атаман, подливая в чашку свою значительную долю рому, сказал: «Очень рад познакомиться; я всегда любил сочинителей, потому что они все пьяницы»).

Лечить от этого пристрастия тогда не умели, да и что ты скажешь начальнику всех донских казаков? В 1812 году князь Багратион, заинтересованный в том, чтобы Платов был трезвым – ведь его казаки составляли арьергард багратионовской армии – казалось, нашел средство: Платову хотелось стать графом, а Багратион сказал, что не видать атаману графского достоинства, пока он не бросит пить. Платов, и правда, на некоторое время «завязал», но потом все же сорвался. На беду, было это в самый день Бородина. Когда Кутузов приказал направить казаков во французский тыл, Платов беспробудно спал в обозе. Казаки были отбиты одним полком и вернулись в общем-то ни с чем. Кутузов, видимо, рассчитывавший на больший результат, в наказание оставил Платова и Уварова без наград за Бородино – единственных из генералов русской армии.

<…> В битве при Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 года русская атака захлебнулась в буквальном смысле – наши солдаты нашли бочки с вином. Ермолов писал об этом так: «До одиннадцати утра дрались мы с умеренной потерею, но по дороге нашедши разбросанные бочки с вином… невозможно было удержать людей… и в самое короткое время четыре из егерских полков до того сделались пьяны, что не было средств соблюсти ни малейшего порядка. Они останавливались толпами там, где не надобно было, шли вперед, когда нужно отступить поспешнее». Кто знает, может именно этих егерей не хватило нам во время атаки на командный пункт Наполеона?

Через совсем небольшое время был нашим от выпивки и еще один плюс: французы могли бы войти в Смоленск прежде русских, если бы не русский генерал принц Карл Мекленбургский, который, пишет Ермолов, «накануне, проведя вечер с приятелями, был пьян, проспался на другой день очень поздно, и тогда только мог дать приказ о выступлении дивизии». Из-за этого корпус Раевского, чья очередь была за дивизией принца, опоздал с выходом из города на три часа и в результате 15 августа, когда французы пошли на город, оказался от него сравнительно недалеко и успел вернуться».[329]

Но, вероятно, самым негативным явлением было социальное неравенство, жесткая сословная система. Знаменитый художник и дипломат эпохи Наполеона, автор грандиозных полотен «Битва при Йене» и «Мазепа и волки», Орас Верне (сын одного из главных батальных живописцев Наполеона – Карла Верне и, соответственно, внук прославленного художника-пейзажиста и гравера Клода Жозефа Верне), посетил Россию по приглашению поклонника его таланта Николая I. Царь до того ценил француза, что часто советовался с ним и весьма приблизил к своей особе. Верне был очень успешен при русском дворе и его взгляд невозможно заподозрить в необъективности. Можно только поражаться с каким знанием проблемы он описывал Россию совсем близкой ко времени эпохи 1812 года (а мы понимаем, что ранее было еще хуже) – и как даже предвидел страшные события русской революции и последовавших за ней репрессий! К сожалению, его письма никогда до меня не использовал ни один из российских историков эпохи (но это далеко не единственный источник, который моим «коллегам» неизвестен или неудобен). Процитируем достаточно объемистый отрывок, который, однако, по смыслу, вмещает еще более: «…образование для всей массы юношества совсем не помогает продвигаться – после обучения они должны оставаться в первоначальном своем состоянии, ни возвышаясь, ни опускаясь. Солдатские дети никогда не поднимутся выше унтер-офицеров (сравним это с постулатом Наполеона: «Tout soldat francais porte dans sa giberne le baton de marechal de France» – «Каждый французский солдат носит в своем ранце жезл маршала Франции» – прим. мое, Е.П.). Так зачем же учить и прививать им такие вкусы, кои они все равно не смогут удовлетворить? И уже появляются пагубные следствия подобного порядка вещей. Взбунтовалось целое военное поселение: ни один офицер не уцелел, все были хладнокровно перерезаны (то есть патриотическая пропаганда «единства всех вокруг трона» не действовала? – прим. мое, Е.П.). …Должно быть, наказание было ужасно, поскольку об этом ничего не известно (о многих чудовищных карательных акциях правительства Российской империи и СССР почти ничего не известно – прим. мое, Е.П.). Все эти полки расформированы. Вот, моя дорогая, как все устроено в России. Здесь трудятся, не заботясь об урожае. Прививают апельсины к елям и надеются на добрые плоды. Дворяне готовы отдать все свое состояние, лишь бы не попасть в Сибирь (то есть, по сути, в рабстве не только крестьяне, но все обитатели страны – прим. мое, Е.П.). Как я уже говорил, в этой стране зреет нарыв, который, несомненно, прорвется, и все, у кого нет бороды, будут уничтожены. Черт бы взял всех этих императоров с их путешествиями и всем прочим!» [330]

Таким образом, проблема была не столько в людях: не они были недостаточно храбрыми солдатами или бесталанными генералами (хотя и таких, как и везде, встречалось немало), но сама система препятствовала обучению и продвижению кадров, реализации их способностей. Сословная структура, бессмысленная муштра, неуважение приближенных к царю начальников к своим подчиненным – все это вместе душило ростки живого. Именно поэтому русская армия сокрушительно проиграла целый ряд войн. Система была порочной в своей основе.

Немного о быте русской армии. В эпоху 1812 года в русской армии почти не использовали палатки, возимые за собою: для укрытия от непогоды и для ночлега часто использовали шалаши.[331] К примеру, когда деморализованные войска М.И. Кутузова вошли в Тарутинский лагерь, они оказались практически в первобытности. Участник похода вспоминает: «Мы себе выкопали яму по пояс глубиною, с закраинами, на которых сидели и спали, обставили жердями и хворостом и оплели соломой».[332]

Несколько слов стоит сказать и о бытовых условиях еще на стадии обучения. Е.И. Топчиев вспоминает:

«Полы в комнатах не мылись, а вытирались кирпичом и после того высыпались песком, что лежало на обязанности воспитанников, как равно чистить себе платье, обувь, ружье и всю свою амуницию. Чесотка, цинга, зоб, простуда были господствующие болезни, особливо последняя <…>. Как было не простудиться даже неизнеженному крепкого телосложения взрослому воспитаннику? Второй батальон помещался в деревянных казармах, нештукатуреных, складенных на мхе, рота – в отдельной казарме; печи топили один раз в сутки даже в самые жестокие морозы, обыкновенно за час до света, отчего ночью было холоднее, нежели днем. Одеяла из солдатского шинельного сукна – не на каждого воспитанника, а одно на кровать – не могли согреть ночью в холодных казармах, притом экономно отапливаемых. Шинелей не было, и не позволяли иметь собственных. Отхожие места устроены отдельно, в которые ходили чрез открытый двор. Считаю излишним объяснять, в чем ходили в отхожие места ночью полусонные воспитанники, у которых даже одеяла были не на каждого, а мундир и принадлежности к нему лежали на столе, складенные в требуемом порядке симметрией по распоряжению начальства, за чем строго наблюдал старший в камере унтер-офицер и дежурный по роте – и это в Петербурге, где зимой бывает до 30 градусов мороза! Обедали и ужинали в общей зале с кадетами, в которую нужно было пройти улицей более ста сажень и потом холодными коридорами поротно, строем, рота за ротой. Какая бы ни была погода – дождь, метель, сильный мороз, хочешь ли, не хочешь есть – иди непременно; а сядешь за стол – зимой холодно, во всякое время года голодно, крайне невкусно и нечисто изготовлено, особливо ужин. Зато госпиталь Дворянского полка был наполнен больными воспитанниками донельзя <…>, а Маркевич за свое короткое управление скопил миллион рублей – благоразумной экономией. <…>

Воспитанникам Дворянского полка давали мундир, штаны и краги на один год, и белые парусинные штиблеты – на лето; две пары сапог толстой кожи, сшитых без мерки, что называется, на живую нитку, вместо которых бόльшая часть воспитанников носили собственные, на заказ сшитые. Рубахи, подштанники с длинными пришивными бумажными чулками и простыни переменялись сперва один раз в неделю, а уже впоследствии два раза (по воскресеньям и средам).

От тесноты помещения и других причин в 1815 году завелась чесотка у всех воспитанников Дворянского полка, в большей или меньшей степени у одного противу другого».[333]

Я подчеркну: речь идет о привилегированных частях! Не о простых рекрутах или ополченцах.

Об этом не пишут мои коллеги, но после Аустерлицкого сражения (и вообще в ходе той кампании 1805 г.) из русской армии, из войск под началом М.И. Кутузова, дезертировали и скрылись в деревнях и городках Австрии около 3000 русских солдат, которые не желали возвращаться на родину (РГВИА. Ф. 26. Оп. 1. Д. 310, Л. 771–776; Д. 625. Л. 131 об.; АВПРИ. Ф. 1 (АД). 1806 г. Оп. 15. Разр. II. Д. 5. Л. 12 об.; М.И. Кутузов. Сборник документов. М., 1951, т. II, с. 333)!

Крестьянство

По неполным данным, более 90 % населения России той эпохи составляли крестьяне[334] – большая часть из них были крепостными, но, как известно из документов, и так называемые «государственные» несли не меньшие тяготы и унижения. Участник событий 1812 года Николай Иванович Тургенев (1789–1871) писал: «Принадлежа по рождению к сословию рабовладельцев, я с детства познакомился с тяжелым положением миллионов людей, которые стонут в России в оковах рабства: зрелище этой вопиющей несправедливости живо поразило мое юное воображение и оставило неизгладимое впечатление в душе. Занятия в Геттингенском университете только укрепили это впечатление и в то же время показали мне ложность государственных учреждений моей страны. Путешествия по Германии, Франции, Швейцарии, Италии, Англии завершили мое образование в области политических и экономических наук».[335]

В этой краткой цитате – портрет России и отдельного мыслящего человека вместе. Страна отставала от цивилизованного мира – и ей нужны были не войны и присоединение новых территорий, а реформы и просвещение. Еще мы видим, где получали образование русские дворяне (кстати, исходный текст Н.И. Тургенева написан на французском языке – это перевод) и как они сами именовали себя («рабовладельцы»).

Обратимся к газетам эпохи Александра – и продолжим внимательнее исследовать «обаяние» образа правления «просвещенной» Екатерины. Московские ведомости, 1796, № 8, 26 января (по ст. стилю): «Продается дворовый человек холостой с матерью вдовою: ему от роду 24-й год, ростом 7 вершк., не дурен собою, грамоте знает, хороший лакей и способен быть гусаром или егерем; а матери 55 лет, верная ключница: оба смирного поведения. Цена им 1 000 р.» Московские ведомости, 1796, № 48, 14 июля: «Продаются 7 девок, обученных разным рукодельям: 4 по 17, а две по 16 лет <…>. Цена швеям и кружевницам по 200 руб.; портнихе 250 руб., ковернице 170 руб.» Ведомости, 1796, № 91, 11 ноября: «Продается лет 30 девка и молодая гнедая лошадь. Их видеть можно у Пантелеймона против мясных рядов в Меншуткиновом доме у губернского секретаря Иевлева».

Подобная распродажа малолетних часто способствовала развитию разных непотребных вещей – в том числе педофилии. А жестокость в наказаниях и отношение к человеку (кстати, православному) как к вещи – стало нормой.

Послушаем одного из крупных специалистов по теме крестьянства и крепостного права – Е.В. Брюллову-Шаскольскую:

«В течение же 18-го века крепостной крестьянин стал «крепок помещику», сделался в полном смысле слова рабом, вещью. Крестьянин потерял право покупать землю, устраивать промыслы, производить торговые сделки без разрешения помещика. Помещик мог взять крестьянина в личное услужение на свою кухню, продать его без земли, «на своз», отправить в другое имение, на свою или чужую фабрику в дальнюю губернию. При этом разлучали жен с мужьями, детей с родителями. Людьми торговали на рынке. Были помещики, ежегодно приготовлявшие на волжские ярмарки известное количество девушек для продажи их азиатским купцам. По своему капризу, без суда, помещик мог сослать любого крестьянина в Сибирь на поселение и даже на каторгу.

В жалобе на одного помещика мы читаем, что он «продавал людей на вывод дворами и семьями, у одного отца из четырех малолетних детей не оставил ни единого; у одной старухи, продав сына с детьми, лишил ее всякого призрения и пропитания». Он выбрал лучших крестьян из своего воронежского имения, 26 мужчин и 6 женщин, и отправил их в Смоленскую губернию; отцы откупали своих дочерей за 200–250 р.; тем не менее, многих девушек он схватил и продал. И такой помещик был не ужасной случайностью: таких, как он, было много.

Один помещик, Свербеев, у которого крестьянам жилось сравнительно хорошо, который считался культурным и добрым человеком, все же пишет в своих воспоминаниях:

«Без розог дело, конечно, не могло обходиться. Сосед убеждал меня, что крестьян надо держать в черном теле». Во всех своих жалобах крестьяне описывают страшные истязания, которым их подвергали помещики. Тут и розги, и сажание на цепь, и заковывание в колодки, и разные утонченные пытки. Один помещик в пьяном виде наносит крепостным слугам раны ножом; другой изощряется, засекая на полевых работах беременных женщин так, что они умирают или рожают мертвых детей. Одна беременная крестьянка в одной рубашке была выгнана на мороз и посажена в пруд. После этого она тут же родила, а ее ребенка разорвали и съели помещичьи собаки. Один помещик «связал своего крепостного в бараний рог, сел на него и жег его нещадно горячим веником» (выделено мной, Е.П.). У другого надевалась на голову наказанным тяжелая шапка с заклепанным обручем; в таком виде они должны были работать в летнюю жару.

Многие крестьяне, особенно дети, умирали под плетьми. Помещики, любители охоты, держали целые своры гончих и борзых собак и заставляли крестьянок выкармливать их грудью.

Из крестьянских жалоб можно вычитать и другие жуткие случаи издевательства и мучений. Вот один помещик «делает неистовства с нашими женами и малолетними дочерьми, от чего многие умерли». Другой «заставляет приводить к себе малолетних девок не более 12 лет и молодых баб по очереди для непотребства». За «отказ от блудодеяния» помещик Башмаков «бил дворовую девку Татьяну, принуждал ее пить воду безо всякой меры в наказание, а вдову держал на цепи двое суток».

Жениться крестьянин мог только с разрешения помещика. Нередко хозяин устраивал крестьянские браки по своему капризу. Известный генерал Суворов… приказывал своему приказчику собрать весной всех парней и девок одного возраста попарно и перевенчать. Соблазненных и изнасилованных ими же девушек помещики обычно тут же выдавали замуж за своих слуг, не спрашивая согласия обеих сторон.

Помещик распоряжался поставкой крестьян в армию, и он же мог сдать крестьянина за любую «провинность» вне очереди в рекруты. Здесь, кроме очередных жестокостей, происходила и спекуляция: помещик вымогал у отца семьи непомерные деньги, чтобы не загубить его сына. А военная служба отрывала человека на 25 лет, и жизнь солдата была горше крестьянской, – те же розги, зуботычины, мучительства, да засекание насмерть «сквозь строй палок». У крестьянина оставалась хоть семья, у солдата и это было отнято.

Страшная жизнь, которую мы здесь обрисовали, все же не была одинаковой для всех крестьян. Хуже всего жилось дворовым людям, которых помещики отрывали от хозяйства и брали к себе в усадьбу для личных услуг. Барская дворня у богатых помещиков была необыкновенно многочисленна…»[336]

Бывали совершенно чудовищные случаи, когда помещики делали своими наложницами девочек – своих дочерей от собственных крепостных крестьянок. Практика подобного была сильно распространена.[337]

У какого подлеца или не дружащего с разумом, но работающего «историком» на бюджете, после этих озвученных мной для широкой аудитории фактов, сможет повернуться язык назвать события 1812 года «Отечественной» войной? Насколько надо быть лживым, непрофессиональным «историком» (и просто непорядочным человеком), чтобы стараться защитить то общество, приписывая ему некую «духовность» – и присыпая его мерзости пудрой пропаганды лицемерных баек про православие?

Суровые условия труда и быта порождали постоянные крестьянские волнения и беспорядки, которые давились в крови, а методы устрашения становились все более зверскими:

«…институт крепостного права стал основываться на системе жесточайших телесных наказаний. Розги, палки и кнут, кандалы, рогатки и колодки были почти в каждом поместье и использовались без ограничений. «Почти вся Россия стонет под ударами, – писал полковник Гриббе (Гриббе Александр Карлович (1806–1876) – прим. мое, Е.П.), служивший под началом Аракчеева в конце царствования Александра. – Людей секут в армии, в школах, в городах и деревнях, на рынке, в конюшнях и в их домах». …Известны ужасающие примеры того, как детей и беременных женщин забивали до смерти и раздетых крепостных затравливали собаками. Княгиня Козловская, настоящая русская Мессалина (Валерия Мессалина (ок. 17/20–48) – третья жена римского императора Клавдия, имя которой стало нарицательным из-за ее распутного поведения – прим. мое, Е.П.), хлестала женщин по груди и детородным органам; графиня Салтыкова, жена бывшего покровителя Аракчеева, три года держала своего парикмахера в клетке, чтобы он никому не мог рассказать, что она носит парик. Закон запрещал крепостным жаловаться на своего хозяина…

Богатые дворянские семьи владели тысячами крепостных, что давало им возможность жить в большей роскоши, чем аристократы Западной Европы, и воплощать свои самые причудливые фантазии. Многие из них имели по триста – четыреста лакеев… Граф Сакровский, будучи меломаном, заставлял всех своих слуг обращаться к нему речитативом. Князь Нарышкин, обожая маскарады, устроил в своем поместье пышное зрелище конца одной из турецких войн…»[338]

Неужели в этом аду, где людей секли, как в цивилизованных странах не били животных, возможна «Отечественная война»? Враги находились не вне, а уже давно внутри страны: сословия были настроены друг к другу недружественно – и вся система держалась на жестокости и тоталитарной идеологии. Вместе с тем я должен подчеркнуть, что крепостных крестьян и вообще всех тех, кого в мировой истории угнетали схожим образом, идеализировать не следует. Они воспитывались в покорности, но и в зависти, в желании перехватить кнут – и сами отличались грубым нравом. Жестокости крестьян в отношении помещиков, их детей, управителей, которые имели место во время разных бунтов, изобилуют кошмарными подробностями (о подобных происшествиях в 1812 г. я расскажу в следующих главах). В таких жертвах часто зрели палачи. С обеих, так сказать, классовых сторон были исключения, но они лишь подтверждают антагонистическое правило. Напомню яркий пример. А.А. Аракчеев являлся символом кнута и порки для всей России. Но в сентябре 1825 года в его имении Грузино дворовые (слуги) зверски убили его наложницу Настасью Минкину, которая была матерью его ребенка и управительницей.[339]

А теперь я приведу описание самого А.А. Аракчеева из малоизвестных мемуаров генерала-майора Николая Александровича Саблукова (1776–1848) – эти записки нам интересны еще и дополнительными подробностями жизни приближенных к императору Александру офицеров (приводится с сохранением прежней орфографии – эпохи первого перевода с французского языка):

«Как я уже сказал выше, много полковников, майоров и других офицеров были включены в состав гвардейских полков и так как все они были лично известны императору и имели связи с придворным штатом, то многие из них имели доступ к императору, и заднее крыльцо дворца было для них открыто. Благодаря этому, мы, естественно, были сильно вооружены против этих господ, тем более что вскоре мы узнали, что они занимались доносами и передавали все до малейшаго вырвавшагося слова.

Из всех этих лиц, имен которых не стоит и упоминать, особеннаго внимания, однако, заслуживает одна личность, игравшая впоследствии весьма важную роль. Это был полковник гатчинской артиллерии Аракчеев, имя котораго, как страшилища Павловской и особенно Александровской эпохи, несомненно, попадет в историю. По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокаго роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей, на которой можно было бы изучать анатомию жил и мускулов и тому подобное. В довершение того, он как-то особенно смарщивал подбородок, двигая им как бы в судорогах. Уши у него были большия, мясистыя; толстая безобразная голова, всегда несколько склоненная на бок. Цвет лица был у него земляной, щеки впалыя, нос широкий и угловатый, ноздри вздутыя, большой рот и нависший лоб. Чтобы закончить его портрет, скажу, что глаза были у него впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости. Будучи сыном мелкопоместнаго дворянина, он поступил кадетом в артиллерийское училище, где он до того отличался способностями и прилежанием, что вскоре был произведен в офицеры и назначен преподавателем геометрии. Но в этой должности он проявил себя таким тираном и так жестоко обращался с кадетами, что его перевели в артиллерийский полк, часть котораго, вместе с Аракчеевым, попала в Гатчину.

<…> Характер его был настолько вспыльчив и деспотичен, что молодая особа, на которой он женился, находя невозможным жить с таким человеком, оставила его дом и вернулась к своей матери. Замечательно, что люди жестокие и мстительные обыкновенно трусы и боятся смерти. Аракчеев не был исключением из этого числа: он окружил себя стражею, редко спал две ночи кряду в одной и той же кровати, обед его готовился в особой кухне доверенною кухаркою (она же была его любовницею), и когда он обедал дома, его доктор должен был пробовать всякое кушанье и то же делалось за завтраком и ужином».[340]

Таким образом, жестокость была символом эпохи 1812 года в России – и как бы замкнутым порочным кругом.

И историкам, и простым читателям весьма важно понять следующее методологическое и вообще логическое, смысловое положение: существуют макропоказатели и микроскопические исключения. В стране крепостного рабства могут быть какие-то случайные всполохи патриотической риторики или бытового убийства иноземного мародера в спину, но это никак не может поменять основного содержания момента. Зная все вышеописанное, мы уже никак не можем использовать термин «Отечественная война» и говорить о каких-то значительных «патриотических» настроениях основной массы населения. Многие россияне с детства помнят карты войны 1812 г. в школьных учебниках и атласах, где красной болезненной сыпью произвольно помечены районы мнимого крестьянского сопротивления французам. Так вот: все эти схемы есть лишь пропагандистская агитка, выдумка – подобная «краснуха» нанесена без всяких ссылок на документы. Зато крестьянские бунты против помещиков и правительства охватили десятки губерний – и об этом свидетельствуют сотни подлинных документов (которые проанализированы мной в соответствующих главах данной монографии, карта прилагается). Россия была страной полностью социально расколотой: на более 90 % бесправных крестьян приходилось всего около 2 % дворян:[341] многие из которых, кстати, были бедны – и все ходили под страхом попасть в немилость к царю.

Важно знать, что крестьянские волнения имели перманентный характер: я бы назвал этот процесс тлеющей гражданской войной. Об этом почти не говорят, но в предвоенные годы крестьянское движение усилилось. Послушаем факты, выявленные доктором исторических наук С.Н. Искюлем:

«Отношения между низшими сословиями, поместными владельцами и властями всегда были напряженными и редко могли быть тотчас же «приведены к успокоению»; так было в Курской, Пензенской, Симбирской, Тульской и Тамбовской губерниях, где волнения продолжались по несколько лет и, начавшись с отказа помещикам в повиновении и подачи прошений правительственным органам, кончались столкновениями с воинскими командами и жестокими расправами. Такой характер носило упорное сопротивление нескольких сот воронежских крестьян Слюсаревых и Поповых в 1809–1811 гг. в слободе Воскресеновке Воронежской губернии.

В 1811 г. произошли волнения в селе Ломовом Раненбургского уезда Рязанской губернии, где однодворцы, не допустив межевщиков до исполнения своих обязанностей, «учинили ослушание и неповиновение». Сообщая о том, что число бунтовщиков доходило до нескольких сот, вице-губернатор усматривал в них «сильное ожесточение» и «удаление от всякого доброго чувствия», в связи с чем просил о присылке воинской команды.

<…> В Серпуховском уезде Московской губернии в вотчине поручика артиллерии помещика Жукова еще за несколько лет до 1811 г. «также оказались среди крестьян некоторые движения упорства и неповиновения», которые со временем возросли до такой степени, что, как писал Александру I московский главнокомандующий граф И.В. Гудович, «к укрощению их надлежало отрядить воинскую команду». Более того, «буйство их, не полагая уже себе преград и заглушая самый страх наказания, коему виновные неослабно были подвергаемы, объяло столь сильно умы сих слепотствующих крестьян, что они пред образом Святого Николая Чудотворца единодушно отреклись от повиновения…»

<…> В 1812 г. эти отношения и вовсе отличались напряженностью, при этом то и дело осложнялись «ожесточением» крепостной крестьянской массы против душевладельцев.

<…> Не обошлось и без посылки «пристойного числа» воинской команды для того, чтобы захватить «главнейших возмутителей», но советник губернского правления с воинской командой принуждены были воротиться назад ни с чем. Как показал начальствовавший, крестьяне, «выбежав к нему навстречу в поле с кольями и дубинами в руках, кричали ему, чтобы отошел от них прочь, а другие, чтобы бить его». Ожесточение, в котором пребывали крестьяне, было нешуточным».[342]

Но помимо зверств и проблем конкретной эпохи, постепенно формировался рабский менталитет: вещь еще более страшная и исторически долговременная. Ф.Ф. Вигель рассказывает о посещении в 1818 г. «столицы» «Русской Франции» – Мобежа: «Где тут между этим народом быть толку, – говорили они, – когда и мужик у них мусью (месье – прим. мое, Е.П.), и царский брат мусью». Вигель Ф.Ф. Записки: в 2 кн. М., 2003, Кн. 2, с. 907. В этом и есть коренное отличие российской матрицы ментальности той эпохи (а «эпоха» в данном случае сильно затянулась…) от западной цивилизации – чудовищное неуважение к себе и себе подобному в среде простонародья (а если человек себя не уважает – он по-настоящему и никого не будет уважать). Понятное дело, что с подобным отношением очень сложно ратовать, к примеру, за честные выборы – ибо «мужик» не считает свою волю равной воли того, кто подвязался изображать из себя «барина» (хотя зачастую недавно сам вышел «из грязи – в князи»). Как верно заметил Станислав Ежи Лец: «Чем мельче граждане – тем обширнее кажется империя».[343]

Украина, Литва и степь…

Об этом мы еще поговорим в главе о летней кампании 1812 года, но уже сейчас я замечу, что большинство русских офицеров не воспринимали недавно присоединенные к империи регионы в качестве исконно русских – и некоторые даже продолжали их именовать «польскими». В украинском регионе мы также обнаруживаем много «неудобных» официальной «великодержавной» историографии фактов. Ополчение собиралось тут и ранее (в 1806 г.), но: «Массы не понимали целей войны и смотрели на милицию как на новую тяжелую повинность. Крестьяне всячески уклонялись от службы, дезертировали из полков. Имели место открытые выступления ополченцев. Так, в 1808 г. вспыхнуло восстание в 3-й бригаде киевской милиции. Его причиной послужило распоряжение о переводе ратников в рекруты. Восстание было жестоко подавленно регулярными войсками».[344]

Анн-Луиз Жермен, баронесса де Сталь-Гольштейн (известная как мадам де Сталь: 1766–1817), путешествуя через те области в 1812 году, обратила внимание на то, что местное население настроено против России.[345] Антифеодальное движение было также очень заметным.[346]

Сейчас я впервые опубликую интереснейший документ эпохи, который отчасти характеризует отношение жителей Украины к Российской империи (из газеты «Литовский курьер», 1812 г., № 58):

«Предложение женщины-воина

Сообщение из Варшавы от 26-го июля 1812 года.

Два дня тому назад молодая и красивая украинка, одетая в уланский мундир, который очень шел к ней, явилась к князю Чарторыйскому и сообщила, что ее фамилия Начваская – хорошо известна на Украине. Затем она сказала, что прибыла из окрестностей Житомира, что муж ее давно уже служит в польской армии и что она любит родину не менее, чем он, и также ненавидит русских, а потому желала бы разделить с ним и опасности и счастье. Как только она узнала о начале военных действий – она тотчас же сообщила о своих намерениях подругам, и вот около 200 женщин стремятся к высокой чести служить родине вместе с нею, но на первое время она не пожелала взять с собою всех, а только тех, чье желание было столь же сильно, как и ее собственное.

В виду этого, она соединилась с 15-ю женщинами, за которых ручается как за самое себя. Маршал рукоплескал, одобряя ее отвагу, но, предполагая, что она явилась к нему просить помощи на обмундировку и вооружение отряда, ответил, что постарается оказать ей посильную помощь.

На это прекрасная украинка ответила, что ее имение и состояние, также как и состояние ее подруг, совершенно достаточно на все расходы; что им необходимы только – оружие и кони и что лишь для этого она и решила явиться в Варшаву. Затем она прибавила, что через несколько дней она собирается отправиться вместе с своим отрядом в армию».[347]

Стоит подчеркнуть: о русской «Василисе Кожиной» достоверных документов не существует (хотя этот миф всячески разрекламирован имперской пропагандой), а в описанном выше случае у нас есть репрезентативная картина!

Курьезный факт пламенного «патриотизма»: когда в 1799 г. французский эмигрантский корпус Людовика-Жозефа де Бурбона, 8-го принца Конде (1736–1818) двигался для перехода границы России через Украину, вместе с ним, под видом «французских слуг» пытались выбраться (хотели покинуть родину) и многие россияне.[348]

Традиционно мало освещался вопрос о проблемах колонистов в южных губерниях России.[349] Между тем к 1812 году их уже насчитывалось около 300 тыс. человек. Переселенцы стали заманиваться в Россию еще Екатериной II, которая провозглашала, что Южная Россия по берегам Черного и Азовского морей – это «новая Америка», только гораздо ближе к Европе. В конце XVIII – начале XIX вв. переселялись в основном религиозные диссиденты и стесненные в средствах люди: православные греки, сербы, болгары, молдаване – или протестанты (чехи, немцы, швейцарцы). Отношение этой части населения к войне 1812 г. было весьма противоречивым или равнодушным.

А теперь перенесемся в наши дни. Как только научные и образовательные круги бывших присоединенных к Российской империи земель (затем находившихся в составе советской империи) получили свободу и независимость – термин «Отечественная», естественно, исчез и из научных работ, и из учебных программ: так, например, сегодня в Украине, Белоруссии и Литве используется термин «франко-русская война 1812 года». Данный процесс шел в последние 26 лет постепенно. Из недавних событий – к примеру, заместитель министра образования Белоруссии В.А. Будкевич представил правительственный официальный документ от 9 августа 2012 № 04−03−1496-С-101−0 об отказе от употребления термина «Отечественная война 1812 г.» в официальной образовательной политике страны.

Отмечу, что еще в начале 1930-х украинские историки, публиковавшиеся на неподконтрольной Советам территории, пришли к выводу о наличии широкого антироссийского движения в украинских землях в 1812 году. Этой теме, в частности, посвящена большая работа известного исследователя О. Переяславского «Украинская вооруженная сила в Наполеоновских войнах 1812–1814».[350] Подытоживая, автор не без сожаления делает вывод: «малороссийское чиновничество» не воспользовалось подобными народными настроениями.

Серьезным достижением историографии украинского вопроса в эпоху Наполеона является абсолютно неизвестная в СССР и в России книга И. Борщака «Наполеон и Украина».[351] Целью автора было проанализировать то, как менялись планы властей Франции в отношении Украины (которую, что показательно, они рассматривали как своеобразную территорию) с 1792 по 1814 год. Оба упомянутых выше исследования были фактически недоступны советскому читателю, так как находились в спецхране под надзором соответствующих органов. Возможно ли воспринимать «советскую историческую науку» всерьез при подобном отношении к работам коллег? Я полагаю, что весьма проблематично.

Продолжим. О Литве и об отношении местного населения к России мы весьма подробно поговорим в следующих главах, а пока я полагаю, что небезынтересным будет напомнить полный титул последнего короля Польши (перед ее оккупацией и разделом): итак, Станислав II Август Понятовский (1732–1798) величался: Божьей милостью и волей народа король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жемайтский, киевский, волынский, подольский, подляшский, инфлянтский, смоленский, северский, черниговский и прочее, и прочее (по-польски: Z Bożej łaski i woli narodu król Polski, wielki książę litewski, ruski, pruski, mazowiecki, żmudzki, kijowski, wołyński, podolski, podlaski, inflancki, smoleński, siewierski, czernihowski etc. etc.).

Далее: так сказать, галопом по Россиям… Что происходило в недавно присоединенных к России азиатских степях? Точное количество кочующих в тех местах племен калмыков (не знавших русского языка, не говоря уже о том, что где-то происходит некая война 1812 года) властям было неизвестно. По некоторым документам: «Число калмыцкого народа… простирается по данным от них списках до 14 000 кибиток мужского пола…»[352] Кавказские горцы имели сильную антирусскую ориентацию. В 1812 году турецкий султан призвал мусульман края начать джихад против «московских гяуров».[353] Почва для будущей Кавказской войны была готова.

