Нора Робертс
Обманутое время

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

Глава 1

Джоан и Тому – шутки ради

Он падал. Панель управления превратилась в лабиринт беспорядочно мерцающих огоньков и цифр; его кружило, словно он сел на сломанную карусель. Звенел сигнал тревоги, но он и без того понимал, что влип. На мониторе мигала красная лампочка, сообщавшая, что влип он крепко. Окончательное осознание этого пришло в тот самый миг, когда он увидел разверстый впереди вакуум.

Громко ругаясь, чтобы заглушить страх, он все же попытался как-то выправить положение. Приборы не слушались. Звездолет, попавший в поле тяготения, трясло и швыряло во все стороны. Перегрузки… на него как будто обрушилась бетонная стена и придавила к спинке кресла. В ушах звенело; повсюду слышался металлический скрежет.

– Держись! Держись, сукин ты сын! – с трудом выговорил он, едва разлепив губы, и попробовал выправить курс. Но, как он ни старался, черная дыра неумолимо затягивала в себя звездолет.

Свет в рубке погас; только мерцали огни на панели управления. Звездолет угодил в спираль, его раскрутило и с огромной скоростью швырнуло вниз, как камень, пущенный из рогатки. Он зажмурился от ослепительного света и жара и инстинктивно вскинул руку, чтобы защитить глаза. Его сильно тряхнуло; грудь словно сковало обручами. Он беспомощно разевал рот, пытаясь вдохнуть.

Перед тем как потерять сознание, он вдруг вспомнил: мама хотела, чтобы он стал юристом. Но ему всегда хотелось только одного: летать.

Когда он пришел в себя, оказалось, что его больше не крутит и не швыряет. Звездолет находится в свободном падении. Он с трудом бросил взгляд на панель управления. Цифры бежали в обратном направлении. Аппаратура вышла из строя? Его снова прижало к спинке кресла. Земной шар впереди рос, разрастался, заполняя собой обзорный экран…

Чувствуя, что вот-вот опять потеряет сознание, он метнулся вперед, ухватился за рычаг и перевел звездолет в режим автопилота. Компьютер посадит звездолет на необитаемой территории, и, если Бог есть, аварийное тормозное устройство на его старой посудине все же сработает.

Может быть – хотя надежды мало, – он увидит еще один рассвет… И почему он не стал юристом? Почтенная, безопасная профессия.

Сине-зеленый, очень красивый земной шар стремительно приближался… «Да ладно, – подумал он. – Почтенная, безопасная профессия – зато какая скука!»

Либби стояла на крылечке и смотрела, как молнии вспарывают ночное небо. Гроза и дождь – великолепное зрелище. Несмотря на то что она стояла под навесом, волосы и лицо у нее намокли. В окне за спиной горел свет – теплый, уютный, желтый свет. Вздрогнув от очередного раската грома, Либби подумала: хорошо, что она заранее запаслась свечами и керосиновыми лампами.

Несмотря на свет и тепло, в дом пока не тянуло. Хотелось еще немного постоять, глядя на дождь, и послушать громовые раскаты, усиленные эхом в горах.

Если грозовой фронт еще задержится, северный перевал на несколько недель окажется недоступен. Ну и ладно, подумала Либби, любуясь очередной вспышкой, которая расколола черное небо. Несколько недель у нее есть. И даже не несколько недель… Впереди у нее вся жизнь! Она улыбнулась и обхватила себя руками.

Она радовалась, что все так хорошо придумала. На редкость удачное решение – на время спрятаться в хижине, тайном убежище их семьи. Ее всегда тянуло в горы. Здесь, в Кламатских горах на юго-западе Орегона, есть все, что нужно. От здешней красоты захватывает дух… Зазубренные горные пики, чистый воздух и одиночество. Если даже на написание диссертации уйдет полгода, значит, так тому и быть. Она целых пять лет занимается культурной антропологией, из них три года провела в экспедициях. Ей кажется, что она знает все о влиянии достижений современной цивилизации на жителей острова Колбари. Либби не давала себе поблажки с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет. Она еще ни разу так долго не жила одна – в отрыве от родных, знакомых, коллег. Диссертация для нее важна – иногда ей кажется, что даже слишком важна. Приехав сюда и позволив себе немного побыть наедине с собой, разобраться в себе, она пошла на серьезный компромисс.

Либби родилась в этой самой приземистой двухэтажной хижине и первые пять лет жизни провела здесь, в горах. Она жила свободно и нестесненно, как олененок.

