Удивительная штука – память. Я говорю не о банальном старческом бахвальстве: "В деталях помню, что пятьдесят лет назад происходило. Тебя тогда и в проекте не существовало". И не о способности (точнее неспособности) запомнить девять цифр телефона. О другом.

В детстве (в первой его четверти) у меня был грузовичок. Игрушечный деревянный, выкрашенный васильковой краской. Предмет гордости (моей) и зависти друзей. Позже (лет через двадцать) выяснилось, что грузовичок был вовсе не мой. Он принадлежал соседскому мальчишке. "А ты, – рассказывала мама, – очень его вожделел. Хныкал и даже вступал в драки".

Вот так. Память мне "удружила", подправив некоторые несущественные (по её мнению) детали. Грузовичок стал-таки моим. Пластична память, и подстраивается под нас, как любящая жена – вот, что я хочу сказать. Недаром женского рода.

(Это вступление необходимо, поскольку дальше я буду описывать события, и приводить даты. Пользуясь услугами памяти.)

4 июля 2004 г.

Последнее (и самое яркое), что запомнилось в этот день – ботинок. Начищенный армейский ботинок. Он влетел мне в физиономию. Сдержано скрежетнули зубы, во рту появилась крошка и привкус железа. Лампочка сознания погасла.

Не могу сказать, что было приятнее вырубиться от начищенного ботинка. Полагаю, что грязный ботинок в этом отношении не менее эффективен. Мнение моё субъективно. Мама учила, что вещи нужно оценивать по изнанке: "Проверяй, как положены швы. Не болтаются ли нитки!", а обувь непременно должна быть чистой. "Даже если тебе придётся пересечь картофельное поле, твои туфли должны сиять!" И задавала вопрос, чем воспитанный человек отличается от невоспитанного?

– Чем? – переспрашивал я, заранее зная ответ.

– Отношением к обуви.

Подозреваю, что в сложной иерархической системе моей мамы, чистоплотность занимала одну из верхних строчек. Где-то между почитанием святой троицы (не сочтите за богохульство) и любовью к Анне Ахматовой. Мама была сложно организованной личностью.

Однажды мне удалось её удивить. Я купил пластинку Элвиса Пресли и дал ей послушать. Пение короля рок-н-ролла не впечатлило Аэлиту Никандровну (так звали мою маму). "Слишком много извергается бестолковой энергии, – заметила. – Настоящий художник должен быть чуть ленив", – резюмировала она. Тогда я процитировал Элвиса: "Всё, что негр может сделать для меня – это купить мои записи и почистить мне ботинки".

Мама была сражена проницательностью исполнителя.

В ту пору я работал на почте.

Когда я мысленно произношу эту фразу, то непременно слышу звон бубенцов, скрип полозьев и завывание ветра. В макушках вековых елей клубится песня:

Когда я на почте служил ямщиком,

Ко мне постучался косматый геолог.

И, глядя на карту на белой стене,

Он усмехнулся мне.

Я представляюсь себе этим дремучим геологом. Крепким физически (что достоверно), косматым (что соответствует действительности только частично), с бесноватыми маленькими глазами и грязными ногтями на обветренных пальцах.

Вероятно, воображение рисует всё то, чего мне недостаёт.

На самом деле моя работа совсем иная. Она примитивная – если судить строго и однобоко. Трижды в неделю приходит машина с корреспонденцией. Мне (как физически сильному) достаются посылки. Это изумляет, ибо редко встречаются отправления тяжелее пяти килограмм. Чаще всего – маленькие бандерольки. Я должен рассортировать их по видам и на каждой крупно прописать адрес. Адрес на боку (на белой бумажке) уже есть, но продублировать необходимо: "Чтобы не ошибиться", – так говорит заведующая отделением. Делается это чёрным толстым маркером, и кодируется специальным образом.

Кодировать я люблю. Это напоминает о шпионах и детективных историях.

Можно написать адрес: "улица Ленина, дом 5, квартира 21". Но это не интересно. Я пишу так: "У/Л-на/5/21", используя самый простой код. Можно чуть усложнить: "У-Лн-А-5-21". Букву "н" можно исключить, а после "У-Л-А" написать восклицательный знак. Это добавит эмоций и превратит простую посылку с сухофруктами (например) или вениками (как вариант) в праздничную весть: "УРА! Идём в баню!"

Это, своего рода игра. Когда я рассказал о ней маме, она не больно хлопнула меня по затылку и опустила уголки рта. Сказала, что у меня проблемы с кариотипом: "У обычного типового дауна, – заверила, – сорок семь хромосом, вместо положенных сорока шести. У тебя, Илья, их сорок шесть с половиной. В клинику тебя не возьмут, но и обитать среди людей тебе противопоказано".

Я не обиделся. Я не умею обижаться на Аэлиту Никандровну. Ах да, забыл представиться, меня зовут Илья. Илья Раскольников. Мне двадцать четыре года. Мы живём вдвоём с мамой.

Затем мама сетовала, что жить мне будет трудно (по её мнению, "личность должна осваивать жизнь, а не преодолевать её"), что я с трудом поддаюсь дрессуре и воспитанию, и что почта – мой потолок. Она произнесла эту фразу с какой-то неестественной, почти жалостливой интонацией, и это меня удивило. Мама всю жизнь проработала завучем в школе, и человеколюбие трансформировалось в её душе в нетрадиционные труднопостижимые формы.

Мы жили в одноэтажном бревенчатом доме на две семьи. Я называл его избой, мама – квартирой. Дом имел два входа (с противоположных сторон) и большую кирпичную печку посередине. Эта печь объединяла нас с соседями единой трубой. Если Иосиф (наш сосед, мама называла его Извилистый Иосиф, за косоглазие) протапливал свою половину печи дубовыми чурками, часть тепла доставалась нам. Мы в этот день могли не топить.

За это (за эти маленькие "печные" подачки) мама выучила соседского мальчонку французскому языку. Много позже, я сообразил, что это была изощрённая форма мести. Маленький чернявый кучерявый Исик донимал родителей картавой речью, внушая мысли, что где-то на земном шаре живёт Прекрасное. Что слово Шампань совсем не о бутылке перед Новым годом, что Гасконь, Париж и Монмартр существуют в природе. А croissant (круассан, фр.) можно потрогать руками, окунуть в кофе и съесть… а не только о нём подумать.

Когда-то (задолго до моего рождения) наш дом располагался в Деревне. Деревня эта имела название (ныне утраченное) и много-много жителей. Кроме того, имелись: сельмаг, церковь, мельница, коопторг, ферма, приход, колхоз и клуб (эти объекты-понятия понятия сменяли друг друга в пространстве и времени). Затем Город разросся, а Деревня, напротив, измельчала. Теперь наше "семейное поместье" считается окраиной. Яблоки исчезают с яблони задолго до созревания (балуются мальчишки из высотки), картофель сажать не имеет смысла, ибо он попадает на стол посторонним личностям.

От моего дома до Почты (позвольте я буду писать это слово с заглавной буквы) четыре километра. Это если по прямой, по Гуглу. Я иду вдоль железной дороги, прямо по шпалам (помните, заветы о чистоте обуви?) и получается пять с половиной километров.

Кто-то скажет, что это далеко. Возражать я не стану, но для меня этого расстояния не существует. Как только я ступаю на смуглые пропитанные шпалы, время исчезает. Я попадаю в волшебную страну, в которой я мечтаю.

Если рассказать о моих фантазиях Аэлите Никандровне, то она убедится, что у меня сорок шесть полных хромосом и ещё три четвертинки. И от дауна меня отделяет всего одна четверть.