Таким образом, Российская империя образца 1812 года была аморфным многонациональным образованием, где каждая своеобычная часть не считала себя частью целого. Многие регионы проявляли открытую враждебность. Здесь стоит сказать специально о том, что во Франции процесс создания единой нации шел уже несколько столетий: и в этом было принципиальное отличие от ситуации в Российской империи. Словосочетание «французская нация» начинает встречаться в документах по меньшей мере с XVI века! Революция ускорила все процессы и оформила в современных тезисах. Власть теперь исходила не от короля (или, соответственно, некоего мифологического существа, который посылает этого короля путем театрального ритуала с участием попов), а от нации-народа. Поэтому и Наполеон величался официально императором не Франции, а «императором французов» (сначала его провозгласил таковым Сенат, а затем это было подтверждено на народном голосовании!). И в этом есть коренное различие Франции и России в 1812 году: в России не существовало единой нации (поэтому сложно себе вообразить возможность некой «отечественной» войны и патриотизма в цивилизованном понимании), в России действовала крайне архаичная система смены монархов («абсолютная монархия, ограниченная убийством»). Я бы даже задался вопросом: много ли принципиально изменилось за 200 лет?..

Коллаборационисты 1812 года

Большую и интересную тему коллаборационистов в России в 1812 году (особенно на примерах Литвы и Москвы) я рассмотрю в соответствующих главах далее, а сейчас – несколько слов о том, что происходило в казалось бы «исконном» Смоленске.

Военным губернатором Смоленска поочередно были генералы Анри Франсуа Мари Шарпантье (1769–1831), Жозеф Барбанегр (1772–1830) и Генрих Жомини (1779–1869). Позже А.Ф.М. Шарпантье перевели в Полоцк. Комендантом стал Бозе, комиссаром Сиов. Интендантом, т. е. фактически главной фигурой управления, Наполеон назначил генерала Армана Шарля Виллебланша. Были также учреждены городской муниципалитет, верховная комиссия, комиссары (в «уездах») и должность их помощников.[354]

Верховная комиссия (под председательством интенданта) должна была ведать продовольствием. В нее входили: помещик Голынский, Фурсо-Жиркевич и Санко-Лешевич (позднее переведен из муниципалитета). Распоряжения отдавались следующим образом: по предписаниям интенданта члены верховной комиссии давали задания комиссарам о заготовках провианта для армии, разработке сведений о помещиках и их крестьянах, высылке людей из Смоленска.

Муниципалитет, работая в тесной связи с вышестоящим органом, обладал, однако, и некоторой самостоятельностью. Он состоял из 10 членов и 30 различных чиновников-помощников (переводчики, казначеи, писцы, комиссары для поручений). Муниципалитет формировался из местных жителей самого различного социального положения и национальной принадлежности.[355]

12 августа генерал А.Ш. Виллебланш назначил глав ведомств: В.М. Ярославцев стал мэром, Рутковский его «товарищем», учитель смоленской гимназии Ефремов – «генеральным секретарем». Для примера, некоторым образом характеризующим процедуру составления кадрового костяка нового департамента управления, приведем следующее письменное извещение, направленное одному из муниципалов, Рагулину: «Смоленск 24 (12) августа 1812 г. Господину Федору Рагулину в Смоленск. Я вас предворяю, государь мой, что по велению Императора 24 августа вы назначены членом Смоленского Муниципалитета, Господин Виллебланш, интендант губернии Смоленской, имеет вас ввести в cиe достоинство».[356] Отдельным вопросом является проблема источников сведений о потенциальных «назначенцах», которыми пользовались французы.

Правительство города разместилось в здании бывшего городского магистрата (у церкви Одигитрии). Несколько слов о функциях муниципалитета. Имея ордер от высшего начальства, он обязывал жителей на работы по поддержанию чистоты и порядка в городе, доставки фуража, ремонту мельниц и т. д. «Без особых ордеров муниципалитет: 1) По прошениям принимал к явке заемные письма; 2) в случае жалоб помещиков и их управляющих на грабительство французов, ослушание крестьян представлял интенданту о назначении по уезду комиссаров для пресечения грабительства и усмирения, требуя для этого охранных команд; 3) по прошениям казенных крестьян, жаловавшихся на свое разорение, представлял интенданту, который разрешал крестьянам, снять с полей уехавших помещиков хлеб, но пользоваться только четвертым снопом; 4) представлял о сборе денег за сдачу в наем лавок и домов; при этом интендант, приняв во внимание, «что чиновники муниципалитета не имеют ни одежды, ни обуви и без пропитания назначил выдать им от 15 до 200 франков.

Непосредственно мэр Ярославцев:

1) Получал и npиводил в исполнение ордера от интенданта о вызове в Смоленск ближайших помещиков и об истребовании от помещиков проживающих вдали от Смоленска списков о лицах, способных занять должности комиссаров; 2) выдал казначею, итальянцу Чaпе, приходо-расходную книгу за своей подписью, и сам в черновой тетради вел записи как прихода денег, получаемых за наем лавок и домов, так и расхода их.

Для ближайшей деятельности на местах в уездах назначались особые комиссары с помощниками, на которых возлагались, главным образом, заботы о сборе провианта и фуража, а также поощрение крестьян к возобновлению оставленных работ и преследование мародеров».[357]

Итак, центральной задачей, безусловно, оставалась заготовка провианта. Но французы не учли, что в России, в отличие от Европы, нет налаженной разветвленной структуры внутреннего рынка, что здесь преобладала т. н. «ярмарочная» система, характерная для доиндустриальной эпохи. Другой крупной проблемой стала лень русских чиновников. Вот какие записки вынужден был посылать интендант муниципалам: «Я просил вас, г. мэр, продолжать заседания до 2 часов. Я посылал в муниципалитет в час, а там не было даже приказного». Или: «Г. мэр! Требуя от вас почтарей для организуемой мною теперь почты, я желал, чтобы они были присланы тотчас же; но вам всегда надо писать о самом простом деле по три раза. Прошу вас озаботиться этим немедленно и предупреждаю, что не приму никаких оправданий». 27 сентября: «Государи мои! К крайнему прискорбию нужно мне вас упредить, что не могу быть довольным нерачительностью вашею к службе вашего отечества (выделено мной, Е.П.). Сего утра в начале 9 часа не находилось в муниципалитете ни одного из членов, даже самого мэра. Никто не трудится с усердием».[358] Вот основные причины, по которым «бонапартизма» в России, что называется, «не вышло».

Информацию о структуре управления Витебском и прилегающими к нему территориями мы черпаем из письма маршала Л.А. Бертье пасынку Наполеона и командиру одного из армейских корпусов Великой армии Эжену (Евгению) де Богарне от 7 августа: «Ваше высочество! Император, согласно приказу своего от 6 августа, решил, что будет назначена административная комиссия Витебской губ., состоящая из пяти членов и одного генерального секретаря, под председательством интенданта; что этой комиссии будет поручено заведование финансами и средствами края и организация жандармерии; что управление уездами Витебской губ. будет поручено подпрефектам, под начальством административной комиссии. Ген. Шарпантье вверено начальство в Витебской губ. Г. Пасторе, аудитор в государственном совете, назначен интендантом этой губернии. Его величество также назначил лиц на другие должности. Что касается уездной полиции, то император установил, что в Витебской губ. будет 12 уездов. Его величество назначил туда подпрефектов. Равным образом в каждом из этих уездов будет по военному коменданту».[359]

Таким образом, здесь мы встречаемся с несколько иным вариантом структурирования управления, нежели в Смоленске и его окрестностях или литовских областях: речь идет об адаптировании и прививании французской модели к традиционным для России институтам губерний и уездов.

Религии России эпохи 1812 года

Ученый не должен подчиняться догме: не существует никаких раз и навсегда уясненных тезисов, все необходимо подвергать постоянному анализу и перепроверке на основе новых документов и методов. Зададимся вопросом: а была ли Россия 1812 года страной православной? И что вообще означало «быть православным»: что, собственно, происходило на практике? Так до меня вопрос не ставили, но от этого интерес только возрастает.

В качестве «затакта» обратимся к «Православной энциклопедии»:

«Императрица соблюдала посты и церковные обряды, но позволяла себе во время литургии, сидя на хорах, раскладывать пасьянс или обсуждать с чиновниками гос. дела.

<…> Е. А. инициировала массовое переселение иностранных колонистов (прежде всего немцев) в различные регионы страны (Поволжье, Украина, Крым, Прибалтика). Это существенно увеличило число протестантов (в основном лютеран), а также католиков в России. Им дозволялось строить школы, церкви, свободно совершать богослужение. 14 дек. 1772 г. была создана католич. епархия в Могилёве, в юрисдикцию к-рой попали все католич. приходы и мон-ри лат. обряда на территории империи. Сохранялась униат. епархия в Полоцке. Надзор за католиками осуществляла Юстиц-коллегия лифляндских, эстляндских и финляндских дел. Папские буллы не могли быть обнародованы в России без утверждения императрицы. С 1794 г. начался массовый процесс присоединения униатов к правосл. Церкви.

Указом от 17 июня 1773 г. (ПСЗ. Т. 19. № 13996) Е. А. провозгласила принцип веротерпимости, дела «иноверцев» передавались из ведения епархиальных архиереев в юрисдикцию светской администрации. Особое значение это имело для мусульм. населения. Было разрешено запрещенное прежде строительство мечетей, при к-рых создавались медресе. С 1783 г. разрешался прием на военную службу татар. мурз и «чиновных людей» и присвоение им офицерских званий, что давало возможность получить дворянство. Однако для получения звания выше премьер-майора требовалось разрешение императрицы. При Е. А. готовился указ о том, что все мусульмане, показавшие себя преданными империи и имевшие благородное происхождение, приравнивались в привилегиях к дворянству. Этот указ был подписан уже Павлом I в 1797 г. Активное участие башкир в Пугачёвском восстании вызвало усиление контроля над их общинами. В 1782 г. из ведения башкир. старшин был изъят суд по мелким уголовным и гражданским делам, переданный нижним расправам, существовавшим параллельно с такими же расправами, занимавшимися делами рус. крестьян. Указом от 22 сент. 1788 г. в Уфе было учреждено мусульм.».[360]

Европейцы в своих мемуарах оставили нам массу интересных свидетельств о состоянии российского общества той поры (часто о том, о чем сами россияне не могли писать из-за цензуры, а крестьянство и солдаты – по причине поголовной неграмотности). Например, Фон Иелин записал: «когда партия пленных, к которой принадлежал и он, остановилась в татарской деревне в Пензенской губернии, хозяйка дома на основании того, что они не крестились, входя в дом и перед едой, отнеслась к ним очень дружелюбно и сытно накормила, т. к. сама была мусульманкой и не любила христиан».[361]

Стоит сказать, что в среде российской элиты суеверные обычаи были сильно порушены Веком Просвещения. Вместе с тем многие тяготели к эстетической стороне католицизма. В историографии даже существуют некоторые упоминания о том, что в конце жизни сам император Александр I принял католичество. Семья Романовых уничтожала многие документы, поэтому сегодня нам сложно делать однозначные выводы, но, полагаю, что весьма логично в этом вопросе разобрался выдающийся историк и биограф царя С.П. Мельгунов – послушаем его:

««Историческая загадка», разъяснению которой посвящена книга о. Пирлинга, переведенная ныне на русский язык («Не умер ли католиком Александр I». Изд. «Современные Проблемы». М., 1914), в сущности очень не нова. Еще в 1848 г. в журнале «Constitutionale Romano» появились сведения о том, что Александр I умер католиком. Это предание уже более подробно было развито в 1852 г. наперсником папы Григория XVI, Гаетано Морони, в церковно-историческом словаре. Предание основывалось на сообщении самого папы, слышавшего в свою очередь его от своего предшественника Льва XII, который входил в сношения с Александром I по поводу обращения его в католичество и соединения церквей. В 1860 г. тот же вопрос подвергся рассмотрению в журнале «Le Correspondant» (эту статью о. Пирлинг, приведший всю библиографию, почему-то не называет). Статья эта (Tendances catholiques de la societe russe) была выпущена отдельной брошюрой и попала в руки Д.Н. Свербеева, выступившего в 1870 г. в «Русском Архиве» (№ 10) с опровержением. В 70-х гг. был опубликован еще ряд данных или вернее рассказов, дополнявших предание из других источников. Объединяя этот, уже опубликованный, материал и дополняя его новыми сообщениями, известный историк сношений России с Папским Престолом о. Пирлинг выступил 13 лет назад в парижском журнале «Le Correspondant» (февраль, 1901 г.) со статьей: «L’Empereur Alexandre I est-il mort catholique?»

Суть дела заключается в том, что Александр I в конце 1825 г. отправил в Рим ген. Мишо (граф Александр Францевич Мишо де Боретур (1771–1841) – прим. мое, Е.П.) с миссией религиозного характера. Мишо, по преданию, открыл Льву XII, что русский император желает отказаться от православия и осуществить идею соединения церквей: будто бы Мишо от имени императора признал папу главой церкви. Предание основано не только на показаниях римской курии, но и на свидетельствах близких ген. Мишо лиц: дочери известного дипломата де Местра, брата ген. Мишо и др. Ген. Мишо после смерти Александра I послал подробное донесение о своей миссии и намерениях покойного императора Николаю I, который уничтожил это донесение. Лица, близкие Мишо, которым генерал открыл свою тайну, видели, однако, эту копию.

<…> При неискренности Александра трудно сказать, увлекался ли он в действительности когда-либо мистицизмом, католичеством или православной церковностью в эпоху Фотия. Что здесь было наносное, что было сознательной игрой «лукавого византийца»? Постоянные общения с Библией и мистикой должны были, конечно, наложить отпечаток известной религиозности на душу Александра. Скорее, впрочем, это была не религиозность, а своего рода ханжество, к которому так склонны подчас люди, пережившие бурные эпохи, к концу своей жизни. Еще на Венском конгрессе Александр удивляет агентов тайной полиции, что говорит о религии, как святой, и подчеркнуто соблюдает всю внешнюю обрядность. «Европеец» Александр мог быть более склонен к католицизму, к которому тяготела русская аристократия, чем к византийской обрядности. Александр вращался постоянно в дамском обществе. А в то время «во всех гостиных воинствовали знатные дамы в пользу латинства», – свидетельствует Стурдза в своей записке «О судьбе православной церкви», и среди иезуитов искали руководителей для своей совести. Сардинец гр. Ческерен утверждал, что в семейном кругу Александра считали весьма расположенным к католичеству и что императрица-мать крайне боялась каких-либо сношений сына с папой и неоднократно убеждала его не заезжать для свидания с римским первосвященником.

<…> По связи с высказанным предположением возможно, что миссия ген. Мишо объясняется совсем просто. Припомним, что правительство Александра I довольно единодушно действовало вместе с папой против революционного духа. В 1821 г. Пием VII была издана булла против карбонариев и других тайных обществ. Булла была обнародована в России, а затем, как известно, был издан общегосударственный закон, запрещавший всякие тайные общества».[362]

Вот как описывал реальное состояние религиозности, а вернее, примитивного суеверия, известный литератор-роялист (подчеркиваю), современник 1812 года Франсуа Ансело, прибывший в 1826 году в составе дипломатического посольства на коронацию Николая I (почему-то этот источник полностью обойден вниманием исследователей войны):

«Всем известно, дорогой Ксавье, что русский народ – самый суеверный в мире, но, когда наблюдаешь его вблизи, поражаешься, до чего доходят внешние проявления его набожности. Русский (я говорю, разумеется, о низших классах) не может пройти мимо церкви и не перекреститься десяток раз. Такая набожность, однако, отнюдь не свидетельствует о высокой морали! В церкви нередко можно услышать, как кто-нибудь благодарит святого Николая за то, что не был уличен в воровстве, а один человек, в честности которого я не могу сомневаться, рассказывал следующую историю. Некий крестьянин зарезал и ограбил женщину и ее дочь; когда на суде у него спросили, соблюдает ли он религиозные предписания и не ест ли постом скоромного, убийца перекрестился и спросил судью, как тот мог заподозрить его в подобном нечестии!

Естественно было бы думать, что люди, столь щепетильные в вопросах веры, испытывают глубокое уважение к служителям культа, но это совершенно не так. В силу абсолютно неясных мне причин крестьяне, напротив, считают случайную встречу со священником или монахом дурной приметой и трижды плюют через левое плечо – это я видел собственными глазами, – чтобы отвратить несчастия, которые могут обрушиться на них в продолжение дня».[363]

Итак, что мы узнаем из этого исторического документа? Очевидец свидетельствует, что речь шла не о так называемой вере, «метафизике» и тому подобном – ничего подобного: имела место лишь почти первобытная языческая суеверность. И само язычество это было именно первобытного свойства – еще не доросшее (или потерявшее такое свойство во время насильственной христианизации огнем и мечом в IX–XIII веках) до высокой культуры античной мифологии с ее яркими и сложными образами (кстати, прекрасно встроенными в современную научно-техническую культуру) Зевса, Гермеса, Аполлона, Диониса и т. д. Да и откуда взяться серьезному отношению к так называемым «христианским постулатам», если перевода Библии на современный, актуальный, понятный простым людям той эпохи язык не существовало, а если бы таковой и был, то ситуацию не изменил – так как крестьяне были неграмотны. Что до «высших классов» – то аристократия была почти сплошь во власти идей Просвещения, эстетических образов греко-римской античности и уже нового классицистического романтизма, подаренного мировой Истории Наполеоном.

Интересное и показательное впечатление европейца о той эпохе оставила юная шведская девушка Аделаида Хаусвольф (после Русско-шведской войны 1808–1809 гг. она оказалась в России и вела поденный дневник). Рассказывая о внешней набожности русских, 25 августа 1808 года она записала:

«Они («низшие классы народа» – прим. мое, Е.П.) так полны усердия и суеверий, что нельзя не посочувствовать, что все это может быть у просвещенной нации в наше время. Отсюда проистекает то, что основная масса очень мало работает, но много пьет. Господа соблюдают правила не так скрупулезно, но большинство в церкви смеются и громко говорят о посторонних делах, чего никогда не делают простолюдины. <…> Главные недостатки русских – пьянство, воровство (а как же набожность? – прим. мое, Е.П.) и вульгарные манеры. Праздничными вечерами городские девушки и мужчины обычно гуляют по улицам, громко стучат в окна под ужасные песни и визг. У нас даже чернь не ведет себя так.

Крестьяне и слуги, по большей части, крепостные, их покупают и продают, как скот. Батрак здесь стоит около 250 рублей, а служанка – 120 рублей. Во время работы они получают только плохую еду и немного одежды. С ними, к тому же, обращаются так, как хочет владелец: для него нет закона».[364]

Комментируя это документальное свидетельство, невольно задаешься вопросом: а как подобное отношение человека к человеку сочеталось с христианскими заповедями и распиаренной «духовностью»? Ведь здесь описана та светлая «Русь, которую мы потеряли»! Если вошедшие в Москву французы были атеистами, то что можно сказать о поведении, образе жизни и нравственном облике т. н. «верующих»?

У нас нет оснований не доверять историческим свидетельствам весьма разумного и объективного писателя и поэта из Франции и юной и непосредственной девушки из Швеции, но все же послушаем еще, к примеру, блестящего русского писателя и публициста, всю жизнь искренне переживавшего за судьбу своей страны, современника эпохи 1812 года, В.Г. Белинского (из знаменитого письма Н.В. Гоголю): «…неужели же и в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет дурья порода, колуханы, жеребцы? – Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого Вы не знаете? Странно! По-Вашему, русский народ – самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. Он говорит об образе: годится – молиться, не годится – горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации… <…> Религиозность не привилась в нем (в народе – прим. мое, Е.П.) даже к духовенству; ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отличавшихся тихою, холодною, аскетическою созерцательностию, – ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме; его скорее можно похвалить за образцовый индиферентизм в деле веры. Религиозность проявилась у нас только в раскольнических сектах, столь противуположных по духу своему массе народа и столь ничтожных перед нею числительно».[365]

Фактически в тех же выражениях ситуацию описывает и знаменитый маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин: «Я увидел в России христианскую церковь, которая не подвергается ничьим нападкам, которую все, по крайней мере внешне, чтят; все способствует этой церкви в отправлении ее духовной власти, и, однако ж, она не имеет никакой силы в сердцах людей, порождая одно лишь ханжество да суеверие».[366]

Мемуаристы свидетельствуют, что и следующий русский «православный» император Библию вообще не читал.[367]

Блестящий полемист и патриот, искренне переживающий за свою страну, П.Я. Чаадаев, констатировал: «Духовное начало, неизменно подчиненное светскому, никогда не утвердилось на вершине общества; исторический закон, традиция, никогда не получал у нас исключительного господства; жизнь никогда не устраивалась у нас неизменным образом; наконец, нравственной иерархии у нас никогда не было и следа».[368]

Нелишним, с научной точки зрения, будет заметить, что и в наши дни (а это всего две жизни, к примеру, В.М. Зельдина назад) я сам всегда замечал подобное примитивное суеверие среди и многих крестьян (соседей по даче), и даже тех, кто получил классическое образование в СССР, был каким-нибудь «инженером и атеистом», а в начале 1990-х под влиянием новой политики сверху стал креститься на все подряд (параллельно глазея сеансы А.М. Кашпировского и А.В. Чумака, а также выращивая в банке на окне «чайный гриб» и обставляясь статуэтками разного рода индийских божеств и «заряженных космической энергией» камешков «из Египетской пирамиды»…). Причем все вышеперечисленное «метафизическое» и «просветленное» не мешало тем же людям годами смотреть фильмы про бандитов (а то и быть прототипами главных героев) и чудовищные по пошлости сериалы.

Вспоминается острота Л.Н. Толстого по поводу решения его сестры Марии Николаевны принять монашество. Однажды Лев Николаевич уговаривал ее задержаться в гостях, но она сказала: «Я этого не могу без благословения старца Иосифа. Без его благословения наши монахини вообще ничего не предпринимают». «А сколько всех монахинь в Шамордине?» – поинтересовался Толстой. «Семьсот». – «И ни одна из вас, семисот дур, не может жить своим умом! Для всего нужно благословение старца!» Мать Мария с кроткой улыбкой парировала: «Мы за вас молимся, не все же мы дуры». И в следующую встречу она подарила брату вышитую подушечку с надписью: «Одна из семисот Ш-х дур».

Как известно, в 1812 г. среди российской элиты уже начиналась мода на католицизм, который казался образованной части дворянства более цивилизованным явлением. Весьма любопытен отрывок из незамеченных моими коллегами мемуаров дочери градоначальника Москвы (Ф.В. Ростопчина) Наталии Нарышкиной. Оказывается, ее католичка-мать (жена генерал-губернатора русской святыни!) и московское дворянство были солидарны с Наполеоном в оценке сожжения Москвы ее отцом: «Наполеон, наша матушка и дворяне обеих столиц сочли сие деяние безумством…

<…> Я уже говорила, что матушка не одобряла содеянное отцом; по строгости своих религиозных принципов она почитала патриотизм величайшим безумием, плодом тщеславия, гордыни и себялюбия. В глубине сердца она предпочитала французов русским, как исповедующих дорогую для нее религию. Сии разногласия несколько стесняли переписку между родителями, что видно из того, сколь редко в ней упоминается пожар Москвы. С обычной своей откровенностью матушка сожалела, что ее муж хотел прославиться в Европе, уничтожая русскую столицу, хотя истинный христианин поступил бы совсем по-другому; и наконец, московское дворянство никогда не простит ему пропажу стольких богатств, накопленных в их дворцах. …В сущности, в религиозном отношении матушка была права; не стоило увлекаться благими порывами, кои вызвали лишь насмешки и презрение дворянства, неудовольствие императора и равнодушие народа».[369]

Также представляет интерес свидетельство Н. Нарышкиной об управителе московской епархии в 1812 г. архиепископе Августине: он ей запомнился весьма в пасмурных тонах. Поп надменно требовал целовать ему руку, а ее отец недолюбливал иерарха за «интриги и лицемерие».[370] Августин был труслив – и в момент приближения армии Наполеона хотел раньше прочих сбежать из Москвы, прихватив ценные церковные вещи (но генерал-губернатор заставил его перед бегством устроить картинный крестный ход).[371]

Еще позднее Наталья так характеризует выступление Августина: он «произнес тяжеловесную и самую нескладную из своих проповедей, в которой не было ни одной глубокой и прочувствованной мысли; только лесть самодержцу, непонимание политических событий и полное отсутствие милосердия. Все это делало его красноречие скучным и никому не нужным».[372] Своими мероприятиями попы помогали бездарным генералам скрывать правду о поражениях русской армии от атеистических французов: «К нам непрестанно приходили дурные вести, несмотря на благодарственные молебны за якобы достигнутые нами успехи, чему верил лишь простодушный народ; но сие опровергалось конфиденциальными сведениями, проходившими из армии…»[373]

А вот как все та же дочь московского градоначальника отзывается о мощах св. Димитрия, которые она узрела проезжая Ростов: поп указал ей «место, где находилась ладонь святого, и я увидела нечто бесформенное, к чему надо было прикладываться, что я и проделала, отнюдь не без изрядного отвращения».[374] Таким образом, в эпоху 1812 г. в России уже жили люди, которые писали о средневековой церковной атрибутике весьма вольным образом.

Была ли в России той эпохи чтима такая известная заповедь, как «не укради»? А.В. Кургатников описывает настоящую «пандемию воровства», которая началась еще в 1790-е гг.:

«Означенная прилипчивая болезнь разгулялась по всей Российской ойкумене, принимая самые разные формы: в Зимнем дворце, например, процветали «несуны».

Яков Иванович де Санглен с улыбкой рассказывает: однажды Екатерина увидела в окошко, как в так называемом «черненьком дворике» ранним утром шел дележ доставленной провизии: одна часть откладывалась к императорскому столу, другая – отвозилась куда-то на санках. Поначалу императрица рассердилась, «открыла форточку и погрозила пальчиком» застеснявшимся было воришкам, но узнав, что увозят не на рынок, а к своим семьям, смягчилась, заметив только обер-гофмаршалу (Ф.С. Барятинскому): «Смотри только, чтоб не свезли всего, а то мне нечем будет кормить гостей моих»».[375]

Вы понимаете, если бы люди верили (причем с самыми позитивными, «нравственными» поступками и результатами) в 1812 году – то они бы верили в 1917 году (и сейчас…): и не было бы страшных событий последующего времени.

Продолжим. Здесь будет правильно сказать о выводах современных ученых относительно сильно надуманной темы дурного поведения армейцев Наполеона в русских культовых заведениях:

«Рассказы о бесчинствах французов в московских монастырях, по меньшей мере, сильно преувеличены. В описании своего пребывания в Москве священник Успенского собора Иоанн Бажанов ни о разорении московских церквей, ни о положении духовенства ничего не пишет; только один факт отмечен у него, а именно: после разного рода приключений отец Иоанн нашел себе пристанище в девичьем Рождественском монастыре, где, благодаря жившему там «неприятельскому начальнику», монахини пребывали «очень покойно», имея «все нужное к продолжению жизни», и «сей слабый, немощный и беззащитный преподобных дев лик во все его («неприятельского начальника») пребывание в обители ни малейшаго не терпел притеснения…» (Щукин. Ч. 4. С. 62–63).

В Даниловом монастыре французские офицеры занимали настоятельские и братские кельи. По свидетельству остававшихся там монахов, солдаты и офицеры часто ходили в церковь, с любопытством осматривали ее, но ничего не трогали и не унесли с собой.

В Страстном женском монастыре французские гвардейцы снабдили игуменью всем необходимым для богослужения, включая и вино, крупитчатую муку и свечи, после чего отдали монастырскому священнику Андрею Герасимову ключи, разрешив служить обедню.

В Донском монастыре, где стояла часть 2-го полка гвардии, монахи «хотя и употребляемы были в работы, но жили в совершенной безопасности» (Описание, что происходило во время нашествия неприятеля в Донском монастыре 1812-го года // РА. 1891. № 10. С. 267).

В Новодевичьем монастыре водворившиеся там французы «церковную службу велели справлять по-прежнему, жили мирно в монастыре и никто от них обиды не видал», а «с кем бывало встретятся на монастыре, всегда учтиво обойдутся…» В монастырской трапезной лежали больные и раненые, так монастырки за ними ходили, и «они их так бывало благодарят: как только завидят так скажут: «Русски добри, добри». Нечего сказать, мы с ними жили в ладах» (Толычева. Рассказы старушки. С. 66)».[376]

Далее. Чтобы понять, в какую страну Наполеон попал в 1812 году, я напомню об еще одном прекрасном сюжете: дело в том, что на Руси очень почитался святой Христофор Псоглавец.[377] Почему «Псоглавец»? А потому что, простите за тавтологию, верующие верили (многие и по сей прогрессивный день), что этот святой был с песьей или с волчьей головой. Именно так его и изображали на многочисленных иконах и лубках. Хотя в 1722 году при Петре Великом (с сарказмом относившимся к религиям) Синод распорядился больше не изображать сего почтенного святого с головой собаки (и заменить ее на банальную человечью), многие верующие уперлись – и продолжили свое исконное дело. В Москве, в Ярославле, в Ростове и в Перми – во многие городах Российской Федерации вы и сегодня сможете поклониться Псоглавцу.

Не лишним будет и узнать, как жили, к примеру, монашествующие. Недавно была опубликована книга Марии Кикоть, которая повествует о жизни в монастыре (а двести лет назад было еще «лучше»). Это уникальный источник – ибо среда почти совершенно закрытая, почти все сохраняется в строжайшем секрете. Кроме того, несложно предположить, что за 200 лет могло иметь место нечто похожее. Процитирую показательный отрывок:

«После моего переезда из паломни в сестринский корпус меня очень удивило одно престранное обстоятельство: по всему монастырю ни в одном туалете не было туалетной бумаги. Ни в корпусах, ни в трапезной, вообще нигде. В паломне и на гостевой трапезной бумага везде была, а тут нет. Я вначале подумала, что за всей этой праздничной суетой от этом важном предмете как-то забыли, тем более я все время на послушании была на гостевой или на детской трапезной, где бумага имелась, и я могла намотать себе сколько нужно про запас. Задавать этот щикотливый вопрос сестрам или Матушке я как-то не решалась. Один раз, когда я чистила зубы в общей ванной в нашем корпусе, а дежурная по корпусу инокиня Феодора в это время мыла пол, я вслух громко сказала как бы про себя: «Надо же! Бумагу опять забыли положить!» Она дико посмотрела на меня и продолжила мыть полы. Потом я все-таки выведала у соседки по келье, что этот драгоценнейший и жизненно важный предмет нужно специально выписывать у благочинной, это можно сделать только раз в неделю, когда работает рухолка, и выписать можно только 2 рулона в месяц, не больше. Я подумала, что мне это показалось. Просто не может быть. После всех этих роскошных трапез с осетрами, дорадо и конфетами ручной работы в такое было трудно поверить.

Забегая вперед, скажу, что с этой бумагой вообще было много курьезов. Одна недавно пришедшая послушница Пелагея (в миру ее звали Полина) пожаловалась Матушке, что для нее никак не возможно обойтись двумя рулонами. Эта Пелагея вообще была по жизни довольно простой, ничто не мешало ей говорить о вещах, которые действительно ее волновали. По этому поводу проведены были целые монашеские занятия. Матушка позорила при всех Пелагею. Говорила, что пока все занимаются молитвой и послушанием, она думает о таких вещах, как туалетная бумага. Остальные, разумеется, поддерживали во всем Матушку. Им видимо всего хватало. А кому не хватало – молчали, думали, что они просто какие-то неправильные. В итоге Пелагея, которая стояла все это время с невозмутимо-тупым видом, спросила:

– Матушка, ну что мне пальцем что ли вытирать?

На что та гаркнула со злобой:

– Да! Подтирайся пальцем!»[378]

Страна, выражаясь современным языком, фейк, которая жила всем чужим – стилями, модами, религиями, образами, всем бытовым скарбом элиты, всеми идеями: это пока еще несостоявшееся и несостоятельное (от этого и колоссальный государственный долг мелкому голландскому заемщику, и чеканка фальшивых иностранных монет официальным (!) монетным двором – но об этом вам еще предстоит узнать подробнее в следующих главах) государственное образование позволяло себе вмешиваться в дела Европы. Безусловно, огромная вина в этом лежит лично на завистливом и умственно недалеком царе Александре, но большую роль играли и психологические комплексы именно такого, несостоявшегося общества, элиты, которая бессознательно понимает свою вторичность и ущербность – и оттого еще больше «раздувает щеки» и желает померяться силами, посылая рабов на убой. Да и сами рабы были больны всё теми же комплексами – просто они не могли их сформулировать, так как были элементарно неграмотны. Среди крестьянства и младших офицеров не было ни одного, как бы сказали чуть позднее, «славянофила» по одной простой причине: они таких слов не знали и подобными категориями (кстати, слово «категория» они также не слышали) не мыслили!