Она невольно улыбнулась, вспомнив, как они с младшей сестренкой бегали босиком, как верили, что мир начинается и заканчивается ими самими и их родителями-хиппи.

Перед глазами всплыли милые картины детства: вот мама сидит за ручным ткацким станком и увлеченно придумывает новые узоры для своих ковриков и циновок, а отец самозабвенно вскапывает грядки в огороде. По вечерам они слушали музыку; родители рассказывали им сказки и разные увлекательные истории. Они вчетвером жили счастливо; им никто не был нужен. Других людей они видели только раз в месяц, когда ездили в Брукингс пополнить запасы.

Возможно, все так бы и продолжалось до сих пор, но шестидесятые годы закончились, а в семидесятых их жизнь круто изменилась. Один заезжий торговец произведениями искусства обратил внимание на гобелен, сотканный матерью Либби. Примерно в то же время отец вдруг открыл, что из смеси определенных лекарственных травок – он выращивал их за домом – получается вкусный успокоительный чай. Незадолго до того, как Либби исполнилось восемь лет, ее мать превратилась в известную художницу, а отец стал преуспевающим предпринимателем. В хижину они теперь приезжали только в отпуск, а все остальное время семья жила в Портленде.

Наверное, культурный шок, который тогда пережила Либби, и подвигнул ее к занятиям антропологией. Она училась самозабвенно, постигая устройство различных обществ и изучая внешние воздействия на них. Она так увлеченно искала ответы на интересующие ее вопросы, что часто забывала, в каком времени живет сама. И всякий раз, как с ней происходило нечто подобное, она брала несколько дней отпуска и приезжала сюда или к родителям. Она понимала, что не должна отрываться от настоящего.

Либби дала себе слово: если гроза пройдет, завтра она включит компьютер и приступит к работе. Но будет работать всего по четыре часа в день. Последние полтора года она частенько засиживалась за компьютером втрое дольше установленной для себя нормы.

Всему свое время – так говорит мама. Что ж, сейчас ей представился прекрасный случай вспомнить ту безмятежную свободу, которой она наслаждалась первые пять лет жизни.

Как здесь спокойно – несмотря на грозу! Либби радовалась ветру, треплющему ей волосы, и слушала, как по камням и по земле шлепают капли дождя. Несмотря на оглушительные раскаты грома, она чувствовала безмятежность. За всю жизнь она не встречала такого спокойного, мирного места.

В первый миг она приняла особенно яркую вспышку за шаровую молнию или метеор. Вдруг все кругом осветилось, и она разглядела неясные очертания чего-то большого. Тускло блеснул металл. Либби вышла из-под навеса под дождь и инстинктивно прищурилась. Огромный предмет стремительно падал. Либби прижала руку к шее.

Неужели авиакатастрофа?! Она следила за непонятным предметом, который вихрем пронесся над соснами. Послышался оглушительный грохот удара… Либби как будто приросла к месту. Опомнившись, она бросилась в хижину за плащом и аптечкой.

Через несколько секунд, не обращая внимания на раскаты грома, она села в свой «лендровер». Она заметила место, куда упал самолет, и надеялась, что врожденная способность ориентироваться на местности не подведет ее и сейчас.

На то, чтобы найти место аварии, ушло почти полчаса. Пришлось объезжать глубокие рытвины, продираться сквозь бурелом. Стиснув зубы Либби переправилась через ручей, вышедший из-за дождя из берегов. Она прекрасно понимала, как опасны ливневые паводки в горах. Она ехала медленно и осторожно, лавируя и поворачивая по памяти и по наитию. И все равно едва не задавила его.

В лучах фар высветилась человеческая фигура, скорчившаяся сбоку от узкой тропинки. Либби поспешно нажала на тормоз. «Лендровер» занесло; во все стороны полетела грязная жижа. Когда машина, наконец, остановилась, она схватила фонарик, выбралась из машины и опустилась на колени рядом с незнакомцем.

Она приложила пальцы к его шее, стараясь нащупать пульс. Жив! Либби вздохнула с облегчением. Незнакомец, одетый во все черное, вымок до костей. Она накрыла его одеялом, которое также захватила с собой, и начала ощупывать руки и ноги – нет ли переломов.

Незнакомец оказался молод, худощав и мускулист. Осматривая его, Либби молилась про себя: только бы он вьтжил! Не обращая внимания на вспьттттки молний, то и дело раскалывающих небо, она посветила фонариком ему в лицо.