Простые люди мечтают о вещах осязаемых: о высокой зарплате, о жене ближнего, о выигрыше в лотерею или (если касаться печального) о выздоровлении. Я мечтаю абстрактно. Обо всём и ни о чём. Вижу бабочку и мечтаю вспорхнуть над цветком. Мечтаю, как кузнечик подпрыгнуть выше головы (что отрицает народная мудрость). Хочу почувствовать зимнюю стужу лапками снегиря, и расплываюсь всеми клочками своего организма, превращаясь в кудрявое облако.

"Интересно, а облаку видно Северный полюс? Может оно полюбоваться сиянием?"

До Почты я дохожу за час. Редко когда за полтора. "Опять варежку разевал?" – спрашивает в таких случаях заведующая отделением. Грозит лишить меня премии из-за систематических опозданий, однако никогда этого не делает. Это тяжелая кряжистая по-своему красивая женщина. Просто её красота ближе австрийскому гренадёру, нежели славянской женщине. Природа перепутала эпохи и стили, но переделывать не стала, оставила как есть.

Я любил заведующую. Не в духовном смысле, а в самом простом, плотском. Время от времени она требовала задержаться после работы, и я оставался. Сторож (дедушка Аркадий) прекрасно понимал причину этих "сверхурочных". Поднимал черенок лопаты и елозил кулаком вверх и вниз, демонстрируя суть процесса. "Держись Илюха! – подмигивал. – Жарь её, стерьву, как сидорову козу!"

Всё происходило в кабинете, на маленьком неудобном диванчике. Я наблюдал, как прогибаются пружины и ждал, что ножки сломаются. Мы рухнем на пол, как вавилонская башня.

На Почте я познакомился с Князевым. У меня никогда не было (и, наверное, уже не будет друзей), но Сарон Васильевич наиболее приблизился к этой удивительной человеческой "должности".

Во многих смыслах, это был неординарный человек. Личность. И наше знакомство состоялось весьма экзотически – с крупного скандала. Он явился в отделение связи, предъявил паспорт и потребовал, чтобы ему выдали посылку.

Дело было зимой (или поздней осенью… или ранней весной), помню, что за окном висело кошачье желтое око уличного фонаря, в комнате гудели лампы дневного света, а я сидел на "выдаче". Выдача – некрасивое слово и я заменил его романтическим "на выданье".

– Ну? – нетерпеливо спросил Князев. Постучал монеткой по стойке.

Это был категорически среднего роста пожилой человек. Тёмные волосы с проседью, густые брежневские брови, сверкающие энергией глаза. Худоба Князева граничила с болезнью, однако не переступила последнего рубежа.

– Да? – в свою очередь спросил я.

– Где она? – Князев.

– Кто? – я.

– Посылка?

– Какая?

На нас оглянулась "пенсионная" старушка (она явилась за пенсионной мздой). Охнула, и перешла в другое окно, чутьём разумея скорую драку.

– Моя посылка! – прошипел Князев, ещё сдерживаясь, но уже багровея.

Я никак не мог взять в толк, чего от меня хочет этот "нервный гражданин" и почему он кипятится? Не далее, как сегодня утром, я разобрал все посылки и "закодировал" адреса. Их было (посылок) немного, и посему я прекрасно помнил адреса и фамилии. Князев среди них не значился.

– Вам нет корреспонденции.

– Почему?

Задав этот вопрос, Князев нахмурился. Мои губы, в противоположность, расползлись. Я задумался, как ответить на этот вопрос?

Откуда я мог знать, почему? Почему ему нет посылки? Тем более из Англии? "Быть может, она сгорела или утонула в Ламанше… или в Европе случилось наводнение, и картонный ящик плывёт сейчас по Рейну и в ус не дует… А быть может, посылка поступит послезавтра…"

Я не озвучил своих предположений, но часть из них отразилась на моём лице (вероятно). Князев решительно и по-змеиному проворно просунул руку, откинул задвижку и проник внутрь отделения. Сказал, что должен убедиться сам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.