Андрей Петухов
Ледяной поход генерала Корнилова

Предисловие
Воскрешение памяти

22 февраля 2018 г. минуло 100 лет со дня выступления четырёхтысячной Добровольческой армии генерала Л. Г. Корнилова из Ростова в 1-й Кубанский (Ледяной) поход. Около 1050 вёрст прошли добровольцы за 80 дней, из них 44 дня вели бои. Поход называли Кубанским, потому что проходил он в основном на кубанской земле, или Корниловским, поскольку большую часть похода Добровольческую армию возглавлял генерал Л. Г. Корнилов, а Ледяным – за взятие станицы Новодмитриевской в исключительно тяжёлых погодных условиях.

Внешне являясь региональной операцией небольшой боевой части, Ледяной поход феноменальным образом оказал колоссальное влияние на ход всей Гражданской войны в России. Для Белого движения он приобрёл значение Эвереста духа, символа подвига и эталона преданности Белой идее. В дальнейшем в белоэмигрантской среде он всегда оставался предметом идеологической ценности. Свой нравственный смысл Ледяной поход не исчерпал и по сей день.

По его итогам разрозненные контрреволюционные отряды на Юге России сплотились вокруг Добровольческой армии, став организованной силой, способной влиять на ход событий в масштабах всей страны. Добровольчество из стихийного антисоветского протеста небольшой части офицерства и штатской интеллигенции выросло в заметное общественно-политическое течение.

Первопоходники стали кадровой основой для последующего развёртывания белогвардейских частей. Из их среды вышло много крупных военачальников и политических деятелей. В ходе Гражданской войны на Юге России они занимали немало ключевых постов в командных высотах белых армий.

Учреждённый 21 сентября (4 октября) 1918 г. генералом А. И. Деникиным знак Ледяного похода стал наиболее почитаемой наградой Белого движения, а изображённый на знаке клинок светлого меча, объятый терновым венцом, – его эмблемой.

Благодаря участию в походе значительного числа представителей военной и штатской интеллигенции, оставившей богатое литературное наследие, Ледяной поход обернулся легендой Белого движения.

Однако, если в белоэмигрантской литературе Ледяному походу отводилось почётное место, то в Советской России о нём было мало что известно широкой общественности. Идеологически выверенная, завуалированная ложь или завеса молчания долгие десятилетия окружали эти события, когда сквозь хор советской историографии не могли пробиться голоса белоэмигрантов-мемуаристов. Их труды ничтожными тиражами издавались за рубежом, в основном в 20-х – 50-х годах XX века, и выборочно переиздавались в России, по большей части в постсоветское время.

Книга «Ледяной поход генерала Корнилова» освещает ряд ключевых событий в канун ухода Добровольческой армии из Ростова и подробно рассматривает период самого похода. Пристальное внимание автор уделял детальному описанию всех походных боевых действий добровольцев. Значительное место в материале отводится вождям Добровольческой армии генералам Л. Г. Корнилову и М. В. Алексееву и их ближайшим помощникам генералам А. И. Деникину, И. П. Романовскому, С. Л. Маркову и А. П. Богаевскому. Но главные герои книги – рядовые добровольцы: молодое офицерство, юнкера, кадеты, студенты, гимназисты, простые казаки и горцы. Отдельная глава посвящена обстоятельствам гибели генерала Л. Г. Корнилова. В качестве источников использовались воспоминания участников описанных событий с обеих сторон конфликта, но в большей степени белоэмигрантская литература, малоизвестная широкому кругу любителей отечественной истории.

Из-за немногочисленности Добровольческой армии, насчитывавшей в то время в своих рядах от 3–4 до 6–7 тысяч бойцов, и будучи изолированной от внешнего мира кольцом революционных войск, добровольцы не могли в феврале – апреле 1918 года существенно влиять на развитие военно-политических событий в общероссийских масштабах. Однако авторитет крупных военачальников Русской Императорской армии, генералов Л. Г. Корнилова и М. В. Алексеева, возглавивших добровольцев, уже тогда ставил Ледяной поход в разряд заметных событий.

Ещё на этапе обороны Донской области, с ноября 1917 г. по начало февраля 1918 г., Добровольческая армия стала самой организованной, боеспособной и непримиримой контрреволюционной организацией в казачьих землях. В то же время силы были слишком неравны, и петля революционных войск стремительно сжималась вокруг добровольческих частей. До первых дней февраля у генерала Л. Г. Корнилова ещё теплилась надежда удержаться в Ростове, однако стремительное наступление двадцатитысячной армии Р. Ф. Сиверса и разгром Батайского добровольческого отряда частями А. И. Автономова развеяли последние надежды.

Остаться в Ростове для добровольцев означало обречь себя на гибель в уличных боях, и генерал Л. Г. Корнилов 9 (22) февраля увёл Добровольческую армию из города. Войска А. И. Автономова замитинговали и не выполнили указание В. А. Антонова-Овсеенко закрыть дорогу на станицу Ольгинскую, что спасло добровольцев от полного окружения и разгрома.

Так начинался легендарный Ледяной поход Добровольческой армии, на 80 % состоявшей из офицеров, юнкеров, кадет и студентов. За что они воевали? Разумеется, у них имелась идейно-политическая платформа. В основном это были республиканцы и монархисты. Остро переживая слом векового социально-политического уклада страны, они воевали против революционного беззакония и шли за тем вождём, которому доверяли.

Для многих первопоходников Добровольческая армия являлась ковчегом в бурном океане революционного безвременья. Доверившись генералу Л. Г. Корнилову, они не знали, выплывет ли их корабль из штормового смерча Гражданской войны и к каким берегам его прибьёт. С отчаянием обречённых пробивались добровольцы от станицы к станице. О победе они не помышляли; она если и виделась, то в отдалённом будущем. Да было бы и странно предаваться думам о ней, когда вся страна признала советскую власть. И лишь в казачьих землях сохранились крохотные островки контрреволюции…

Повествуя о Гражданской войне, невозможно обойти тему её невиданной кровожадности. В книге приводятся свидетельства участников Ледяного похода с описанием нескольких наиболее трагических эпизодов и сделана попытка их анализа.

Сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему прозреть весь ужас Гражданской войны, весь её исполинский размах, всю людоедскую глубину падения?.. Для этого мало к очередной крупной исторической дате наспех пролистнуть учебник истории, чтобы в общих чертах освежить в своём сознании картины былого лихолетья.

Труден путь воскрешения памяти об этом времени. Давно нет в живых свидетелей событий, а их воспоминания часто не свободны от личных пристрастий, многие документы той эпохи утрачены, а иные до сих пор недоступны для исследователя. Сто лет минуло с тех пор, всего сто, а мы так многое уже забыли, почти забыли… А ведь были реки крови, океаны слёз, многолетние страдания народов России… И нет меры весов, способной оценить величину этих скорбей!

Чтобы обличить Зло до самых его корней, чтобы никогда впредь не повторилась братоубийственная бойня начала XX столетия, автор книги попытался, бережно прикасаясь к материалу, последовательно и честно рассказать о драматических событиях вековой давности.

Автор выражает благодарность Игорю Борисовичу Иванову и Михаилу Евгеньевичу Никишину за помощь в сборе материала для этой книги, а также военному консультанту капитану 2-го ранга запаса Н. Е. Комарову.

Часть первая
Последние дни обороны Ростова

Глава первая
Батайский отряд

Выходу Добровольческой армии генерала Корнилова из Ростова в 1-й Кубанский (Ледяной) поход предшествовала череда драматических событий и неудач на фронте.

29 января (11 февраля) 1918 года в Новочеркасске, в атаманском дворце, после заседания войскового правительства застрелился атаман Всевеликого Войска Донского генерал-лейтенант Каледин. Многое высказал он этим выстрелом…

Призванный управлять Донской областью в период революционного лихолетья, он не сумел поднять Тихий Дон на борьбу с советской властью и объединить вокруг себя контрреволюционные силы. Защита казачьей области держалась лишь на малочисленных добровольческих формированиях и на небольших партизанских отрядах. Фронт под Новочеркасском агонизировал, и, считая положение безвыходным, атаман свёл счёты с жизнью. Генерал Корнилов с четырёхтысячной Добровольческой армией ещё надеялся удержать Ростов, но надежды эти таяли с каждым днём…

В середине января для наступления на Ростов с юга красное командование собрало крупный отряд под командованием А. И. Автономова, по разным данным силой от 2,5 до 5–6 тысяч пехоты с артиллерией. В отряд вошли части ставропольского гарнизона, в основном чины бывшего 112-го запасного полка. По пути к ним присоединились части бывшей 39-й пехотной дивизии.

В 12 верстах южнее Ростова располагалась крупная узловая железнодорожная станция Батайск и большое селение, где жили в основном железнодорожники. В массе своей они сочувствовали большевикам и готовили восстание в помощь революционным войскам.

До второй половины января от Добровольческой армии в Батайске стоял лишь усиленный караул. В двадцатых числах из Ростова прибыл спешенный ударный кавказский кавалерийский дивизион полковника Ширяева и 10 пехотных офицеров из 2-го офицерского батальона. Дивизион насчитывал около 120 человек и располагался в железнодорожном эшелоне. Он нёс дозорную службу на станции Батайск, которая имела 5–6 железнодорожных путей и множество мастерских и складов. Полковник Ширяев находился в здании вокзала, поддерживая телефонную связь с Ростовом и постами, выставленными на юг, вплоть до станции Каяла, которую вскоре пришлось оставить ввиду приближения красных войск.