Глубокая рана на лбу внушала опасения. Несмотря на проливной дождь, кровотечение не останавливалось. Либби боялась двигать незнакомца – вдруг у него сломан позвоночник? Как бы там ни было, надо стянуть края раны… Она сбегала к машине за аптечкой и наложила ему на лоб повязку «бабочка». Неожиданно незнакомец открыл глаза.

«Слава богу!» – подумала Либби, инстинктивно хватая его за руку.

– С вами все будет хорошо. Не волнуйтесь. Вы один?

Он смотрел на нее в упор, но едва ли понимал, кто перед ним.

– Что?

– С вами еще кто-нибудь есть? Больше никто не пострадал?

– Нет. – Он попытался сесть, но перед глазами все закружилось, и он ухватился за нее, чтобы не упасть. Рука скользнула по мокрой ткани дождевика. – Я… один, – с трудом произнес он и потерял сознание.

Почти всю ночь Либби спала урывками. С трудом она ввела незнакомца в хижину и уложила на диван. Потом раздела его, обтерла полотенцем, обработала раны. Сама она пристроилась в большом кресле у камина.

Незнакомец перенес шок; поэтому время от времени Либби вставала, щупала ему пульс и проверяла зрачки. Она решила, что сотрясение мозга у него определенно есть. Зато остальные раны оказались незначительными. Несколько сломанных ребер и кровоподтеки. «Ему крупно повезло», – думала Либби. Она пила чай и разглядывала спасенного при свете камина. Говорят, дуракам везет. Кто еще, кроме дурака, полетел бы в горы в такую погоду?

За стенами хижины по-прежнему бушевала гроза. Либби поставила чашку на пол и подбросила в огонь еще полено. Пламя взметнулось выше, по комнате побежали тени. «Дурак, но очень симпатичный», – подумала она и улыбнулась, разминая затекшую шею. Ростом под метр девяносто, хорошо сложен. И еще в одном ему повезло. Либби сильная, привыкла таскать тяжелые рюкзаки и оборудование. Прислонившись к каминной полке, она наблюдала за незнакомцем.

Да, он, несомненно, очень привлекателен. Хотя он смертельно бледен, видно, что черты лица у него классические. «В нем есть что-то кельтское», – подумала Либби, разглядывая узкие, высокие скулы и широкий чувственный рот. Судя по всему, он пару дней не брился. Из-за щетины и повязки на лбу вид у него был диковатый, почти внушавший опасение. Она запомнила, что глаза у него голубые – темно-голубые, почти синие.

«Да-да, у него явно кельтские корни», – снова подумала она, беря чашку с чаем. Волосы черные, цвета воронова крыла и слегка вьются. Значит, он не военный – военные коротко стригутся. Либби нахмурилась, вспоминая, какая у незнакомца странная одежда. Черный комбинезон выглядит очень даже по-военному, и на нагрудном кармане какой-то значок или эмблема. Может, он в каком-нибудь элитном отряде воздушных войск?

Пожав плечами, Либби вернулась в кресло. Странный комбинезон военного образца и при этом старые, потертые высокие кеды. Да, и еще у него очень дорогие часы – на них с полдюжины крошечных циферблатов. Либби осмотрела часы и поняла одно: часы идут неправильно. Показывают неправильное время. Наверное, пострадали при аварии – как и их владелец.

– Насчет часов не знаю, – зевая, обратилась она к незнакомцу, – но с тобой, по-моему, все будет в порядке. – С этими словами она задремала.

Он проснулся оттого, что голова раскалывалась. Перед глазами все расплывалось. Он видел огонь – или его прекрасную имитацию. Пахло дымом… и, кажется, дождем. Он смутно помнил, как, сгорбившись, брел под дождем. Потом он сосредоточился на главном: он жив. И ему тепло. А совсем недавно было холодно и мокро; он понятия не имел, где находится. Сначала он испугался, что упал в океан. Потом из темноты кто-то появился. Женщина. У нее низкий, спокойный голос, мягкие, ласковые руки. Он попытался вспомнить что-то еще, но голова раскалывалась от боли, и у него ничего не получилось.