Однако негативный парадокс Истории часто заключается в том, что менее развитая «орда» часто причиняет огромный ущерб более развитой цивилизации. Так было в эпоху нападения варваров на Древний Рим, так было и когда «орда» крепостных рабов и деклассированных элементов уничтожала многие плоды движения французского общества к свободе (эпоха 1799–1815 гг. – и затем карательные акции в рамках т. н. «Священного союза»). Сейчас мне напрашивается на перо такое курьезное определение: «татаро-монгольское» нашествие под руководством немцев. Имеется в виду многочисленные нападения на Францию под руководством Гольштейн-Готторпа («Романова») Александра I. Трагикомизм ситуации в том, что руководил «татарами» уже весьма внешне пригожий и рафинированный, даже манерный европеец. Вот что значит, когда страна живет на границе Европы и Азии…

Что до психологических комплексов от несостоятельности, отсталости и их производной – перманентной агрессивности, то показательный пример (я бы сказал – лабораторный) подобного мы можем наблюдать и сегодня, так сказать, в настоящем продолженном времени: я имею в виду агрессивность ряда сильно цивилизационно отсталых стран и обществ в исламском мире. Рука об руку с агрессией, с убийствами идет и архаичная монструозная тема религии, и уже избитый тезис о том, что «мы духовнее их, которые нравственно разлагаются». Однако как русские дворяне эпохи нападений на Францию, так и многие исламисты сегодня предпочитают жить именно в Европе и США – и пользоваться «бездуховными» изобретениями и правами человека, действующими в этих регионах… Но и разница велика: в Европе всегда были войны по закону дипломатии, с тем или иным уровнем понимания того, что такое честь – сегодня же против нас всех, против всей нашей цивилизации, развязана нонконвенциональная война, которую ведут существа без чести и достоинства. Данная война станет самым важным явлением всей мировой политики ближайших десятилетий (об этом я предупреждал в многочисленных интервью и еще в своей монографии 2004 года!) – и одно из двух: или дикари побеждают Цивилизацию, или мы защищаем свои границы и свою общую цивилизационную идентичность. Сегодня странам нашей цивилизации необходимо забыть все прошлые конфликты и мелкие обиды – ибо у нас есть один актуальный враг: а Историю необходимо оставить ученым-историкам.

Что мы видим, оглядываясь на Россию александровской эпохи: клокочущее месиво всеобщей ненависти друг к другу. Все сословия были разобщены и враждовали между собой; император жил одной мыслью – агрессивной зависти к Наполеону; сам царь жил под постоянной угрозой кровавого дворцового переворота; франкофилы и англоманы презирали сторонников архаики, но также косо смотрели и друг на друга; крестьян секли и насиловали, а во время бунтов уже сами эти рабы жесточайшим образом расправлялись со своими угнетателями, их детьми и слугами; москвичи и петербуржцы высокомерно относились друг к другу; при первой возможности окрестные крестьяне ограбили дома москвичей (хотя первейшими грабителями и бандитами были, безусловно, казаки; национальные регионы мечтали о независимости и т. д. В подобной атмосфере, которую я бы назвал «войной всех против всех», конечно же, не могло случиться никакой «справедливой» или «Отечественной» войны.

Продолжим. Горьким опытом человека, переживающего за судьбу своей родины, звучат слова современника 1812 года П.Я. Чаадаева: «Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь».[379]

Далее. Оглядываясь на прошедшую главу, вспоминается отрывок из романа («Подлинная жизнь Себастьяна Найта») русского дворянина, чей дед был министром юстиции в правительствах Александра II и Александра III, В.В. Набокова (1899–1977): «Я родился в стране, где идея свободы, понятие права, обычай человеческой доброты холодно презирались и грубо отвергались законом. Порою в ходе истории ханжеское правительство красило стены национальной тюрьмы в желтенькую краску поприличнее и зычно провозглашало гарантии прав, свойственных более удачливым государствам; однако либо от этих прав вкушали одни лишь тюремные надзиратели, либо в них таился скрытый изъян, делавший их еще горше установлений прямой тирании. Каждый в этой стране был рабом, если не был погромщиком; а поскольку наличие у человека души и всего до нее относящегося отрицалось, причинение физической боли считалось достаточным средством для управления людьми и для их вразумления. Время от времени случалось нечто, называемое революцией, и превращало рабов в погромщиков и обратно. Страшная страна, господа, жуткое место, и если есть в этой жизни что-то, в чем я совершенно уверен, – это что я никогда не променяю свободы моего изгнания на порочную пародию родины».

Выше я изучил и озвучил множество первоисточников и фактов об истории России эпохи Александра I и Наполеона; можно предположить, что далеко не все читатели готовы к подобному правдивому и многостороннему образу отечественного прошлого. Что же думали не примитивные (рядовые, серенькие), а выдающиеся умы того времени на тему отношения индивидуума к национальным достоинствам и недостаткам? Послушаем, к примеру, немецкого философа Артура Шопенгауэра (1788–1860) – тем более что в интересующем нас 1812 году Йенский университет (1558 г. основания – а первый университет классической формы в России был создан только в 1755 году…) заочно удостоил его степени доктора философии: «Самая дешевая гордость – это гордость национальная. Она обнаруживает в зараженном ею субъекте недостаток индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться; ведь иначе он не стал бы обращаться к тому, что разделяется кроме него еще многими миллионами людей. Кто обладает крупными личными достоинствами, тот, постоянно наблюдая свою нацию, прежде всего подметит ее недостатки. Но убогий человек, не имеющий ничего, чем бы он мог гордиться, хватает за единственно возможное и гордится нацией, к которой он принадлежит; он готов с чувством умиления защищать все ее недостатки и глупости» (знаменитая сентенция из его «Афоризмов житейской мудрости»).

P. S. Из письма Ф.М. Достовского – А.Н. Майкову, 16 (28) августа 1867. Женева:

«Здесь, хоть и ни с кем почти не встречался, но и нельзя не столкнуться нечаянно. В Германии столкнулся с одним русским, который живет за границей постоянно, в Россию ездит каждый год недели на три получить доход и возвращается опять в Германию, где у него жена и дети, все онемечились.

Между прочим, спросил его: «Для чего, собственно, он экспатри<и>ровался?» Он буквально (и с раздраженною наглостию) отвечал: «Здесь цивилизация, а у нас варварство. Кроме того, здесь нет народностей; я ехал в вагоне вчера и разобрать не мог француза от англичанина и от немца.

– Так, стало быть, это прогресс, по-вашему?

– Как же, разумеется.

– Да знаете ли вы, что это совершенно неверно. Француз прежде всего француз, а англичанин – англичанин, и быть самими собою их высшая цель. Мало того: это-то и их сила.

– Совершенно неправда. Цивилизация должна сравнять всё, и мы тогда только будем счастливы, когда забудем, что мы русские и всякий будет походить на всех.

<…> Гончаров всё мне говорил о Тургеневе, так что я, хоть и откладывал заходить к Тургеневу, решился наконец ему сделать визит. Я пошел утром в 12 часов и застал его за завтраком. Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично. Сквернее всего то, что я еще с 67 года, с Wisbaden’a, должен ему 50 талеров (и не отдал до сих пор!). Не люблю тоже его аристократически-фарсерское объятие, с которым он лезет целоваться, но подставляет вам свою щеку. Генеральство ужасное: а главное, его книга «Дым» меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги состоит в фразе: «Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве». Он объявил мне, что это его основное убеждение о России.

<…> И эти люди тщеславятся, между прочим, тем, что они атеисты! Он объявил мне, что он окончательный атеист.

<…> Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно».[380]

Примечание: в связи с большим объемом всей книги данная глава публикуется в сокращенном, фрагментарном варианте (в будущем материал будет опубликован полностью и отдельным изданием).

Австрия: между Францией и Россией

Хитрая Англия снова устроила так, что половина Европы соединилась против Франции. Она щедро раздавала деньги. Кабинеты получали деньги, народы же думали, будто в этой борьбе дело действительно идет о том, чтобы осуществить прекрасную идею прочного мира и дать Европе такое устройство, которое обеспечило бы ей лучшее будущее. Они и не предчувствовали, что совместное действие Англии и России уже тогда заключало в себе некоторое соперничество за всемирное господство, и действительно поверили, будто свобода Европы нуждается в защите хищной Англии и России от революционной Франции.

Историк Вильгельм Блос (1849–1927) об антифранцузских коалициях.

Эта глава посвящена поворотному периоду взаимоотношений России и Франции в наполеоновскую эпоху. Анализ событий данного этапа – весьма показательное полотно, демонстрирующее развитие противоречий и тот переломный момент, когда дальнейшее обострение конфликта, приведшего государства к войне 1812 года, было практически неизбежным. Здесь же речь пойдет и о главных причинах противоборства: они действительны применительно ко всей эпохе 1801–1815 гг. Кроме того, в этом разделе рассказывается о роли императора Александра I, который, по сути, был главным идеологом и «двигателем» войны на континенте – войны России совершенно ненужной, основной особенностью которой было то, что она велась российским царем не против Франции, а против лично Наполеона (это не отменяет влияния равнодействующей прочих факторов, вроде феодального характера традиций антифранцузских коалиций и др.).

Особое внимание уделено вопросу взаимоотношений России и Австрии как основных участников коалиционной войны 1805 г., после которой конфликт стал явлением инерционным: противостояние покатилось «с горы» под действием собственной тяжести приобретаемых по пути противоречий.

Эпоха войн антифранцузских коалиций конца XVIII – начала XIX вв. стала не просто яркой страницей Всемирной истории. Многочисленные проблемы как международных отношений, так и внутреннего развития отдельных европейских стран как бы преломились в зеркале общего конфликта. В их числе можно вспомнить и такие, как приспособление государств «Второго эшелона капиталистического развития» к новой политико-экономической ситуации, флагманом которой была Франция, и акселерацию объективных процессов разложения рудиментов Средневековья (к примеру, Священной Римской империи германской нации («германский вопрос») и Османской империи («восточный вопрос»)), а также новый виток в англо-французском соперничестве. Кроме того, имел место очередной и самый масштабный в XIX веке агрессивный выход России в цивилизационную метрополию (в центральную и западную Европу), усиление тенденций становления государств на новых принципах существования (национальное государство), «польский вопрос», ставший одним из краеугольных камней геополитической ситуации на континенте и т. д.

Для правильного понимания причин конфликта необходимо помнить, что его истоки лежат не только в событиях 1789 и последующих лет (хотя их роль, безусловно, определяющая). Противоречия между соседствующими с Францией странами уходят корнями еще в эпоху Вестфальского мира 1648 г. (неслучайно эта дата регулярно звучит в документах коалиционеров). С геополитической точки зрения, это особенно касается германского региона и Австрии как наиболее древней и могущественной державы, стоявшей, кроме того, во главе Священной Римской империи германской нации (Sacrum Imperium Romanum Nationis Germanicae или Sacrum Imperium Romanum Nationis Teutonicae, нем. Heiliges Römisches Reich Deutscher Nation): в отличие от устоявшегося в литературе мнения, Франц II (1768–1835) только 11 августа 1804 г. принял титул наследного императора Австрии Франца I, а до этого, наследовав в 1792 г. императору Леопольду II, он являлся правителем Священной Римской империи. Кстати, подтвердить свой статус в Австрии его заставили именно очевидные центробежные тенденции этого средневекового института.

По условиям Тешенских соглашений 1779 г. Россия и Франция были гарантами сохранения статуса-кво мелких германских княжеств и курфюрств. Из-за династических, матримониальных связей российская политика все больше становилась зависимой от ситуации в регионе ей геополитически абсолютно чуждом. Причем положение осложнялось несколькими факторами. Католическая Австрия и протестантская Пруссия оспаривали друг у друга место лидера и гегемона во все усиливающемся процессе создания предпосылок к объединению Германии. Российская империя должна была маневрировать, чтобы не допустить преобладания какого-то одного государства.

К началу XIX в. оба государства – и Австрия, и Россия – базировались на феодальных политико-экономических устоях, что делало эти страны объективными соучастниками контрреволюционных союзов против молодой Французской республики. Их интересы также сталкивались в Польше (в разделе которой они принимали активное участие) и в «восточном вопросе», о чем речь пойдет ниже. Однако, с геополитической точки зрения, в отношении Франции у Австрии и России были различные интересы и цели. И здесь становится особенно интересен феномен трансформации положения Австрии и Пруссии в системе коалиций от зачинщиков-организаторов до ведомых в фарватере политики агрессивного восточного соседа. В этой связи одним из ключевых вопросов является проблема причин изменения роли и места России в антифранцузском движении, совершенно не отвечавшем интересам ее национальной политики.

Надо заметить, что к началу девятнадцатого века Франция и Австрия получили серьезный груз последствий первых антифранцузских коалиций со всей сложной комбинаторикой неустраненных причин, их генерирующих. Но, главное – со всеми изменениями, произошедшими в Европе почти за 10 лет постоянных войн. Реваншистские планы (проблема статуса-кво) коалиционеров стали основным локомотивом, раскручивавшим пружины перманентной войны, которая ввела страны-участницы в некий замкнутый «порочный круг», когда каждый новый мирный договор заключал в себе источник следующей войны. Собственно основной вопрос и заключается в возможности или невозможности альтернативного варианта развития событий на различных стадиях конфликта: ведь в 1801–1805 гг. ситуация не была столь безвыходной. Почему был выбран именно силовой путь, существовала ли альтернатива?

С этих позиций весьма значительным представляется изучение характера русско-австрийских отношений того периода. Не менее интересным предметом исследования является и отношение политической элиты обеих стран к конфликту и его дальнейшему развитию, а также к проектам восстановления старого режима во Франции после победы коалиции. Стоит подчеркнуть, что Австрия на протяжении более чем 20 лет оставалась не только основным участником антифранцузских коалиций, но и главным театром военных действий (кампании 1792–1801, 1805, 1809 гг.).

История русско-австрийских отношений периода 1800–1805 гг. до сих пор почти совершенно не получила должного освещения в историографии. Можно предположить, что это произошло отчасти из-за недооценки важности этого времени как поворотного пункта на пути к военному разрешению противоречий (да и сами методы вспомогательной науки синергетики, которая изучает проблемы альтернативных путей развития исторических событий, стали применяться на Западе сравнительно недавно). Другими причинами подобного невнимания могли стать языковые трудности перевода источников (для исследователей из обеих стран). Помимо этого, традиционно в центре общих работ, посвященных периоду, были сюжеты, связанные со взаимоотношениями Франции с Россией и Англией, а Австрия и Пруссия рассматривались как бы на втором плане, причем в основном в разделах, посвященных военным действиям. Что же касается немецкоязычных авторов, то они акцентировали свое внимание в большей степени на внутриполитических аспектах.[381]

В настоящее время мы располагаем значительным комплексом первоисточников по теме, опубликованных как в России, так и за рубежом, а также находящихся в архивах. Абсолютное большинство их до сих пор не анализировалось исследователями.[382] Хочется отдельно сказать о таком важном сборнике документов, как переписка Александра I с Фредериком Сезаром Лагарпом (1754–1838),[383] его учителем и наставником, влияние которого на молодого царя в самом начале его правления было значительным.[384] Материалы этого издания, судя по публикациям, не были ранее затронуты отечественными авторами.

Обстоятельства вступления Александра I на престол хорошо известны. Молодой монарх живо осознавал, чьим интересам противоречила политика (в т. ч. внешняя) его отца Павла I, за которую последний, собственно говоря, и поплатился жизнью.[385] Поэтому, не успев еще справить панихиду по «усопшему», Александр в срочном порядке отзывает казачий отряд, направлявшийся походом в британскую «житницу» (в Индию), а 5 (17) июля 1801 г. подписывает англо-русскую морскую конвенцию, по которой Россия уступала Британии в вопросе о нейтральной торговле, оставляя ее безраздельной владычицей морей, а значит, и международной торговли (естественно, в ущерб собственным интересам!).[386]

Мы располагаем весьма интересным документом – письмом графа П.А. Палена (один из убийц Павла I), написанным непосредственно после государственного переворота. Оно адресовано С.Р. Воронцову и весьма рельефно отображает резкую смену вектора внешней политики России: «…я имею честь сообщить в. пр-ву, что петербургский кабинет, вернувшись отныне к своим принципам (выделено мной, Е.П.)… готов сблизиться с сент-джеймским кабинетом, чтобы восстановить между Россией и Великобританией единодушие и доброе согласие… Е. и. в-во соизволил доверить приятное и важное поручение этого спасительного сближения (выделено мной, Е.П.) в. пр-ву. Соблаговолите сделать британскому кабинету первые предложения относительно этого и одновременно дайте понять ему, что, как только лондонский двор приступит к назначению представителя при нашем дворе, е. и. в-во не замедлит со своей стороны ответить взаимностью на этот акт восстановленного доверия и снабдит Вас, г-н граф, своими полномочиями. Наш августейший повелитель, желая видеть восстановленным доброе согласие между двумя странами, будет, разумеется, этому способствовать всеми средствами, которые он сочтет совместимыми с самой строгой справедливостью, и предлагает лишь одно непременное условие, которое должно послужить основой для возобновления старых связей, – признание со стороны Великобритании принципов недавно заключенной северными державами морской конвенции, условия которой, основывающиеся на самой полной справедливости, никоим образом не могут нанести ущерб интересам Великобритании или унизить ее достоинство, поскольку они направлены лишь к тому, чтобы обеспечить безопасность торговли и мореплавания нейтральных держав…

Граф Пален».[387]

Итак, мы видим, насколько сильной стала зависимость политики Петербурга от лондонского кабинета. Но если интересы России и Англии смыкались в важнейших вопросах торговли и международных кредитов, то Австрия была слабее связана с Британией. Эта ситуация обретет иной смысл, когда мы будем говорить о складывании III антифранцузской коалиции и о роли в ее создании Англии и России как главной заинтересованной и главной организующей стороны.

Система принципов и стратегии взаимоотношений с европейскими странами, которая лежала в фундаменте внешней политики России на начальной стадии правления Александра I, получила позднее название политики «свободных рук». Верное понимание того, чем она, по сути, являлась, каковы были истинные причины ее принятия царем и «негласным комитетом», насколько она была жизнеспособна в плане изменения международной конъюнктуры и почему от ее идеи были вынуждены отказаться – является, с нашей точки зрения, одним из ключевых вопросов.

Необходимо помнить, что политика «свободных рук» была чем-то вроде реакции на период агрессивного размежевания государств по враждующим лагерям в первые годы антифранцузских коалиций, что мало принесло удовлетворения их участникам. Именно Павел энергично проявил себя в деле борьбы за восстановление старых устоев в Европе. Именно он носил титул гроссмейстера Мальтийского ордена и считался покровителем эмигрантов (которые, кстати, продолжили вести «сытую» жизнь в России и при Александре). Однако после конфликта с Австрией во время суворовского похода и бесцеремонных действий Англии на морях Павел пошел на мир со ставшим во главе Франции Бонапартом (что было геополитически абсолютно резонным). Подобный мир и союз мог бы умиротворить Европу на основе полюсного ее устройства. Новый российский император и его окружение видели проблему так: понимая, что произошедшее во Франции есть естественный процесс освобождения масс на пути к гражданской и экономической свободе,[388] он говорил о монархическом строе, учитывающим изменившуюся ситуацию, о легитимности и твердости устоявшихся границ на принципах статуса-кво. Однако, как мы выясним в последующих главах, вся официальная риторика русского царя Александра была лишь игрой на публику: его истинными намерениями двигали лишь личные амбиции и комплексы. Но вначале все же изучим дипломатическую и идейную «ширму».

Замечу, что корни представлений о статусе-кво уходят именно в XVIII в. Здесь можно вспомнить еще знаменитый трактат аббата Сен-Пьера 1713 г. «Проект трактата, чтобы сделать мир постоянным». Многие деятели молодого поколения, следуя за просветительской традицией, рассматривали революцию как «тактическую ошибку монархов, не сумевших вовремя взять в свои руки знамя свободы».[389] Сегодня мы уже знаем, что монархии старого типа – это системы не имеющие потенции к самореформированию (так было и в 1789 г., и в 1917 г.). По странному стечению обстоятельств авторы, описывая влияние различного рода докладных записок и устных советов, получаемых Александром от приближенных, касательно его внешней политики, не говорили о письмах Лагарпа, которые, по сути, являются методическими рекомендациями (подчас непоследовательными и зависящими от неуравновешенного настроения самого Лагарпа) учителя «начинающему правителю».[390]

Подчеркну, что именно за отход Александра от этих принципов (и переход к агрессии) его критиковали современники от писателя Н.М. Карамзина до генерала М.И. Кутузова: у России не было никакой необходимости вмешиваться в политические дела Европы. Несколько позднее тонкий мыслитель, талантливый дипломат и прославленный поэт Ф.И. Тютчев писал жене (8 марта 1854 года) буквально следующее: «Ибо – больше обманывать себя нечего – Россия, по всей вероятности, вступит в схватку с целой Европой. Каким образом это случилось? Каким образом империя, которая в течение 40 лет только и делала, что отрекалась от собственных интересов и предавала их ради пользы и охраны интересов чужих, вдруг оказывается перед лицом огромнейшего заговора?»[391] Таким образом, из-за того, что 40 лет Россия во внешней политике не следовала своим интересам, она оказалась к тяжелейшей ситуации.

«В целом доктрина, разработанная в начале царствования Александра I, сводилась к тому, что положение России на Европейском континенте должно устанавливаться договорами и конвенциями; которые бы не содержали обременительных условий и регламентировали отношения страны с каждым государством в отдельности».[392] Это концептуальное замечание одного из современных исследователей отображает официальный «фасад» явления. Однако существует несколько моментов, усложняющих наше представление о нем. Из текстов изначальных вариантов доктрины, озвученных современниками, мы видим утопические идеи неучастия в политических межгосударственных соглашениях, от которых вскоре (и это есть первая ее метаморфоза) пришлось отказаться: «Наше положение дает нам возможность обойтись без услуг других держав, одновременно заставляя их всячески угождать России, что позволяет нам не заключать никаких союзов, за исключением торговых договоров» – писал В.П. Кочубей.[393] В записке Н.П. Панина звучит смежная идея: «Должно предупреждать события, могущие нанести ущерб безопасности. Это соображение об общей пользе в сочетании с частными интересами России обязывает ее удерживать соседние государства в их нынешнем состоянии».[394] Вот та крамольная мысль, которая отчасти привела к пагубному внедрению в европейские дела ради призрачного поддержания международного статуса-кво. Из этого же документа мы узнаем и о месте Австрии в системе координат, которой пользовалось окружение Александра:

«Естественные союзники империи.

Я причисляю к ним Австрию, Пруссию и Великобританию.

Австрия. Первая из этих держав постоянно заинтересована в тесном союзе с Российской империей, чтобы сдерживать Пруссию и Оттоманскую Порту, своих естественных противников. Рост силы и могущества французского правительства, его активное и гибельное влияние в Германии, в кантонах Гельвеции и в Италии придают еще больший вес этим соображениям.

Россия в отношении Оттоманской империи и Пруссии имеет те же интересы. Союз с царствующим домом Австрии может ей быть весьма полезным в ее войнах как с одной, так и с другой. Он внушает уважение Константинополю и не менее спасительную ревность Пруссии и, наконец, служит противовесом обеспокоивающему могуществу Франции.

Дружественные отношения между двумя империями установились еще в царствование великого князя Ивана Васильевича, отправившего первое посольство в Австрию в 1489 г. В 1491 г. он заключил союзный оборонительный договор с римским королем. Этот договор возобновлялся последовательно в связи с обстоятельствами в 1515, в 1675, в 1697, в 1726, в 1732, в 1737, в 1746, в 1753, в 1756 гг., в 1760 г. – актом о преступлении к Версальскому договору и далее – новой конвенцией между двумя дворами в 17..г., заключенной в форме обмена собственноручными письмами между Екатериной II и Иосифом II, и, наконец, в 1792 г. – на срок в восемь лет. Последний договор потерпел, стало быть, неудачу, но по соображениям, изложенным в этой записке, необходимо возобновить связи, образовавшиеся четыре века назад благодаря соответствию взаимных интересов.

Пруссия. Как держава соперничающая с Австрией, Пруссия заинтересована в том, чтобы обеспечить себе поддержку российского двора, и этот интерес является обоюдным, так как наш союз с ней является мощным средством для того, чтобы поддержать справедливое равновесие между Австрийским и Бранденбургским домами. По своему географическому положению прусская монархия, прикрывая Север Германии от посягательств Франции, служит оплотом для наших границ, и одного лишь этого достаточно для обоснования союза между обоими дворами, но помощь Пруссии может нам быть равно полезной против австрийцев и шведов».[395]

На практике политика «свободных рук» воплотилась в серии последовательных мировых соглашений с такими странами как Англия, Австрия, Франция и др., а также активными предложениями посредничества в спорах между самими этими государствами. Из последней инициативы ничего не вышло.

В итоге политика «свободных рук» могла стать лишь временным явлением. Следует отметить, что во всей философии подхода Александра и его приближенных к международным вопросам присутствует сильный идеалистический и отчасти реакционный традиционализм. Он не осознавал, что уже невозможно дольше одними лишь методами дипломатии сохранять границы рудиментов средневековья (Священная Римская империя), паритет в отношении Австрии и Пруссии, экономики и общество которых развивались разными темпами, совместить «свободный выбор нации» с легитимностью ее правительства (в понимании того времени) и т. д. Но зададимся вопросом: действительно ли Александр I считал «политику свободных рук» реалистичной, до какой степени, а главное, на какой срок? И здесь мы должны будем обратиться к двум фундаментальным концептам мировой истории: понятию «диалектика», и принципу «политика – есть искусство возможного». Документы свидетельствуют, что в действительности в период вступления на престол у Александра I было иное, нежели принято считать, видение внешнеполитической программы. Сутью политики «свободных рук» в зрелый этап ее существования мы бы назвали идею «широкого маневрирования». Зададимся вопросом: для чего обычно проводятся маневры? Вполне очевидно, что это временные, иногда отвлекающие действия, определяющие содержание взаимодействия противоборствующих сторон в тот момент, когда хотя бы одна из них не может вести активного наступления (или наоборот). Хотим напомнить и о том, что не вполне корректно говорить о политике того времени, используя дефиниции, появившиеся значительно позднее, такие как «стратегия» и «доктрина». В начале XIX в. первое именовалось «высшей тактикой», а второе «принципами». Однако не вполне верным было бы и совсем от этого отказаться, ибо, как известно, явления в истории проходят множество метаморфоз, пока обретают свое законченное состояние, которое затем становится «привычным» и «общепринятым». Стоит напомнить, что идея союза с Россией против Англии как раз и была для Наполеона доктриной и стратегией, но отнюдь не маневром.[396]

Вернемся к вышеупомянутым документам – тем исключительно важным местам в личной корреспонденции Александра I 1801 (уже!) года, которые за прекрасной дипломатической риторикой были обойдены вниманием исследователей, но которые проливают свет на истинные намерения молодого и амбициозного царя. В инструкции посланнику в Берлине Алексею Ивановичу Криденеру (Бурхард-Алексис-Константин Крюденер, 1746–1802) от 5 (17 н. ст.) июля 1801 г. и в аналогичном письме послу в Вене Андрею Кирилловичу Разумовскому (1752–1836) от 10 (22) сентября 1801 г. мы читаем следующий, идентичный в обоих вариантах текст: «Решив продолжать переговоры с Францией, начатые в конце прошлого года, я руководствовался двумя соображениями: обеспечить для моей империи спокойствие и мир, необходимые для восстановления порядка в различных областях административного управления, и в то же время содействовать, насколько это будет в моей власти, быстрейшему установлению окончательного мира, который, по крайней мере даст Европе время для восстановления здания общественной системы, потрясенного до самого основания, если провидение еще не позволяет устранить сам источник бедствий, постигших человечество (выделено мной, Е.П.)».[397] Эти строки не нуждаются в особом комментарии. Мысль царя предельно ясна. Момент для очередного этапа борьбы с постреволюционной Францией (напомню, ее молодой правитель Бонапарт еще только встал во главе страны) еще не настал. Замечу только, что использование религиозной лексики («провидение») было характерной чертой в общей стилистике лицемерных и театральных речей Александра I.

Все в том же 1801 г. царь предупреждал своего представителя в Париже Аркадия Ивановича Моркова (1747–1827) от недооценки идеологической и политической «опасности» французов и «всех бичей революции, которые они приносят с собой».[398] Итак, мы видим, что, по мнению Александра, в 1801 г. для успешной борьбы с молодой Францией «момент еще не настал». Весьма ярким будет сопоставление этих высказываний 1801 г. с тем, что он писал свой матери Марии Федоровне (София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская, нем. Sophia Marie Dorothea Augusta Luisa von Württemberg: 1759–1828) в сентябре 1808 г. («водоразделом» здесь служат неудачные кампании 1805–1807 гг.), объясняя скрытый смысл его замирения с Наполеоном: «… чтобы таким образом иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства, наши силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях…»[399] Между двумя документами (1801 г. и 1808 г.) – 7 лет, но оба они выражают весьма похожие мысли и общий стиль поведения царя. После Тильзита Александр вновь подчинил российскую государственную машину задаче реванша (но не было бы его первоначальной агрессии – не пришлось бы устраивать и реванш).

Зная теперь все вышеперечисленное, мы также должны учитывать и то, в каком историческом контексте родилась идея «политики свободных рук». Россия, как и Европа, устала от почти десятилетия беспрерывных войн, проблемы внутренней политики страны требовали незамедлительного решения, в России на престол взошел неопытный молодой государь, которому было необходимо время, чтобы войти в курс дела, во Франции Наполеону приходилось в обстановке отражения перманентной агрессии создавать фактически новое государство, в Англии к власти пришел кабинет лидера радикального крыла вигов Чарльза Джеймса Фокса, занимавшего позиции примирения с Францией, а Австрии и Пруссии необходимо было оправиться от понесенных поражений. Кроме того, Пруссия надеялась на благосклонность Франции в сфере ее интересов в германском регионе, а король Фридрих-Вильгельм III (в отличие от его неуравновешенной жены) вообще никогда не был сторонником открытой войны.

Понимал ли Александр I, что вмешательство России в дела стран «европейского концерта» не отвечает интересам России? Безусловно и с самого начала, хотя это понимание его не заботило вовсе. Мы вновь приведем несколько выдержек из его переписки с членами дипломатического корпуса: «Несмотря на то, что в силу местоположения моих владений мне нечего особенно опасаться французов (выделено мной, Е.П.), я все же счел, что не могу оставаться безразличным к опасностям (? – прим. мое, Е.П.), угрожающим другим государствам Европы;

(…) Мне представляется, что если рассматривать вопрос о предлагаемом венским двором возобновлении союзного договора 1792 г. и других актов, последовавших за ним, совместно с вопросом, обусловливающим ныне необходимость срочного объединения наших сил, то это потребует обсуждения, в связи с чем задержится принятие решения, являющегося неотложной необходимостью».[400] Еще одна показательная цитата: «По восшествии моем на престол я оказался связанным политическими обязательствами, многие из которых находились в явном противоречии с интересами государства, а некоторые были несовместимы с географическим положением и взаимными выгодами договаривающихся сторон (выделено мной, Е.П.). Желая, однако, дать весьма редкий пример уважения публичных обязательств, я взял на себя тягостную задачу выполнить и эти обязательства, насколько это в моей власти или насколько это позволит мне священный и незыблемый закон блага моих народов. Европа явилась, таким образом, свидетельницей моей готовности поддержать силою оружия моих союзников в деле, чуждом интересам моей империи (выделено мной, Е.П.), но к которому она присоединилась еще до моего восшествия на престол. Когда небо благословило мои усилия, направленные на полюбовное разрешение этих разногласий, интересы этих же держав были соблюдены во время переговоров, которые вел мой кабинет. Достаточно взглянуть на договор, чтобы убедиться в заботе, проявленной мною для поддержания прав, которые мои союзники могли по справедливости выставить в том бедственном положении, в котором они оказались в силу своей непредусмотрительности. Мое постоянное заступничество за короля Обеих Сицилий, не преследовавшее какой-либо прямой выгоды, является лишним доказательством моей верности принципу: необходимо самому показывать пример того, чего требуешь от других».[401] И в другом месте: «В случае необходимости прибегнуть к силе оружия Россия, хотя она и находится вне пределов досягаемости врага и, следовательно, менее любого другого государства заинтересована в этой борьбе, первой подаст пример энергичных действий(?)».[402] Поразительно! В этих официальных документах (которые умудрились в упор не заметить все мои предшественники) сам царь безоговорочно формулирует истину: Франция России не опасна, воевать с ней – противоречит интересам России и т. д. Но, как мы знаем, Александр вскоре начнет одну за другой попытки осуществить вторжение во Францию! В этой связи весьма важно помнить, что в 1801–1805 гг. перед Россией не стояло дилеммы: к какому лагерю, французскому или английскому, ей необходимо безоговорочно присоединиться. У российской дипломатии оставался широкий простор для маневра (или даже вообще не было необходимости в подобных «маневрах» участвовать!).