Со станции в селение Батайск полковник Ширяев время от времени отправлял патрули. Накануне восстания железнодорожников, 29 января (11 февраля), патруль из девяти человек подвергся вооружённому нападению. На станции слышали сильную стрельбу. «Высланный туда взвод нашёл на месте стычки весь состав патруля лежащим на земле в обезображенном виде от пулевых и штыковых поражений и ударов прикладами. Восемь было убито; девятый тяжело ранен и впоследствии выздоровел»[1]. Нападавших найти не удалось. Белые взяли заложников и потребовали выдать виновных, однако дальнейшие события ближайших дней коренным образом изменили фронтовую обстановку, и расследование инцидента пришлось прекратить.

Полковник Ширяев немедленно сообщил о случившемся в Ростов, и на другой день в Батайск приехал генерал Марков, назначенный руководить обороной Ростова на Южном фронте. Он ознакомился с обстановкой, как мог, приободрил добровольцев и пообещал прислать подкрепление.

Изуродованные тела убитых в Батайске добровольцев отправили в Ростов. По требованию донских властей, опасавшихся новой вспышки волнений в городе, хоронили погибших скромно, почти тайком.

31 января (13 февраля) на станцию Батайск прибыла обещанная генералом Марковым помощь – морская рота, численностью от 60 до 80 человек. Командовал ею герой Цусимы, кавалер Георгиевского оружия, решительный и храбрый офицер капитан 2-го ранга Потёмкин. Костяк роты составляли человек 30 морских офицеров и гардемарин, остальные – гимназисты и воспитанники Ростовского мореходного училища. Моряки имели свою отличительную форму одежды. «Мы носили обыкновенную сухопутную форму с морскими погонами – золотыми и черными просветами, – вспоминал один из участников событий В. С. Эльманович, – и добровольческий трехцветный шеврон на рукаве, сверх которого находился Андреевский флаг, размером 11/2 × 2 дюйма»[2]. С моряками приехали 2 орудия юнкерской батареи, установленные на железнодорожных платформах. Для лучшего управления действиями морской роты в пехотных операциях в неё передали несколько офицеров кавалерийского дивизиона.

Так за день до массированного наступления красных окончательно сформировался в Батайске отряд полковника Ширяева общей численностью около 200 человек при 4 пулемётах и 2 трёхдюймовых орудиях. Он разместился у здания вокзала, в южной части станции. Дозоры и посты охраняли эшелоны и станцию, а на платформах у орудий находились дневальные.

Наступила тревожная ночь на 1 (14) февраля. На улице стоял трескучий мороз. Ледяные степные ветры пробирали до костей. Люди в дозорах и на постах быстро замерзали, и приходилось проводить частые смены. В сторону Ростова на версту тянулись погружённые во тьму забитые вагонами железнодорожные пути, мастерские и электрическая станция – вокруг них ни души. Лишь в помещениях депо виднелись огни, рядом с ними изредка появлялись железнодорожники, шипели паровозы, выпуская дым и пар.

В южном направлении, откуда ожидали красных, тоже царила жутковатая тишина. Боевые действия тогда велись в основном вдоль железной дороги, и, пока оставалась связь с ближайшей станцией, положение считалось надёжным. Той ночью связь оборвалась… Полковник Ширяев немедленно отправил в разведку к станции Каяла паровоз с дозором во главе со старшим лейтенантом Потоловым[3]. Он вскоре вернулся с плохими новостями – станция занята красными, которые обстреляли дозорный паровоз.

Рассвело. Мороз не унимался. Шквальный ветер стучался в окна вокзала. Внезапно вой паровозных свистков и гудков мастерских взорвал тишину, возвещая о восстании железнодорожников. Зловещий гул продолжался несколько минут, за ним последовал треск винтовочных выстрелов. Между вагонами засвистели пули. Дозоры сообщили, что из села Батайск показались вражеские цепи.

Готовые к такому повороту событий, части отряда стали разворачиваться для отражения атаки. Морская рота расположилась у вокзала. Два пулемёта установили на перроне за баррикадами, выстроенными из тяжёлых багажных вагонеток, остальные пристроили в окнах здания вокзала. У окон расположились и стрелки. По линии железной дороги, прикрываясь вагонами, развернулся ударный дивизион. Но его цепь в 120 бойцов могла держать фронт не более 500 метров. Командир отряда понимал, что в такой ситуации окружение неизбежно.

Полковник Ширяев связался по телеграфу с Ростовом. В ответ на доклад о положении на фронте поступил приказ – держаться до подхода подкрепления. Затем связь оборвалась… Понимая, что вражеское кольцо вот-вот сомкнётся, командир отряда решил отправить артиллеристов в тыл. Как только состав с двумя орудиями тронулся, выяснилось, что все стрелки на пути переведены. Под градом пуль штабс-капитан Межинский бросился к стрелкам и открыл путь составу. Вскоре артиллеристы сумели вырваться из района станции на безопасное расстояние.

Имея не менее чем десятикратное превосходство в живой силе, красные окружили отряд полковника Ширяева, теснили его, пытаясь сжать огневое кольцо, но атаковать не решались. Шла интенсивная перестрелка. Во время отхода добровольцев к зданию вокзала погибли лейтенант Адамиди[4] и мичманы Петров и Мельников[5]. «Я, мичман Тихомиров и еще несколько человек из дивизиона защищали наш левый фланг станции, стреляя по наступающим и прикрываясь вагонами, – вспоминал начало боя А. П. Ваксмут, – но в 9 часов утра я уже тащился на станцию с повисшей рукой – разрывная пуля раздробила мне левое плечо, а за мною сейчас же притащился и Тихомиров с простреленной в двух местах ногой. В дивизионе был врач, который и перевязал нас. Потеряв много крови, я не мог уже ходить, и пришлось улечься на носилки»[6]. От жестокого огня красных дивизион нёс ощутимые потери и постепенно стягивался к вокзалу. Раненые заполнили помещения 1-го и 3-го класса, располагаясь на полу.

Около 11 часов от станции Каяла подошли три поезда и остановились в 2–3 верстах от Батайска. Из двух эшелонов высадилось не менее 1500 пехоты. И по численности, и по качественному составу это был серьёзный противник, способный вести боевые действия по всем правилам военной науки. Выше отмечалось, что отряд состоял в основном из нижних чинов бывшего 112-го запасного полка и бывшей 39-й дивизии. В рядах отряда находилось и несколько офицеров.

Главные силы прибывшего с эшелонами отряда густыми цепями пошли на селение Батайск, охватывая станцию с юго-запада и соединяясь с восставшими в селении Батайск. Теперь силы красных удвоились, и они готовились к решительной атаке.

Вдруг на вокзале раздался телефонный звонок. Полковник Ширяев взял трубку. На другом конце провода – красные.

– Кто у аппарата? – спросил командир отряда.

– Сдавайтесь! – последовал ультимативный ответ. – Сдавайтесь! Или мы придём и всех перевешаем!

– Приходите… – резко оборвал разговор полковник Ширяев и бросил трубку.

И красные пошли. Они обрушились всей своей пятитысячной массой на позиции добровольцев. Их головной блиндированный поезд при поддержке 500 штыков пехоты медленно двинулся вперёд, стреляя из пулемётов и установленного на нём орудия. Выждав, когда вражеские цепи подошли на расстояние менее версты, морская рота открыла по ним убийственный огонь из пулемётов. Красноармейцы заметались, остановив наступление, и залегли. Их бронепоезд тоже встал и усилил артиллерийскую стрельбу, пытаясь подавить пулемёты белых.

Пули вкруговую били в стены вокзала. Кирпичи, штукатурка и стёкла обильно сыпались на многочисленных раненых, умножая их страдания. Один из снарядов угодил в здание, перебив и переранив несколько человек. «Здесь был ранен капитан 2-го ранга В. Потёмкин, которому картечь выбила правый глаз и застряла в мозгу, – свидетельствует В. С. Эльманович. – Когда бронепоезд подходил, то наши пулеметы открывали ураганный огонь, и он принужден был отступать»[7].

В это время, пользуясь удобным моментом, красные цепи вновь поднялись и бросились вперёд. Снаряды разбивали в щепы вагоны, которыми прикрывались моряки, но они продолжали вести нещадный ружейный и пулемётный огонь. Не доходя до вокзала всего 200 или 300 шагов, упираясь в стену огня, красные цепи вновь встали. Затем, не выдержав накала боя, они в беспорядке откатились версты на две назад. В то же время бронепоезд по-прежнему находился на расстоянии полуверсты от вокзала и продолжал артиллерийским огнём безнаказанно громить позиции ударного дивизиона и морской роты. «Красные обошли нас со всех сторон, – писал А. П. Ваксмут, – и в течение дня их броневик с одной пушкой подходил вплотную и громил нас. Сыпались кирпичи и стекла, и пули бились в стены со всех сторон. Таких атак в течение дня было четыре…»[8] Во второй половине дня и на фронте морской роты и с флангов, где держал оборону ударный батальон, наступление красных захлебнулось.

Хотя все атаки добровольцам удалось отбить, их положение оставалось отчаянным – вражеское кольцо сжалось, патроны на исходе, потери в отряде неуклонно росли. Он оказался заперт на крохотном пятачке вокруг здания вокзала. Добровольцы ожидали новых атак, уповая на обещанную помощь из Ростова. И с каждым часом их надежды таяли… «Но вот, около красного бронепоезда стали рваться снаряды: это стреляли орудия отошедшего к Ростову взвода юнкерской батареи, наблюдатели которого заметили бронепоезд. Несколько разрывов и… прямое попадание в паровоз…[1]»[9] Пользуясь удачным моментом, морская рота немедленно организовала вылазку с целью утолить патронный голод и заставить замолчать оставленный без прикрытия отступившей пехотой, подбитый красный бронепоезд.

Добровольцы сумели подобраться к паровозу на довольно близкое расстояние и внезапно ударили в штыки. Закипел упорный рукопашный бой. В жестокой схватке белые моряки перекололи всех артиллеристов и пулемётчиков, а паровоз бронепоезда привели в негодность. В отряд они вернулись с богатой добычей – увешанные пулемётными лентами и с приличным запасом винтовочных патронов. На вокзале их встретили с нескрываемой радостью. Однако положение добровольцев оставалось критическим. Они продолжали надеяться на спасительную помощь.

Пока Батайский отряд в полном окружении отбивал яростные атаки красноармейцев, шедший ему на выручку юнкерский батальон во главе с генералом Марковым пытался прорвать красный фронт со стороны Ростова. Но жидкая цепь юнкеров натолкнулась на густые массы красной пехоты и, получив фланговый удар со стороны селения Батайск, отошла назад.

Вскоре юнкера сами вынуждены были перейти к глухой обороне. Генерал Марков долго не выводил их из-под огня, надеясь, что Батайский отряд, правильно оценив обстановку, пойдёт на прорыв и надеялся поддержать его. Но полковник Ширяев весь день оставался на вокзале, выполняя полученный накануне боя приказ – держаться до подхода подкрепления. В конце дня, во избежание лишних потерь, генерал Марков всё же отвёл юнкеров за реку Бейсужок. Теперь Батайский отряд и юнкерский батальон разделяло вёрст пять и несколько тысяч красной пехоты.

К вечеру стала меняться погода. Угомонился степной ветер и смягчился мороз. Выпал снег, бережно покрывая землю белым саваном. Разгулялась позёмка, заметая следы дневного боя, воронки от разрывов артиллерийских снарядов, искорёженные обломки железнодорожных вагонов, многочисленные тела убитых…

Наступила ночь на 2 (15) февраля, а с нею пришла зловещая тишина на всём батайском фронте. Полковник Ширяев выставил посты и дозоры и собрал остатки отряда в здании вокзала, чтобы дать измотанным за боевой день людям пищу и отдых.

Командир отряда собрал всех начальников. На повестке совещания – оценка обстановки. Как всегда, главный вопрос – что делать? Оставаться на своей позиции на вокзале имело смысл лишь в том случае, если необходимо овладеть всем железнодорожным узлом и селением Батайск. Для этого требовались крупные силы почти всей Добровольческой армии, а не помощь в 200–300 штыков. Патронов, с учётом трофейных, явно не хватало на отражение нескольких атак. «Потери отряда за день боя – до 35 человек, – отмечал В. Е. Павлов, – из которых 6 человек убитых и 5 тяжело раненных… В отряде всего 140 бойцов. Настроение бодрое, но силы противника подавляющие: их насчитывают не менее, как в 3000 человек»[10]. Удерживая вокзал во второй день боёв, отряд обрекал себя на агонию и, в конечном счёте, на разгром. Оставшихся в живых добровольцев неминуемо ожидали жестокий плен и мученическая смерть. В близкую помощь командир отряда больше не верил. На совете решили под покровом ночи пробиваться в наименее опасном восточном направлении на станицу Ольгинскую.

Оставался самый трудный вопрос – как вывести раненых, особенно носилочных. «Я был тяжело ранен и лежал внутри вокзала и обязан своей жизнью полковнику Ширяеву, – писал А. П. Ваксмут. – С наступлением темноты было решено пробиваться. Нас, носилочных раненых, было человек 8–9, и мы были большой обузой для остальных. Зная бесчеловечную жестокость, издевательства и пытки, которым подвергались попавшие в плен к красным раненые добровольцы, кто-то предложил из милосердия нас добить. Услышав это, полковник Ширяев заявил, что либо все выйдем, либо все останемся»[11].

Полковник Ширяев считал, что наибольшая опасность находилась в северной части станции. Согласно плану прорыва, отряд разделили на три группы. Первой группе в 40 человек ударного дивизиона под командованием ротмистра Дударева отводилась роль прикрытия с севера, «…ротмистр Дударов[2](убит летом 1918 г.), – отмечал В. С. Эльманович, – очень спокойный, храбрый офицер и прекрасный стрелок»[12]. Выходя со станции на дорогу к станице Ольгинской, в случае тревоги у противника, группе этой следовало отвлечь внимание красных от главных сил отряда. Через полчаса после выступления группы ротмистра Дударева, 50 человек во главе с полковником Ширяевым выносили раненых. Им намечался путь от вокзала прямо на восток, в степь. Ещё через 30 минут морской роте в 40 человек под командованием штабс-капитана Фёдорова предписывалось уходить наиболее безопасным путём, действуя по обстановке. Всем группам предписывалось следовать к разъезду Заречная самостоятельно. В случае серьёзного боя авангарда остальным группам следовало оказать ему поддержку.

Во время совещания на погружённой в темноту станции вдруг зажглись фонари. Добровольцы немедленно разбили их ружейными выстрелами. Вражеское расположение оставалось освещённым, что облегчало наблюдение.

Главный расчёт полковника Ширяева на слабую бдительность красных и на удачу полностью оправдался. Высланные на разведку добровольцы вскоре сообщили о незначительном охранении противника. Более того, несколько разведчиков, встретив вражеский дозор, выдали себя за «товарищей». В ходе разговора они выведали расположение красных постов. Узнав об этом, отряд воспрянул духом. Шансы на благоприятный исход операции существенно возросли.

Ротмистр Дударев вывел своих людей из вокзала в 22 часа. Его группа скрытно проследовала вплотную к Батайску, где столкнулась с вражеским дозором. Добровольцы не растерялись и выдали себя за отряд, высланный красным командованием на восточную окраину станции. Красные поверили. Удача вновь улыбнулась добровольцам, и они бесшумно проскользнули на указанную им дорогу.

Ночь оставалась тихой – ни винтовочного выстрела, ни пулемётного всполоха. В намеченное время выступила группа полковника Ширяева. От станционного перрона по направлению на станицу Ольгинскую ей следовало пересечь десяток железнодорожных путей, забитых товарными составами. Первыми вышли два морских офицера, братья Борис и Сергей Ильвовы с пулемётами, за ними потянулись остальные. С большим трудом добровольцы протаскивали под вагонами носилочных раненых. При этом образец мужества и благородства показал капитан 2 ранга Потёмкин «…раненный в голову, лишившись глаза, преодолевая головную боль, он, когда люди выбивались из сил, неся раненых, сам помогал нести их. Несколько часов до этого, он, раненный на вокзале, хотел застрелиться, но у него отобрали револьвер. Теперь он спасал других»[13]. Линию железной дороги от степи отделяла каменная стена, у которой добровольцы спугнули вражеский караул. Но и тут им повезло – тревоги не последовало, и через пролом в стене группа спокойно вышла в степь. Шёл спасительный снег, лёгкая метель быстро заметала их следы.

Тревожно вслушиваясь в гнетущее безмолвие ночи, на вокзале оставалась ещё морская рота. К счастью вокруг всё было спокойно. Однако после кошмара дневного боя от физической усталости и психического перенапряжения у некоторых добровольцев стали сдавать нервы. Один из офицеров 2-го офицерского батальона резко отвергал утверждённый план движения и предлагал выходить в направлении на Нахичевань. Несколько человек его поддержало. Возник конфликт в самое не подходящее для этого время.

Касался ли спор только маршрута движения или поднимались и другие чувствительные темы, например судьба раненых? Согласно описанию событий в книге «Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917–1920 годов» отряду полковника Ширяева удалось спасти всех раненых. В. Е. Павлов отмечал: «На вокзале были оставлены тела убитых, вынести которых не представлялось возможным»[14]. Однако участник батайских боёв в рядах морской роты В. С. Эльманович, в те дни мичман, в своих воспоминаниях свидетельствует об обратном – часть раненых всё же оставили на вокзале, обрекая их на пытки и страшную смерть. В этой ситуации самоотверженно повела себя женщина-врач. Из милосердия к раненым она не пожелала уходить и разделила с ними их жуткую участь. Вскоре добровольцам открылись леденящие душу подробности плена. «Как мы узнали потом, – с болью писал В. С. Эльманович, – оставшиеся наши раненые были убиты, а женщина-доктор, по долгу службы оставшаяся с ними, была зверски изнасилована и сошла с ума»[15].

Прошло полчаса после выхода группы полковника Ширяева. Вокруг вокзала висела ненадёжная тишина. Дальнейшее промедление могло дорого обойтись морской роте. Понимая это, несмотря на разногласия среди офицеров и общую нервную обстановку, штабс-капитан Фёдоров смог вовремя вывести из вокзала свою группу. Он двинул её сначала в южном направлении, но затем решил обойти станцию с востока. Пять офицеров, затеявших спор на вокзале, откололись от группы и ушли в направлении на Нахичевань. В пути морская рота натолкнулась на охранение юнкерского батальона. Юнкера приняли их за красных и открыли огонь, ранив двух моряков.

Люди полковника Ширяева, вынося раненых, шли всю ночь по заснеженной степи. Двигались медленно. К счастью, красные их не преследовали, что вызывало недоумение у многих добровольцев. «Совершенно непонятно, почему красные за нами не следили и так легко нас выпустили»[16], – удивлённо отмечал А. П. Ваксмут. Горсть голодных, замёрзших, выбившихся из сил людей на открытой местности являлась компактной целью. Вероятно, ожесточённое сопротивление Батайского отряда и тяжёлые потери красноармейцев заставили красное командование дать добровольцам возможность уйти в степь. Несмотря на колоссальное превосходство в численности и в огневой мощи, за разгром Батайского отряда красные заплатили бы красную цену.

К утру 2 (15) февраля, измученная тяжёлым переходом и нервной обстановкой, группа полковника Ширяева достигла большого армянского хутора. В пути от неё отстало четыре человека. Из хутора отправили верхового в станицу Ольгинскую. Вскоре за добровольцами примчались казаки на розвальнях и во второй половине дня доставили их в свою станицу. Немного передохнув и дождавшись утра, добровольцы решили двигаться к парому напротив станицы Аксайской.

Метель заметно усилилась, заметая дорогу, и возник риск сбиться с пути и заблудиться, а раненых, для оказания им квалифицированной медицинской помощи, требовалось отвезти в Ростов без промедления. Кроме того, надолго оставаться в станице было небезопасно – в любое время могли появиться красные. Одна молодая казачка-учительница вызвалась сопроводить добровольцев, поскольку хорошо ориентировалась на местности и много раз ездила из станицы в Ростов и обратно. Она благополучно вывела отряд полковника Ширяева к парому и 3 (16) февраля приехала с ним в донскую столицу на поезде.

По возвращении в Ростов остатки морской роты вошли в состав 4-й роты Офицерского полка, которую возглавил ротмистр Дударев.

Двое суток, 2 (15) и 3 (16) февраля, при поддержке артиллерийского взвода юнкерский батальон отбивал атаки красных частей, неоднократно наступавших со стороны Батайска. В ночь на 3 (16) февраля генерал Марков отвёл юнкеров ближе Ростову за мост через Дон, на более выгодную позицию.

Погода не жаловала. После короткого потепления вновь крепчал мороз и набирали силу ледяные степные ветра. Спасаясь от зимней стужи, немногим юнкерам удавалось укрыться на речных барках или в немногочисленных береговых строениях. Большинство сидело в заснеженных и обледеневших окопах. За три дня из строя выбыло около 40 человек, половина из них – заболевшие.

Генерал Марков понимал, что юнкеров необходимо сменить на позиции, и вытребовал из Ростова 2-й офицерский батальон полковника Лаврентьева. Батальон состоял из двух рот в 40 и 47 штыков с двумя пулемётами Льюиса под командованием полковников Семёнова и Зудилина, с запасом винтовочных патронов по 150 штук на человека.

Из донской столицы батальон шёл пешком. Морозный ветер не унимался. Колючий снег бил офицерам в лицо. 4 (17) февраля, во второй половине дня, уже в сумерках, батальон прибыл на позицию. Для встречи с начальством он построился у эшелона, где в вагонах у маленьких костров грелись юнкера.

После короткого приветствия генерал Марков сказал: «Перед вами бывший начальник штаба Юго-Западного фронта – генерал-лейтенант Марков. Вас я призвал сюда, чтобы сменить юнкеров: они не втянуты в боевую жизнь, им тяжело и ещё в такую погоду. По другую сторону моста стоят 5000 человек большевистской сволочи. Уверен, что вы с ними справитесь и удержите позиции»[17].

Офицеры быстро сменили юнкеров на позициях, а двухорудийный офицерский взвод сменил юнкеров-артиллеристов. Трое суток, с 5 (18) по 8 (21) февраля, батальон полковника Лаврентьева сдерживал ежедневные атаки красноармейцев со стороны Батайска, пресекая все попытки врага овладеть мостом.

Глава вторая
Зверево

Зверево. Именно вблизи станции с таким ёмким названием в середине января 1918 года произошли события, поражающие воображение своей бесчеловечностью. Они стали яркой иллюстрацией взаимной ненависти и непримиримости обеих сторон конфликта. В названии маленькой станции словно бы отразилась суть братоубийственной бойни… Конечно, это простое совпадение, но в нём маячит кошмарная гримаса одной из самых тяжёлых страниц российской истории. А ведь это было только начало междоусобицы…

С первых дней января над донской казачьей столицей сгущались тучи. «Прикрытие Новочеркасска лежало всецело на состоявшем по преимуществу из учащейся молодёжи партизанском отряде есаула Чернецова, – отмечал А. И. Деникин. – В личности этого храброго офицера сосредоточился как будто весь угасающий дух донского казачества. Его имя повторяется с гордостью и надеждой. Чернецов работает на всех направлениях: то разгоняет совет в Александровске-Грушевском, то усмиряет Макеевский рудничный район, то захватывает станцию Дебальцево, разбив разбив несколько эшелонов красногвардейцев и захватив всех комиссаров… Между тем 11 января большевики берут станицу Каменскую, создают военно-революционный комитет и объявляют его правительством Донской области»[18]. Спустя несколько дней после создания военно-революционного комитета в станице Каменской его председатель донской урядник Подтёлков[3]отправился в Новочеркасск с ультиматумом к донскому правительству о передаче ему власти. Несколько вернувшихся с фронта донских полков примкнули к красноармейцам. У красного казачества появились свои вожаки. Кроме Ф. Г. Подтёлкова, среди них тогда выделялись Ф. К. Миронов, Н. М. Голубов и М. В. Кривошлыков.

Во второй половине января малочисленные отряды партизан-добровольцев полковника Чернецова, войскового старшины Семилетова, есаула Карпова, войскового старшины Мартынова и другие небольшие партизанские формирования едва сдерживали натиск красноармейских частей на разных участках фронта, и атаман Каледин забил тревогу, требуя помощи от генерала Корнилова.

Фронт Добровольческой армии тоже трещал по швам. Затыкая бреши в обороне Ростова, с одного участка на другой лихорадочно перебрасывались поредевшие, уставшие от нескончаемых боёв добровольческие части. Однако для защиты Новочеркасска всё же направили 1-й офицерский батальон полковника Борисова.

В батальоне находилось всего около 150[4] человек. Пополнение его рядов шло крайне медленно – с 1 (14) января записалось всего 10–12 офицеров, поскольку добровольцам стало почти невозможно пробраться через кольцо фронтов. Лишь немногим смельчакам удавалось просочиться в Ростов, и то с огромным риском для жизни.

Для прикрытия тыла отряда есаула Чернецова и охраны железнодорожного моста с 15 (28) января на узловой станции Зверево обосновался добровольческий взвод. Пост у моста всё время находился под прицелом красных. За снежной равниной, приблизительно на двухвёрстном расстоянии, они установили два пулемёта. Не жалея патронов, они открывали огонь по любому человеку, появившемуся на мосту. «Два пулемёта, и около них маячит всё время человек десять, – писал С. М. Пауль[19]. – Моим товарищам по оружию, это, наконец, не понравилось. Прапорщик Паслин вторым выстрелом на прицеле “3200” сбил одного из “товарищей”. Моментальная фотография! Все “товарищи” бросаются на землю, лежат, не поднимаясь, с полчаса, потом ползут назад, утаскивают с собою пулемёты и исчезают за бугорками»[20].

16 (29) января с запада, по Харьковской ветке со стороны станции Гуково, красные перешли в наступление. Их разведку боем добровольцы отбили с большим трудом. В тот же день, совместно с подошедшей на станцию группой чернецовцев, взвод предпринял вылазку, потеряв при этом убитым поручика Арбатского.

Разведка донесла, что на станции Гуково красные накапливали крупные силы, готовясь атаковать Зверево. Ударить они могли в любой момент. Командир взвода срочно связался с Новочеркасском и запросил подкрепление. Время поджимало, однако 17 (30) января, ввиду забастовки железнодорожников, 1-й офицерский батальон выехать не смог. Машинисты сбежали с паровоза. Их поиски не увенчались успехом, и полковнику Борисову пришлось искать людей, способных управлять паровозом, среди своих подчинённых.

По счастливой случайности нашлось несколько офицеров, имевших необходимые знания, и лишь утром 18 (31) января состав смог покинуть Новочеркасск. Набрав максимальную скорость, с короткой остановкой на станции Сулин, всего за 66 минут поезд преодолел расстояние в 95 вёрст до станции Зверево, где его с тревожным нетерпением ожидал добровольческий взвод.

Утром 19 января (1 февраля) выставленная батальоном застава спугнула красных разведчиков, после чего полковник Борисов решает перейти к активным действиям. Он приказал командиру 2-й роты штабс-капитану Добронравову внезапным ночным налётом выбить красных со станции Гуково. По разведданным, отряд красноармейцев насчитывал многие сотни бойцов, но полковник Борисов посчитал, что 35 штыков 2-й роты будет вполне достаточно для успеха дела. Добровольцы недоумевали по этому поводу, но приказ есть приказ…

В степи не на шутку разыгралась метель, затрудняя видимость. Считалось, что это поспособствует внезапности операции. Примерно в 15 часов штабс-капитан Добронравов повёл свою роту вдоль железнодорожного полотна, и вскоре она исчезла в снежной круговерти. Часа через три дежуривший на телеграфе старший портупей-юнкер Козлов уличил телеграфиста в тайных сеансах связи со станцией Гуково. Выяснилось, что уже в момент выхода на задание 2-й роты он сообщил об этом красным. Предателя расстреляли и немедленно отправили связных во 2-ю роту, чтобы вернуть её. Но тщетно – рота словно исчезла. Проплутав некоторое время среди непроглядной метели, связные вернулись ни с чем. А к ночи на станцию Зверево вышло 7 офицеров – это всё, что осталось от 35 душ 2-й роты.

Согласно их рассказу, чтобы не сбиться с пути в метельной степи, первые семь вёрст штабс-капитан Добронравов вёл роту вдоль железнодорожного полотна. Когда же до станции Гуково оставались последние три версты, рота приняла влево к оврагу и двинулась к станции с дозорами впереди и по бокам. В метельных сумерках видимость почти нулевая. Передние дозорные внезапно в упор столкнулись с красными. Грянул винтовочный выстрел. Тут же рота развернулась в цепь. Но огонь с фронта мгновенно поддержали вражеские пулемёты с обоих флангов, взяв добровольцев в огневые клещи. Им стало ясно, что рота угодила в ловушку. Штабс-капитан Добронравов скомандовал отход. Но не тут-то было! Снежная вьюга мгновенно превратилась в свинцовую. Добровольцы метались из стороны в сторону в непроглядной мгле, ища лазейку в западне.

Прапорщик Пауль, в дни боёв у станций Зверево и Гуково офицер 1-й роты, впоследствии вспоминал: «…наша вторая рота, идя в атаку, попала под заградительный огонь из пулемётов, установленных на мельницах и крышах домом, и отступила, понеся большие потери»[21].

Один за одним, как подкошенные, падали в снег убитые и раненые офицеры. Вражеская пуля нашла и штабс-капитана Добронравова. Его подняли и попытались вынести, но он отказался от помощи. Не желая быть обузой, в резких выражениях он приказал оставить его и уходить.

История разгрома 2-й роты вызвала волну возмущения всего батальона. Никто не сомневался, что участь оставшихся у красных 28 офицеров была ужасной, что те из них, кто попал в плен живым, завидовали павшим. Их мученическую кровь в батальоне всецело возложили на совесть полковника Борисова, пославшего 35 душ на авось, в непроглядную метель, на десять вёрст, разбить многие сотни красноармейцев.

20 января (2 февраля) в батальон поступили сведения, что красные продолжают интенсивно наращивать силы на станции Гуково. Получив подкрепление, их отряд теперь насчитывал до 2000 бойцов, большей частью латыши, при 13 пулемётах. Не дожидаясь наступления противника и несмотря на неудачу 2-й роты, полковник Борисов не отказался от активных действий. Для ликвидации угрозы он вновь решил действовать не всем батальоном, а направил 1-ю роту – 94 офицера с двумя пулемётами под командованием подполковника Плохинского.

Метель утихла. Ударил сильный мороз. Около 22 часов 1-я рота двинулась вдоль железной дороги. При слишком неравном раскладе сил добровольцы уповали на внезапность. Впереди цепью шли разведчики – 6 офицеров, за ними на вагонетках везли пулемёты и двигалась рота. За 5 часов преодолели все 10 вёрст и под утро, после 3 часов ночи, вышли к станции Гуково.

Уже чуть-чуть начало светать, когда шедшие по леску справа от железнодорожного полотна разведчики у станционной сторожки наткнулись на часового. Прапорщик Пауль стал с ним переговариваться, прося пропустить на станцию погреться. Его напряжённый голос и незнание пропуска насторожили часового. Разговор оборвался. Справа, согнувшись, красные стали рассыпаться в цепь, стремясь обойти разведчиков. Как добровольцы узнали впоследствии, их заранее предупредили об опасности. Двое офицеров поползли к часовому, который, почуяв неладное, молясь и осеняя себя крестом, пошёл на них. Раздался выстрел – и часовой упал замертво. Грянули ответные выстрелы. Разведчики подались назад и попали в сферу огня чужих и своих. Схватившись за ногу, с криком упал поручик Кабуц. Прапорщик Пауль что есть мочи прокричал подполковнику Плохинскому, сообщая о раненом. Офицерская цепь поднялась и одним броском оказалась на линии разведчиков.

«Заработал наш пулемёт, но в землю: не установили подъёмного винта, – описывал бой под станцией Гуково С. М. Пауль. – Через минуту бойко застучали два пулемёта. Стрельба продолжалась минут десять. Встаём и идём в атаку. “Товарищи” бросают винтовки и бегут. В канаве перед будочкой, где стоял часовой и находился караул, два брошенных пулемёта. Спокойно расстреливаем мятущихся большевиков»[22]. В пылу атаки подполковник Плохинский поднял на штык пулемётчика. Раненный в правую руку штабс-капитан Згривец перехватил винтовку левой рукой и заколол другого. Повалился на снег смертельно раненный командир 3-й роты штабс-капитан Пейкер.

За железнодорожным полотном суетился красноармеец, наводя станковый пулемёт «Кольт-Браунинг» на наступающих офицеров. Метким выстрелом его снял штабс-капитан Некрашевич[23]. Пуля сбила мушку и угодила наводчику прямо в лоб. Прапорщик Пауль тут же разворачивает и устанавливает захваченный «Кольт-Браунинг», готовясь открыть огонь по бегущим в разные стороны красноармейцам.

В считаные минуты офицерская цепь захлестнула спящую станцию. Попытки оказать сопротивление жестоко пресекались. К такому стремительному развороту красные явно не были готовы и в панике спасались кто как мог. Одни вскакивали в стоявший под парами поезд, другие врассыпную разбегались по окрестностям. Состав тронулся и стал медленно набирать ход. Бежавшие по перрону красноармейцы лихорадочно цеплялись за поручни, пытаясь втиснуться в вагоны, где и без них царила сплошная давка. Кто-то из красноармейцев достал гранату и хотел бросить её на перрон из окна, но она взорвалась в вагоне, сея смерть и доводя панику до запредельного градуса. Всё же эшелон смог развить скорость и оторвался от преследования. Подоспевший пулемёт проводил его длинной очередью. Готовились уйти ещё два состава. Но их остановили офицеры, вовремя вскочившие на паровозы.

Добровольцы быстро подавили разрозненные очаги сопротивления. На вокзале свирепствовала мясорубка. Приклад и штык соревновались в жестокости. Свистели пули, довершая расправу. «Врываемся на станцию, – писал С. М. Пауль. – Раненого начальника отряда – латыша взяли в плен. “Товарищи” попрятались под скамейки, забились в углы. Повыволокли всех на перрон и тут же расстреляли. Кто-то из них вступает в разговор, размахивает руками и развязно говорит: “Да я, «товарищи», не виноват, я…” Кто-то из офицеров бьёт его по лицу. Вытягивается. “Виноват, ваше высоко-дие”. Отдельные выстрелы, и жизни потухают. Кто-то из “товарищей” даже бросается на нашего командира роты. Раскроили череп. Кровь широкой струёй заливает перрон»[24].

Около двадцати минут продолжался бой. Он словно смерч пронёсся по станции Гуково. «В несколько минут весь перрон усеян трупами красных, – описал кульминацию боя В. Е. Павлов. – Красные бегут в беспорядке к своим эшелонам, к двухэтажному зданию, из окон которого стреляют по перрону. За ними в здание врываются офицеры. Груды убитых покрывают полы. Вскоре в здании не остаётся ни одного живого большевика»[25].

Ускользнувший со станции эшелон красных, в версте-двух за ней, на всех парах проскочил железнодорожный мост, где его в упор обстреляла донская офицерская дружина. Мост был заминирован, но мины не сработали и эшелон избежал разгрома и умчался проч.

По сведениям В. Е. Павлова[5], при взятии станции Гуково ранним утром 21 января (3 февраля) 1-й офицерский батальон потерял 7 офицеров убитыми и 20 ранеными, а трупов красноармейцев на путях, на перроне, в железнодорожных вагонах и в станционных зданиях насчитывалось более 500. Кроме того, офицеры захватили 13 пулемётов и около 300 человек.

Добровольцам досталась богатая добыча. «На станции брошенный состав – пять товарных вагонов. В одном вагоне обмундирование: шинели, брюки, ботинки и обмотки. Один вагон, полный чернослива (конечно, уже не на полный груз). В третьем вагоне груда белого хлеба, мешка два с сахаром, два бочонка с маслом и сырое мясо. В четвёртом – походная печь, брошенная кухонная посуда и кое-какая одежда и, между прочим, совершенно новый комплект германского обмундирования. В пятом – две свиньи и пять барашков»[26]. По перечню трофеев видно, что красные готовились к наступлению на Новочеркасск основательно.

От пленных добровольцы узнали, где они зарыли убитых накануне офицеров. Яму нашли и раскопали. То, что открылось глазам, заставило содрогнуться видавших виды фронтовиков. Изуродованные тела офицеров 2-й роты красноречиво говорили о чудовищных предсмертных пытках, которым подвергли их красные. Но и этого им оказалось мало – раненого штабс-капитана Добронравова, после нечеловеческих издевательств, бросили в ледяную яму ещё живым.

«Взятые в плен, убитые и раненые офицеры были раздеты, – свидетельствовал о запредельной жестокости красноармейцев С. М. Пауль, – и над ними надругались: выкалывали глаза, отрезали языки, вместо погон вбивали гвозди и чуть ли не живых ещё закапывали. И мы мстили за это… Я останавливаюсь подробно на первом сражении, так как оно как-то запечатлелось, а потом был уже угар, туман какой-то»[27]. Увиденный кошмар решил участь пленных красноармейцев – всех их расстреляли.

Акты садизма по отношению к пленным офицерам не являлись редкостью, но этот случай запомнился добровольцам особенно изуверским. Возможно, он врезался в их сердца потому, что случился одним из первых, на заре вооружённой борьбы. Потом пролились реки крови, океаны слёз, многими людьми овладело помрачение, одурь братоубийственной бойни, и большинство её кровавых эпизодов их память уже не сохраняла… «Большевики с самого начала определили характер Гражданской войны. Истребление… – высказывался А. И. Деникин. – Выбора в средствах противодействия при такой системе ведения войны не было. В той обстановке, в которой действовала Добровольческая армия, находившаяся почти всегда в тактическом окружении – без своей территории, без тыла, без баз, представлялись только два выхода: отпускать на волю захваченных большевиков или “не брать пленных”… Когда во время боёв у Ростова от поезда оторвалось несколько вагонов с ранеными добровольцами и сёстрами милосердия и покатилось под откос в сторону большевистской позиции, многие из них, в припадке безумного отчаяния, кончали самоубийством. Они знали, что ждёт их. Корнилов же приказывал ставить караулы к захваченным большевистским лазаретам. Милосердие к раненым – вот всё, что мог внушить он в ту грозную пору»[28].

Днём 21 января (3 февраля) добровольческий отряд подполковника Плохинского сдал станцию Гуково Донской офицерской дружине, сформированной генералом Назаровым, в которой на самом деле из 200 человек личного состава, офицеров насчитывалось не более 20, а остальные – старики-казаки и молодёжь. Вечером того же дня, взяв с собой убитых и раненых и погрузив в эшелон богатую добычу, добровольцы отправились на станцию Зверево.

В пути неопытные офицеры-машинисты сожгли котёл паровоза, поэтому 1-й офицерский батальон смог покинуть станцию Зверево лишь на следующий день, 22 января (4 февраля). Спас положение бывший инженер-путеец поручик Лысенко. В недрах зверевского депо, в деревянном сарае, он обнаружил старинный паровоз на четырёх маленьких колёсах и конусовидной трубой. Этот архаичный экземпляр топился дровами. В старину в России его называли «Танькой». Офицеры любовно окрестили свою необычную находку «Танюшей». Она-то и дотащила эшелон до станции Сулин, где для дальнейшего пути нашёлся современный исправный паровоз.

На перроне Новочеркасского вокзала добровольцы выгрузили своих павших боевых товарищей и оставили взвод для достойного погребения и отдания им должных воинских почестей, а главные силы батальона, не задерживаясь в Новочеркасске, отправились прямо в Ростов.

Неизгладимое впечатление произвела на добровольцев мученическая смерть офицеров 2-й роты и особенно раненого штабс-капитана Добронравова. Отдав категорический приказ офицерам, выносившим его из боя, оставить своего командира и спасаться самим, он обрёк себя на пытки и жуткую смерть. «И тогда решили, – писал В. Е. Павлов, – никогда не оставлять врагу своих раненых и убитых. Это было суровое внутреннее решение, молчаливое взаимное обязательство, ставшее неписанным законом, традицией»[29]. Однако в будущем добровольцам не раз ещё пришлось нарушить эту клятву.

Глава третья
Агония фронта на Таганрогском направлении

В конце января погода не баловала – суровая зима вступила в свои права. Ударили трескучие морозы. Ледяные ветра хозяйничали в степи. Фронт на всех направлениях неуклонно откатывался к Ростову. Сжималась петля революционных войск вокруг Добровольческой армии.

Особенно опасная ситуация сложилась на Таганрогском направлении, где в то время действовал отряд полковника Кутепова численностью около 300 человек. Он состоял из сводных рот формировавшихся частей[6]. Отряд с боями постепенно отходил вдоль железной дороги к Ростову. На добровольцев наседали многотысячные части красных под командованием Р. Ф. Сиверса.

Красное командование имело точные сведения о количественном и качественном составе Добровольческой армии, о чём В. А. Антонов-Овсеенко в своих воспоминаниях писал: «На Таганрогском направлении против нас действовали, исключительно, части, так называемой, Добровольческой армии. Состав этой армии, по сведениям нашей разведки, определялся в начале января в 3–4 тысячи штыков – Корниловский полк, три отдельных батальона (офицерский, юнкерский и Георгиевский) 4 батареи, один эскадрон и технические части. Большая доля этих сил расположена была в Ростове… Но все усилия “спасателей России” оставались тщетными. Их ничтожная армия состояла исключительно из барских сынков, офицеров да юнкеров. Дрались эти господа умело и нагло. Но против них была сокрушающая сила массы, сознавшей свою правду»[30].

Уже в первых числах января, по данным В. А. Антонова-Овсеенко, 3-я колонна Р. Ф. Сиверса включала в себя: «…стрелковый полк 4-й кавдивизии, штурмовой батальон 17-го корпуса (400 штыков), отряд Петроградцев Трифонова – 900 штыков. Отряд в 300 штыков красногвардейцев из Екатеринослава с бронеплощадкой (2 орудия), 2 эскадрона драгун из 3-й кавдивизии и отряд Нежинских гусар. Харьковская батарея (4 орудия), батарея 17-го корпуса и батарея 3-й кавдивизии. Всего 700 солдат, 1200 красногвардейцев до 500 сабель, 20 орудий. Кроме того, в резерве до 4-х тысяч местной красной гвардии из Никитовки, Юзовки и других районов (1 Донецкий кр. гв. полк 3 бат. и отдельные дружины на рудниках)»[31]. В общей сложности около 6400 штыков и сабель при 20 разнокалиберных орудиях и бронепоезде. Правда, значительную часть группировки составляли разношёрстные отряды красной гвардии, боеспособность которых была значительно ниже, чем бывших регулярных армейских частей.

Слева фронт упирался в Азовское море. Несколько раз под покровом ночи красные крупными отрядами пытались обойти левый фланг добровольцев, но неизменно все их вылазки на лёд Азовского моря заканчивались поражением. Притягательная для красного командования идея скрытного обхода позиции белых кратчайшим путём имела ряд существенных изъянов: на зеркальной поверхности даже в темноте хорошо были видны фигуры людей, далеко разносились слова команд; кроме того, ледяная гладь не давала никакого укрытия от пуль. Береговые наблюдатели добровольцев всякий раз засекали движение неприятеля со стороны моря, а пулемётные команды, подпустив врага поближе, перекрёстным огнём выкашивали его ряды до последнего человека. После нескольких неудачных экспедиций красные отказались от этой идеи.

С фронта, вдоль железной дороги, основной ударной силой являлись бронепоезда красных, на которых были установлены морские дальнобойные орудия. «Имевшиеся в отряде трехдюймовые пушки не могли состязаться с шестидюймовыми морскими дальнобойными орудиями бронепоездов, – отмечал А. Ф. Долгополов. – При отступлении подрывной взвод Корниловцев методично взрывал все мосты, водосточные трубы, рельсы и стрелки. Красные, заняв местность, в спешном порядке чинили мосты, заменяли рельсы. Ночью небольшие отряды добровольцев пробирались в тыл большевиков и взрывали все исправленное»[32]. Быстро оценив обстановку, красные стали организовывать засады у мостов. Неудачные вылазки в свою очередь заставили добровольцев изменить свою тактику. Перед порчей железной дороги и мостов они сначала выявляли и уничтожали вражеские заставы.

Таким образом, фронтальные удары добровольцы отбивали, однако слишком неравный расклад сил не оставлял им шансов на успех, хотя и давал возможность выиграть время в надежде получить новое подкрепление из Ростова. Но время шло, а помощь не приходила. Измотанные в бесконечных боях одни и те же малочисленные добровольческие части пожарным порядком перебрасывались на наиболее опасный участок фронта – то под Новочеркасск, то в Батайск, то на Таганрогское направление. Возвращавшиеся с фронта казачьи полки чаще всего держали нейтралитет или переходили на сторону революционных войск. Казачьи дружины, сформированные в станицах, как правило, не проявляли стойкости. После первого же неудачного боя они, как правило, бросали фронт и расходились по домам.

Правый фланг добровольцев, ввиду малочисленности отряда, оказался почти совершенно открытым. Этим и воспользовались Р. Ф. Сиверс и В. А. Антонов-Овсеенко. План их действий сводился к следующему – крупными кавалерийскими частями глубоко обойти правый фланг полковника Кутепова и отрезать его части от Ростова, затем общими усилиями армии намертво прижать добровольцев дугой фронта к Азовскому морю и сбросить на лёд.

Стараниями В. А. Антонова-Овсеенко части Р. Ф. Сиверса активно пополнялись всё новыми и новыми отрядами солдат-фронтовиков, рабочих центральных районов страны и местных красноармейских формирований. «Я был весьма озабочен скорейшим сосредоточением сил для стремительного удара к Ростову, – свидетельствовал В. А. Антонова-Овсеенко, – пока калединщина не выпуталась из внутридонских смут. Всюду разослал я требования о спешной присылке подкреплений… Всего от Кудинского явились – отряд Московской красной гвардии (д-ра Знаменского) до 200 чел. с парой пулемётов, Рославльский отряд (до 200 чел. при 2 орудиях), “Железный батальон” и мортирная батарея (в 2 орудия) … Куда большее значение имели подкрепления, прибывающие с Северного фронта. Прибыли к 1 февраля 435-й Ямбургский пехотный полк, 2 февраля 3-й латышский Вяземский полк (до 400 штыков), 3 февраля 18-й Сибирский стрелковый полк, затем 13-й тяжёлый артдивизион (3 батареи по 4 орудия) и 5-я Сибирская артбригада (4 батареи), последняя подтянулась только к 20 февраля. Из технических частей прибыли 2 роты 12 железнодорожного и одна 24-го батальонов, прожекторная команда (направлена к Сиверсу), под конец – даже понтонный батальон, так и не использованный»[33]. В середине января белые оценивали силы противника уже в 10 000 бойцов. Продолжая их наращивать для удара по Ростову, к началу февраля красное командование по некоторым оценкам довело численность войск Р. Ф. Сиверса до 20 000 штыков и сабель.

«С северо-запада двигалась армия Сиверса (бывшего прапорщика), – писал А. Ф. Долгополов, – состоявшая из: 3-го Курземского и 6-го Тукумского латышских стрелковых полков; двух Интернациональных бригад, в которые входили военнопленные немцы и мадьяры, китайцы, латыши и балтийские матросы; отрядов петроградских рабочих; кавалерии – 1000 сабель; двух бронепоездов – 10 тяжелых и 32 легких орудия. 10 000 вооруженных рабочих присоединились к Сиверсу после захвата Таганрога»[34].

Этой группировке противостоял всё тот же отряд полковника Кутепова. Если силы красных постоянно наращивались, то численность добровольцев практически не менялась. На это указывает одна из сводок полковника Кутепова в штаб Добровольческой армии: «Наличный состав отряда – 265, убитых 2, раненых 6; немедленно прислать трехдюймовых снарядов, патронов и динамита. Красные беспрерывно заходят с севера. Идут упорные бои»[35].

Весь отряд помещался в одном поезде, состоявшем из 12 пассажирских вагонов, нескольких товарных и одной платформы с двумя трёхдюймовыми орудиями. В поезде находились все запасы оружия и продовольствия. Ели и спали добровольцы в вагонах. Кормили их экономно – продовольствия не хватало. Утром чаепитие с двумя кусками сахара и ломтем хлеба, в обед – борщ с мясом, а вечером чай с хлебом. Поезд и железнодорожная станция являлись главными целями красной артиллерии, но, к счастью, не случилось ни одного попадания.

Лобовые массированные атаки не приносили красным заметного успеха. У красных появилась регулярная конница, крупные части бывшей 4-й кавалерийской дивизии. Слабые партизанские отряды и сотня полковника Гершельмана в 50 шашек, прикрывавшие правое крыло, не могли противостоять этой силе. Используя преимущество в кавалерии, красные легко обошли добровольческий отряд с северо-востока и заставили полковника Кутепова, избегая глубокого охвата, к 27 января (9 февраля) оставить линию станции Бессергеновки и отойти на 10 вёрст на восток, к станции Морская.

При отходе со станции Бессергеновка весь отряд полковника Кутепова чуть было не погиб из-за предательства машиниста. Перед бегством с паровоза он потушил огонь в топке и испортил тормоз Вестингауза. Однако среди добровольцев нашлось несколько человек, кое-что понимавших в деле управления паровозом. Кое-как они развели огонь в топке, бросив в неё горящую паклю. Раздался хлопок, сопровождавшийся вспышкой. При этом экспериментаторы отделались лёгким испугом и обожжёнными руками и бровями. Но на этом их приключения не закончились.

Развели пары, и выяснилось, что на исходе вода и нефть – паровоз ходил на нефти. Испорченные тормоза не позволяли правильно пристроиться к водоналивному крану. После многих попыток всё же наполнили бак водой. Гораздо сложнее оказалось восполнить потребность в нефти. Приспособлений для её наливки на станции не оказалось, ведь паровозы Юго-Восточной железной дороги двигались на угле. Разыскали на запасном пути полную цистерну с нефтью. Человек сорок облепили её и перекатили на соседний с паровозом путь.

Наступила ночь. Из штаба то и дело прибегали адъютанты с требованием ускорить подготовку к отступлению. Нефть наливали вручную, передавая вёдра по цепочке. Уже глубокой ночью осторожно стали подгонять паровоз к поезду для прицепки вагонов. Из-за испорченных тормозов и неопытности «механиков» не обошлось без курьёза, «…как ни старались “механики”, – отмечал А. Ф. Долгополов, – паровоз с такой силой ударил стоящий поезд, что порвались телефонные провода; спящие попадали с верхних полок; многие, решив, что это нападение большевиков, выскочили из вагонов в одном белье с оружием в руках. Из Штаба прибежал адъютант с револьвером в руке, грозя застрелить виновных; ему было любезно предложено управлять паровозом, если он хочет»[36].

Ряд неудачных попыток прицепить к паровозу состав завершился, наконец, удачей, и поезд потихоньку двинулся к станции Морская. Вскоре среди офицеров нашёлся бывший студент-политехник, изучавший железнодорожное дело. Ему с нескрываемой радостью и вручили управление паровозом.

Развивая успех, 27 января (9 февраля) красные вновь повели массированное наступление вдоль железной дороги. Понимая всю тяжесть ситуации, штаб Добровольческой армии прислал полковнику Кутепову подкрепление – роту Корниловского полка в 100 штыков при двух орудиях 1-й Юнкерской батареи. Помощь пришла вовремя – целый батальон латышей 6-го Тукумского стрелкового полка по льду Азовского моря зашёл в тыл отряду полковника Кутепова, угрожая отрезать ему пути отхода. Прицельный пулемётный огонь добровольцев уничтожил весь батальон латышей. Лишь двое из них попали в плен.

Это были молодые рослые блондины, бывшие петроградские рабочие. Одетые в кожаные куртки, в офицерских сапогах, они держались хладнокровно и не просили о пощаде. Во время допроса пленные не скрывали, что они коммунисты, а к командиру отряда обращались подчёркнуто вежливо:

– Господин полковник…

Понимая, что перед ним убеждённый в своей правоте враг, полковник Кутепов закончил короткий допрос, резко повернулся и ушёл, махнув рукой.

Перед расстрелом пленные попросили закурить. Не обращая внимания на вопросы присутствующих и не выказывая волнения на своих побледневших лицах, они жадно курили взатяжку. Не докурив папирос, решительно отбросили их…

27 января (9 февраля) красные, безуспешно наседая пехотными частями с фронта, кавалерией повторили обход правого фланга добровольцев и вновь заставили полковника Кутепова пятиться назад на десять вёрст, теперь к станции Синявской. Отходя, добровольцы взорвали мост у станции Морская, основательно разворотили железнодорожные пути разрушили водокачки и сожгли дотла станционные здания. 29 января (11 февраля) Р. Ф. Сиверс телеграфировал В. А. Антонову-Овсеенко, что мост будет восстановлен только через 4 дня. Несмотря на это, его войска продолжали наступать по намеченному маршруту и завязали перестрелку с белыми уже у Синявской. Кроме того, он остро поставил вопрос о скорейшем подходе частей 4-й кавдивизии, чтобы очередной раз осуществить излюбленный манёвр – глубокий охват правого фланга противника. Белые по-прежнему не имели кавалерийских частей, способных противостоять 4-й кавдивизии красных.

Готовясь к масштабным боям на Ростовском направлении, В. А. Антонов-Овсеенко вызвал из Мариуполя часть 2-й воздушной эскадрильи лётчика Н. А. Ласкина. Она перебралась в Таганрог 1 (14) февраля. 4 (17) февраля из Мариуполя лётчик Рябов совершил налёт на Ростов и сбросил у вокзала несколько бомб. Н. А. Ласкин развернул в Таганроге бурную деятельность. На авиационном заводе В. А. Лебедева нашлось совершенно исправных 3 двухместных биплана Сопвича, которые славились своими аэродинамическими качествами и маневренностью. Красные лётчики произвели на этих аппаратах разведку в сторону Ростова, осуществили бомбометание и сбросили агитационную литературу. Во время полётов они зафиксировали подготовку обороны противника. Впереди станиц Синявская и Гниловская обнаружили линии окопов, оборудованные проволочным заграждением.

28 января (10 февраля) В. А. Антонов-Овсеенко телеграфировал в Петроград, в Совет народных комиссаров, о положении дел на фронте: «После разгрома калединцев у Матвеева-Кургана и тщетной попытки сдержать нас у Ряженое, калединцы выдержали двухдневный бой под самым Таганрогом, но под угрозой обхода правого фланга со стороны Дежниковки отошли, разрушая дороги и станции. Путь к Таганрогу очищен. Таганрог в руках красной гвардии. Таганрог свободен от калединцев. Наши продолжают наступление к Ростову. Калединцы пытались окопаться между станцией Морской и Синявской. С казачьей деревни казаки воспрепятствовали, калединцы сожгли деревню. Морская нами занята»[37].

Продолжая наступление, 31 января (13 февраля) войска Р. Ф. Сиверса после упорного боя заняли хутор Недвиговка и сразу же ощутили прилив крепко сколоченных, свежих сил у белых. «У противника обнаружился приток подкреплений, – отмечал В. А. Антонов-Овсеенко, – подошли незначительные, но бойкие отряды Назарова и Ильина, исключительно смелые части Корниловского полка (их отличие – на левом рукаве голубая нашивка с белым черепом и двумя костями накрест под ним), и сильные казачьи дружины станицы Гниловской»[38]. Особенно В. А. Антонов-Овсеенко торопил кавалерию, и к 1 (14) февраля передовые части 4-го уланского Харьковского полка вошли в село Генеральский мост, 2 эскадрона Новотроицкого драгунского полка заняли Султан-Салы, а 4 эскадрона с артиллерией того же полка взяли Петровскую.

Становилось ясно, что дни белого Ростова сочтены, хотя штаб Добровольческой армии ещё надеялся удержать город в своих руках. На рубеже станции Синявской к добровольцам пришло неожиданное подкрепление – около 200 казаков станицы Гниловской. К этому времени отряд пополнился ротой корниловцев в 100 штыков и двумя орудиями – взводом 1-й Юнкерской батареи.

31 января (13 февраля) добровольческие части полковника Кутепова перешли в контрнаступление у станции Синявской и отбросили красноармейский отряд Трифонова. Во фланг белым вышел латышский полк и вернул оставленные прежде позиции. Вслед за этим левый фланг красного фронта неожиданно атаковала казачья дружина станицы Гниловской. С распятьем на груди с ними в бой шёл священник[7]. Казаки потеснили у Ханженково стрелковый полк 4-й кавдивизии и захватили до 10 пулемётов и 7 походных кухонь. Тут же им во фланг зашли эскадроны 4-й кавдивизии и отбросили казаков. Добровольческий отряд вновь был вынужден поспешно отвести свои части ещё на 20 вёрст к востоку. Теперь фронт проходил вблизи станции Хопры у села Чалтырь.

«Поднялись казаки ближайших станиц (вернее, их искусственно подняли, так как настроение казаков было неуверенное), – писал Р. Б. Гуль[39] об итогах неудачного боя, – и хорунжий Назаров, начальник партизанского отряда, решил ударить с ними на село Салы… Разведки достаточной не было. Хорунжий бросился “на ура” и налетел на значительные силы большевиков с артиллерией. Казаков разбили. Они в беспорядке бежали, оставив под Салами раненых и убитых… Казаки разошлись. Их выступление только обострило положение»[40].

Серьёзно поредевший и уставший в череде боёв отряд полковника Кутепова продолжал цепляться за каждый хутор, за каждую станцию, но вести активные боевые действия он уже не мог. На станции Хопры его сменили части генерала Черепова, с 2 орудиями 2-го офицерского батальона и бронепоездом. По данным А. Н. Черепова[8], они включали в себя: Офицерский отряд полковника Симанского – около 200 штыков, Корниловский ударный полк – 200 штыков, 300 казаков станицы Гниловской и партизанский отряд сотника Грекова в 120 человек.

Несмотря на распутицу и порчу мостов, 3 (16) февраля разъезды 4-й кавдивизии установили связь с правым флангом отрядов Ю. В. Саблина. Таким образом, красные установили сплошной фронт, неудержимо надвигавшийся на Ростов и Новочеркасск.

В то же время революционные войска под командованием Ю. В. Саблина и части Донревкома на Новочеркасском направлении практически топтались на месте. К ним подошёл боеспособный отряд черноморских матросов под командованием А. В. Мокроусова, силой около 400 штыков при четырёх орудиях, расположенных на двух железнодорожных площадках. По настойчивому совету В. А. Антонова-Овсеенко, моряков сразу же направили на фронт и утром 26 января (8 февраля) они овладели станциями Лихая и Зверево.

Однако в целом действия частей Ю. В. Саблина и казачьего Донревкома не отличались решительностью. Не торопил их и В. А. Антонов-Овсеенко. Он намеревался занять Ростов прежде Новочеркасска, поскольку справедливо считал Добровольческую армию главным оплотом контрреволюции на Дону. Кроме того, Донревком явно без энтузиазма смотрел на присутствие революционных войск на территории Донской области. Отношения у красного командования с его лидерами складывались очень непросто, о чём следует сказать отдельно.

Ещё 7 (20) января революционеры попытались открыть в Воронеже так называемый «съезд трудового населения Дона». Однако, несмотря на энергичные усилия революционных активистов, прибывшего из Ростова С. И. Сырцова и приехавшего из станицы Каменской Е. А. Щаденко, привлечь в Воронеж представителей казачьих частей не удалось. Из сотни делегатов казаков оказалось всего около десяти.

Почти одновременно с этим событием, 10 (23) января в станице Каменской состоялся съезд фронтового казачества, на котором присутствовали представители 21-го полка, пяти батарей и двух запасных полков, о чём на следующий же день стало известно в Воронеже. Участники Воронежского съезда постановили объединиться с фронтовиками, и группа в 70 человек под руководством С. И. Сырцова и Е. А. Щаденко отправилась в путь. Однако значительная часть воронежцев отстала, и в Каменскую приехало около 30 человек.

Казачий съезд предстал перед ними в самом разгаре. Председательствовал на нём урядник гвардейской батареи Ф. Г. Подтёлков. Фронтовики горячо обсуждали политическую обстановку на Дону. Они подвергали резкой критике атамана Каледина и Войсковое правительство, но разжигать гражданскую войну явно не стремились, а склонялись к мирному решению конфликта с Новочеркасском. Такая внятная, миролюбивая позиция съезда не устраивала большевиков, которые составляли меньшинство среди делегатов, но голоса их активистов звучали наиболее громко. Особенно лютовали Кудинов и Стерхов. Распаляя страсти воинственными речами, они призывали казаков взяться за оружие, а не вступать в переговоры с властями. Атмосфера накалялась, но подавляющее большинство фронтовиков хотело мира, а не войны.

«Решение съезда приблизительно намечалось в сторону господствовавшего среди фронтовых казаков стремления мирно поладить и с “большевиками” и с правительством Каледина, избегнув гражданской войны, – писал В. А. Антонов-Овсеенко. – Это требование и предъявлял съезд правительству Каледина. В приветственных речах воронежские делегаты весьма осторожно пытались склонить казачий съезд к захвату власти»[41]. Выступил приехавший из Москвы большевик А. В. Мандельштам, с партийной кличкой «Одиссей». В своей горячей речи он сделал упор на взаимовыгодную экономическую связь Центральной России и Дона. Но и его призывы не тронули сердца казаков.

Основной причиной резкой перемены настроения делегатов стало оглашение перехваченного распоряжения атамана Каледина об их аресте. Выяснилось, что, узнав о съезде, он решил применить силу и двинул на станицу Каменскую 10-й полк. Большевики вновь воспрянули духом и развернули агитацию за решительные действия, и подавляющее большинство совещания приняло резолюцию о войне с атаманом Калединым. Избранному делегатами Донскому казачьему Военно-Революционному Комитету во главе с Ф. Г. Подтёлковым съезд поручил добиться от Войскового правительства прекращения боевых действий с советскими войсками, удалить с Дона Добровольческую армию и сложить полномочия.

В тот же день в Каменскую прибыл 10-й полк и после переговоров подчинился Ревкому.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Иначе этот боевой эпизод описан в воспоминаниях В. С. Эльмановича: «…произошел замечательный курьез, так как снаряд, выпущенный их пушкой, попал в их же паровоз, и в облаках пара, при воплях раненых, он с трудом попятился и уже больше не показывался. По-видимому, красные артиллеристы приняли свой паровоз за наш, то есть “свои своих не познаша”» (Эльманович В. С. Морская рота Добровольческой армии // Вестник первопоходника. № 12. Сентябрь 1962). – Примеч. авт.

Вернуться

2

Так в тексте. – Примеч. авт.

Вернуться

3

«Будущий “президент Донской республики”» – с нескрываемым сарказмом писал о нём А.И. Деникин. – Примеч. авт.

Вернуться

4

На тот момент ещё 80 чинов батальона находилось в различных командировках. – Примеч. авт.

Вернуться

5

Данные о потерях с обеих сторон, о трофеях, о количестве пленных, приводятся по материалам В.Е. Павлова (Павлов В.Е. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917–1920 годов. Книга первая 1917–1918 гг. Париж, 1962. C. 92). Однако данные эти расходятся с данными, что приводит в своих воспоминаниях участник боя С.М. Пауль: «В этом бою мы потеряли четырёх офицеров убитыми; потери “товарищей” достигали полутораста человек, и большинство из них расстрелянными» (Пауль С.М. С Корниловым // Ледяной поход. М.: Голос, 1993. C. 185). Сведения о трофеях в этих источниках тоже отличаются. Если В.Е. Павлов писал о 13 захваченных пулемётах, то С.М. Пауль отмечал, что добровольцам досталось 5 пулемётов (2 «Максима» и 3 «Кольт-Браунинг»), а 8 остальных красные сумели увезти с собой в поезде (Пауль С.М. С Корниловым // Ледяной поход. М.: Голос, 1993. C. 185) – Примеч. авт.

Вернуться

6

1-го офицерского батальона, 2-го офицерского батальона, юнкерского батальона, Георгиевского батальона, Корниловского полка, инженерной роты, морской роты, кавалерийского дивизиона полковника Гершельмана. – Примеч. авт.

Вернуться

7

Р.Б. Гуль писал, что «священника станицы Гниловской, взяв станицу, повесили большевики» (Гуль Р.Б. Ледяной поход (С Корниловым). Берлин: Издательство С. Ефрона, 1921. C. 38). – Примеч. авт.

Вернуться

8

Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы на Юге России // Вестник первопоходника. № 75. Декабрь 1967. На самом деле партизанский отряд сотника Грекова прибыл в распоряжение генерала Черепова позже, утром 4 (17) февраля. – Примеч. авт.

Вернуться