Потом он увидел свою спасительницу. Она сидела в старом, продавленном кресле, накрыв колени пестрым одеялом. Галлюцинация? Возможно, но галлюцинация определенно приятная. У нее темные волосы до шеи, очень густые и взлохмаченные; на них пляшут отблески огня. Она спит; ее грудь ритмично поднимается и опускается. При тусклом свете пламени кажется, что кожа у нее отсвечивает золотом. Черты лица резкие, какие-то экзотические; большой рот, мягкий и расслабленный во сне.

Галлюцинации проходят; с этим ничего не поделаешь.

Он вздохнул, закрыл глаза и проспал до рассвета.

Когда он проснулся, спасительницы в кресле не оказалось. Однако в очаге по-прежнему потрескивал огонь, а через окно пробивался тусклый, бледный, водянистый свет. Хотя голова не прошла, боль стала вполне терпимой. Он осторожно ощупал повязку на лбу. Наверное, он пролежал без сознания несколько часов – а может, и дней. Снова попытался сесть, но оказалось, что он очень ослаб. Руки и ноги его не слушались.

Голова тоже отказывалась соображать. Он напряг все силы и огляделся. Оказывается, маленькое, тускло освещенное помещение, в котором он находится, сделано из камня и дерева! Ему доводилось видеть бережно сохраненные реликвии, построенные из этих устарелых, примитивных материалов. Однажды они с родителями ездили в отпуск на Запад. В стоимость тура входило посещение исторических заповедников. В некоторых из них сохранились такие вот памятники старины. Он скосил глаза к очагу и стал следить, как огонь пожирает поленья. В помещении было жарко; от очага шел запах дыма. Неужели ему предоставили убежище в музее или историческом парке? Не может быть!

– А, проснулись! – Либби остановилась на пороге. В руках она держала чайную чашку. Когда незнакомец молча воззрился на нее, она ободряюще улыбнулась и подошла к дивану. Вид у него был такой беспомощный, что она легко преодолела застенчивость, от которой страдала всю жизнь. – А я волновалась за вас. – Она присела на край дивана и пощупала ему пульс.

Наконец-то он смог как следует разглядеть свою спасительницу. Она успела причесаться, разделив волосы на косой пробор. Оказывается, они у нее светло-каштановые. Он решил, что слово «экзотическая» все-таки лучше всего подходит для описания ее внешности: миндалевидные глаза, тонкий нос, полные губы. В профиль она напомнила ему одну картину, изображавшую древнеегипетскую царицу Клеопатру. Пальцы, лежавшие у него на запястье, оказались прохладными.

– Кто вы?

«Состояние стабилизировалось», – думала Либби, кивая и продолжая считать пульс. Да, он заметно окреп.

– Я не Флоренс Найтингейл, и все же лучше меня у вас никого нет. – Она снова улыбнулась и, по очереди приподняв ему веки, внимательно осмотрела зрачки. – А ну-ка, скажите, сколько женщин вы сейчас видите перед собой?

– А сколько надо?

Спасительница улыбнулась и поправила ему подушку.

– Я всего одна, но у вас сотрясение мозга; возможно, у вас в глазах двоится.

– Я вижу только вас одну. – Улыбаясь, он поднял руку и дотронулся до ее чуть заостренного подбородка. – Только одну красавицу.

Либби поспешно отклонилась и залилась густым румянцем. Она не привыкла к тому, чтобы ее называли красавицей. Гораздо чаще ее называли умницей и ценным работником.

– Вот, попробуйте. Тайное зелье моего отца. Его еще даже не выпустили в продажу.

Не давая незнакомцу отказаться, она поднесла чашку к его губам.

– Спасибо. – Как ни странно, аромат вызвал в памяти полузабытое воспоминание детства. – Что я здесь делаю?

– Выздоравливаете. Ваш самолет упал в горах, в нескольких километрах отсюда.

– Мой… самолет?

– Вы что, не помните? – Спасительница слегка нахмурилась. Он заметил, что глаза у нее золотистые. Большие золотисто-карие глаза. – Ну ничего, наверное, скоро память к вам вернется. Вы сильно ударились головой. – Она снова поднесла чашку к его губам; ужасно захотелось отбросить ему челку со лба, но она удержалась. – Я вышла посмотреть на грозу, а то бы и не заметила, как вы упали. Вам повезло, что у вас нет более серьезных травм. Телефона у меня нет, а рация сейчас в ремонте, поэтому я даже не могу вызвать врача.

– Рация?

– Ну да. – Либби кивнула. – Как по-вашему, вы сейчас в состоянии что-нибудь съесть?

– Наверное. Как вас зовут?

– Либерти Стоун. – Она отставила чашку и положила ладонь ему на лоб – проверить, нет ли температуры. Нет, кажется, он не простудился – еще одно маленькое чудо. – Мои родители входили в первую волну так называемых шестидесятников, представителей контркультуры. Поэтому меня назвали Либерти – «Свобода». И все же мне повезло больше, чем сестре. Ее назвали Сан-бим – «Солнечный луч». – Заметив его замешательство, она рассмеялась. – Зовите меня Либби. А вас как зовут?

– Я не…

Рука на лбу была прохладной и настоящей. Наверное, и она все-таки настоящая… Но о чем она толкует, ради всего святого?

– Как вас зовут? Интересно все-таки узнать, кого я спасла в авиакатастрофе.

Он открыл было рот – и вдруг сообразил, что ничего не помнит. По спине от страха пробежал холодок. Либби заметила, как снова побелело его лицо, как остекленели глаза. Спасенный крепко схватил ее за руку.

– Не получается… Не могу вспомнить!

– Ничего страшного. – Либби обругала себя. Как не вовремя она отвезла рацию в ремонт! – У вас дезориентация. Отдыхайте, поспите еще, если хотите, а я пока приготовлю вам поесть.

Едва он закрыл глаза, Либби тут же ушла на кухню. Взбивая яйца для омлета, она вдруг вспомнила: при нем не было никаких документов. Ни бумажника, ни удостоверения личности, ни пропуска. Он может оказаться кем угодно! Сбежавшим преступником, психопатом… Нет! Либби улыбнулась про себя и натерла сыр поверх яичной смеси. Она всегда отличалась богатым воображением. Правда, во многом благодаря фантазии она и сделала такую головокружительную карьеру. Ей всегда помогала способность видеть в представителях первобытных и древних цивилизаций реальных людей, у которых были семьи, возлюбленные, дети…

Впрочем, ей помогала не только богатая фантазия, но и знание человеческой психологии. Наверное, любовь к психологии тоже коренится в ее увлеченности человеком как биологическим видом… К сожалению, ей всегда больше нравилось наблюдать за людьми, изучать людей, чем общаться с ними.

Незнакомый мужчина, который сейчас дремлет на диване, не представляет для нее угрозы. Кем бы он ни был, он безобиден. Либби ловко перевернула омлет, повернулась за тарелкой и вскрикнула. Сковорода с почти готовым омлетом полетела на пол. Ее безобидный пациент, совершенно голый, стоял на пороге кухни.

– Хорнблауэр, – с трудом выговорил он, сползая на пол и пытаясь ухватиться за дверной косяк. – Калеб Хорнблауэр.

Словно сквозь сон, он слышал, как она кричит на него. Преодолев головокружение, он с трудом вынырнул на поверхность и увидел совсем рядом с собой ее лицо. Она обхватила его руками и пыталась приподнять. Желая помочь ей, он вытянул руки, и оба рухнули на пол.

Обессиленная, Либби лежала на спине, придавленная его тяжестью.

– Говорила же я, у вас дезориентация!

– Извините. – Он успел заметить, что она высокая и очень сильная. – Вам больно?

– Да. – Она по-прежнему обнимала его за плечи; пальцы нащупали бугорки мускулов на спине. Она поспешно отстранилась. Наверное, она слишком выдохлась, потому и упала. – А теперь, если не возражаете… Мне вообще-то тяжело.

Ему удалось опереться одной рукой об пол и чуть приподняться. Как кружится голова! Калеб представил, как тяжело сейчас его спасительнице… Либби.

– Надо же, как я ослаб… Не могу подняться!

Неужели ему весело? Либби с сомнением покачала головой и посмотрела на спасенного. Так и есть – в глазах у него пляшут веселые огоньки. И еще она узнала типично мужской, не зависящий от возраста и состояния, взгляд. Такие взгляды всегда бесили ее.

– Хорнблауэр, если вы сейчас же с меня не слезете, вы ослабеете еще больше! – С трудом поднимаясь, Либби успела краем глаза уловить его насмешливую улыбку. Когда она помогала ему встать, то старалась смотреть только в лицо. – Если хотите пройтись, вам придется подождать, пока сможете ходить самостоятельно. – Она обхватила его за талию и тут же почувствовала, как он весь напрягся. Ей стало не по себе. – И не вздумайте разгуливать в таком виде! Я пороюсь в отцовских вещах и найду вам какие-нибудь штаны!

– