Иван Сергеевич Тургенев
Жид

…Расскажите-ка вы нам что-нибудь, полковник, – сказали мы наконец Николаю Ильичу.

Полковник улыбнулся, пропустил струю табачного дыма сквозь усы, провел рукою по седым волосам, посмотрел на нас и задумался. Мы все чрезвычайно любили и уважали Николая Ильича за его доброту, здравый смысл и снисходительность к нашей братье молодежи. Он был высокого роста, плечист и дороден; его смуглое лицо, «одно из славных русских лиц»[1], прямодушный, умный взгляд, кроткая улыбка, мужественный и звучный голос – всё в нем нравилось и привлекало.

– Ну, слушайте ж, – начал он. – Дело было в тринадцатом году, под Данцигом.{1} Я служил тогда в Е-м кирасирском полку и, помнится, только что был произведен в корнеты. Веселое занятие – сраженья, и походы – хорошая вещь, но в осадном корпусе очень скучно было. Сидишь себе, бывало, целый божий день в каком-нибудь ложементе,{2} под палаткой, на грязи или соломе, да играешь в карты с утра до вечера. Разве от скуки пойдешь посмотреть, как летают бомбы или каленые ядра. Сначала французы нас тешили вылазками, да скоро притихли. Ездить на фуражировку тоже надоело; словом, тоска напала на нас такая, что хоть вой. Мне всего тогда пошел девятнадцатый год; малый был я здоровый, кровь с молоком, думал потешиться и насчет француза и насчет того… ну, понимаете… а вышло-то вот что. От нечего делать пустился я играть. Как-то раз, после страшного проигрыша, мне повезло, и к утру (мы играли ночью) я был в сильном выигрыше. Измученный, сонный, вышел я на свежий воздух и присел на гласис.{3} Утро было прекрасное, тихое; длинные линии наших укреплений терялись в тумане; я загляделся, а потом и задремал сидя. Осторожный кашель разбудил меня; я открыл глаза и увидел перед собою жида лет сорока, в долгополом сером кафтане, башмаках и черной ермолке. Этот жид, по прозвищу Гиршель, то и дело таскался в наш лагерь, напрашивался в факторы,{4} доставал нам вина, съестных припасов и прочих безделок; росту был он небольшого, худенький, рябой, рыжий, – беспрестанно моргал крошечными, тоже рыжими глазками, нос имел кривой и длинный и всё покашливал. Он начал вертеться передо мной и униженно кланяться.

– Ну, что тебе надобно? – спросил я его, наконец.

– А так-с, пришел узнать-с, что не могу ли их благородию чем-нибудь-с…

– Не нужен ты мне; ступай.

– Как прикажете-с, как угодно-с… Я думал, что, может быть-с, чем-нибудь-с…

– Ты мне надоел; ступай, говорят тебе.

– Извольте, извольте-с. А позвольте их благородие поздравить с выигрышем…

– А ты почему знаешь?

– Уж как мне не знать-с… Большой выигрыш… большой…! У! какой большой…

Гиршель растопырил пальцы и покачал головой.

– Да что толку, – сказал я с досадой, – на какой дьявол здесь и деньги?

– О! не говорите, ваше благородие; ай, ай, не говорите такое. Деньги – хорошая вещь; всегда нужны, всё можно за деньги достать, ваше благородие, всё! всё! Прикажите только фактору, он вам всё достанет, ваше благородие, всё! всё!

– Полно врать, жид.

– Ай! ай! – повторил Гиршель, встряхивая пейсиками. – Их благородие мне не верит… ай… ай… ай… – Жид закрыл глаза и медленно покачал головою на право и налево… – А я знаю, что господину офицеру угодно… знаю… уж я знаю!

Жид принял весьма плутовской вид…

– В самом деле?

Жид взглянул боязливо, потом нагнулся ко мне.

– Такая красавица, ваше благородие, такая!.. – Гиршель опять закрыл глаза и вытянул губы. – Ваше благородие, прикажите… увидите сами… что теперь я буду говорить, вы будете слушать… вы не будете верить… а лучше прикажите показать… вот как, вот что! Я молчал и глядел на жида.

– Ну, так хорошо; ну, вот хорошо; ну, вот я вам покажу… – Тут Гиршель засмеялся и слегка потрепал меня по плечу, но тотчас же отскочил, как обожженный.

– А что ж, ваше благородие, задаточек?

– Да ты обманешь меня или покажешь мне какое-нибудь чучело.

– Ай, вай, что вы такое говорите? – проговорил жид с необыкновенным жаром и размахивая руками. – Как можно? Да вы… ваше благородие, прикажите тогда дать мне пятьсот… четыреста пятьдесят палок, – прибавил он поспешно… – Да вы прикажите…

В это время один из моих товарищей приподнял край палатки и назвал меня по имени. Я поспешно встал и бросил жиду червонец.

– Вецером, вецером, – пробормотал он мне вслед.

Признаюсь вам, господа, я дожидался вечера с некоторым нетерпением. В этот самый день французы сделали вылазку; наш полк ходил в атаку. Наступил вечер; мы все уселись вокруг огней… солдаты заварили кашу. Пошли толки. Я лежал на бурке, пил чай и слушал рассказы товарищей. Мне предложили играть в карты, – я отказался. Я был в волнении. Понемногу офицеры разошлись по палаткам; огни стали гаснуть; солдаты также разбрелись или заснули тут же; всё затихло. Я не вставал. Денщик мой сидел на корточках перед огнем и, как говорится, «удил рыбу». Я прогнал его. Скоро весь лагерь утих. Прошла рунда.{5} Сменили часовых. Я всё лежал и ждал чего-то. Звезды выступили. Настала ночь. Долго глядел я на замиравшее пламя… последний огонек потух наконец. «Обманул меня проклятый жид», – подумал я с досадой и хотел было приподняться…

– Ваше благородие… – пролепетал над самым моим ухом трепетный голос.

Я оглянулся: Гиршель. Он был очень бледен, заикался и пришепётывал.

– Пожалуйте-с в вашу палатку-с.

Я встал и пошел за ним. Жид весь съежился и осторожно выступал по короткой сырой траве. Я заметил в стороне неподвижную, закутанную фигуру.

Жид махнул ей рукой – она подошла к нему. Он с ней пошептался, обратился ко мне, несколько раз кивнул головой, и мы все трое вошли в палатку. Смешно сказать: я задыхался.

– Вот, ваше благородие, – прошептал с усилием жид, – вот. Она немножко боится теперь, она боится; но я ей сказал, что господин офицер хороший человек, прекрасный… А ты не бойся, не бойся, – продолжал он, – не бойся…

Закутанная фигура не шевелилась. Я сам был в страшном смущении и не знал, что сказать. Гиршель тоже семенил на месте, как-то странно разводил руками…

– Однако, – сказал я ему, – выдь-ка ты вон…

Гиршель как будто нехотя повиновался.

Я подошел к закутанной фигуре и тихо снял с ее головы темный капюшон. В Данциге горело: при красноватом, порывистом и слабом отблеске далекого пожара увидел я бледное лицо молодой жидовки. Ее красота меня поразила. Я стоял перед ней и смотрел на нее молча. Она не поднимала глаз. Легкий шорох заставил меня оглянуться. Гиршель осторожно высовывал голову из-под края палатки. Я с досадой махнул ему рукой… он скрылся.

– Как тебя зовут? – промолвил я наконец.

– Сара, – отвечала она, и в одно мгновенье сверкнули во мраке белки ее больших и длинных глаз и маленькие, ровные, блестящие зубки.

Я схватил две кожаные подушки, бросил их на землю и попросил ее сесть. Она скинула свой плащ и села. На ней был короткий, спереди раскрытый казакин с серебряными круглыми резными пуговицами и широкими рукавами. Густая черная коса два раза обвивала ее небольшую головку; я сел подле нее и взял ее смуглую, тонкую руку. Она немного противилась, но как будто боялась глядеть на меня и неровно дышала. Я любовался ее восточным профилем – и робко пожимал ее дрожащие, холодные пальцы.

– Ты умеешь по-русски?

– Умею… немного.

– И любишь русских?

– Да, люблю.

– Стало быть, ты меня тоже любишь?

– И вас люблю.

Я хотел было обнять ее, но она проворно отодвинулась.

– Нет, нет, пожалуйста, господин, пожалуйста.

– Ну, так посмотри на меня по крайней мере.

Она остановила на мне свои черные, пронзительные глаза и тотчас же с улыбкой отвернулась и покраснела.

Я с жаром поцеловал ее руку. Она посмотрела на меня исподлобья и тихонько засмеялась.

– Чему ты?

Она закрыла лицо рукавом и засмеялась пуще прежнего.

Гиршель появился у входа палатки и погрозил ей. Она замолчала.

– Пошел вон! – прошептал я ему сквозь зубы. – Ты мне надоел.

Гиршель не выходил.

Я достал из чемодана горсть червонцев, сунул их ему в руку и вытолкал его вон.

– Господин, дай и мне… – проговорила она.

Я ей кинул несколько червонцев на колени; она подхватила их проворно, как кошка.

– Ну, теперь я тебя поцелую.

– Нет, пожалуйста, пожалуйста, – пролепетала она испуганным и умоляющим голосом.

– Чего ж ты боишься?

– Боюсь.

– Да полно…

– Нет, пожалуйста.

Она робко посмотрела на меня, нагнула голову немножко набок и сложила руки. Я оставил ее в покое.

– Если хочешь… вот, – сказала она после некоторого молчанья и поднесла свою руку к моим губам.

Я не совсем охотно поцеловал ее. Сара опять рассмеялась.

Кровь меня душила. Я досадовал на себя и не знал, что делать. Однако, подумал я наконец, что я за дурак?

Я опять оборотился к ней.

– Сара, послушай, я влюблен в тебя.

– Я знаю.

– Знаешь? И не сердишься? И сама меня любишь?

Сара покачала головой.

– Нет, отвечай мне как следует.

– А покажите-ка себя, – сказала она.

Я нагнулся к ней. Сара положила руки ко мне на плечи, начала разглядывать мое лицо, хмурилась, улыбалась… Я не выдержал и проворно поцеловал ее в щеку. Она вскочила и в один прыжок очутилась у входа палатки.

– Ну, какая же ты дикарка!

Она молчала и не трогалась с места.

– Подойди же ко мне…

– Нет, господин, прощайте. До другого разу.

Гиршель опять выставил свою курчавую головку, сказал ей два слова; она нагнулась и ускользнула, как змея.

Я выбежал из палатки вслед за нею, но не увидел ни ее, ни Гиршеля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Лермонтов в «Казначейше».

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

Дело было в тринадцатом году, под Данцигом. – В конце 1812 – начале 1813 г. генерал Рапп собрал в крепости Данциг остатки «великой армии» в количестве около сорока тысяч человек. В январе 1813 г. части армии Витгенштейна – казачий отряд под командованием Платова – подошли к Данцигу, но по недостатку сил ограничились лишь наблюдением за крепостью. Правильная осада города продолжалась с августа до конца декабря 1813 г., когда французы капитулировали (см.: Богданович М. И. История войны 1813 года за независимость Германии. СПб., 1863. Т. I, с. 367–368).

Вернуться

2

Сидишь себе ~ в каком-нибудь ложементе… – По определению «Военно-энциклопедического лексикона» (изд. 2, 1852) «ложементы состоят из неглубокого рва и бруствера впереди»; они «служат для помещения стрелков, а иногда и орудий» во время осадных работ.

Вернуться

3

…и присел на гласис. – «Гласис – треугольная призматическая насыпь земли впереди наружного края рва укреплений» («Военно-энциклопедический лексикон»).

Вернуться

4

…напрашивался в факторы… – Фактор – комиссионер, исполнитель частных поручений.

Вернуться

5

Прошла рунда. – Рунда (от франц. la ronde) – ночной дозор, объезд постов, выставленных для охраны расположения войска.

Вернуться

Вернуться