Как современников, так и потомков долгое время вводили в заблуждение высокопарные официальные фразы Александра, пестрящие в его переписке и в текстах международных соглашений III коалиции. Вот как сам он объяснял их значение: «Самое могучее оружие французов, которым они до сих пор пользовались и, которое все еще представляет в их руках угрозу для всех стран, заключается в убеждении, которое они сумели распространить повсеместно, что они действуют во имя свободы и благоденствия народов. Было бы постыдно для человечества, если бы столь благородное дело считалось целью правительства, не достойного ни в каком отношении выступать ее поборником; для всех государств было бы опасно оставлять за французами и на будущее время важное преимущество обладания подобной репутацией. Для блага человечества, действительных интересов законных правительств и успеха предприятия, намечаемого обеими нашими державами, необходимо, чтобы это грозное оружие было вырвано из рук французов и обращено против них самих. Таков первый вопрос, по которому весьма желательно, если это возможно, договориться с британским правительством, и Вы должны дать понять, что это непременное условие установления тесного и сердечного союза между Россией и Англией».[403] То есть Александр чувствовал, что общество Европы (и отчасти России!) постепенно понимало правоту французской стороны – и уже готовил почву для будущей агрессивной пропаганды (в том числе, с большой компонентой клерикального мракобесия).

Документы и логика последующих событий свидетельствует об интервенционистской политике России и ее союзников – коалиционеров по отношению к Франции.[404] Ибо нельзя признать случайным или имеющим какой-то сторонний источник тот факт, что постулаты коалиционных договоров 1792–1795 гг. (как и 1804–1805 гг.) оказались претворены в жизнь в 1814–1815 гг.: основные положения итоговых документов Венского конгресса были сформулированы в договорах еще III антифранцузской коалиции (1804–1805 гг.)![405] Можно только удивляться, как этого ВАЖНЕЙШЕГО и показательнейшего факта не заметили мои коллеги-историки! Что касается идеи Священного союза – то это извращенная клерикальными лозунгами идея Александра об устоях «вечного мира», которая зародилась в начале 1800-х гг., и, претерпев некоторые изменения, легла в основу того исторического явления, которое получило название «союз монархов против народов».[406]

О «вознаграждении», которое будет получено после окончания интервенции во Францию не только странами, понесшими потери в войнах с ней, но и Россией, мы читаем в письме царя в сентябре 1804 г.: «Теперь пора упомянуть и о том, что по окончании этой борьбы, которая потребует столь великих жертв, обе державы (Россия и Англия – прим. мое, Е.П.) должны будут обеспечить и для себя известные выгоды, как в вознаграждение понесенных ими потерь, так и для того, чтобы доказать своим подданным, что не были забыты также и их интересы (выделено мной, Е.П.). Если соседи России, как, например, Австрия, Пруссия и Швеция, получат выгоды, которые придется им пообещать, чтобы побудить (! – прим. мое, Е.П.) их действовать, то Россия будет вправе требовать того же и для себя. В подтверждение этого можно привести еще то соображение, что спокойствие Европы может быть достигнуто исключительно при помощи союза, образованного под покровительством России и Англии, к которому примкнут второстепенные державы…»[407] В этом документе Александр себя разоблачает полностью: ни о какой опасности, исходящей от Франции и ее правителя, речь не идет, а все сводится к хитрому методу оправдания затеянной агрессии перед не понимающим ее причин обществом! Абсолютно хищнические планы, осуществленные затем в период работы Венского конгресса. И я повторяю и подчеркиваю: все это написано в 1804 году! Таким образом, русский император маниакально создавал конфликт, приведший постепенно к войне 1812 года!

Обратимся теперь непосредственно к взаимоотношениям России с Австрией. Ситуацию дипломатического разрыва, в котором обе державы находились в момент принятия Александром власти, вполне точно описывается в его послании к А.И. Крюденеру от 5 (17) июля 1801 г.: «Поведение австрийского двора с того самого момента, когда он вознамерился укрепить свое могущество в Италии без помощи своего великодушного союзника, и особенно его противодействие возвращению короля Сардинии и папы в их владения утвердили блаженной памяти императора (то есть Павла I, убитого при косвенном участии лицемерного автора письма – прим. мое, Е.П.) в неблагоприятном мнении, которое он составил себе об этом кабинете. Со взятия Мантуи е. в-во счел, что Тугут (министр иностранных дел Австрии – прим. мое, Е.П.), рассматривая отныне Ломбардию и расхищенное наследие Савойского дома как верную добычу, будет стремиться лишь избавиться от неудобного свидетеля, удалив спасителя австрийской монархии (т. е. Россию – прим. мое, Е.П.), и что этот министр, действуя неискренне в деле, ради которого Россия взялась за оружие, сбросит маску, думая лишь о том, как бы удовлетворить свою алчность. Препятствия, которые вынужден был преодолеть генералиссимус (т. е. А.В. Суворов – прим. мое, Е.П.), и отступление эрцгерцога Карла перед битвой при Цюрихе переполнили чашу терпения моего августейшего родителя. Вы знаете, какие последовали за этим решения, которые вскоре прервали последние союзные связи между дворами двух империй. Инцидент в Анконе и медлительность разбирательства дела виновников этого оскорбления заставили затем его прервать всякие сношения с венским кабинетом, упразднив русское посольство.

Это полное прекращение всех политических отношений между двумя империями длилось в течение почти десяти месяцев, когда неисповедимой волей божественного провидения (прелестная для православного царя формулировка убийства собственного отца! – прим. мое, Е.П.) я был призван на трон. Убежденный в том, что только союз великих держав мог бы восстановить мир и общественный порядок, нарушители которых радовались такому гибельному разрыву, я счел своей первейшей заботой расстроить их надежды, выразив венскому двору искреннее желание предать забвению все прошлое и вновь завязать прежние отношения, взаимовыгодность которых была доказана опытом долгих лет.

Подобное же стремление, обусловленное такими же мотивами, побудило римского императора (главы Священной Римской империи германской нации Франца II – прим. мое, Е.П.) пойти навстречу моим желаниям. Не ожидая официального извещения о моем вступлении на трон, он выразил мне в собственноручном письме свое горячее желание восстановить в полном объеме тесные отношения, существовавшие между нашими дворами, обещая мне свое полное доверие. В качестве первого доказательства искренности своих чувств он обещал сообщить в скором времени свои политические планы и намерения относительно общего устройства дел. Князь Шварценберг (в 1812 году он будет командовать вспомогательным корпусом в походе Наполеона в Россию, но в 1813 г. уже вновь станет воевать на стороне антифранцузской коалиции – прим. мое, Е.П.), прибывший недавно к моему двору, действительно привез с собой удовлетворительные разъяснения по этому вопросу, как Вы сможете судить по прилагаемой копии памятной записки, адресованной графом Коллоредо моему вице-канцлеру».[408]

Говоря о внутреннем состоянии Австрии в конце XVIII – начале XIX вв., необходимо, в первую очередь, учитывать ее кризисное положение, при котором власти искали точку опоры в традициях «старого порядка, и сторонники реакции рассчитывали на эту «верхнюю палату среди государств», чтобы сдерживать возмущения».[409] В то же время долгая борьба с французскими войсками отчасти на своей территории дала мощный импульс национальному движению. Правительство старалось воспользоваться этими благоприятными (с точки зрения идеологии) обстоятельствами, чтобы решить старый спор с Францией за преобладание в Германии и Италии. В сентябре 1800 г. с поста главы внешнеполитического ведомства ушел активный борец с «революционной заразой» барон Иоанн Амадей-Франц де Паула фон Тугут (Johann Amadeus Franz de Paula Freiherr von Thugut: 1736–1818) – и его сменил типичный несколько ленивый вельможа XVIII в. граф Людвиг фон Кобенцль (Johann Ludwig Joseph von Cobenzl: 1753–1809), которого считали сторонником мира с Францией. Однако он был зависим от позиции графа Иоганна Карла фон Коловрата-Краковского (Johann Karl, graf von Kolovrat-Krakowsky: 1748–1816), фактически руководившего внутренней политикой Австрийской империи и известного своей дружбой с английским и русским послами, а главное, с Францем II, бывшим воспитателем которого он являлся.

При дворе усиливались позиции интриганов вроде неаполитанской королевы Марии Каролины Австрийской (нем. Maria Karolina von Österreich, итал. Maria Carolina d'Austria: 1752–1814 /дочь австрийской императрицы Марии Терезии, сестра покойной французской королевы Марии-Антуанетты, супруга короля Обеих Сицилий Фердинанда IV/) и ее, по всей видимости, любовницы (ну, что же я могу поделать как историк – только констатировать…) и одновременно жены британского посла леди Гамильтон (Эмма Гамильтон: 1765–1815 /известная также своей любовной связью с адмиралом Горацио Нельсоном: 1758–1805/), которые поддерживали Тугута.[410]

Сам же не отличавшийся ни энергией, ни какими бы то ни было талантами император Франц, хотя и правил Австрией весь период антифранцузских коалиций, особой агрессивностью не отличался и любил говорить, что «Франция ничего мне не сделала».[411] В этом мнении его первое время поддерживал известный дипломат наполеоновской эпохи (который только начинал выходить на общественную арену) Князь Клеменс Венцель Лотар фон Мéттерних-Виннебург-Бейльштейн (Klemens Wenzel Lothar von Metternich-Winneburg-Beilstein: 1773–1859), против которого британский кабинет вел многолетнюю подковерную борьбу.

Из трех основных вопросов внешнеполитического взаимодействия России с Австрией (польский, восточный и германский) наиболее значительным в период 1801–1805 гг. является последний. Что же касается позиций по европейской части Османской империи, то здесь было достигнуто определенное единство на основе принципа паритета. Вот как это было определено в дипломатических инструкциях Александра I: «Я полностью разделяю живой интерес, проявляемый в. в-вом к сохранению Оттоманской Порты, соседство которой устраивает нас обоих; и поскольку нападение на Европейскую Турцию со стороны любой другой державы неизбежно создаст существенную угрозу безопасности России и Австрии, а Оттоманская Порта в ее теперешнем состоянии смуты вряд ли сможет сама отразить удары, направленные против нее, то, если это предположение осуществится и в результате начнется война между одним из нас и французским правительством, второй должен немедленно подготовиться к тому, чтобы в кратчайший срок оказать помощь воюющей державе и общими усилиями способствовать сохранению Оттоманской Порты в ее нынешних границах».[412] И в другом письме: «Судьба Оттоманской империи также будет иметь влияние на участь остальной Европы. Что касается плана действий по отношению к ней, то необходимо, чтобы Россия и Англия проявили в этом полнейшую согласованность. Нельзя отрицать того, что ее слабость, анархический характер ее строя и все увеличивающееся недовольство ее христианских подданных создают условия для появления захватнических замыслов и противоречат принципам, выдвигаемым в этой инструкции как единственное средство установления прочного спокойствия в Европе. Поэтому, конечно, было бы желательно прийти к какому-либо соглашению, соответствующему благу человечества и принципам здравой политики. Но в какой мере это достижимо, предвидеть пока невозможно. Осуществлению этого плана особенно будет мешать, то, что обе державы не пожелают действовать нечестно даже по отношению к правительству по существу тираническому. Но, если оно присоединится к французам (ведь никогда нельзя быть вполне уверенным в искренности его чувств), или же, если в результате их нападения и обстоятельств, которые явятся следствием этого, существование Оттоманской империи в Европе станет невозможным, то в этом случае обе державы должны будут договориться между собой каким образом лучше устроить судьбу ее различных частей. До тех же пор пока возможно будет сохранять власть турецкого правительствам Европе, необходимо будет не терять его доверия».[413] Итак, мы видим, что в описываемый период в отношении Порты у России и Австрии сохранялось единство.

Как я уже отмечал, интересы России в Германии были исключительно династическими. С юридической точки зрения, по условиям еще Тешенских (1779 г.) в плане т. н. Римской империи германской нации соглашений Россия имела наряду с Францией роль медиатора. Ее политика в этом регионе была отчасти близка австрийской, т. к. поддерживала консервацию этого отмирающего средневекового института. Однако Россия так же реагировала на объективные процессы внутреннего характера, происходившие в мелких германских государствах (составных частях упомянутой империи), что и выразилось в итоговых трактатах 1802 г., которые сильно пошатнули позиции Австрии, усилили влияние Франции, а Пруссия, получившая преимущества в вопросе индемнизации (indemnisation f. устар., дипл. Удовлетворение, вознаграждение, возмещение убытков),[414] временно сблизилась с правительством консула Бонапарта.[415]

В итоге имперские депутации покорно исполнили их волю сильных соседей. «Впрочем, государи при первой возможности сами заняли земли, назначенные им в вознаграждение, вооруженной рукой, и главное постановление имперской депутации, состоявшееся 25 февраля 1802 г., от которого обыкновенно производят эти изменения в Германии, лишь подтвердило совершившийся факт. Таким образом, основное постановление имперской депутации было, собственно говоря, лишь запоздалой комедией.

На левом берегу Рейна, перешедшем к Франции, исчезли курфюршества и епископства майнцское, кёльнское и трирское: они были секуляризированы. Некоторые вольные имперские города здесь тоже потеряли свою самостоятельность. На правом берегу Рейна осталось лишь шесть вольных имперских городов, а именно: Гамбург, Бремен, Любек, Франкфурт-на-Майне, Нюрнберг и Аугсбург.»[416]

Все прочие имперские города были мeдиaтизиpoвaны (медиатизированными, в отличие от «непосредственных» (immediat), назывались в Германии те владения, которые не были непосредственно подчинены империи, а находились в зависимости от императора (Священной Римской империи германской нации) через посредство того или другого владетельного князя), а их территории (вместе с духовными владениями) отданы в вознаграждение государям. Иными словами: мы наблюдаем конфискацию церковных имуществ – такую же, как и во Франции во время недавней революции, однако во Франции подобные имущества и владения были конфискованы в пользу нации, а в Германии – в пользу владетельных особ старого порядка: т. е. именно в пользу тех лиц, которые подняли в 1790-е гг. громкий и агрессивный вопль по поводу конфискации церковных имуществ во Франции (и выставили это одной из главных причин войны с Францией)! Вот такое показательное политическое и дипломатическое (если хотите – «метафизическое») лицемерие.

Важно подчеркнуть, что Россия в данной процедуре, по крайней мере, официально выступала единым с Францией фронтом: на самом же деле, подобное снова было лишь ширмой, скрывающей реальные мотивы. В секретной инструкции Александра I Н.Н. Новосильцеву от 11 (23) сентября 1804 г. (которую также проглядели мои предшественники) мы находим обоснование позиции императора по германской проблеме: «Ясно также, что существование слишком мелких государств не может согласоваться со ставящейся нами целью, ибо благодаря своему бессилию они будут служить только приманкой, предметом честолюбивых притязаний, не принося никакой пользы общему благу. Единственным выходом из такого затруднения является присоединение их к более сильным державам или объединение их в федеративные союзы. Необходимость связать руки Франции и образовать противовес для Австрии и Пруссии требует, чтобы эти начала были применены к Италии и в особенности к Германии. Может показаться, что в Германской империи благодаря ее устройству легче осуществить соответствующее переустройство, но достаточно хоть немного подумать, чтобы убедиться, что эта легкость является только кажущейся. Настоящее положение германского союза мало, конечно, совместимо с благом его народов и Европы».[417] Отсюда следует, что германские дела даже и с юридической точки зрения не были неразрешимой задачей соперничества России и Франции, которая могла бы стать логическим фундаментом очередного конфликта. В то же время политика Александра в далекой Германии была явно направлена против возможного усиления Франции, поэтому весьма комично выглядят попытки некоторых авторов указывать причиной русско-французской напряженности «активность Бонапарта в германских делах»: далекая Россия проявляла в этих совершенно чужих для нее «делах» куда больше активности.

Продолжим. Об этом не упомянул ни один из моих предшественников, но уже летом 1803 г. петербургский кабинет разрабатывает проект новой русско-прусской конвенции, направленной против Франции! Тогда же российские войска готовы были начать войну с Наполеоном (тогда еще – консулом Бонапартом!), однако прусская сторона оставалась в нерешительности, пытаясь играть на два фронта.[418] Из Вены были получены официальные заверения во взаимности.[419] Поразительно! Именно такая ситуация повторилась в 1811 году, когда Александр УЖЕ отдал приказы русским армиям к началу новой атаки на Францию, но прусский король проявил нерешительность в поддержке этой агрессивной авантюры. Каким образом Франция угрожала России в 1803 году? Кроме как личной манией, завистью царя к грандиозным успехам консула, подобное объяснить невозможно ничем. В этой ситуации Австрия стала рассматриваться Александром, как единственный реальный союзник в готовящемся походе против Франции. Документы неопровержимо свидетельствуют: русский царь СОЗДАЛ трагедию 1812 года – он последовательно придвигал ее много лет.

Зададимся вопросом: почему именно Россия становится организатором новой антифранцузской коалиции? Чем ситуация 1801 г. отличается от контекста взаимоотношений Франции и России в 1803 г.? В 1803 г. Англия объявляет войну Франции, однако пока не особенно настаивает на участии России – это случится позже в 1804 году. Если у Австрии была очевидная заинтересованность в войне с Францией – восстановление статуса-кво в регионе (после поражения в первых двух антифранцузских коалициях), то России активное участие в конфликте было невыгодно! И тем не менее Александр с бешеной энергией принялся сколачивать антифранцузский союз! Важно подчеркнуть, что он не просто присоединился к какому-то лагерю, но сам стал главным организатором коалиции. С нарастающей эмоциональностью царь засыпал своих представителей при европейских дворах десятками инструкций, приказывая «побудить Австрию занять решительную позицию», «заставить Пруссию действовать», «пробудить от апатии», «рассеять страхи» и т. д.[420] Это касалось даже нейтральных держав вроде Швеции, Неаполя (королевство Обеих Сицилий), Португалии, Дании и др. Откуда такая шизофреническая реакция? В чем же дело? Уж точно не в совершенно юридически законной казни герцога Энгиенского (Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский: 1772–1804), которая случилась годом ПОЗДНЕЕ (!!!), и стала лишь поводом для демагогического шума! Иное дело – упоминаемый в письмах русского царя «подходящий момент» для реализации его амбиций и комплекса зависти к гениальному Бонапарту.

Вспомним те идеи, которые звучат в письмах Александра 1801 г.: выжидать, пока «проведению угодно будет». В беседах царя с министром иностранных дел России польским князем Адамом Ежи Чарторыйским (устар. вариант написания: Чарторижский; Adam Jerzy Czartoryski: 1770–1861) и другими членами его близкого окружения в 1803–1805 гг. с каждым разом все чаще повторяется мнение, что режим Наполеона непрочен: и стоит только чуть-чуть надавить – и он рухнет. А теперь изучим один из параграфов из рескрипта Александра I М.И. Кутузову с инструкцией о ведении войны с Францией (август 1805 г.): «Итальянских, швейцарских и других, из французских армий к нам перешедших, позволяется вам употреблять их противу неприятеля, а последних и причислять к полкам нашим, имея, однако, за ними строгое смотрение, а наипаче в таких местах или деле, где от измены их последовать может для войск наших вред. Мы не сомневаемся, что таковые перехождения будут часты, коль скоро французские генералы, истинно любящие свое отечество, узнают положительно намерения наши и те твердо принятые нами правила, в которых выше сего уже вам упомянуто».[421]

Особенно они утвердились в нем после принятия Наполеоном императорского титула (это, по мнению Александра и князя Адама, могло еще сильнее расколоть французское общество). Не случайно и австрийский генерал барон Карл Мак фон Лейберих (Karl Freiherr Mack von Leiberich: 1752–1828) долгое время упорствовал перед окружившей его армией Наполеона, не сдавал Ульм в 1805 г.: «шпионы», присылаемые Наполеоном, доставляли ему информацию, что якобы во Франции произошло восстание против Бонапарта.[422] Таким образом, расчет становится очевиден: режим Наполеона казался Александру, как многим другим европейским политикам, непрочным. Очередная война могла стать успешной (но не стала). И в этой связи небезынтересно будет вспомнить эмоциональные строки из уже упоминавшегося письма Александра матери от 26 августа 1808 г. (то есть уже после двух позорно проигранных царем войн с Наполеоном): «Но чего я желаю прежде всего, так это того, чтобы мне доказали, на чем основываются предположения о столь близком падении столь могущественной империи, как Франция настоящего времени». И главное: «Мечты оказались лишь слишком пагубными для целой Европы, пора бы, чтобы они перестали руководить кабинетами и чтобы, наконец, соблаговолили видеть вещи такими, какими они являются в действительности (выделено мной, Е.П.)…»[423] Можно только удивляться, почему историки – мои предшественники – не провели подобный же документальный анализ, который абсолютно точно объясняет, как случился конфликт между столь отдаленными странами, как Франция и Россия.

Первоисточники свидетельствуют: нам следует прежде всего принимать во внимание личностный фактор – характер Александра I. Молодой и амбициозный, он видел себя более чем достойной альтернативой Наполеону. Можно даже говорить о его ревности[424] Франции к Бонапарту, нации, как тогда говорили в салонах, просвещенной и прогрессивной. Не добившись явных успехов во внутренней политике, Александр посчитал, что в войне успех придет быстрее, а уж ныне известное письмо Наполеона, где тот намекает на соучастие Александра в убийстве его отца (об этом знал весь высший свет во всех уголках Европы), российский монарх не смог простить никогда (и позор Аустерлица – довершил дело). Кроме того, на царя отчасти имели влияние настроенные явно франкофобски англоманская партия при дворе и лично Адам Чарторыйский.[425] Все это очень дорого обошлось российскому народу.

Что до роли Англии в организации III антифранцузской коалиции, то она очевидна. Еще известный немецкий историк и политик Вильгельм Блос (1849–1927) справедливо отмечал: «Хитрая Англия снова устроила так, что половина Европы соединилась против Франции. Она щедро раздавала деньги. Кабинеты получали деньги, народы же думали, будто в этой борьбе дело действительно идет о том, чтобы осуществить прекрасную идею прочного мира и дать Европе такое устройство, которое обеспечило бы ей лучшее будущее. Они и не предчувствовали, что совместное действие Англии и России уже тогда заключало в себе некоторое соперничество за всемирное господство, и действительно поверили, будто свобода Европы нуждается в защите хищной Англии и России от революционной Франции. На самом же деле, Питт (британский премьер-министр Уильям Питт Младший: 1759–1806, прим. мое – Е.П.) достиг, чего ему надо было: опасность высадки французов в Англию была предотвращена, и война, грозившая разыграться на английской территории, опустошала теперь страны материка. Английские деньги снова достигли цели».[426] Ровно то же произошло и в 1812 году.

Итогом неимоверных дипломатических усилий России стало создание новой антифранцузской коалиции. Декларация о совместных действиях с Австрией против Франции была подписана 25 октября (6 ноября) 1804 г. Вот наиболее существенные ее статьи:

Статья V

Е. в-во император всероссийский разделяет в полной мере живейшее участие, принимаемое его императорским и королевским в-вом в сохранении Порты Оттоманской, соседство коей благоприятствует им обоим; и как нападение, учиненное какой-либо державой на Европейскую Турцию, совершенно нарушит безопасность Австрии и России, а Порта Оттоманская в настоящем смутном ее положении не в состоянии сама собою отразить учиненное на нее нападение, то в сказанном предположении и если вследствие сего разгорится прямо между одним из сих двух императорских дворов с французским правительством война то другой немедленно приготовится как можно скорее вспомоществовать державе, находящейся в войне, и содействовать совокупными силами к сохранению Порты Оттоманской в том вложении ее владений, в каком оные ныне находятся.

Статья VI

Поелику судьба Неаполитанского королевства должна иметь влияние на всю Италию, в независимости коей их императорские величества принимают особенное участие, то и условлено, что постановления настоящего соглашения возымеют действие свое в таком случае, если французы захотели бы силой оружия распространить в Неаполитанском королевстве пределы свои далее их настоящих границ, с тем чтобы завладеть столицей, укрепленными местами сей земли и проникнуть в Калабрию. Одним словом, если бы они принудили е. в-во короля неаполитанского поставить все на карту и воспротивиться вооруженной рукой сему новому нарушению его нейтралитета и если е. в-во император всероссийский вспоможением кое он в сем предположении должен доставить королю Обеих Сицилий, вовлечен будет в войну с Францией, то его императорское и королевское в-во обязуется начать с своей стороны военные действия против общего врага, согласно постановлениям, а именно по силе IV, V, VIII и IX статей настоящего соглашения.

Статья VII

Ввиду неизвестности, в коей обе Высокие Договаривающиеся Стороны поныне еще находятся в рассуждении будущих намерений французского правительства, они оставляют за собой право, сверх постановленного выше сего, условиться, смотря по стечению обстоятельств, и о тех различных случаях, вследствие коих нужно будет также употребить взаимные их силы.

Статья VIII

Во всех случаях, когда оба императорские двора приступят к деятельным мерам, вследствие настоящего их соглашения или тех, кои они впредь заключат между собой, они обещаются и обязуются взаимно содействовать одновременно и совокупно по плану, который немедленно ими постановлен будет, достаточными силами, дабы можно было надеяться с успехом сразиться с неприятелем и прогнать его в свои пределы; силы же сии не должны быть менее 350 тыс. человек под ружьем для обоих императорских дворов; его императорское и королевское в-во выставит на свою часть 235 тыс., а е. в-во император всероссийский – остальное число.

Войска сии должны быть выставлены и постоянно содержимы обеими сторонами во всей готовности; сверх того составится обсервационный корпус для обеспечения себя в том, чтобы берлинский двор сохранил мир. Обоюдные армии расположены будут таким образом, что силы обоих императорских дворов, долженствующие совокупно действовать, не были бы менее числом неприятельских, с коими будут сражаться.

Статья IX

Согласно с желанием, императорским и королевским двором изъявленным, е. в-во император всероссийский обязывается употребить благосклонное свое предстательство, чтобы лондонский двор во всех случаях войны с Францией, изъясненных в настоящей декларации или имеющихся означиться в будущих соглашениях, кои оба императорские двора по VII статье предоставляют себе право заключить, заплатил его императорскому и королевство-апостолическому в-ву вспомогательные деньги как за начальное выступление в поход, так равно и ежегодно во все продолжение войны (выделено мной, Е.П.); сии вспомогательные деньги должны быть определены сколь возможно сообразно с выгодами венского двора.

в течение 3 месяцев после учиненного востребования, деятельно вспомоществовать е. в-ву императору всероссийскому и неослабно содействовать в исполнении того плана, который ими постановлен будет.

Статья XII

Е. в-во император всероссийский, признавая справедливым в случае, если война вновь возгорится, чтобы австрийский дом был вознагражден за понесенные им значительные потери в продолжение последних войн против Франции (выделено мной, Е.П.), обязывается способствовать доставлению оному сего вознаграждения в упомянутом случае по мере успеха оружия. Однако же при самых счастливых событиях его императорское и королевское в-во не распространит пределы свои в Италии далее Адды к западу, а По – к полудню, приняв из разных устьев сей последней реки самое южное для сего обозначения. Оба императорские двора желают, чтобы в предполагаемом случае успеха его королевское высочество теперешний Зальцбургский курфюрст получил бы по-прежнему какое-либо владение в Италии, и назначают для сего или Великое герцогство Тосканское или другое приличное владение в северной части Италии, предполагая, что обстоятельства таковое распоряжение сделают возможным (обратите внимание на беззастенчивую дележку европейских территорий: это не планы «захватчика»-Наполеона, а намерения истинных агрессоров того времени, которые позже они осуществят на хищническом Венском конгрессе – прим. мое, Е.П.).

Статья XIII

Их императорские величества в том же предположении стараться будут всеми мерами восстановить сардинского короля в Пьемонте, даже с увеличением его владений. В предположениях же менее счастливых соглашено утвердить за ним приличное владение в Италии.

Статья XIV

В том же случае большего успеха оба императорские двора условятся об участи легатств, и будут содействовать к возвращению герцогства Модены, Массы и Каррары законным наследникам последнего герцога. Но в случае, если обстоятельства поставят в необходимость ограничить сии предположения, то помянутые легатства или моденские владения могут быть отданы сардинскому королю; эрцгерцог Фердинанд останется в Германии, а его в-во довольствоваться будет, если то нужно, ближайшей в Италии границей, чем Адда, отныне существующей.

Статья XV

Если по обстоятельствам возможно будет снова поместить Зальцбургского курфюрста в Италии, то Зальцбург, Берхтольсгаден и Пассау войдут в состав Австрийской монархии. В сем только единственно случае распространятся также границы е. в-ва в Германии. Что же касается до той части эйхштедтских владений, коею владеет ныне Зальцбургский курфюрст, то с оною поступлено будет тогда таким образом, как оба императорские двора об этом между собою условятся, а именно в пользу Баварского курфюрста, ежели бы он соучастием в общем деле приобрел право требовать преимущественного себе вознаграждения. Равномерно если, как предполагается в предыдущей статье, наследники покойного Моденского герцога восстановлены будут в их прежних владениях, то Брисгау и Ортенау послужат средством поощрения за общее дело одному из знатнейших германских принцев, а именно Баденскому курфюрсту, в пользу коего австрийский дом откажется от оных».[427]

Здесь мы встречаем типичные агрессивные интервенционистские, реваншистские намерения. В целом это систематизированная программа даже не реставрации довоенных границ государств, но передела Европы на принципах т. н. «вознаграждения» участникам антифранцузских коалиций (т. е. хищнической дележки чужих территорий). Значительная часть этих планов совпадает с восстановлением довоенного статуса-кво (к примеру, положения Австрии как хозяйки Италии). Практически в полном объеме положения этого документа были воплощены в жизнь решениями Венского конгресса в 1814–1815 гг.

Показательно, что русский гвардейский офицер И.С. Жиркевич вспоминал о 1805 годе: «Нам казалось, что мы идем прямо на Париж».[428]

Таким образом, мы наблюдаем и констатируем сложную трансформацию системы отношений двух крупнейших стран континента (Франции и России) от осознания необходимости мира и объективно обоюдовыгодного союза к разрыву этого союза, чему стали причиной исключительно личные амбиции и мания русского царя Александра. Данный конфликт лишь углубил проблему, приведя позднее Наполеона к границам России, где был заключен Тильзитский мир (1807 г.), болезненно воспринятый частью чванливого российского дворянства (не забываем и об ущербности общества, которое ничего не создает, а все заимствует из Франции) и еще более болезненно – лично опозорившимся в глазах России и Европы Александром I. Однако и после Тильзита конфликт 1812 года можно было бы избежать: и об этом – в следующих главах. Роль Австрии была значительна, но второстепенна: ее правительство старалось извлечь максимум выгод из агрессивного настроя русского царя и вынужденной щедрости Англии на континентальное «пушечное мясо».

Континентальная блокада Англии и экономика России

Логика в истории – что математика в естествоведении.

В.О. Ключевский

Одним из давних «подмифов» большого мифа войны 1812 года до недавнего времени являлась пропагандистская «отмычка», сообщающая о крайне негативном влиянии присоединения России после Тильзитского мира к континентальной блокаде Англии. Это «негативное» влияние большинство отечественных пропагандистов от истории называли одной из главных причин войны 1812 года. Поразительно то, что никому не пришло в голову заметить очевидное логическое противоречие уже в самой подобной постановке вопроса: мол, виноват в конфликте Наполеон, он вдруг начал войну против «святой и непорочной» России – при этом главной причиной было то, что вынуждало… (теперь внимание!) Россию начать войну против Франции?! Еще раз: если Наполеон просто взял и решил пойти походом в Россию (именно так опереточно описывают произошедшее большинство отечественных официозных авторов), то зачем вообще придумывать причины для войны со стороны самой России?! И вот это логическое противоречие не заметил пока никто: ни авторы-пропагандисты, ни серьезные исследователи, ни поклонники Наполеона, ни просто сторонние люди, которые умеют мыслить логически.

В данной главе, в основе которой лежит уже ставший знаменитым мой доклад, сделанный 26 сентября на заседании международного «Центра экономической истории» в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова,[429] я расскажу о предыстории Континентальной системы Наполеона, о ней самой, а также о ее истинном влиянии на экономику и финансы России. Сразу замечу: я рад тому, что сегодня среди серьезных ученых принята уже именно моя концепция, впервые озвученная на упомянутом заседании. А теперь обо всем по порядку.

В основе общеевропейского конфликта конца XVIII – начала XIX вв. лежали как традиционные геополитические противоречия Франции с ее соседями, так и ее давнее экономическое и торговое соперничество с Великобританией. Происхождение непосредственных причин, катализаторов развертывания этого конфликта пришлось на бурное время Великой французской революции, приобретя дуалистический характер, который все более менялся в сторону складывания конструкции цепной реакции и замкнутого круга, когда, с одной стороны, феодальные державы, имея интервенционистские намерения (наиболее ярко проявились позднее в период Ста дней), вели борьбу с революционной Францией, опасной своей антифеодальной пропагандой (влияние которой было особенно ощутимо в Польше); с другой, появляющиеся вследствие побед французского оружия территориальные изменения (в ходе отражения нападений) создавали новые поводы к противостоянию. Англия же, вступившая в войну как «спонсор» союзников несколько позже прочих стран (в 1793 г.), пользовалась удобной конъюнктурой для сведения старых счетов.

Все эти импульсы были унаследованы пришедшим к власти в конце 1799 года консулом Бонапартом и получили дальнейшее выражение в новом этапе конфликта, который иногда не совсем, с научной точки зрения, верно именуют «наполеоновскими войнами».[430] В этой связи нам важно понимать, что идея реализации столь масштабной меры, столь крупного предприятия, которое получило название «Континентальной системы Наполеона» (континентальная блокада Британии), стала возможной лишь при том огромном охвате подконтрольной территории, который Наполеон получил в ходе борьбы с антифранцузскими коалициями, уже находясь в центре Европы. Союзники сами загнали себя в тупик, о котором речь пойдет ниже. Но я еще раз повторяю: всю логику действий и сами физические возможности проведения в жизнь континентальной блокады Англии Наполеону были фактически навязаны участниками антифранцузских коалиций – и, прежде всего, самой Англией (как главным агрессором – постоянным спонсором упомянутых коалиций).

Новым и очень важным фактором оказался выход России на европейскую сцену с гораздо более агрессивной и долговременной перспективой, чем прежде, например, в годы Семилетней войны. Однако активизация этой агрессивной внешней политики отсрочила время проведения внутренних реформ (до поражения в Крымской войне) и, наоборот, новый виток европеизации верхушки российского общества привел к культурной и политической коллизии, выраженной, в том числе, и движением декабристов.

Надо сказать, что буквально с первых шагов на посту консула Наполеон определил свой внешнеполитический приоритет – союз с Россией (не имея геополитических разногласий, две крупнейшие страны могли разделить сферы влияния; только при активном взаимодействии с Россией проекты борьбы с постоянными нападениями Англии могли быть эффективными). Многие его действия диктовались именно этой идеей. Так было и 18 июля 1800 г., когда он отправил на родину 6 732 русских пленных (в т. ч. 130 генералов и штаб-офицеров), обмундировав их за счет казны Франции, чем снискал расположение Павла I, который согласился отправить экспедиционный корпус для совместного похода в Индию, в чем даже опередил французов, и за что был убит на деньги англичан. Так было в 1805 г., когда Наполеон, отвергнув убеждения Талейрана о необходимости ориентации на Австрию, несколько раз уже в течение кампании посылал Александру I призывы примириться, а после Аустерлица выпустил из окружения разбитую русскую армию. Так было и в 1807 г., когда после второго сокрушительного поражения Россия не только не понесла территориальных потерь, но и приобрела целую область (!), получила свободу рук в вопросах Финляндии, Молдавии и Валахии; по просьбе Александра была сохранена Пруссия. Так было и в 1809 г., когда Россия опять получила территориальное приращение, фактически не выполнив условие союзного договора (совместной войны против Австрии: русский корпус фактически имитировал военные действия), и уже в ходе вынужденной кампании 1812 г. Наполеон регулярно предлагал Александру вернуться к союзнической модели взаимодействия. Однако Александр I повернул внешнеполитический курс своего «горячо убимого» отца на конфронтацию с Францией.

Важно осознать, что без прекращения субсидирования антифранцузских коалиций Англией, была бессмысленной любая военная победа над ними. На протяжении нескольких лет Наполеон испробовал ряд путей решения проблемы: удар по источнику финансовой мощи англичан – Индии (Египетская кампания 1798–1799 гг. и неудавшийся совместный русско-французский поход 1801 г.), мирный вариант (Амьенский договор от 25 марта 1802 г., разорванный Англией уже 18 мая 1803 г.),[431] наконец, попытка прямой высадки на Британские острова (Булонский лагерь), от которого «туманный Альбион» спас одноглазый адмирал Г. Нельсон (1758–1805) и деньги, сколотившие очередную континентальную коалицию 1805 г. (здесь, кстати, наиболее существенной была инициатива Александра I). Затем последовала Четвертая антифранцузская коалиция 1806–1807 гг., приведшая (он не был инициатором, его привели!) Наполеона в Берлин и Тильзит, где он счел себя в силах применить новый метод – блокаду. Итак, мы видим, что внешнеполитические действия Франции во многом диктовались господствующей на определенном этапе концепцией борьбы с Англией, причем наиболее продолжительной и значимой по своим последствиям была идея континентальной системы, а курс на союз с Россией был в этой внешнеполитической парадигме константой.

Идея торговой блокады Англии имеет свою предысторию: она не стала чем-то неожиданным и новым для современников. Пользуясь своим сильным флотом, Англия неоднократно (еще со времен Столетней войны) применяла методы блокирования портов и просто экспроприации товаров, перевозимых на судах европейских стран. Учитывая, что даже для начала XIX века состояние путей сообщения по суше сводило товарооборот к пограничной торговле, морские пути были принципиально главными. Зависимость континента от Британии превратилась в традиционную и тягостную. Таможенные меры регулирования торговли часто практиковались различными странами: в том числе и Францией и при старом режиме (до революции). Главными статьями экспорта Британии были хлопок и колониальные товары (кофе, какао, экзотические фрукты, нанка, индиго и другие красители, деревья с островов, сахар, муслины, бумажная пряжа для светилен и т. д.).

Активную войну английским товарам объявляли со времен революционного Конвента (с 1793 г.), потом идею взяла на вооружение Директория (декрет 10 брюмера V года республики). И после попыток мирного сосуществования, предпринятых Бонапартом, когда Британия снова объявила Франции войну и блокировала ее порты в 1803 г., постановлениями от 1 мессидора XI года (20 июля 1803 г.) французское правительство запрещает ввоз английских колониальных товаров и вообще всех продуктов, происходящих, либо доставляемых из Англии (постановление в общих чертах было сохранено и законом 10 брюмера V года). Но эта «система берегового контроля» распространялась в то время лишь до Ганновера. Учитывая возможные лазейки, принимается дополнительный закон по обложению высокими пошлинами товаров, которые обычно происходили из Англии. Однако это свидетельствовало, по большей части, о желании оградить французского производителя от иногда более конкурентоспособных английских товаров (наплыв качественной и дешевой британской продукции спровоцировало безработицу и социальные волнения, которые во многом стали причиной событий 1789 года). Начиная с 17 плювиоза XIII (6 февраля 1805 г.) ввоз какао и кофе был обложен пошлиной в 120 и 100 франков за квинтал, а тонкие полотна, хлопчатобумажные ткани, нанка, галантерейные товары и др. облагались добавочной пошлиной. Декрет от 22 февраля 1806 г. воспрещал ввоз во Францию белых и окрашенных хлопчатобумажных тканей, муслинов, бумажной пряжи для светилен; квинтал хлопка – сырца, теперь мог попасть на французский прилавок через 60 франковую пошлину (бумажная пряжа – 7 франков за килограмм). С марта 1806 г. поднималось обложение какао до 200 франков за 100 кг, до 150 франков на перец и кофе, до 55 и 100 франков на желтый и очищенный сахарный песок.

Это было тем немногим, что мог противопоставить Бонапарт и его предшественники реальному пиратскому всевластию Британии на море. Об этом обычно не пишут мои коллеги, но 16 мая 1806 г. англичане первыми объявили об очередной блокаде французского побережья, а 11 ноября парламент даже пошел на «фиктивную блокаду»[432] портов противника от Бреста до устья Эльбы,[433] подчиняя нейтральные суда грабительскому (фактически пиратскому!) досмотру, что прежде всего ударило по торговому обмену между Францией и США.

С подобными откровенно бандитскими действиями нельзя было мириться. Стоит упомянуть, что французские экономисты к тому времени уже создали мнение, что кредит – это весьма хрупкое основание, и стоит только его разрушить, как политическая надстройка падет. С их точки зрения, слабым звеном британской империи была ее финансово-кредитная система. В то же время англо-американский публицист и философ Томас Пейн (1737–1809) в своей работе 1803 года «Финансы Англии» верно обратил внимание на большой государственный долг, необеспеченность бумажных денег и угрозу безработицы «туманного Альбиона». Монбрион и Соладен даже называли процветающую Англию «мыльным пузырем», который, если ему перекрыть доступ на континент, неминуемо лопнет.[434]

В сложившейся конъюнктуре, памятуя обо всем вышесказанном, 21 ноября 1806 г. Наполеон публикует свой знаменитый Берлинский декрет о начале континентальной блокады британских островов (впервые термин «континентальная блокада» был использован в 15-й сводке Великой армии от 30 октября 1806 г., но сама идея уже прозвучала в выступлении консула в Государственном совете 1 мая 1803 г.).

Далее следует полный текст этого знаменитого документа вместе с весьма важной преамбулой, в которой Наполеон тезисно повествует о всех нарушениях Англией норм международного права, абсолютно логично объясняя, что его действия являются как бы контрмерами, отвечающими интересам всех континентальных держав:

«В нашем императорском лагере в Берлине, 21 ноября 1806 г.

Наполеон, Император французов и Король Италии, принимая во внимание:

1. что Англия не признает прав человека, обязательных для всех цивилизованных народов;

2. что она объявляет врагом всякое лицо, принадлежащее неприятельскому государству, и вследствие этого берет военнопленными не только экипажи торговых кораблей и купеческих судов, но даже самих купцов и приказчиков, едущих по своим торговым делам;

3. что она распространяет на купеческие суда и товары и на частную собственность право завоевания, могущее применяться только к тому, что принадлежит враждебному правительству;

4. что она распространяет на неукрепленные торговые города и гавани, на порты и устья рек право блокады, которые по разуму и по обычаю просвещенных народов применяются только к крепостям;

5. что она обвиняет состоящими в блокаде такие места, перед которыми не имеет ни одного военного судна, хотя блокадою считается только то, когда место так окружено, что к нему нельзя приблизиться, не подвергаясь очевидной опасности;

6. что она даже объявляет состоящими в блокаде такие территории, которые не смогли бы контролировать даже объединенными вооруженными силами – целые побережья и всю Империю;

7. что это чудовищное злоупотребление правом блокады не имеет другой цели, кроме той, чтобы воспрепятствовать сообщениям между народами и воздвигнуть торговлю и промышленность Англии на развалинах промышленности твердой земли;

8. что, учитывая эту цель Англии, тот, кто торгует на твердой земле английскими товарами, благоприятствует, тем самым, ее намерениям и становится их соучастником;

9. что подобное поведение Англии, достойное первых веков варварства, доставило этой державе выгоду в ущерб всех прочих;

10. что естественное право предписывает противопоставлять врагу тоже оружие, которое он употребляет, и сражаться с ним так же, как он сражается, если он не признает все понятия о правосудии и чувство свободы:

Мы решили применить к Англии законы, принятые в ее же Морском Уставе.

Статья 1. Британские острова объявляются в состоянии блокады.

2. Всякая торговля и всякие сношения с Британскими островами запрещены. Вследствие чего, письма и пакеты, адресованные в Англию или англичанину или написанные на английском языке, не будут пересылаться и будут подлежать аресту.

3. Всякий английский подданный, какого бы звания и состояния он ни был, найденный во владениях, занятых нашими или союзными войсками, объявляется военнопленным.

4. Всякий магазин, всякий товар, всякая собственность любого рода, принадлежащие подданному Англии, или изготовленную на ее фабриках, или вывезенных из ее колоний объявляется законною добычей.

5. Торговля английскими товарами запрещена, и всякий товар, принадлежащий Англии, ее фабрике или колонии, объявляется законной добычей.

6. Половина выручки от конфискованных товаров и имуществ, объявленных предыдущими статьями законной добычей, будет употреблена на вознаграждение купцов, за потери, понесенные ими от экспроприации торговых судов английскими крейсерами.

7. Никакое судно, идущее прямо из Англии или ее колоний или заходившее туда со времени обнародования настоящего декрета, не будет принято ни в какой порт.

8. Всякое судно, которое посредством ложного объявления уклонится от вышеизложенных правил, будет захвачено, корабль и груз конфискуется, как если бы они были английской собственностью.

9. Нашему Парижскому суду таможен поручается окончательный разбор всех споров, могущих возникнуть в нашей Империи или в землях, занятых французской армией, относительно исполнения настоящего указа. Нашему Миланскому суду таможен поручается окончательный разбор всех вышеупомянутых споров, могущих возникнуть в пространстве нашего королевства Италии.

10. Данный указ будет сообщен нашим министрам внешних сношений, королям: испанскому, неаполитанскому, голландскому и этрусскому (имеется в виду Этрурия – прим. мое, Е.П.) и прочим нашим союзникам, подданные которых, подобно нашим являются жертвами несправедливости и варварства морского законодательства Англии.

11. Нашим министрам внешних сношений, военному, морскому, финансов, полиции и нашему почт-директору предписывается, каждому в своей области, исполнение данного указа.

Наполеон[435]

Именно под этим подписывался царь Александр I, парафируя соответствующую статью Тильзитского мира. Хотя новый порядок назывался «блокадой», фактически, он таковым не являлся. Суть была в ином. Это европейские гавани были блокированы английскими крейсерами. «Море я хочу покорить силою суши» – концептуализировал Наполеон.

В отличие от подобных примеров в истории XX века, когда определенная сторона мешала вражеской стране импортировать товары с целью парализовать ее индустрию, в 1806 году император рассчитывал сделать прямо противоположное: закрыть рынки сбыта английской продукции, что вызвало бы кризис перепроизводства, безработицу, банкротства, подорвало бы государственный кредит и вызвало социальные волнения. После чего он надеялся, что британский кабинет запросит мира.[436] На британских же островах официальная пропаганда пыталась всячески показать нереалистичность опасности. Действительно, если английский национальный долг в 1802 г. составлял около £ 500 млн (даже в 1914 г. он не доходил до 600 млн), то, что касается объема торговли с различными континентами, ситуация виделась не столь угрожающей. В 1803–1805 гг. континентальная Европа поглощала лишь 33 % британского экспорта, США – 27 %, прочие партнеры (главным образом, колонии) – до 40 %. Но потеря и этих 33 % еврорынка была весьма ощутимой, особенно, если учесть, что импорт жизненно необходимых злаков и сырья также прекратился, а кредит английских бумажных денег (выпущенных в 1797 г.) был неустойчив.

Итак, впервые в истории континент был почти полностью закрыт для Англии. Но в это же время ей был открыт широкий доступ к новому рынку – в Бразилии (куда временно переселился португальский двор). Тем не менее с июля 1807 г. по июнь 1808 г. объем общего английского экспорта упал на 20 % по отношению к предшествующему показателю! Таким образом, удар был нанесен весьма сильный.

Надо сказать, что не все страны единовременно присоединились к новой системе. В последующие за обнародованием постановления 7–8 месяцев оно действовало лишь во Франции и Италии. Так как Великая армия воевала в Польше, то германское побережье не контролировалось. Даже и в дальнейшем таможня этих регионов была поставлена из рук вон плохо, а главное: контрабанда и ее первейшая спутница, коррупция, получили значительное развитие. К примеру, через небольшой датский порт Тонниген-на-Эдере и далее Гамбург поток нелегальных товаров распространялся во все концы Германии (весна 1807 г.).

Контрабанда была также распространена в Голландии и Испании. Дания, Швеция, Россия, Португалия и США до поры до времени оставались нейтральны или в традиционном союзе с Англией. Причем за первое полугодие 1807 г. британский экспорт даже достиг уровня немного более высокого, чем за соответствующий период 1806 г. (один из самых удачных). Ситуация стала меняться с победой Наполеона при Фридлянде и заключением Тильзитского мира (июль 1807 г.). Россия, Пруссия и Австрия официально прекратили торговые отношения с Англией. Но и здесь не все так просто: Александр дождался окончания навигации 1807 г., т. е. реально российские порты закрылись лишь в 1808 г. (и так, в щадящем для Англии режиме на практике продолжалось до 1809 г., после чего Александр стал постепенно отходить от принципов системы, а новый тариф 1810 г., фактически направленный против импорта французских предметов роскоши, стал вызовом французской промышленности и Наполеону лично).

Уточню, что по условиям Тильзитского договора Россия должна была присоединиться к блокаде Англии в том случае, если последняя отвергнет мирные предложения (что и случилось).

Отношение обеих сторон к этим соглашениям лучше всего можно проиллюстрировать следующими документами. Так, в письме к матери Марии Федоровне (в сентябре 1808 г.) Александр, естественно, по-французски, сообщал: Тильзит – это временная передышка для того, чтобы «…иметь возможность некоторое время дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства, наши силы. Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашая на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие».[437] Для сравнения приведем два высказывания Наполеона. 14 марта 1807 г. он пишет Ш.М. де Талейрану: «Я убежден, что союз с Россией был бы нам очень выгоден».[438] И уже после заключения мира Наполеон наставляет генерала, ставшего посланником Франции при русском дворе А.Ж.М.Р. Савари (1774–1833): «…если я могу укрепить союз с этой страной и предать ему долговременный характер (et y faire quelque chose de durable), ничего не жалейте для этого».[439]

Только 7 ноября (через четыре месяца после Тильзита) была издана декларация о разрыве дипломатических отношений России с Англией, причем российский посол граф С.Р. Воронцов (1744–1832) даже не покидал Лондона (!), демонстрируя несерьезность этих мер. 9 ноября вышел указ о наложении эмбарго на британские суда. До первого апреля 1808 г., когда посол Франции в России А. де Коленкур был вынужден проявить настойчивость, появился лишь указ о частичном (!) запрещении ввоза английских товаров (таким образом, все упоминания местных авторов-пропагандистов о фактическом присоединении России к блокаде Англии сразу после подписания мира в 1807 году – это ложь). И только 28 августа 1808 г. последовал декрет о конфискации любого королевского судна. Но и это на практике не выполнялось. Про прекращение же почтового обмена и речи идти не могло.

Продолжим. Английский Королевский флот с целью запугать Данию предпринял неожиданную атаку ее портов. Но эффект был прямо противоположным: эта скандинавская страна присоединилась к Наполеону, после чего в английском «лагере» оставалась только Швеция.

На берлинские тезисы Наполеона британский Тайный совет ответил в ноябре 1807 г. указами, предписывающими всем нейтральным судам заходить в Лондон, на Мальту и в другие британские порты для освидетельствования груза и получения за огромный налог разрешения на дальнейшее движение. На это Наполеон парировал изданием первого Миланского декрета от 23 ноября (1807 г.), по которому все суда, побывавшие в английских гаванях, должны были быть арестованы, а по второму (7 декабря) – денационализировались корабли, уплатившие Англии налог. Вот основные положения миланских декретов:

«1. Всякое судно, какой бы нации оно ни принадлежало, подвергшееся досмотру английского корабля или подчинившееся требованию захода в Англию… тем самым теряет свое подданство, утрачивает гарантию своего флага и признается английской собственностью.

2. Такие суда… вошедшие в наш порт или в порт наших союзников или же попавшие в руки наших военных кораблей или наших каперов, подлежат конфискации.

3. Британские острова объявляются в состоянии блокады, как с суши, так и с моря…

4. Эти меры, являющиеся только справедливой отплатой за варварскую систему, принятую английским правительством, употребляющему свое законодательство алжирскому, не будут действительны для всех наций, сумевших заставить английское правительство уважать их флаг…»[440]

Эти постановления были явно обращены к США. И обстоятельства, кажется, складывались удачно: после обстрела американского фрегата «Cheasapeak» (22 июня 1807 г.) английским адмиралом Беркли, президент Томас Джефферсон (1743–1826) распорядился запретить Королевскому военному флоту входить в территориальные воды США. Союз с Америкой был необходим Бонапарту, но ряд издержек фактически сорвали его. 18 сентября 1807 г. Наполеон приказал конфисковать английские грузы, находившиеся на нейтральных судах. В этой ситуации Джефферсон решил поостеречься и временно оставить на рейде некоторые корабли дальнего плавания. Но Наполеон был вынужден отреагировать более жестким Байонским предписанием от 17 апреля 1808 г., по которому любое американское судно, зашедшее в имперский порт, объявлялось собственностью Франции.

Однако полностью прекратить торговлю с Англией было сложно. Воюющие стороны раздавали лицензии даже вражеским судам. Англичане начали с разрешения на ввоз хлеба, леса, пеньки и дегтя. Париж дал добро на частичный ввоз по лицензионному режиму индиго, кошенили, рыбьего жира, дерева с островов, кожи и т. д. (и на экспорт материй, шелков, сукон, вин, водки, сыра и др.). Начиная с 1810 г. импорт колониальных товаров продолжает оставаться теоретически запрещенным, но реально происходил при уплате огромных пошлин. Декрет от 5 августа 1810 г. постановил на желтый песок пошлину в 300 франков, на очищенный сахарный песок – 400, на чай – от 150 до 900 в зависимости от места происхождения, на кофе – 400, на какао – 1000, на кошениль – 2000, на перец белый – 600, на черный – 400, на корицу обыкновенную – 1400, на корицу первого сорта – 2000, на хлопок – от 600 до 800 франков (по разнице в происхождении). Но важнейший запрет на ввоз британского хлопка отменен не был: соответствующие грузы конфисковывались и сжигались. Причем часто это обставлялось весьма зрелищно: на центральных площадях публично уничтожались целые горы нелегальных товаров.[441]

Зато по мере постепенного отхода России от исполнения условий Тильзитских договоренностей (под маркой торговли с судами «нейтральных стран», т. е., когда британские товары перевозились под, к примеру, американским флагом), в 1809 г. Англия достигла более высокого уровня торгового оборота: на 43 % выше, чем в 1808 г. (на 21 % превосходит лучший показатель – 1802 г.).

Несколько слов об историографии темы континентальной блокады. Во Франции в последние десятилетия получила распространение точка зрения, что блокада стала предвестником и даже неудавшейся попыткой создания «общего рынка», «Малой Европы»,[442] но это все же некоторая модернизация. В начале девятнадцатого века была качественно иная ситуация: эпоха формирования национальных государств, с первостепенными потребностями национальной буржуазии, и любая унификация (тем более насильственная) форм международных надгосударственных финансово-экономических систем (современная глобализация) была весьма осложнена. Блокада была глобальной по своей сути, но отнюдь не глобалистическим явлением. У Наполеона существовала идея (и не более) «европейской федерации» (что в итоге и осуществилось с ходом Истории), но, промульгируя берлинский декрет, он не думал о глобализации в современном смысле этого слова. Более того, этими своими мыслями о федерации он поделился лишь на о. Святой Елены, т. е. post factum. Хотя, безусловно, влияние наполеоновских войн в целом сыграло формирующую роль для Новой (то есть обновленной) Европы. Отметим, что большинство западных историков поддерживают мнение о положительном влиянии блокады на национальные экономики континентальных стран.

Основной тезис советской догматической историографии вполне определенно сформулирован одним из т. н. «монополистов» темы, Л.Г. Бескровным: «…заключенный в Тильзите мир таил в себе противоречия, которые неизбежно должны были привести к новой войне с Францией. Самое главное заключалось в том, что участие в континентальной блокаде несло России разорение».[443] Такая формулировка прекрасно вписывалась в стройную, хотя совершенно научно не обоснованную схему «справедливой войны», господствовавшей в отечественной историографии тех лет.

Надо сказать, что до упомянутого моего доклада в МГУ проблема специально не поднималась уже 60 лет (исключая историографическую статью В.Г. Сироткина)[444] – со времени М.Ф. Злотникова, работавшего над книгой, но не закончившего ее (частично вышла не в авторской редакции в 1966 г.). В наиболее значительной монографии последних лет (Н.А. Троицкого) столь важному вопросу посвящено всего два небольших абзаца, в которых шаблонно и без проверки повторены ошибочные тезисы прежних авторов (про «финансовый крах» вследствие присоединения к блокаде и т. д.).[445]

Однако не всегда в нашей историографии господствовала подобная интерпретация событий. В ряде работ либерально-буржуазной и ранней марксистской историографии говорилось о неоднозначности влияния присоединения к континентальной блокаде на российскую экономику,[446] и даже о ее положительном вкладе в развитие капитализма.[447] Но в 1931 году товарищ Предтеченский А.В. выпустил статью, где объявлялось, что прекращение торговых отношений с Англией принесло лишь разорение и не оказало существенного влияния на капитализацию производства.[448] Какой-либо развернутой аргументации приведено, однако, не было, что не помешало его точке зрения стать доминирующей в развитии всей дальнейшей историографии.

А.З. Манфредом был поднят вопрос о самой теоретической возможности, реалистичности достижения целей континентальной блокады. По его мнению, объединение всех стран для экономического удушения Англии было химерой.[449] Действительно, реализация этого предприятия в силу неразвитости национальной промышленности представляется затруднительной. Однако почему-то никто не обращает внимания на немаловажный фактор времени, лимита терпения. За какой срок Наполеон рассчитывал на успех предприятия? Об этом у нас нет документальных свидетельств, зато есть сведения о реальном влиянии блокады на внутриполитическое положение Британии.

Англия пережила два острейших кризиса (в 1808 и 1811 гг.). В первом квартале 1808 г. доходы от экспорта упали с 9 000 до 7 244 фунтов стерлингов; во втором – с 10 754 ф. ст. за тот же период 1807 г. до 7 688 ф. ст.[450] Серьезный упадок переживала суконная промышленность. Прекращение товарообмена с Балтикой привело к повышению цен на лен. В мае из-за усиления дороговизны начались серьезные народные бунты в Ланкашире. В августе – сильно активизировался процесс девальвации фунта. Но в 1809 году временно спасла положение Австрия, объявившая войну Франции. Зато кризис 1810–1811 гг. стал самым тяжелым за предшествующую двухсотлетнюю историю Англии! В 1810 г. обанкротился крупный банк Бриквуд: и это вызвало банкротства значительной части провинциальных банков. Вскоре последовало банкротство банка Голдсмита, а самоубийство его самого вызвало панику среди коллег. Отмечу, что лишь в 1810 г. случилось 1799 банкротств.[451] Современники вспоминали, что свержения режима (!) ждали со дня на день. Ситуация обострилась движением луддитов, а движение «за мир» собрало 30 000 подписей.[452] 11 мая 1812 г. был убит премьер министр Спенсер Персиваль (1762–1812). Однако благодаря маниакальной зависти к Наполеону русского царя Александра, британскую олигархию спасла Россия – вернее, русские крестьяне и солдаты, зачастую ценою собственной жизни.

Итак, в конце 1807 года Россия формально начала выполнять условия Тильзита. Все авторы наперебой повторяют числа «67,6 и 44,5 млн руб.»[453] (уменьшение объемов внешней торговли в 1808 г. по сравнению с предшествующим 1807 г.) и фразы о «тяжелом положении», «пороге финансового краха» российской экономики (с этим связывают недобор в бюджет таможенных пошлин, упадок производства и даже падение курса рубля). И как следствие этого – отказ Александра от «гибельной политики», который и спровоцировал конфликт. С моей точки зрения, подобный подход не только односторонен, но и контрфактичен – попросту ложен.

Постараемся разобраться документально, по первоисточникам, с цифрами в руках: что же все-таки значили эти 23,1 млн руб. потерь для казны, как это отражалось на населении, на промышленности, на курсе рубля? Мы считаем рациональным разделить тезис о «пороге краха» на два подпункта: финансовый кризис и экономические затруднения; нам также необходимо выяснить их природу.

Несколько предварительных комментариев. 1) На указанный период приходится война со Швецией, которую Россия вела по собственной воле с целью захвата Финляндии (что и совершила). Потери от прекращения отношений с этим государством вполне сопоставимы с английскими: в 1803 г. в русские порты прибыло 319 британских судов (с грузом) и 204 шведских.[454] 2) Общая дезорганизация торговли в период активизации войн антифранцузских коалиций. 3) Затяжные конфликты на юге России (с Ираном и Турцией). Все это отрицательно сказывалось на интересующих нас показателях: и в то же время все это не связано с условиями Тильзитского трактата. Некоторые авторы сравнивают показатели 1806 и 1807 гг., забывая о том, что Александр, руководствуясь правилом «поспешай медленно», закрыл порты только зимой 1807 г., когда навигация уже завершилась, следовательно, и результаты сравнения двух показателей попросту не имеют отношения к делу! Более того: фактический отход от новой политики начался уже через год (!) (в 1809 г.), когда общий торговый оборот по русской внешней торговле вырос на 9,8 млн руб. Эта тенденция продолжилась и в 1810 г., и в 1811 г., и в 1812 г. (8,4 млн руб.).[455] Напрашиваются вопросы: откуда финансовый кризис и почему сгорела Москва?

Причины кризиса – традиционные для России: инфляция от бездарного управления, непомерные расходы на оборону, долги погрязшего в неразберихе и коррупции правительства, общая дезорганизация в государственных структурах. Доказывая «гибельность» блокады для экономики России, наши исследователи с пафосом сообщали, что курс ассигнационного рубля упал с 80 до 25,2 копеек. Да, упал: только вот 80 коп. – это показатель не 1807, а 1802 года – и начал этот показатель падать задолго до Тильзита и совсем по другим причинам. Главным средством удержания на плаву и пределом сообразительности отечественных экономистов с давних пор было печатанье денег (конечно, ничем не обеспеченное) и набор кредитов. Так с 1786 г. по 1810 г. была выпущена колоссальная сумма – 579 млн рублей.[456] Да тут еще в 1807 г. и «кормушку» прикрыли: закончились английские подачки за «пушечное мясо» (субсидирование коалиций). Есть сведения, что в 1804–1810 гг. было напечатано 272,5 млн руб. (всего же в 1804 г. было входу 260,5 млн руб.). В 1810 г. внутренний долг достиг 668 млн руб. (в т. ч. по выпуску ассигнаций – 577 млн).[457] Отсюда резкое повышение цен и банкротство многих банкиров. Были введены новые непосильные налоги. Динамика падения ценности ассигнации была следующей: 1802 г. – 80 коп., 1805 г. – 73, 1806 г. – 67,5, 1807 г. – 53,75, 1811 г. – 25,2.[458] Четкий тренд, наметившийся до 1807 г., очевиден (он не изменился и после 1812 г.!). К слову сказать, сам кризис в России не закончился с падением «антихриста»-Наполеона, на которого можно было свалить собственную профессиональную бездарность, но продлился до середины 20-х годов.[459]

Сумма долгов России достигла 100 млн гульденов (82 млн – еще со времен Екатерины II и 18 млн набрали к 1815 г.). Уже в ходе войны 1812 г. Россия вела оживленные переговоры с Англией о списании голландского долга (в итоге расплатились только в 1898 г.!).

Во всех частях управления финансами царил хаос: не было четкого разделения обязанностей между ведомствами, процветало взяточничество, чиновники высшего ранга (к примеру, Д.А. Гурьев /1751–1825/ и М.М. Сперанский /1772–1839/) интриговали между собой (у читателя есть возможность сравнить проблемы той эпохи с современными…). Но главной причиной финансовых затруднений были непомерные расходы на военные цели.

С наступлением в 1807 г. мира в стране проигравшей логики и помраченного здравого смысла расходы на армию увеличились почти в два раза (!): с 63 402 тыс. руб. асс. до 118 525 тыс. в 1808 г. (а в 1812–1814 достигли вообще фантастических цифр). Это беспрецедентный факт в мировой истории и прекрасный показатель отношения Александра к союзу. Любопытно проследить, как менялась динамика расходов на милитарию (без учета морского министерства) в военное и в относительно мирное время: 1804 г. – 41 942 тыс. руб., 1805 г. – 43 184, 1806 г. – 44 304, 1807 г. – 63 402, 1808 г. – 118 525, 1809 г. – 112 279, 1810 г. – 127 936, 1811 г. – 122 414, 1812 г. – 160 843, 1813 г. – 264 792, 1814 г. – 278 775.[460]

А теперь сравним увеличение расходов на армию (55,1 млн руб.) и недобор от таможни (показатели 1807 и 1808 гг., соответственно, – 9 134 тыс. руб. и 5 523 тыс.), т. е. 3,6 млн руб. Так становится совершенно очевидным, от чего казна страдала больше. Кстати, эти потерянные для казны 3,6 млн и есть наши «23,1 млн» (уменьшение годового торгового оборота), которыми пугали читателей отечественные авторы-пропагандисты: якобы именно эта разница так гибельно сказалась на бюджете. Просто исследователи не учли, что доходы казны от таможни и общие показатели оборота – вещи неравнозначные (одна является процентом другой). Это также несопоставимо с долями других видов поступления в казну: подушная подать – 48,4 млн, питейный доход – 34,2 млн (!), соляной – 7,7 млн.[461]

В подробном докладе царю от 8 декабря 1809 г. сам канцлер Н.П. Румянцев писал, что главная причина финансового кризиса кроется отнюдь не в разрыве торговли с Англией, а в расходах на оборону и в бездумном печатанье денег. Среди прочего канцлер отмечал: «…я полагаю, что понижение нашего курса отнюдь не по разрыву с Англиею случилось, но по тем издержкам, которые, вероятно, потребовали скоропостижного умножения ассигнаций…»[462] Таким образом, второе лицо в государстве фактически провело исследование сходное с моим уже тогда (200 лет назад), причем, располагая всей полнотой информации, канцлер сформулировал сходный вывод! Румянцев даже попытался использовать ситуацию и создать национальную торговлю (идея акционерных обществ – «домов»), но не успел: Александр I оказался слишком нетерпелив в своем стремлении начать новую агрессию.

Итак, мы видим, что ответственность за российские экономические проблемы просто свалили на кого было удобнее. Говоря о спаде оборотов внешней торговли, исследователи не обращают внимания еще на одну важную деталь. Если в 1808 г. показатели упали на 23,1 млн руб. сер., то уже в 1804 (до блокады!) произошло аналогичное снижение с 59 млн (1803 г.) до 51,7 млн руб., а в 1805 г. – с 60,7 млн до 49,6 млн: т. е. мы снова встречаемся с тенденцией, трендом, который показывает скачкообразную линию развития торговли.

Теперь несколько слов о том, как присоединение к блокаде Англии сказалось на российском населении и промышленности. Подавляющая часть населения, крестьянство, только выиграло от присоединения к блокаде. На провинциальном дворянстве новая ситуация практически не отразилась. В России тогда было всего примерно 4,4 % городских жителей, причем можно было бы теоретически причислить к «пострадавшим» только лиц высокого достатка, обитающих в крупных городах северного портового региона (Петербург и Рига) и отчасти богатых москвичей. Это еще меньший процент. Они лишились (весьма ненадолго и не полностью) некоторых атрибутов «бездуховной» роскоши, введенных Петром I (сократились поставки кофе, экзотических фруктов и т. д.); уменьшились поставки колониального сахара (зато в годы блокады появились заменители, в т. ч. сахарная свекла, которую начали широко выращивать в лесу Фонтенбло под Парижем). Да, например, обанкротилась некая мелкая фирма «Цукербекер» и немного пострадал банкирский дом Клейна (Рига), но ведь они не имели даже и отдаленно того значения в структуре российской экономики, какое сейчас имеют для своих стран, к примеру, Сбербанк, BNP Paribas и HSBC Holdings plc. Несколько более серьезной проблемой было прекращение вывоза древесины и пеньки в прежних масштабах.

А что есть «всеобщее недовольство»? Во-первых, речь может идти лишь о грамотной части высшей аристократии, во-вторых, возмущенные возгласы начались еще до прекращения торговых отношений с Англией: они носили более политический, петушино-самодурственный (реваншистский) характер – особенно против самого Тильзитского мира, который считали «позорным»,[463] и на который позже стали валить все финансовые затруднения (но ведь в Тильзит Наполеона привели сами же эти самодуры своей собственной агрессией!). Кроме того, по воспоминаниям одной осведомленной придворной дамы, «английский кабинет тайно работал для возбуждения всеобщего неудовольствия».[464] Помимо этого, раздражение (у определенной, отсталой части общества) против любых действий Александра вызывали его со М.М. Сперанским реформаторские проекты.

Примечательно, что многие купцы были очень довольны своими доходами в годы присоединения к блокаде. Вот, к примеру, свидетельство украинского купца: «С 1807 г. после Тильзитского мира правительством запрещен был ввоз большой части заморских товаров, потребность в коих заменили русские, через что торговля украинская начала увеличиваться и с 1807 года по 1812 год приняла довольно обширный размер. С сего времени началось и мое непосредственное влияние на дело. В 1808 году, на Ильинскую, в первый раз было товаров наших вывезено на 50 тысяч, а прежде бывало на 20 или 25 тысяч».[465]

Вопрос о влиянии блокады на производство весьма интересен и показателен: в данном случае присоединение к общеевропейскому проекту Наполеона оказало на Россию самое положительное влияние. Вот несколько репрезентативных цифр по промышленности. Хлопкоткачество: 1804 г. – выработано 6 млн аршин ткани и имелось 8181 рабочих, а 1814 г. – 26 млн и 39 210 рабочих: и это не смотря на войну и разруху! Общее число фабрик всех отраслей в 1804 г. – 2399, рабочих – 95,2 тыс., а в 1814 г. – 3731 и 170,6 соответственно. Производство сахара, не меняющего показателя с 1801 по 1805 гг. (0,2 тыс. пудов),[466] к 1809 г. подскочил до 1 тыс. пудов! Резко увеличилась добыча соли на юге и в северо-восточных районах. Колебания показателей добычи черных и цветных металлов не существенны. Но, к сожалению, пока у нас нет достаточно широкой базы исследований по всем отраслям и промышленным регионам. Общие же показатели свидетельствуют о положительном влиянии блокады, хотя и не долгой по своему реальному времени действия.

Приведу еще одно свидетельство современника (специальная аналитическая записка первой половины 1810 г.): «Суконные фабрики никогда возникнуть не могли, затрапезы, шелковые материи, холст, полотна и прочие ткани, которые едва стали размножаться, как и подавлены английским рукоделием. С трудом начали оправляться по пресечении с ними торга. Ситцевые и набойчатые фабрики ту же имели участь».[467] То есть автор полностью поддерживает прекращение торговли с Англией и категорически заявляет о том, что это выгодно и необходимо для отечественного производства! Другой современник событий, С.Н. Глинка, рассказывая о беседе с графом Ф.В. Ростопчиным (вероятно, в конце 1809 года), сообщает: «фабрики наши и мануфактуры оживились», причем Ф.В. Ростопчин с ним полностью соглашается.[468]

Продолжение разработки данных на микроуровне (по отдельным регионам и отраслям) позволит уточнить выводы о влиянии блокады на российскую промышленность. Подводя итоги, мы видим, что, конечно, тема нуждается в дальнейшем всестороннем изучении, но уже сейчас понятен общий вывод о позитивном влиянии блокады Англии.

Отмечу, что еще академик Н.М. Дружинин (1886–1986) в свое время пришел к такому мнению: «…огромное значение имел этот период для усиления самостоятельной национальной индустрии. Отгороженная от Англии высокими таможенными барьерами, русская мануфактура широко использовала создавшееся политическое положение».[469]

Как бы продолжая мое исследование 2001 года и во многом подтверждая мои выводы, в 2011 г. Н.Н. Трошин выступает с докладом со следующим выводом: «Таким образом, рассмотрение изменений импортных и экспортных цен позволяет сделать вывод о том, что негативное влияние континентальной блокады на условия российской торговли ограничивается фактически одним 1808 г. Начиная с 1809 г. и вплоть до выхода России из режима континентальной блокады в 1812 г. условия торговли значительно улучшились и не претерпевали значительных колебаний. К тому же негативное влияние было вызвано не столько разрывом торговых отношений с Англией, сколько действиями английского военно-морского флота на торговых коммуникациях».[470]

О.В. Соколов в публикации 2012 года использует мою концепцию (без ссылки на автора) и подтверждает мой тезис о том, что крах финансов России произошел отнюдь не по причине присоединения к блокаде, а из-за «громадной денежной эмиссии, которая производилась в эпоху Александра I. Начиная с 1805 г. бумажные деньги стали печатать тоннами».[471] Тот же О.В. Соколов обращает внимание, например, и на то, что практически все, например, московские фабрики и производства были «ориентированы исключительно на внутренний рынок»:[472] то есть потерь от прекращения торговли с Англией (причем, как мы уже знаем, временного и мнимого) понести не могли.

В итоге мы можем и должны заключить, что экономические факторы (и, в первую очередь, – присоединение России к континентальной блокаде Англии) не могли стать главной причиной войны.[473] Они не были основанием ни финансового кризиса, ни фактического отказа российского правительства в 1809 г. от выполнения условий союза, касающихся континентальной блокады. И даже отдельные негативные черты блокады не имели столь принципиального значения, чтобы начинать новую мясорубку. Россия еще слишком мало была интегрирована в еврорынок. Решающими причинами войны оказались импульсы предыдущих столкновений (политического свойства) и новая конъюнктура. Судя по всей массе документов, видно, что для Александра I Тильзит был лишь вынужденной передышкой, средством для накопления сил для новой войны.[474] Об отношении к делу французской стороны я уже говорил.

Влияние блокады в европейском масштабе было двояким. С одной стороны, отчасти следуя логике ее исполнения, Франция втянулась в Пиренейскую войну[475] и конфликт с Россией, была вынуждена аннексировать владение родственника Александра – герцогство Ольденбургское (правда, предложив в качестве компенсации Эрфурт, о чем авторы-пропагандисты не упоминают) и присоединить (в 1810 г.) Голландию (голландцы получили прогрессивный Гражданский кодекс и… фамилии). С другой стороны, был дан мощный импульс для развития национальных индустрий и путей сообщения; создана база для более тесной интеграции европейских экономических областей. И если бы не спасительные действия Австрии (пятая антифранцузская коалиция 1809 г.) и России (шестая антифранцузская коалиция 1812 г. /1812–1814 гг./), то Англия, действительно испытывавшая серьезные трудности, вероятнее всего, проиграла бы борьбу с Наполеоном.

Еще и еще раз повторяю, что необходимо понять суть того момента: либо через экономические катаклизмы Британия перестает негативно влиять на торговлю континентальных государств и прекратит спонсировать антифранцузские, по сути дела, интервенционистские коалиции (только поражения которых и дали возможность Наполеону перейти от паллиативных мер к столь глобальному проекту), либо случится то, что произошло в 1815 году, но раньше, т. е. с большими потерями в плане исторического развития Франции. Тогда действовала формула: либо так – либо никак.

Основная проблема Франции и Наполеона (в смысле эффективности блокады Англии) заключалась в неразвитости национальных индустрии и колониальной торговли европейских стран, слишком долго сидевших на «игле» зависимости от английских колониальных товаров и продуктов британской мануфактуры; в нежелании этих стран осознать и изменить эту ситуацию, но вместо этого – лишь продолжать прежнюю войну с Францией; в амбициях их правителей (примеры: Австрия в 1809 г. и, особенно, Россия и Александр I во все годы). Иными словами, прекратить коалиционную феодальную экспансию Наполеон мог, только перекрыв канал их материального обеспечения. Но это можно было сделать (не имея достаточно сильного флота) лишь экономическим путем такого формата, который при тогдашней конъюнктуре был трудновыполним. Причем возможность самого появления подобного глобального проекта была дана самими союзниками по антифранцузским коалициям.

Причины войны, подготовка и планы сторон

Нам угрожает скорая и неизбежная война. Вся Россия готовится к ней. Армия в Литве значительно усиливается. Туда направляются полки из Курляндии, Финляндии и отдаленных провинций. Некоторые прибыли даже из армии, воевавшей против турок. …Ее офицеры бахвалятся всюду, что скоро они пойдут в Варшаву.

Из письма маршала Л.-Н. Даву – Наполеону (3 июня 1811 г.)

Тот, кто освободил бы меня от этой войны, оказал бы мне большую услугу.

Наполеон – министру полиции А.Ж.М.Р. Савари (весна 1812 г.)

Нашествие Наполеона было по существу актом необходимой самообороны.

Выдающийся русский историк, академик М.Н. Покровский

I

Важнейшей особенностью, средством и даже отчасти целью научного исторического анализа является необходимость видеть главное, суть явления, исток большой «реки», которая затем начинает изгибаться и обрастать ручейками и заводями. Многие исследователи проигрывают этот интеллектуальный бой с кокетливо скрывающей свои секреты Историей. Иные и вовсе специально фальсифицируют события, но большинство оказываются заблудившимися посреди изгибов упомянутой метафоры-реки. Можно весьма пристально и добросовестно изучать ее течение, например, посередине протяженности, но вы не сможете безошибочно назвать ее причину – начало.

Причины войны 1812 года необходимо искать, так сказать, отматывая пленку назад, путешествуя в карете по берегам упомянутой «реки» Времени, часто останавливаясь, снимая шляпу – и под сенью платана или акации делая скетчи пейзажей и случайных лиц в альбоме веленевой бумаги. И вот, после долгого пути, неожиданных встреч, невероятных открытий, отрицания прежних предположений и обретения новой уверенности, на вечерней заре колесница вас выносит к истоку…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Интересующиеся подробным перечислением элементов историографии темы могут обратиться к следующим изданиям: Абалихин Б.С., Дунаевский В.А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков, 1917–1987. М., 1990; Троицкий Н.А. Отечественная война 1812 года: история темы. Саратов, 1991; Шеин И.А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2013 (данная работа претендует на подробное исследование, но она страдает «белыми пятнами» и небрежностью, а также нередко и тенденциозностью в оценках); Palmer A. Napoleon in Russia. L., 1997, p. 273–296.

Вернуться

2

Чичерин А.В. Дневник. М., 1966, с. 188.

Вернуться

3

Басаргин Н.В. Воспоминания. Рассказы. Статьи. Иркутск, 1988, с. 55.

Вернуться

4

Поджио А.В. Записки. Письма. Иркутск, 1989, с. 10.

Вернуться

5

Мартенс К. фон. Из записок старого офицера. // Русская старина, 1902, № 1, с. 104.

Вернуться

6

К примеру: M'Queen J. The campaigns of 1812, 1813, and 1814: also the causes and consequences of the French Revolution, to which is added the French confiscations, contributions, requisitions… from 1793, till 1814. Glasgow, 1815; Segur Ph. de, General, comte. Histoire de Napoleon et de la grande armee pendant l’annee 1812. Brussels, 1825; Peppler F. Schilderung meiner Gefangenschaft in Russland vom Jahre 1812 bis 1814. Worms, 1832 и т. д.

Вернуться

7

Ахшарумов Д.И. Описание войны 1812 года. Спб., 1819, 294 с. Стоит оговорить, что количество печатных знаков на странице было совсем небольшим – примерно треть от того, что вы видите в данной книге, то есть все сочинение укладывалось страниц в сто, а то и менее. Также упомяну, что еще в 1813 г. Д.И. Ахшарумов по приказанию М.И. Кутузова быстро сработал коротенькую брошюру, посвященную событиям 1812 года (подробнее: Шведова Н. Кем и когда была написана первая история войны 1812 года? // Родина, № 6–7, 1992, с. 103) – с целью попытаться изобразить их в нужном именно М.И. Кутузову виде. Это анонимное сочинение, естественно, не содержало термина «Отечественная война», а называлось «Историческое описание войны 1812 года». В то время Д.И. Ахшарумов служил капитаном лейб-гвардии Егерского полка и адъютантом командира 3-го пехотного корпуса П.П. Коновницына. В 1813 г. вышла еще одна компиляция из реляций (но не исследование) Я.С. Деминского: Поход Наполеона в Россию, или Описание произшествий, бывших в России, в 1812 году, во время нашествия французов с народами почти всей Европы и бегства их. / Сочинил из донесений российских полководцев, государю императору, разных журналов, особенных известий и доказательств очевидных свидетелей. Яков Деминский. В Санктпетербурге: В Морской типографии, 1813.

Вернуться

8

Mémoires pour servir à l’histoire de la guerre entre la France et la Russie en 1812; avec un atlas militaire, par un officer de l’état-major de l’armée française. P., 1817, v. I, p. 49–52.

Вернуться

9

Сам подобный меч и подробности его создания – см.: Вершитель роковой безвестного веленья. Исторические и художественные ценности Наполеоновской эпохи из частных собраний. Книга первая. М., 2004, с. 188–189.

Вернуться

10

Бутурлин Д.П. История нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году: с официальных документов и других достоверных бумаг российскаго и французскаго генерал-штабов. СПб., 1823, т. 1. [2], XVI, 428, [7], 11 c., [3] л. ил., карт.; Histoire militaire de la campagne de Russie en 1812. Par le colonel Boutourlin, aide-de-camp de S. M. l'Empereur de Russie.Paris – Saint-Petersbourg, 1824, t. 1, X, 392 p.; t. 2, 459 p.

Вернуться

11

Okouneff N. Considerations sur les grandes operations, les batailles et les combats de la campagne de 1812 en Russie. P., 1829; Окунев Н.А. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб., 1833; Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году, генерал-майора Николая Окунева, сочинителя Рассуждений о новейшей системе войны, Истории Италийского похода в 1800 г. и рассмотрения свойства трех родов войск. Изд. 2-е. Санкт-Петербург: [В типографии Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи], 1841. [6], XXXII, 266 с.

Вернуться

12

Михайловский-Данилевский А.И. Описание отечественной войны 1812 года по ВЫСОЧАЙШЕМУ ПОВЕЛЕНИЮ. СПБ., 1840, ч. I, с. X. Автор работал над созданием своей книги несколько лет – и первое издание данной книги вышло в свет в 1839 году.

Вернуться

13

Волконский С.Г. Записки. СПб., 1901, с. 329; Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962, с. 491; Нечкина М.В. Грибоедов и декабристы. М., 1977, с. 225.

Вернуться

14

Исторические рассказы и анекдоты из жизни русских государей и замечательных людей XVIII и XIX столетий. СПб., 1885, с. 247.

Вернуться

15

Малышкин С.А. Из истории создания А.И. Михайловским-Данилевским «Описания Отечественной войны в 1812 году». // Материалы научной конференции «Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы» 1993 г. Бородино, 1994, с. 39.

Вернуться

16

Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004, с. 468–469.

Вернуться

17

А.И. Михайловский-Данилевский. Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 годах. Военная галерея Зимнего дворца. Т. 1. СПб., 1846, с. 2–3.

Вернуться

18

Там же, с. I.

Вернуться

19

Кюстин А. де. Россия в 1839 году. СПб., 2008, с. 645–646.

Вернуться

20

Мильчина В.А., Основат А.Л. Комментарий к книге Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». СПб., 2008, с. 719–720.

Вернуться

21

Ковалевский Е.П. Граф Блудов и его время. (Царствование императора Александра I). М., 2016, с. 107–108.

Вернуться

22

Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия… с. 685–686.

Вернуться

23

Богданов Ю.А. Грамотность и образование в дореволюционной России и СССР: историко-статистические очерки. М., 1964, с. 20.

Вернуться

24

Рейтблат А.И. Как Пушкин вышел в гении. Историко-социологические очерки о книжной культуре пушкинской эпохи. М., 2001, с. 28–29.

Вернуться

25

Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. 4, ч. 1: Московская губерния. СПб., 1853, с. 160–161; т. 8, ч. 1: Витебская губерния. СПб., 1852, с. 174–175.

Вернуться

26

России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев. М., 1988, с. 21.

Вернуться

27

Богданович М.И. История войны 1812 года. М., 2012, с. 18.

Вернуться

28

О нем подробнее: Григорович Д.В. Русские знаменитые простолюдины. Спб., 1860, с. 87–102; Кубасов И. Иван Никитич Скобелев. // Русская старина, 1900, т. 101, № 2, с. 393–413; Мамышев Вс. Генерал от инфантерии Иван Никитич Скобелев. СПб., 1904.

Вернуться

29

Александр Семенович Трачевский (1838–1906) – российский историк. Незаслуженно забытый выдающийся исследователь и большой эрудит. Учитывая масштабы его познаний, а главное, талант – каждое его суждение стоит воспринимать с большим уважением. Упомяну некоторые вехи биографии. Учился А.С. Трачевский в ставропольской гимназии и в Московском университете. В 1869 году защитил в Москве магистерскую диссертацию – «Польское бескоролевье» (Москва, 1869), в 1877 году, в Петербурге – докторскую: «Союз князей», увенчанную аж Уваровской премией. В 1873–1878 годах Трачевский был преподавателем тифлисской гимназии и давал уроки истории детям великого князя Михаила Николаевича. В 1878–1890 годах состоял ординарным профессором по кафедре всеобщей истории в Новороссийском университете. В 1879 году им были устроены в Одессе женские курсы для подготовки к высшим женским курсам. Здесь же он вместе со своей женой Юлией Александровной заведовал «Новой школой» – мужской и женской гимназией, открытой им по собственной программе. В 1890 году Трачевский вышел в отставку и был утвержден приват-доцентом в Санкт-Петербургском университете, но к чтению лекций там не приступал. Однако с успехом читал публичные курсы в музее военно-учебных заведений («Соляной Городок»), где вместе с генералом В.П. Каховским устроил «Научный отдел» для постоянных профессорских курсов (1891). Главные труды Трачевского: «Испания XIX в.», часть 1-я (Москва, 1872); «Das russisch-osterreichische Bundniss vom Jahre 1781» (Historische Zeitschrift, 1875); «Германия накануне революции» («Вестник Европы», 1875; отд. изд. 1897), «La France et l'Allemagne sous Louis XVI» (Revue historique, 1880–81 гг. и отдельное издание с приложением документов – Париж, 1881); «Витторино да Фельтре. Очерк из истории педагогии» (Одесса, 1882); «Россия и Франция в конце прошедшего века» (Вестник Европы, 1885); «L'Espagne а l'epoque de la revolution francaise» (Revue hist., май – июнь 1886); «Международная политика в эпоху Людовика XIV» («Журнал Министерства Народного Просвещения», 1888); «Пруссия в Крымскую войну» (Исторический Вестник, 1888), «L'empereur Paul et le Premier Consul» (Revue d'histoire diplomatique, 1889); «Опыт приложения эволюционной теории к орудию» («Труды археологического съезда в Одессе», III, 1888); «Дипломатические сношения России с Францией в эпоху Наполеона I» («Документы архивов парижского и петербургского за 1800–1808 год», в Сборнике Императорского Русского Исторического Общества, 1890–1894); «Госпожа Сталь в России» (Исторический Вестник, октябрь 1894); «Новые умственные течения в современной Германии» (Наблюдатель, № 2 и 5, 1895), «Mouvement Social en Russie» (Revue internationale de Sociologie, август, 1895). «Судьба Ислама» (Северный Вестник, август и сентябрь 1895); «Московская смута XVII в. и основа социологии» (Научное Обозрение, январь, февраль и май 1900); «Наполеон I», биографический очерк (в изд. Павленкова; более подробное изложение той же темы в Вестнике всемирной истории, 1901); «Исторические черты XIX в.» (Научное Обозрение 1901). Кроме того, А.С. Трачевский написал учебники почти по всем отделам истории – русской, древней, средневековой и Новой. Для собрания сочинений Ф. Шиллера перевел «Историю отпадения Нидерландов».

Вернуться

30

Ришелье. Оливер Кромвель. Наполеон I. Князь Бисмарк: Биогр. Очерки. М., 1994, с. 162–163.

Вернуться

31

Там же, с. 176–177.

Вернуться

32

Dictionnaire Napoléon / Jean Tulard. P.: Fayard, 1999, t. 2, p. 378.

Вернуться

33

Roberts A. Napoleon the Great. N.Y., 2014, p. 156.

Вернуться

34

Об У. Питте Младшем подробнее: Evans E.J. William Pitt the Younger. L.—N.Y., 1999.

Вернуться

35

Ришелье. Оливер Кромвель. Наполеон I. Князь Бисмарк… с. 171–172.

Вернуться

36

Там же, с. 204–211.

Вернуться

37

Брюсов В. Мировое состязание. Политические комментарии. 1902–1924. М., 2003, с. 113.

Вернуться

38

Там же, с. 145.

Вернуться

39

Там же, вторая доска обложки.

Вернуться

40

Об этом подробнее: Латышев М. Пути и перепутья Валерия Брюсова. // Брюсов В.Я. Час воспоминаний: Избранное. М., 1996.

Вернуться

41

Оленин-Волгарь П. Наполеон I. М., 1912, с. 6–7.

Вернуться

42

Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. М., 1999, с. 5–11.

Вернуться

43

Там же, с. 258–261.

Вернуться

44

Ключевский В.О. Сочинения: В 9 томах. М., 1989, т. 5, с. 427.

Вернуться

45

Дживелегов А.К. Александр I и Наполеон: Исторические очерки. М., 1915, с. 238, 248, 268.

Вернуться

46

Отечественная война и русское общество. М., 1912, т. 7, с. 21, 58, 59.

Вернуться

47

Там же, т. 2, с. 32.

Вернуться

48

Покровский М.Н. Избранные произведения: В 4 книгах. Кн. 2. М., 1965, с. 217.

Вернуться

49

Покровский М.Н. Дипломатия и войны царской России в XIX ст. М., 1924, с. 81–82.

Вернуться

50

Margueron L. Campagne de Russie (1812). P., 1797–1906, v. 1–4; Fabry G. Campagne de Russie. P., 1903, vol. 4.

Вернуться

51

Кассирский И.А. Ж.Д. Ларрей и скорая помощь на войне. М.—Л., 1939.

Вернуться

52

Статья опубликована в сборнике: Изгнание Наполеона из Москвы. М., 1938, с. 266–277.

Вернуться

53

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. СПб., 2014, с. 19–20.

Вернуться

54

Тарле Е. ак. Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год. М., 1943, с. 45, 64–65, 154, 159, 162 и др.

Вернуться

55

Каганович Б.С. Указ. соч., с. 190–195.

Вернуться

56

На это обратил внимание еще А. Микаберидзе: Mikaberidze A. The Battle of Borodino: Napoleon against Kutuzov. L., 2012, p. 212.

Вернуться

57

Каганович Б.С. Указ. соч., с. 210–212.

Вернуться

58

Академическое дело 1929–1931 гг. Вып. 2. Дело по обвинению академика Е.В. Тарле. Ч. 1. СПб., 1998.

Вернуться

59

Брачев Б.С. Травля русских историков. М., 2006.

Вернуться

60

Там же, с. 128–184.

Вернуться

61

Радзинский Э.С. О себе. М., 2008, с. 17–18.

Вернуться

62

Котов В.Н. К. Маркс и Ф. Энгельс о России и русском народе. «Знание». М., 1953, лекция первая.

Вернуться

63

Бычков Л.Н. Крестьянское партизанское движение в Отечественной войне 1812 года. М.: Государственное издательство политической литературы, 1954, с. 11.

Вернуться

64

Там же.

Вернуться

65

Там же, с. 12.

Вернуться

66

Там же, с. 13.

Вернуться

67

Там же, с. 13–15.

Вернуться

68

См., например: Жилин П.А. Контрнаступление Кутузова в 1812 г. (М., 1950; 2-е изд. – в 1953 г., под заголовком «Контрнаступление русской армии в 1812 г.»).

Вернуться

69

На это обстоятельство обратил внимание О.В. Соколов: Соколов О.В. Армия Наполеона. СПб., 1999, с. 6.

Вернуться

70

Жилин П.А. Указ. соч., с. 28–29.

Вернуться

71

Николаенко Ст. Гром победы раздавайся? Постскриптум. Едут, едут по Берлину ваши казаки. Харьков, 2011, с. 46.

Вернуться

72

О нем подробнее: Буганов В.И., Водарский Я.Е. Любомир Григорьевич Бескровный. // История СССР, 1981, № 5.

Вернуться

73

Бескровный Л.Г. Отечественная война 1812 года. М., 1962.

Вернуться

74

Там же, с. 397.

Вернуться

75

Бородино. Документы, письма, воспоминания. М., 1962, с. 216.

Вернуться

76

Бескровный Л.Г. Указ. соч., с. 398.

Вернуться

77

О биографии А.З. Манфреда подробнее: Манфред Альберт Захарович (некролог). // Вопросы истории, 1977, № 2; Далин В.М. Историки Франции XIX–XX вв. М., 1981.

Вернуться

78

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М, 1986, с. 130.

Вернуться

79

Там же, с. 607.

Вернуться

80

Там же, с. 616.

Вернуться

81

Нагибин Ю.М. Дневник. М., 1996, с. 410.

Вернуться

82

Там же, с. 413–414.

Вернуться

83

Там же, с. 481.

Вернуться

84

Там же, с. 25.

Вернуться

85

Там же, с. 27.

Вернуться

86

Смирнов А.А. Музей Отечественной войны 1812 года. Путеводитель. М., 2013, с. 10. Здесь стоит заметить, что в залах этого идеологического заведения (сама экспозиция достаточно бедная, устроена со многими концептуальными недочетами и чудовищно безвкусно оформленная) непомерно много религиозных атрибутов. Как мне по секрету сообщил один из весомых сотрудников, «это попы в последний момент нас додавили весь этот балаган выставить». Стыдно.

Вернуться

87

Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М.: Наука, 2009, с. 8. Кстати, если я не ошибаюсь, именно А.В. Гордон на одном из круглых столов, проводимых несколько лет назад в РГГУ, заявил во время прений, что для научного изучения темы войны 1812 года необходимо отказаться от довлеющего термина «Отечественная война».

Вернуться

88

Там же, с. 9.

Вернуться

89

Троицкий Н.А. 1812. Великий год России. М., 2007, с. 15.

Вернуться

90

Вот некоторые работы Н.А. Троицкого по данным сюжетам: Большое общество пропаганды 1871–1874 гг. (т. н. «чайковцы»). Саратов: Изд-во СГУ, 1963; Царские суды против революционной России (Политические процессы 1871–1880 гг.). Саратов, 1976; Адвокатура в России и политические процессы 1866–1904 гг. Тула, 2000.

Вернуться

91

Лишь один краткий фрагмент был опубликован в издании «Наполеон Бонапарт: pro et contra, антология» (СПб., 2012, с. 956–962).

Вернуться

92

Троицкий Н.А. Сказания о правде и кривде в исторической науке. СПб., 2013, с. 141. Я использую экземпляр с дарственной надписью автора от 15.07.2013 г.

Вернуться

93

К примеру: Понасенков Е.Н. К вопросу о характере наполеоновских войн. // Труды научной конференции студентов и аспирантов: Ломоносов – 2001, М.: Изд-во МГУ, 2001, c. 209–212; Понасенков Е.Н., Сироткин В.Г. Наполеоновские войны и русская кампания 1812 года. // Эпоха наполеоновских войн: люди, события, идеи: Материалы IV научной конференции. Москва, 26 апреля 2001 г., М.: Музей-панорама «Бородинская битва», 2001, c. 44–76 (должен заметить, что эта большая статья написана полностью мной, а В.Г. Сироткин, хотя изначально и собирался что-то привнести от себя, по прочтении, был под большим впечатлением – и заявил, что материал монолитен, ничего менять не следует, а так как вскоре его надо было предавать гласности, то Владлен Георгиевич просто подписался под текстом); Понасенков Е.Н. Что такое бонапартизм? // Труды научной конференции студентов и аспирантов: Ломоносов – 2002., М.: Изд-во МГУ, 2002, c. 196–199; Его же. Никто не трудится с усердием. Местная администрация на территории, занятой Великой армией. // Родина, 2002, № 8, c. 94–96; Его же. Размышления к юбилею: что мы знаем о войне 1812 года? // Эпоха наполеоновских войн: люди, события, идеи: Материалы V научной конференции. Москва, 25 апреля 2002 г., М.: Музей-панорама «Бородинская битва», 2002, с. 102–126; Ponasénkov E.N. Les problems des relations entre la Russie et l᾽ Autriche dans le cadre de la direction européenne de la politique extérieur du tsar Alexandre I: 1801–1804. // Instruction. Culture. Société. La France et la Russie au debut du XIX-e siècle. Colloque international. Musée Historique d᾽ Etat, Musée de L᾽ Armée (France), Paris, 2002.

Вернуться

94

Понасенков Е.Н. Экономические предпосылки кризиса тильзитской системы в России (1807–1812 гг.) и причины войны 1812 г. // Экономическая история: Обозрение, вып. 8, 2002, с. 132–140.

Вернуться

95

Мабли Г.-Б. Об изучении истории. О том, как писать историю. М., 1993, с. 11.

Вернуться

96

Вот эта несуразная заметка: Безотосный В. А была ли война Отечественной? // Родина, 2012, № 6, с. 4–8.

Вернуться

97

Отечественная война 1812 года. Энциклопедия… с. 6.

Вернуться

98

Дырышева И.Г. Автореферат диссертации к.и.н. «Патриотизм дворянства в Отечественной войне 1812 года». // СПб., 2007 г.

Вернуться

99

Сахончик С.Д. Автореферат диссертации: «Полководческая деятельность генерал-фельдмаршала М.И. Кутузова в Отечественной войне 1812 года». // М., 2011 г.

Вернуться

100

Шейн И.А. Указ. соч., с. 392.

Вернуться

101

«Сахаров о книге Понасенкова о войне 1812 года!» // Электронный источник: https://www.youtube.com/watch?v=Q3C-l3XQuXE

Вернуться

102

К примеру: Нечаев С.Ю. Барклай-де-Толли. М., 2011, с. 328; Гречена Е. Война 1812 года в рублях, предательствах и скандалах. М., 2012, с. 312; Суданов Г. 1812. Всё было не так! М., 2012, с. 354, 378 и др.

Вернуться

103

Lasserre I. Le Kremlin revisite la bataille de Borodino. // Le Figaro, 23.07.2013, p. 12.

Вернуться

104

Понасенков Е.Н. Танго в одиночестве или мемуары 25-летнего. М., 2007, с. 48.

Вернуться

105

«Диссернет» выявил 61 ректора с украденными диссертациями. // электронный источник (27.07.2017): https://pedsovet.org/beta/article/dissernet-vyavil-61-rektora-s-ukradennymi-dissertaciami И тот же С.Б. Пархоменко на своей странице в Facebook 20 октября 2017 г. был вынужден констатировать печальные итоги еще одного скандального и позорного дела высокого чиновника (который, кстати, однажды признался, что он даун…): «Просто чтоб осталось тут для хроники событий. Некоторые технические подробности финального рассмотрения «дела М…»:

1) Диссертационное дело, в котором хранятся официальные документы, подтверждающие процедуру защиты диссертации… в 2012 году, – НЕ БЫЛО СЕГОДНЯ ПРЕДЪЯВЛЕНО. Вообще, совсем, никому. Член президиума ВАК профессор Сергей Мироненко, научный руководитель Государственного архива Российской Федерации, потратил три дня, пытаясь получить его в руки. Ему врали разное – про «удаленное загородное хранилище», про «передачу по запросу в Рособрнадзор», про «специальное хранение в кабинете у начальства». Но так и не показали. Сегодня Мироненко еще раз потребовал это дело у Председателя ВАК Владимира Филиппова. Тот ответил по-простому: "Нет, я вам его не дам".

2) Диссертация… как теперь совершенно ясно, НИКОГДА НЕ РАССМАТРИВАЛАСЬ на Экспертном совете ВАК в момент ее принятия в 2012 году. Сегодня Председатель Экспертного совета по истории член-корреспондент РАН Павел Уваров сообщил, что переговорил со всеми членами Экспертного совета того состава, который действовал в 2012 году. НИ ОДИН ИЗ НИХ не подтвердил, что участвовал тогда в каком-либо заседании, где рассматривалась бы диссертация…

3) Тем не менее, диссертация… была утверждена Президиумом ВАК 30 декабря 2012 года, БЕЗ ВСЯКОГО РАССМОТРЕНИЯ на Экспертном совете…»

Хотя, я полагаю, что при смене политического курса – этого типа все же лишат ученой степени.

Вернуться

106

Сингер Б. Стиль Черчилля. М., 2013, с. 135.

Вернуться

107

Сироткин В.Г. Наполеон и Александр I: Дипломатия и разведка Наполеона и Александра I в 1801–1812 гг. М., 2003, с. 31.

Вернуться

108

Доклад опубликован: Понасенков Е.Н. Две модели реформирования Европы: Наполеон и Александр I. // Заграничные походы русской армии 1813–1814 гг. и реформирование Европы. (Бюллетень Научного совета Российской академии наук «История международных отношений и внешней политики России»; Вып. 5). М.: Изд. центр Института российской истории РАН, 2015, c. 27–35.

Вернуться

109

Чернова Н. Смерть по остаточному принципу. // Новая газета, 11 октября 2017 г.

Вернуться

110

Нефедов С. Историков-вредителей – в зиндан! // электронный источник: http://www.mk.ru/blogs/posts/istorikovvrediteley-v-zindan.html

Вернуться

111

Соколов О. Битва двух империй. 1805–1812. М. – СПб., 2012, с. 544.

Вернуться

112

Mémoires du duc de Rovigo, pour servir à l'histoire de l'empereur Napoléon. T. 5. Paris, 1828, p. 226.

Вернуться

113

Промыслов Н.В. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М., 2016.

Вернуться

114

Тьер Л.-А. История Консульства и Империи. Книга II. Империя: в четырех томах. М., 2014, т. 3.

Вернуться

115

Сорель А. Европа и Французская революция. СПб., 1906, т. 8, с. 407.

Вернуться

116

Malet A. Histoire de France. V. 2, P., 1909, p. 207.

Вернуться

117

Лависс и Рамбо. История XIX века. М., 1938, т. 2, с. 249, 258 и др.

Вернуться

118

Bainville J. Napoléon. P., 1946.

Вернуться

119

Lefebvre G. Napoléon. P., 1947, p. 518–519.

Вернуться

120

Calmette J. Napoléon. P., 1952.

Вернуться

121

Madelin L. Histoire du Consulat et de l'Empire. T. 12. P., 1949.

Вернуться

122

Bregeon J.-J. 1812. La paix et la guerre. P., 2012.

Вернуться

123

Рэй М.-П. Страшная трагедия. Новый взгляд на 1812 год. М., 2015.

Вернуться

124

Шлоссер Ф. Всемирная история. Т. VI, гл. IV. СПб., 1872.

Вернуться

125

Меринг Ф. Очерки по истории войн и военного искусства. М., 1956, с. 320–322, 401 и др.

Вернуться

126

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. М., 1933, с. 386–388 и др.

Вернуться

127

Yaresh L. The campaign of 1812. // Rewriting Russian history: Soviet interpretations of Russia's past (N.Y., 1957), pp. 261–289.

Вернуться

128

Nafziger G. Napoleon's Invasion of Russia. Novato, CA: Presidio, 1988.

Вернуться

129

Zamoyski A. 1812: Napoleon’s Fatal March on Moscow. L., 2004; Русское издание: Замойский А. 1812. Фатальный марш на Москву. М., 2013.

Вернуться

130

Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814. М., 2012.

Вернуться

131

Tarttelin J. The real Napoleon. The untold story. San Bernardino, CA, 2014.

Вернуться

132

Среди прочего, можно выделить работы: Швед В. Заходні рэгіён Беларусі ў часы напалеонаўскіх войнаў. 1805–1815 гады. Гродна, 2006; Швед В. Беларусь часоў напалеонаўскіх войн (1805–1815 гг.): стан i перспектывы даследаванняў. // Французска-руская вайна 1812 года: еўрапейскія дыскурсы i бeлapycкi погляд: матэрыялы Міжнар. навук. канф., 29–30 ліст. 2002 г. Мiнск, 2003, с. 9–17; Лукашевич А.М. Политическая ситуация в белорусско-польском пограничье и ее оценка российским руководством: по данным разведки и контрразведки (1801–1812 гг.). Минск, 2009; Ерашэвіч А.У. Уплыў напалеонаўскіх войнаў на грамадскапалітычнае жыццё Беларусі (1799–1815 гг.): Дыс. … канд. гіст. навук: 07.00.02 / НАН Беларусі, Ін-т гicтopыi. Мінск, 2003; Литвиновская Ю.И. Беларусь в войне 1812 года: социально-экономический аспект: Дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Белорус. гос. пед. ун-т им. М. Танка. Минск, 2004; Філатава А. Вайна 1812 г. i Беларусь. // Гiсторыя Беларусi: у 6 т. Т. 4. Беларусь у складзе Расійскай імперыі (канец XVIIІ – пачатак ХХ ст.). / М. Біч, В. Яноўская, С. Рудовіч [i інш.]; рэдкал.: М. Касцюк (гал. рэд.) [i інш.] Мiнск, 2005, с. 75–86; Российская империя во время войны 1812 г.: учебно-метод. пособие (карта) для общеобразовательных учрежденій / А.М. Лукашевич. Минск, 2004 и др.

Вернуться

133

К примеру: Сорель А. Европа и Французская революция. СПб., 1906, т. 6; Вандаль А. Наполеон и Александр I: Франко-русский союз во время Первой империи. СПб., т. 1–3, 1910–1913; Arthur-Levy M. Napoleon et la Paix. P., 1902; Соколов О. Погоня за миражом. // Родина, 1992, № 6–7; Понасенков Е.Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004; Zamoyski A. Op. cit. и др.

Вернуться

134

Безотосный В.М. Россия и шестая антинаполеоновская коалиция. // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. М., 2013, с. 138. В итоге – совершенно неудивительно, что в музее войны 1812 года в Москве, который среди прочих курирует и сотрудник ГИМа Безотосный, экспозиция начинается с пропагандистского религиозного символа – с изображения Александра Невского. К чему он в музее 1812 года: даже если и был вмонтирован в заведение, предшествующее бассейну – в ХХС?

Вернуться

135

«Российский Архив (История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.)». Вып. VII, М., 1996, с. 446–447 и др.

Вернуться

136

Партитура Первой Отечественной. Война 1812 года. М., 2012, с. 173.

Вернуться

137

Маныкин A.С. Новая и Новейшая история стран Западной Европы и Америки. М., 2004, с. 87.

Вернуться

138

Об истории рода Колонна и их фамильного дворца: Filadelfo Mugnos. Historia della augustissima famiglia Colonna, Venezia, 1658; Borgese C. Delle Famiglie siciliane nobili e illustri vissute in Polizzi tra il XII e il XIX secolo, Palermo, 1998; Majanlahti A. Guida completa alle grandi famiglie di Roma. Milano, 2005.

Вернуться

139

Герцен А.И. О развитии революционных идей в России. Собрание сочинений: в 30 томах. М.: Академия наук СССР, 1956, т. 7, с. 153. Отмечу: здесь и далее по тексту я постараюсь всегда приводить годы жизни упоминаемого лица (а иногда и его национальность, принадлежность к той или иной конфессии и место службы) – т. к. это очень помогает более объемному пониманию цитаты, биографии и явления.

Вернуться

140

Любин В.П. Новый этап в изучении ранней преистории Кавказа. // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале в 2008 году. В 3 Т. М.: ИА РАН, т. I, с. 141–143.

Вернуться

141

Седов В.В. Этногенез ранних славян. // Вестник Российской Академии Наук, 2003, т. 73, № 7, с. 594–605.

Вернуться

142

Соловьев А.В. Византийское имя России. // Византийский временник, 1957, № 12, с. 134–155.

Вернуться

143

Клосс Б.М. О происхождении названия «Россия». М., 2012, с. 26.

Вернуться

144

Об этом периоде и о князе Владимире – см.: Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999; Пчелов Е.В. Рюриковичи: История династии. М., 2003.

Вернуться

145

Петр Яковлевич Чаадаев: сборник. М., 2008, с. 84.

Вернуться

146

Латынина Ю. Византия: идеальная катастрофа. // Новая газета, № 14 от 11 февраля 2015 г. В связи с темой Византии мне вспоминается одно из моих выступлений – в эфире телеканала с броским названием «Царьград» (22 апреля 2016 года): многое становится понятным для самой широкой аудитории (ролик доступен на Канале здравого смысла в YouTube).

Вернуться

147

Шишко Л. Рассказы из русской истории. Петроград, 1917, ч. 2, с. 3.

Вернуться

148

Об этом подробнее – см.: Нестеренко А.Н. Александр Невский. Кто победил в Ледовом побоище. М., 2006.

Вернуться

149

См., например: Карацуба И.В., Курукин И.В., Соколов Н.П. Выбирая свою историю. М., 2005 (глава о Новгородской республике).

Вернуться

150

Тарле Е.В. Жерминаль и Прериаль. М., 1951, с. 56, 261.

Вернуться

151

Об этих немецких историках – см.: Black J.L. G.F. Müller and the Imperial Russian Academy of Sciences, 1725–1783: First Steps in the Development of the Historical Sciences in Russia. McGill-Queen’s University Press, Kingston-Montréal, 1986.

Вернуться

152

Чаадаев П.Я. Философические письма. М., 2006, с. 247.

Вернуться

153

Современная биография С.С. Уварова: Пайпс Р. Сергей Семенович Уваров: жизнеописание. М., 2013.

Вернуться

154

Обо всем этом детальнее – см.: Глинский Б.Б. Царские дети и их наставники. М., 1899; «Петровская бригада». // Русская старина, 1883, т. XXXVIII, майская книжка, с. 239–272; Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven: Yale University Press, 1998.

Вернуться

155

Шишко Л. Указ. соч., с. 21.

Вернуться

156

Наполеон Бонапарт: pro et contra, антология. СПб., 2012, с. 19 (письмо А.В. Суворова – А.И. Горчакову, октябрь 1796 года).

Вернуться

157

О процессе заимствования иностранных слов: Лотте Д.С. Вопросы заимствования и упорядочения иноязычных терминов и терминоэлементов. М., 1982; Соболевский А.И. История русского литературного языка. Л., 1980.

Вернуться

158

Обо всем этом детальнее: Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989; Павленко Н.И. Петр Первый. М., 1975; Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968; Бранденбург Н.Е. Материалы для истории Артиллерийского управления в России, Приказ артиллерии (1700–1720). СПб., 1876, с. 241–242; Рохленко Д.Б. Первая русская печатная газета. // Наука и жизнь, 2007, № 3.

Вернуться

159

Чаадаев П.Я. Указ. соч., с. 236–237.

Вернуться

160

Там же, с. 253.

Вернуться

161

Никитенко А.В. Записки и дневник (1826–1877). СПб., 1893, т. 1, с. 500.

Вернуться

162

История Ниена, его крепости и археологических раскопок: Сорокин П.Е. Археологические памятники Охтинского мыса. // Наука в России, 2011, № 3, с. 19–25; Kepsu S. Pietari ennen Pietaria: Nevansuun vaiheita ennen Pietarin kaupungin perustamista. Helsinki: Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, 1995.

Вернуться

163

Хомяков А.С. Собрание сочинений. М.: Университетская типография, 1900, т. 1, с. 381–382.

Вернуться

164

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. // Русская старина, 1871, т. 3, с. 685. Мы, конечно, не можем не осуждать подобные сентенции!

Вернуться

165

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. // Русская старина, 1870, т. 2, с. 15–16.

Вернуться

166

Вопросы истории, 2000, № 6, с. 95.

Вернуться

167

Интеллектуальный форум. // Русский институт, 2001, вып. 7, с. 112. Замечу, что полный текст записок историка так до сих пор никто и не отважился опубликовать!

Вернуться

168

Об И.М. Заруцком подробнее: Вернадский В.Н. Конец Заруцкого. // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института, 1939, № 19.

Вернуться

169

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году. // Русский архив, 1892, № 8, с. 546.

Вернуться

170

Акты, документы и материалы для политической и бытовой истории 1812 года. Под ред. К. Военского. Т. 1. СПб., 1909, с. 318.

Вернуться

171

30 дней. Иллюстрированный ежемесячник, 1930, № 8, с. 68.

Вернуться

172

О рабстве в Древней Руси – см.: Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. СПб., 1995; Его же. Рабство и данничество у восточных славян. СПб., 1996.

Вернуться

173

О рекрутских наборах и социальном статусе солдат рекомендую обратиться к этим классическим публикациям: Щепетильников В.В. Комплектование войск в царствование императора Александра I. // Столетие военного министерства. СПб., 1904, т. 4, ч. 1, отд. 2, с. 18–40, 69–72; Андроников А.Н., Федоров В.П. Прохождение службы. // Столетие военного министерства. СПб., 1909, т. 4, ч. 3, кн. 1, отд. 3, с. 1–59.

Вернуться

174

Голованова М.П. Шергин В.С. Государственные символы России. М., 2003, с. 138.

Вернуться

175

Готье Т. Путешествие в Россию. М., 1988, с. 245.

Вернуться

176

Подробнее об этом периоде жизни Екатерины – см.: Валишевский К. Екатерина Великая (Роман императрицы). М., 1989.

Вернуться

177

Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. Т. 4. М., 1911, с. 46. Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. Т. 1. Берлин, 1900, с. 495–497.

Вернуться

178

Там же, с. 445.

Вернуться

179

Павленко Н.И. Екатерина Великая. М., 2006, с. 30.

Вернуться

180

Нестеренко А.Н. Александр Невский. Кто победил в Ледовом побоище. М., 2006, с. 15.

Вернуться

181

Там же, с. 16.

Вернуться

182

Хесс Э. Русский дневник. СПб., 2007, с. 5.

Вернуться

183

Отечественная война 1812 года в культурной памяти России. М., 2012, с. 266.

Вернуться

184

Там же, с. 267.

Вернуться

185

Там же.

Вернуться

186

Человек без границ, № 3, 2009, с. 30.

Вернуться

187

Рэй М.-П. Александр I. М., 2013, с. 312.

Вернуться

188

Париж – Санкт-Петербург. 1800–1830. Когда Россия говорила по-французски… Каталог выставки. М., 2003, с. 31.

Вернуться

189

Там же, кат. с. 7–8.

Вернуться

190

О происхождении этого и других слов, необходимых для развития русской цивилизации – см.: Шанский H.M., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971, 542 с.

Вернуться

191

Яновский А.Д. Император Александр I. М., 2013, с. 9.

Вернуться

192

Сахаров А.Н. Александр I. М.: Наука, 1998, с. 61.

Вернуться

193

Зимин И.В. Люди Зимнего дворца. Монаршие особы, их фавориты и слуги. М., 2015, с. 66.

Вернуться

194

Там же, с. 470.

Вернуться

195

Среди прочих изданий, см.: Яновский А.Д. Указ. соч.; Синягин Н.К. Материалы к истории императора Александра I и его эпохи. Выпуск 1. Иконография. СПб., 1910 (это редкое и весьма богатое информацией издание – одно из украшений моей личной коллекции).

Вернуться

196

Зимин И.В. Указ. соч., с. 472.

Вернуться

197

Портной Л.М. Граф Ростопчин. М., 2017, с. 408.

Вернуться

198

Синягин Н.К. Указ. соч., с. X.

Вернуться

199

Манфред. А.3. Наполеон Бонапарт. М.: «Мысль», 1986. с. 553.

Вернуться

200

Синягин Н.К. Указ. соч., с. XII.

Вернуться

201

Сахаров А.Н. Указ. соч., с. 68.

Вернуться

202

Там же.

Вернуться

203

Синягин Н.К. Указ. соч., с. XIII.

Вернуться

204

Там же.

Вернуться

205

Там же.

Вернуться

206

Там же, с. 22.

Вернуться

207

Зимин И.В. Указ. соч., с. 78–79.

Вернуться

208

Исторические мемуары об императоре Александре и его дворе графини Шуазель-Гуффье. М., 1912, с. 113.

Вернуться

209

Документальные подробности убийства Павла Петровича – см.: Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. М., 1990 (репринт издания 1907 г.).

Вернуться

210

Николаев А.П. Наполеон в Москве. М., 2008, с. 68–69.

Вернуться

211

Понасенков Е. Русское общество и его нравы в эпоху войны 1812 года. // millionaire.ru, 2017, февраль – март, с. 34.

Вернуться

212

Мельгунов С.П. Александр I. Сфинкс на троне. М., 2010, с. 88.

Вернуться

213

Там же, с. 94.

Вернуться

214

Там же, с. 89.

Вернуться

215

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 46.

Вернуться

216

Там же, с. 87.

Вернуться

217

Там же, с. 90.

Вернуться

218

Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны. 1792–1826. М., 2013, с. 56.

Вернуться

219

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 99.

Вернуться

220

Там же.

Вернуться

221

Там же, с. 98; Лямина Е., Эдельман О. Пленительные мгновения. // Родина, № 7, 2011, с. 54.

Вернуться

222

О жизни Елизаветы Алексеевны подробнее – см.: Привалихина С.В. Русская судьба немецкой принцессы. Императрица Елизавета Алексеевна 1779–1826. Тула, 2009; Логунова М.О. Императрица Елизавета Алексеевна – вдова императора Александра I. // Частное и общественное: гендерный аспект: Материалы Четвертой научной конференции Российской ассоциации исследователей женской истории и Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН, 20–22 октября 2011. М., 2011, с. 508–512; Логунова М.О. Вдовствующая императрица Елизавета Алексеевна. // История Петербурга. 2012. № 1 (65), с. 21–29.

Вернуться

223

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 102.

Вернуться

224

Там же, с. 98 и др.

Вернуться

225

Подробнее об этой светской львице: Балязин В.Н. Тайны дома Романовых. М., 2005.

Вернуться

226

Среди крупных работ: Кирхейзен Г. Наполеон Первый: В 2 т. Т. 2: Женщины вокруг Наполеона. М., 1997; Леви А. Женщины в жизни Наполеона. Вильнюс, 1992; Массон Ф. Наполеон и его женщины. М., 1993; Masson F. Marie Walewska: les maîtresses de Napoléon. P., 1897.

Вернуться

227

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 92–96.

Вернуться

228

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 103.

Вернуться

229

Пугачев В.В. Подготовка России в Отечественной войне 1812 года. Автореферат канд. дисс. Саратов, 1947, с. 65 (подлинный экземпляр со многими авторскими рукописными замечаниями находится в моей частной коллекции).

Вернуться

230

Подробнее о четвертой дочери императора Павла: Йена Д. Екатерина Павловна: великая княжна – королева Вюртемберга. М., 2006.

Вернуться

231

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 92.

Вернуться

232

Там же.

Вернуться

233

Там же.

Вернуться

234

Понасенков Е. Указ. соч., с. 35.

Вернуться

235

Например: Зазулина Н. Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781–1782 годах. М., 2015, 544 с.

Вернуться

236

Зимин И.В. Указ. соч., с. 469.

Вернуться

237

Подробнее о цесаревиче Константине: Кучерская М.А. Константин Павлович. М.: Молодая гвардия, 2005.

Вернуться

238

В готовящемся издании Н. Зазулина пишет (цитируется по сокращенному и переданному мне рукописному варианту): «Примерно тогда же в мнимые любовницы для Александра наметили Нарышкину – и изобрели сказочку для общества. Думаю, что его навел на эту мысль Адам Ежи Чарторыйский. В этой великокняжеской семье все братья и сестры были от одной мамы и от разных пап: Адам Ежи от Н.В. Репнина, Мария от Понятовского, Константин Адам – от герцога де Лозена, Софья от Браницкого и еще одна Сесилия от Ржевуского, которая не стала Чарторыйской из-за политических разногласий Адама Казимира Чарторыйского-старшего и отца Сесилии – Ржевуского. Папа Чарторыйский не интересовался дамами, но это не повод ревновать жену! И уже тогда нищую княжну Марию Святополк-Четвертинскую приглядели. Считалось, что первая дочь Нарышкиной – впоследствии жена Гурьева, дочь Нарышкина. Ан, нет! Судя по переписке жен братьев Зубовых, Суворочки и Вяземской, она дочь Платона Зубова. Бывает».

Вернуться

239

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 98.

Вернуться

240

Рэй М.-П. Указ. соч., с. 65.

Вернуться

241

Там же.

Вернуться

242

Там же, с. 66.

Вернуться

243

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 94–95.

Вернуться

244

Беннигсен Л.Л. Записки о войне с Наполеоном 1807 года. М., 2012, с. 25.

Вернуться

245

Полякова М.А. Усадьба Поречье Уваровых в культуре России. М., 2013, с. 141–144 (перевод К.П. Альбокринова, подготовка публикации – доктор исторических наук Л.В. Беловинский).

Вернуться

246

Нарышкина Н. 1812 год, граф Ростопчин и его время. СПб., 2016, с. 222.

Вернуться

247

Его биография: Stig Ramel. Gustaf Mauritz Armfelt 1757–1814. Atlantis, 1997; интересные сведения о личной жизни шведского монарха: Cecilia af Klercker, ed., Hedvig Elisabeth Charlottas dagbok / The Diaries of Hedvig Elizabeth Charlotte. P.A. Norstedt & Söners förlag Stockholm, 1920.

Вернуться

248

Подробнее об этих художниках: Garric J.-Ph. Percier et Fontaine: les architectes de Napoléon. P., 2012.

Вернуться

249

Париж – Санкт-Петербург. 1800–1830… кат. с. 22–28.

Вернуться

250

Нарышкина Н. Указ. соч., с. 12.

Вернуться

251

Подробнее об этом и о последних годах жизни генерала: Какунин А.С., подп. А.А. Аракчеев – верный служитель монархов. // Военно-исторический журнал, 1995, № 1, с. 81–88.

Вернуться

252

Об этом подробнее и документированно рассказывается в монографии доктора исторических наук, профессора Л.С. Клейна (1927 г. р.): Клейн Л.С. Другая сторона светила: Необычная любовь выдающихся людей. Российское созвездие. СПб., 2002, с. 7, 11, 56–84 и др.

Вернуться

253

Замойский А. 1812. Фатальный марш на Москву. М., 2013, с. 20.

Вернуться

254

Париж – Санкт-Петербург. 1800–1830… с. 19.

Вернуться

255

Там же.

Вернуться

256

Рэй М.-П. Указ. соч., с. 302–303.

Вернуться

257

Император Александр I и Фредерик-Сезар Лагарп: Письма. Документы: в 3 т. М., 2017, т. 2, с. 551.

Вернуться

258

Мемуары декабристов. Южное общество. М.: Изд-во Московского университета, 1982, с. 170.

Вернуться

259

Воспоминания г-жи Виже-Лебрен о пребывании ее в Санкт-Петербурге и Москве. 1795–1801. СПБ., 2004, с. 125.

Вернуться

260

Последствия убийства императора Павла показывают и степень нравственной деградации и морального разложения его сына. Для историков не секрет, что большинство главных заговорщиков прекрасно устроились при Александре – были генерал-губернаторами Москвы, командовали в разные годы главной русской армией, получали имения, ордена, титулы и т. д. Но мало кто знает об особо приближенном к царю человеке – о нем подробнее. Павел Васильевич Голенищев-Кутузов (1772–1843) – причастен к заговору, приведшему к убийству Павла 23–24 марта 1801 года: в эту ночь Голенищев-Кутузов арестовал шефа своего полка, генерал-лейтенанта А.С. Кологривова, а затем принял деятельное участие в самом покушении. Но поразительно: уже 28 марта он назначен командиром аж Кавалергардского полка (важнейшее элитное подразделение, лицо армии!)! Как же надо радоваться убийству собственного отца, чтобы так демонстративно награждать участников убийства?! Далее. 26 февраля 1810 года Голенищев-Кутузов назначен обер-полицмейстером Петербурга (именно от его фамилии произошло нелицеприятное слово «кутузка» – карцер) – и 11 февраля 1810 г. пожалован в генерал-адъютанты царя. Таким образом, после всех прочих милостей Александр делает одного из главных причастных к убийству своего отца своим же ближайшим доверенным лицом, а также награждает орденом св. Анны 1-й степени. Чудовищное лицемерие и глумление над всем тем, что верующий люд называет святым. Именно этого адъютанта после вступления в 1814 г. в Париж царь направляет в Петербург с донесением о занятии французской столицы. Голенищев-Кутузов, прибыв 25 апреля 1814 г. в Петербург с донесением о взятии Парижа, стал «вестником славы», с ликованием встреченным при дворе. С мая 1816 по апрель 1817 г. он сопровождал великого князя Николая Павловича (будущего императора) в его путешествии по России и за границей. По возвращении из этой увеселительной прогулки – был награжден орденом св. Александра Невского. Подобная карьера не могла не закончиться чем-то еще менее достойным: Голенищев был включён императором Николаем I в комиссию, расследовавшую восстание декабристов. На очной ставке декабристов П.И. Пестеля и С.Г. Волконского Голенищев-Кутузов не удержался и сказал: «Удивляюсь, господа, как вы могли решиться на такое ужасное дело, как цареубийство?» Пестель тут же ответил: «Удивляюсь удивлению именно Вашего превосходительства, Вы должны знать лучше нас, что это был бы не первый случай». Кутузов побледнел и позеленел, а Пестель повернулся к остальным членам комиссии и добавил: «Случалось, что у нас в России за это жаловали Андреевские ленты!» Голенищев-Кутузов лично руководил казнью пятерых декабристов 25 июля 1826 года. В литературе, посвященной казни декабристов, часто отмечается, что именно Кутузов, старшее должностное лицо во время казни, не стал придерживаться обычая, запрещающего повторно вешать казнимых, сорвавшихся во время исполнения приговора. Вот такой прелестный образчик русского православного дворянина, племянника М.И. Кутузова и любимца русского царя Александра. Подробнее о нем – см.: Добошинский А. Граф Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. // Сборник биографий кавалергардов. [1724–1899]: По случаю столет. юбилея Кавалергардского ея величества государыни имп. Марии Федоровны полка / Сост. под ред. С. Панчулидзева. Т. 3, 1906.

Вернуться

261

Кургатников А.В. Год 1796. СПб., 2012, с. 9.

Вернуться

262

Там же, с. 44.

Вернуться

263

Там же, с. 49.

Вернуться

264

Там же, с. 50.

Вернуться

265

Там же.

Вернуться

266

Замечу, что известный знаток старины М.И. Пыляев (1842–1899) в примечаниях к своей книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» (см. совр. изд: СПб., 1994) утверждает, что на самом деле А.Д. Ланской погиб от «слишком сильного приема секретного лекарства, известного в медицине под названием «Aphrodiesiacum»». Речь идет как раз о сексуальном возбудителе.

Вернуться

267

Брюханов В.А. Заговор графа Милорадовича. М., 2004, с. 55.

Вернуться

268

Кургатников А.В. Указ. соч., с. 195–197 и др.

Вернуться

269

Воспоминания г-жи Виже-Лебрен… с. 81–83.

Вернуться

270

Литературная критика 1800–1820-х годов. М., 1980, с. 97.

Вернуться

271

Там же, с. 105.

Вернуться

272

Рассуждение о больших военных действиях, битвах и сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году, генерал-майора Николая Окунева, сочинителя Рассуждений о новейшей системе войны, Истории Италийского похода в 1800 г. и рассмотрения свойства трех родов войск. СПб., 1841, с. XVIII–XX.

Вернуться

273

Великодная И.Л. Булат в отставке. К истории поступления библиотеки А. П. Ермолова в Библиотеку Московского университета. // Земляки. Нижегородский альманах. Вып. 13. Нижний Новгород, 2012, с. 373–376.

Вернуться

274

Французы в Петербурге. Каталог выставки. СПб., 2003, с. 79–80.

Вернуться

275

Там же, с. 63.

Вернуться

276

Кузнецова Л.К. Петербургские ювелиры XIX века. Дней Александровых прекрасное начало. М., 2012, с. 27–31.

Вернуться

277

Там же, с. 290–291; РГИА. Ф. 468. Оп. 5. Д. 193. Л. 133. 133об.

Вернуться

278

О Демидове и его мануфактурах подробнее: Чумаков В.Ю. Демидовы. Пять поколений металлургов России. М., 2011; Muller. Notice sur la viе politique et privée de Niс. Nik. Demidoff. P., 1830; Русский Архив, 1874 г., кн І; 1876 г., кн. І; Отечественные Записки, 1829 г., ч. 9, ч. 37.

Вернуться

279

Хесс Э. Указ. соч., с. 73.

Вернуться

280

О скопцах подробнее: Гурьев Н.А. Сибирские скопцы, их экономическое и правовое положение. Томск, 1900; Волков Н.Н. Скопчество и стерилизация. М.—Л., 1937; Эткинд А.М. Хлыст: секты, революция и литература. М., 1998.

Вернуться

281

Март М. Где живут потомки советских лидеров? // Аргументы и факты, № 44, 28.10.2015.

Вернуться

282

Про Париж, июнь – июль 2014, с. 16.

Вернуться

283

Полное собрание сочинений Н.В. Гоголя в десяти томах. Т. 1. Берлин: Изд. «Слово», 1921, с. 15.

Вернуться

284

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. М., 2003, с. 264.

Вернуться

285

Там же.

Вернуться

286

Там же, с. 264–265.

Вернуться

287

Вяземский П.А. Старая записная книжка. // Полное собрание сочинений. Т. VIII. СПб., 1883, с. 96–97.

Вернуться

288

Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского министерства иностранных дел. М., 1965, т. 4, с. 572.

Вернуться

289

Там же.

Вернуться

290

Верне О. При дворе Николая I. М., 2008, с. 22–23.

Вернуться

291

Маевский С.И. Мой век. 1793–1826. М., 2016, с. 53.

Вернуться

292

Отечественная война 1812 года в культурной памяти России… с. 315–316.

Вернуться

293

Верещагин В.В. На войне в Азии и Европе. М., 2015, с. 277.

Вернуться

294

Сомов К.А. Дневник. 1917–1923. М., 2017, с. 122.

Вернуться

295

Любимов Ю.П. Рассказы старого трепача. М., 2001, с. 123.

Вернуться

296

А.С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. М., 1962, т. 7, с. 209.

Вернуться

297

Карпачёв С.П. Масоны. Словарь. М., 2008, с. 222.

Вернуться

298

Массон Ш.Ф.Ф. Секретные записки о России времени царствования Екатерины II и Павла I. М., 1996, с. 109.

Вернуться

299

Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962, с. 462–463. О последних годах связи цесаревича с Жозефиной можно почерпнуть интересную информацию здесь: Потоцкая А. Мемуары графини Потоцкой, 1794–1820. М., 2005.

Вернуться

300

Мемуары декабристов (Северное общество). Сост. проф. В.А. Федорова. М.: МГУ, 1981, с. 220.

Вернуться

301

Подробнее о личной жизни К. Меттерниха: Algernon C. Metternich. L., 1947.

Вернуться

302

Memoirs of the Duchesse de Dino: 1836–1840 (afterwards Duchesse de Talleyrand et de Sagan). L.: W. Heinemann, 1910, p. 113, 116.

Вернуться

303

Военский К. Исторические очерки и статьи, относящиеся к 1812 году. М., 2011, с. 227.

Вернуться

304

Обо всем этом подробнее: A favourite of Napoleon: memoirs of Mademoiselle George. L., 1909.

Вернуться

305

Из мемуаров графа А.Х. Бенкендорфа. // Российский Архив. Мемуары, переписка, документы. Том XVIII, М. 2009, с. 286.

Вернуться

306

См. подробнее: Додолев М. Мадемуазель Жорж или М.А. Нарышкина? // Новый взгляд, 1995, № 28.

Вернуться

307

Из мемуаров графа А.Х. Бенкендорфа… с. 294.

Вернуться

308

Понасенков Е. Указ. соч., с. 37.

Вернуться

309

Там же.

Вернуться

310

Там же.

Вернуться

311

Там же.

Вернуться

312

Там же.

Вернуться

313

Там же.

Вернуться

314

Пушкин: неизвестное об известном: избранные материалы, 1994–1998. // Автограф, 1999, с. 61.

Вернуться

315

Милорадович Г.А. Уваров Федор Петрович. Царствование императора Александра I. (1801–1825). Генерал-адъютанты. В кн.: Список лиц свиты их величеств с царствования императора Петра I по 1886 г. По старшинству дня назначения. Генерал-адъютанты, свиты генерал-майоры, флигель-адъютанты, состоящие при особах, и бригад-майоры. Киев, 1886, с. 17.

Вернуться

316

Подробная биография: Лопатников В.А. Канцлер Румянцев: Время и служение. М., 2011.

Вернуться

317

Кирсанов В. Русские геи, лесбиянки, бисексуалы и транссексуалы. Краткие жизнеописания выдающихся россиян и современников. Тверь, 2005, с. 24–26.

Вернуться

318

Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб., 2010, с. 100.

Вернуться

319

К примеру: Вяземский П.А. Воспоминания о 1812 годе. // Русский архив. 1869, № 1; Ломунов К.Н. 1812 год в войне и мире» Л.Н. Толстого. // Отечественная война 1812 года и русская литература. М., 1998. Случай действительно правит миром, и тот же Лев Толстой, который посвятил значительную толику своего сочинения нелестному описанию «человека войны», объявленного Синодом «Антихристом» (Наполеона), сам был в 1901 г. отлучен от церкви.

Вернуться

320

Клейн Л.С. Указ. соч., с. 252.

Вернуться

321

Там же.

Вернуться

322

Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. М., 1992, т. 46, с. 237–238.

Вернуться

323

Там же, с. 255.

Вернуться

324

История русской армии, 1812–1864 гг. СПб., 2003, с. 333.

Вернуться

325

Тарле Е.В. Отечественная война 1812 года. Избранные произведения. М., 1994, с. 64–65.

Вернуться

326

Из мемуаров графа А.Х. Бенкендорфа. // Российский Архив. Мемуары, переписка, документы. Том XVIII., М. 2009, с. 287.

Вернуться

327

Целорунго Д.Г. База данных «Солдаты и офицеры русской армии – участники Бородинского сражения»: социальные портреты, поведение в бою, боевые отличия. // «Сей день пребудет вечным памятником…». Бородино 1812–2012. Материалы Международной научной конференции 3–7 сентября 2012 г. Можайск, 2013, с. 32, 35.

Вернуться

328

По российской армии, к примеру, см.: Банников К.Л. Антропология экстремальных групп. Доминантные отношения военнослужащих срочной службы Российской армии. Москва: Институт этнологии и антропологии РАН, 2002.

Вернуться

329

Тепляков С. Век Наполеона. Барнаул, 2011, с. 117–119.

Вернуться

330

Верне О. Указ. соч., с. 33.

Вернуться

331

Алексеев В.В. Повседневная жизнь Тарутинского лагеря глазами очевидцев. // Отечественная война 1812 года и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях. Сборник материалов XVIII Всероссийской научной конференции 22–23 октября 2011 года. Малоярославец, 2011, с. 22.

Вернуться

332

Там же.

Вернуться

333

Кадеты, гардемарины, юнкера. Мемуары воспитанников военных училищ XIX века. М., 2012, с. 57–58.

Вернуться

334

Данные на 1795 г.: Проскурякова Н.А. Россия в XIX веке: государство, общество, экономика. М., 2010, с. 48.

Вернуться

335

Тургенев Н. Россия и русские. М., 2001, с. 11.

Вернуться

336

Наполеон Бонапарт: pro et contra, антология. СПб., 2012, с. 690–691.

Вернуться

337

Карацуба И.В., Курукин И.В., Соколов Н.П. Выбирая свою историю. М., 2005, с. 275.

Вернуться

338

Дженкинс М. Аракчеев. Реформатор-реакционер. М., 2004, с. 74–76.

Вернуться

339

Рэй М.-П. Указ. соч., с. 414.

Вернуться

340

Саблуков Н.А. Записки Н.А. Саблукова / Пер. С.А. Рачинского, предисл. К. Военского. // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб., 1908, с. 34–36.

Вернуться

341

Проскурякова Н.А. Указ. соч., с. 43 (приводятся данные на 1795 г., далее процент дворян уменьшался).

Вернуться

342

Искюль С.Н. Война и мiр в России 1812 года. СПб., 2015, с. 101–103.

Вернуться

343

Человек без границ, № 3, 2009, с. 28.

Вернуться

344

Абалихин Б.С. Отечественная война 1812 года на Юго-Западе России. Волгоград, 1987, с. 44.

Вернуться

345

Война 1812 года и русская литература. Тверь, 1993, с. 130.

Вернуться

346

Абалихин В.С. Указ. соч., с. 42.

Вернуться

347

Военский К.А. Акты, документы и материалы для истории 1812 года. Т. I. СПб., 1909, с. 275.

Вернуться

348

Васильев А.А. Роялистский эмигрантский корпус принца Конде в Российской империи (1798–1799). В кн.: Великая Французская революция и Россия. М., 1989, с. 328.

Вернуться

349

Подробнее: Дружинина Е.И. Южная Украина в 1800–1825. М., 1970; Редер Р. Немецко-русское боевое содружество накануне освободительной войны. // В кн.: Освободительная война 1813 года против наполеоновского господства. М.: Наука, 1965; Фадеев А.В. К истории создания Русско-немецкого легиона в России в 1812–1813 гг. // В кн. Бессмертная эпопея. М.: Наука, 1988.

Вернуться

350

Переяславський О. Украінська збройна сила в Наполеоновских війнах 1812–1814. // Табор, 1933, № 19, 20; 1934, № 21, 22, 23, 25, 26.

Вернуться

351

Борщак I. Наполеон і Украïна: 3 невідомих документів із тогочасними іллюстраціями. Львів, 1937.

Вернуться

352

Нерсисян М.Г. Отечественная война 1812 года и народы Кавказа. Ереван: Ереванское Изд-во Ан. Армянской ССР, 1965, с. 82.

Вернуться

353

Там же, с. 274.

Вернуться

354

Вороновский В.М. Отечественная война 1812 г. в пределах смоленской губернии. СПб., с. 300.

Вернуться

355

Там же, с. 300–301; Л-вский Л.Я. Подневольный муниципал. // Исторический вестник, 1902, август, с. 406. В нашем распоряжении, кроме того, имеется следующий небезынтересный документ: «Именной реестр чиновникам, кои в 1812 году служили у французов, и несчастно пострадавшим: 1) майор Аристарх Борисович Каховский, 2) капитан Степан Григорьевич Телеснин, 3) капитан Павел Иванович, Конопатчиков, 4) штабс-капитан Петр Петрович Попов, 5) коллежский асессор Михаил Кузьмич Узелков, 6) титулярный советник Василий Матвеевич Яpоcлaвцев, который 13 июня 1813 года, поутру в 11 или 12 часов, застрелился сам, 7) титулярный советник Флор Герасимович Рожанко, 8) коллежский секретарь Григорий Никитич Петрунин, 9) поручик Василий Михайлович Трубников, 10) поручик Тимофей Семенович Мелещенков, 11) поручик Андрей Петрович Четыркин, 12) Семен Давыдович Эсмонт, 13) подпоручик Иван Михайлович Амболевский, 14) Tapacий Бородинец, 15) Косьма Иванович Смундовский, 16) Павел Иванович Молохов, 17) Cepгей Тимофеевич Щеченков, 18) прапорщик Захарий Владимирович Пашкевич, 19) Филипп Константинович Путято, 20) Николай Федорович Козлов, 21) Мартин Герасимович Прозаркевич, 22) поручик Павел Тимофеевич Краевский 23) поручик Иван Петрович Табеньков, 24) священник Леонтий Ширяев, 26) губернский секретарь Николай Григорьевичъ Великанов, 26) Павел Прокофьевич Ключарев, 27) Елисей Герасимович Селянинов, 28) Стефан Гаврилович Строев, 29) Александр Иванович Панов, 30) 14 класса Яков Павлович Пав, 31) Федор Прокофьевич Рагудин, 32) Николай Яковлевич Дроздовский, 33) Антон Жиркевич, 34) Симон Иванович Чапа, 35) Егор Михайлович Санко-Лешевич, 36) регистратор Лев Кузьмич Сныткин, 37) Иван Степанович Сутковский» (Л-вский Л.Я. Подневольный муниципал. // Исторический вестник, 1902, август, с. 418).

Вернуться

356

Вороновский В.М. Указ. соч., с. 301; Смоленский дневник с 1774 по 1834, священника Мурзакевича. В кн.: Никифр Адрианович Мурзакевич – историк города Смоленска. Спб., 1877, с. 62.

Вернуться

357

Вороновский В.М. Указ. соч., с. 303.

Вернуться

358

Там же, с. 304–305; Л-вский Л.Я. Указ. соч., с. 407.

Вернуться

359

Беляев В. К истории 1812 года. Письма маршала Бертье к принцу Евгению – Наполеону Богарне, вице-королю итальянскому. СПб., 1905, с. 61.

Вернуться

360

Православной энциклопедии. М., 2008, фрагменты из статьи 18-й.

Вернуться

361

Промыслов Н.В. Французское общественное мнение о России накануне и во время войны 1812 года. М, 2016, с. 213.

Вернуться

362

Мельгунов С.П. Указ. соч., с. 104–108.

Вернуться

363

Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001, с. 43–44.

Вернуться

364

Картины русской жизни. Столица и провинция первой половины XIX века глазами иностранцев. Дневники. Исследования. СПб., 2016, с. 45–46. Показательно, что книга о «России исконной», как мы узнаем из выходных данных издания, отпечатана не в России, а в стране-члене Евросоюза – в Латвии…

Вернуться

365

Н.В. Гоголь в русской критике: сборник статей. М., 1953, с. 246–247. Как все-таки отрадно, что подобное осталось в прошлом: ведь попы сегодня – это образец смирения, нравственности, утонченной эстетики; в наши дни среди них уже нет тех, кто стремится к обогащению, торговле и завладению выгодной недвижимостью…

Вернуться

366

Кюстин А. де. Россия в 1839 году. С.-Пб., 2008, с. 648.

Вернуться

367

Верне О. Указ. соч., с. 9.

Вернуться

368

Чаадаев П.Я. Философические письма. М., 2006, с. 246.

Вернуться

369

Нарышкина Н. 1812 год, граф Ростопчин и его время. СПб., 2016, с. 197–198.

Вернуться

370

Там же, с. 137.

Вернуться

371

Там же, с. 164.

Вернуться

372

Там же, с. 221.

Вернуться

373

Там же, с. 150.

Вернуться

374

Там же, с. 205.

Вернуться

375

Кургатников А.В. Указ. соч., с. 112.

Вернуться

376

Елизавета и Александр. Хроника по письмам императрицы Елизаветы Алексеевны… с. 312–313.

Вернуться

377

Подробнее по данному сюжету: Максимов Е.Н. Образ Христофора Кинокефала: Опыт сравнительно-мифологического исследования. // Древний Восток: К 75-летию академика М.А. Коростовцева. Сб. 1. М.: Наука, 1975; Полный православный богословский энциклопедический словарь. В двух томах. М., т. II, с. 2307.

Вернуться

378

Электронный источник: http://visionfor.livejournal.com/2016/09/25/

Вернуться

379

Петр Яковлевич Чаадаев: сборник. М., 2008, с. 83.

Вернуться

380

Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. СПб.: Наука, 1996, т. 15, с. 312–315.

Вернуться

381

Denis E. L'Allemagne. 1789–1810. P., 1896; Кауфман Г. Политическая история Германии в 19 в. СПБ., 1909; Beer A. Oesterreich und Russland in den Jahren 1804 und 1805. Wien, 1875; Robert A. L'idée nationale autrichienne et les guerres de Napoléon. P., 1933; Сироткин В.Г. Дуэль двух дипломатий. Россия и Франция в 1801–1812 гг. М., 1966; Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М., 1999; старая, но наиболее крупная работа по политике Франца фон Тугута: Vivenot A. Thugut und sein politisches System. Wien, 1870 и др.

Вернуться

382

Мартенс Ф. Собрание трактов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. Т. 11. СПБ., 1895; т. 14, СПБ., 1905; Внешняя политика России XIX и начала XX века. М., 1960, т. 1–2 (далее – ВПР) и др.

Вернуться

383

Correspondance de Frédéric-Cesar de La Harpe et Alexandre I. T. 1–2, Neuchâtel, 1979.

Вернуться

384

Николай Михайлович, Великий Князь. Император Александр I. М., 1999, с. 41.

Вернуться

385

Троицкий Н.А. Александр I и Наполеон. М., 1994, с. 65–73.

Вернуться

386

История внешней политики России. Первая половина XIX Века. М., 1999, с. 35.

Вернуться

387

ВПР, т. 1, с. 12.

Вернуться

388

Пресняков А.Е. Александр I. Петербург, 1924, с. 88–89.

Вернуться

389

Пресняков А.Е. Указ. соч., с. 92.

Вернуться

390

Correspondance de Fredéric-Cesar de La Harpe… t. II, p. 150–151 etc.

Вернуться

391

Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. М., 1986, с. 346.

Вернуться

392

История внешней политики России … с. 34.

Вернуться

393

Николай Михайлович, Великий Князь. П.А. Строганов. СПб., 1903, т. II, с. 94.

Вернуться

394

ВПР, т. 1, с. 70.

Вернуться

395

Там же.

Вернуться

396

Понасенков Е.Н. Неизбежно сбывшаяся история или критические точки истории России начала XIX века. // Труды научной конференции «Ломоносов – 2001». История. М., 2001, с. 30–31;

Вернуться

397

ВПР, т. 1, с. 51, 89. Здесь стоит упомянуть о небольшой статейке В. Безотосного (см. в сборнике: «Отечественная война 1812 года и российская провинция. События, памятники, люди». Малоярославец, 2003), на нескольких страницах которой автор решил рассказать о «прочности и перспективах «геополитического партнерства»» и о союзе России и Франции в 1807–1812 гг. Меня сильно удивило, что автор, считающий себя профессиональным историком, покусился раскрыть столь широкую тему на нескольких страницах, причем, выступая на конференции, чья тематика никак не касалась упомянутой темы. Но, главное: он почему-то решил раскрывать тему через критику моего письма в редакцию одного популярного политического еженедельника, причем само мое письмо (?) было посвящено некоторым идейным аспектам юбилея войны 1812 года! Подобное, разумеется, лестно для меня, но совершенно ненаучно и вообще позорно для самого Безотосного. Моему удивлению не было предела, ибо сначала нерадивый сочинитель сообщил нам, что проблема франко-русского союза «не являлась предметом обсуждения в историографии» (про многотомные труды, к примеру, А. Сореля, А. Вандаля, известные работы А.С. Трачевского знает любой студент – но Безотосный, очевидно, о них не слыхивал), затем о том, что современные исследователи называются не «российскими», а до сих пор «советскими» (интересно: с паспортом какой страны товарищ Безотосный выезжает в «капстраны»?); потом, что они (?) не поддерживают мнение «талантливого» (забавный термин) А.З. Манфреда о закономерности союза (в то время как после ухода из жизни Альберта Захаровича в отечественной историографии долго не было крупных специалистов по теме Наполеона вообще). Образованного читателя еще более может рассмешить вопрос тов. Безотосного: «были ли у союза перспективы» (видимо, автор просто позабыл о франко-русском союзе конца девятнадцатого века, об Антанте, о летчиках эскадрильи «Нормандия-Неман» и о сегодняшнем положении дел туристической и шопинговой истерики россиян в Париже и в Ницце, а главное, о союзе при Павле I и при самом Александре I)? Продолжу. Тов. Безотосный, к примеру, нагло передергивает: в 1805–1807 гг. Россия отнюдь не «принимала участие» в «антинаполеоновских» кампаниях, а была организатором антифранцузских коалиций – это принципиально разные формулировки (одна фальсифицирующая – другая научная); ну и тому подобная неряшливая чепуха из-под шариковской ручки товарища.

Вернуться

398

Троицкий Н.А. Указ. соч., с. 99.

Вернуться

399

Понасенков Е.Н. Экономические предпосылки кризиса тильзитской системы в России (1807–1812 гг.) и причины войны 1812 г. // Экономическая история. Обозрение, М., 2002, вып. 8, с. 139.

Вернуться

400

ВПР, т. 2, с. 36.

Вернуться

401

ВПР, т. 1, с. 50.

Вернуться

402

ВПР, т. 2, с. 452.

Вернуться

403

Там же, с. 146.

Вернуться

404

Понасенков Е.Н. К вопросу о характере «наполеоновских войн». // Труды научной конференции «Ломоносов – 2001». История. М., 2001, с. 209 и др.

Вернуться

405

Троицкий Н.А. Указ. соч., с. 98 и др.

Вернуться

406

ВПР, т. 2, с. 146–149 и др.

Вернуться

407

Там же, с. 150.

Вернуться

408

ВПР, т. 1, с. 50.

Вернуться

409

История XIX века. Под ред. проф. Лависса и Рамбо. М., 1938, т. 2, с. 83.

Вернуться

410

Блос В. Французская революция, С.-Пб., 1906, с. 389.

Вернуться

411

Чандлер Д. Указ. соч., с. 216.

Вернуться

412

ВПР, т. 1, с. 41.

Вернуться

413

ВПР, т. 2, с. 149.

Вернуться

414

От фр. indemniser – возмещать убытки.

Вернуться

415

Подробнее – см.: ВПР, т. 1, с. 89; История внешней политики России… с. 41 и др.

Вернуться

416

Блос В. Указ. соч., с. 401–402.

Вернуться

417

ВПР, т. 2, с. 149.

Вернуться

418

Аналогичная ситуация сложилась и в 1811 г., когда из-за нерешительности Пруссии Александр I не начал войну против Франции. Подробнее – см.: Понасенков Е.Н., Сироткин В.Г. Наполеоновские войны и русская кампания 1812 г. // Материалы IV научной конференции «Эпоха наполеоновских войн: люди, события, идеи», М., 2001; Понасенков Е.Н. О модернизации в изучении наполеоновских войн. // В кн.: Наполеон. Легенда и реальность. М., 2003.

Вернуться

419

История внешней политики России… с. 43–44.

Вернуться

420

Троицкий Н.А. Указ. соч., с. 97.

Вернуться

421

М.И. Кутузов. Сборник документов. М., 1951, т. 2, с. 27.

Вернуться

422

Соколов О. Ульмская операция 1805 года. // Орел, 1993, № 3, с. 14.

Вернуться

423

Гроза двенадцатого года. М., 1991, с. 535–536.

Вернуться

424

Ульянов Н. Александр I – император, актер, человек. // Родина, 1992, № 6–7, с. 139–147.

Вернуться

425

Николай Михайлович, Великий Князь. Император Александр I… с. 48 и др. Небезынтересным будет также указать и на то, что во время консультаций Александра с А. Чарторыйским (Чарторижским) периода 1803–1804 гг. обсуждались проекты нападения на Австрию и особенно на Пруссию! Последняя сильно раздражала князя Адама, который готов был втянуть Россию в любую кровавую авантюру. А дружбу царя с прусским королем он рассматривал как самый гибельный фактор внешней политики. См. об этом: Беседы и частная переписка между Императором Александром I с Кн. Адамом Чарторижским. М., 1912, с. 54–55 и др. Здесь весьма рельефно выступают характерные черты отечественной политики той эпохи: отсутствие четких приоритетов и подверженность влиянию традиционного экстенсивного пути развития, а также – фаворитизм.

Вернуться

426

Блос В. Указ. соч., с. 420.

Вернуться

427

ВПР, т. 2, с. 180–183.

Вернуться

428

Наринский М.М. Наполеон в современной ему российской публицистике и литературе. // История СССР, № 1, 1990, с. 129.

Вернуться

429

Экономическая история. Обозрение. // Под ред. Л.И. Бородкина. М., 2002, вып. 8. с. 132–140.

Вернуться

430

Термин «наполеоновские войны» появился вследствие яркости центральной личности эпохи, а затем укрепился еще и благодаря официальной пропаганде стран антифранцузской коалиции. Следует различать смыслы использования этого понятия в различных контекстах: только те кампании, в которых командовал лично Наполеон, либо его эпоха в целом, либо некоторые войны его эпохи, в которых с некорректной подачи некоторых авторов-пропагандистов обвиняют императора французов.

Вернуться

431

Следующая выдержка взята нами из блестящей речи Чарльза Джеймса Фокса (1749–1806), произнесенной им в английском парламенте против «Новой оппозиции» в конце 1802 года, где он красноречиво говорит о реальных «заказчиках» конфликта: «… я радуюсь миру, вся Англия ему радуется, так как он для нас благодатен, он дает нам шанс во всем обогнать Францию. Говорят, что народ хочет войны; нет, ее хотят одни журналисты, их крик это вовсе не голос народа… Говорят еще, что лондонские купцы желают войны. Не думаю. Они не столь бесчеловечны, чтобы для увеличения своих доходов желать всеобщих бедствий. Я скорее соглашусь на то, чтоб кровь моих сограждан пролилась в угоду какому-нибудь честолюбивому Александру, нежели на то, чтобы она лилась ради наполнения сундуков корыстолюбцев… Мир есть желание всех настоящих патриотов…» (Родина Т.А. Проблема войны и мира в британском парламенте. В кн.: Россия и Британия. Вып. 2. М.: Наука, 2000, с. 85–86). Но, к сожалению, тогда победила партия войны.

Вернуться

432

Такая форма блокады, которая осуществляется не постоянным присутствием флота в портах, а оставляет угрозу внезапного нападения на торговые суда.

Вернуться

433

История XIX века. Под. ред проф. Лависса и Рамбо. М., 1938, т. 1, с. 404.

Вернуться

434

Тюлар Ж. Наполеон, или миф о «спасителе». М., 1996, с. 170–171.

Вернуться

435

Документ опубликован на языке оригинала: Napoléon I. Correspondance. P., 1858–1869, t. 13, p. 555–557; русский перевод был опубликован не позднее 1834 года (см.: Записки г. Буриенна, государственного министра о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. СПБ., 1834, т. 4, ч. 7, с. 209–212).

Вернуться

436

Crouzet F. Le système continental et sesconséquences. // Napoléon et l’empire, v. II, P., 1968, p. 95.

Вернуться

437

Русская старина, 1899, кн. 4, с. 18–23.

Вернуться

438

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1986, с. 479.

Вернуться

439

Там же, с. 503; Rovigo. Mémoires, t. III, P., n. d., p.148.

Вернуться

440

Понасенков Е.Н. Правда о войне 1812 года. М., 2004, с. 102.

Вернуться

441

Markham F. Napoleon. N.Y., 1966, p. 156–163.

Вернуться

442

Fugier A. La Révolution francaise et l’Empire napoléonien. P., 1954, p. 233.

Вернуться

443

Бескровный Л.Г. Отечественная война 1812 года. М., 1962, с. 118. В этой связи, кстати, парадоксально звучит утверждение о том, что инициатива конфликта лежит целиком на Наполеоне. Следуя генеральному положению пропаганды о «теоретической» агрессивности Наполеона и не менее теоретической, априорной миролюбивости России, отечественные сочинители часто допускали нелепые ошибки. Смешно, но факт, что авторы коллективного учебного пособия для абитуриентов (Орлов А.С., Полунов А.Ю., Шестова Т.Л. и др. Пособие по истории отечества. М.: Простор, 2000, с. 162) называют коалицию 1792 года «антинаполеоновской»: таких претензий не выдвигал даже английский кабинет образца 1790-х гг.: ведь в ту пору у бедного корсиканского офицера не было больших аппетитов, чем… поесть. Авторы продемонстрировали абсолютное непонимание сути конфликта. Можно ли их называть профессиональными историками? Безусловно, нет: это позорные шуты, клоуны, которые должны быть изгнаны с работы в вузах и с книжных полок.

Вернуться

444

Сироткин В.Г. Континентальная блокада и русская экономика (обзор французской и советской литературы). // Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX века, М., 1969.

Вернуться

445

Троицкий Н.А. 1812. Великой год России. М.: Мысль, 1988, с. 29–30.

Вернуться

446

Карцов Ю., Военский К. Причины войны 1812 года. С-Пб., 1911, с. 44–59.

Вернуться

447

Подробнее – см.: Туган-Барановский М.И. Русская фабрика в прошлом и настоящем. М., 1938; Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. // Избранные произведения. Т. 2. М., 1965.

Вернуться

448

Предтеченский А.В. К вопросу о влиянии континентальной блокады на состояние торговли и промышленности в России. Известия АН СССР. Отд. общ. наук, Л. 1931, № 8.

Вернуться

449

Манфред А.З. Указ. соч., с. 460.

Вернуться

450

Тюлар Ж. Указ. соч., с. 175.

Вернуться

451

Соколов О.В. Битва двух империй. 1805–1812. М. – С-Пб., 2012, с. 347.

Вернуться

452

Исдейл Ч.Дж. Наполеоновские войны. Ростов-на-Дону – М., 1997, с. 256.

Вернуться

453

Необходимо учитывать, что цифры, приведенные нами выше – не единственный вариант: есть еще несколько методик подсчета. В ассигнациях картина выглядит следующим образом: 1807 г. – 100 млн, 1808 г. – 83 млн. Контрабанда учету практически не подлежит.

Вернуться

454

См. Понасенков Е.Н. Экономические предпосылки кризиса тильзитской системы в России (1807–1812 гг.) и причины войны 1812 г. // Экономическая история. Обозрение. / Под ред. Л.И. Бородкина. М., 2002, вып. 8.

Вернуться

455

Злотников М.Ф. Континентальная блокада и Россия. М.—Л., 1966, с. 304–305.

Вернуться

456

Блиох И. Финансы России XIX столетия. СПб., 1882, т. 1, с. 84.

Вернуться

457

Сивков К.В. Финансы России перед войной 1812 года. // Отечественная война и русское общество. Т. 2. М., 1911, с. 263 и др.

Вернуться

458

Хромов П.А. Экономическое развитие России в XIX–XX вв. 1900–1917. М., 1950, с. 435.

Вернуться

459

Сироткин В.Г. Финансово-экономические последствия наполеоновских войн и Россия в 1814–1824 годы. // История СССР, 1974, № 4.

Вернуться

460

Хромов П.А. Указ. соч., с. 446; Министерство финансов 1802–1902. Ч. 1. СПб., 1902, с. 620–621. Есть и несколько отличные от этих цифры (см.: РГИАП. Ф. 1152. Д. 219. ЛЛ. 2568, 92, 107. «Роспись о государственных доходах и расходах» на 1807–1811 гг.). Но сюда, видимо, не входит сумма на содержание милиции (612 000 чел.), набранной в 1806 г. для очередной агрессии против Франции. Ее бюджет в 1809 г. составил 3,2 млн руб. («экстраординарные» расходы). И таких экстраординарных статей было множество. Однако в любом случае нельзя пользоваться отрывочными и, как уже было доказано предшествующими исследованиями, фальшивыми данными газет, как это делают некоторые, я бы выразился, мелкие хулиганы, мародеры от науки.

Вернуться

461

Хромов П.А. Указ. соч., с. 440.

Вернуться

462

Внешняя политика России XIX и начала XX века. М., 1967, т. 5, с. 298; Понасенков Е.Н. Указ соч., с. 138.

Вернуться

463

См., к примеру, письмо С.Р. Воронцова: Бескровный Л.Г. Указ. соч., с. 117.

Вернуться

464

Карцов Ю., Военский К. Указ соч., с. 46.

Вернуться

465

Соколов О.В. Указ. соч., с. 355.

Вернуться

466

Хромов П.А. Указ. соч., с. 49, 435.

Вернуться

467

Записка о финансах, политике и торговле российского государства в 1810 году. // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете, М., 1868, кн. 4, с. 145.

Вернуться

468

Глинка С.Н. Записки, М., 2004, с. 302.

Вернуться

469

Дружинин Н.М. Дмитриев С.С. Революционное движение в России в XIX в. М.: Наука, 1985, с. 16.

Вернуться

470

Подробнее – см.: Трошин Н.Н. «Экономические последствия участия России в континентальной блокаде (постановка проблемы). // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы: Материалы XVII Международной научной конференции (Бородино, 5–7 сентября 2011 г.), Можайск, 2012.

Вернуться

471

Соколов О.В. Указ. соч., с. 360.

Вернуться

472

Там же, с. 356.

Вернуться

473

Это отнюдь не означает, что экономическая составляющая не является базовой для понимания исторических процессов. Такое понимание справедливо для факторов «longuedurée», к которым в нашем случае относятся явления более общего смысла: экономическое соперничество Англии и Франции, противостояние феодальной Европы и передовой Франции, недостаточное развитие национальных экономик Франции и России для эффективного взаимодействия после исключения Англии из торгового партнерства, инфляционные процессы в России и т. д.

Вернуться

474

С моей точки зрения, войну 1812 г. следует рассматривать как шестую антифранцузскую коалицию на фоне гражданской (крестьянской) войны в России.

Вернуться

475

История с началом испанской войны и «байонской ловушкой» не была столь «коварна» и проста, как повествуют некоторые авторы. Во-первых, правящая династия завела себя в тупик семейными неурядицами, и Наполеон заранее не знал исхода встречи. Кроме того, император был осведомлен о готовящемся вступлении Испании в антифранцузскую коалицию.

Вернуться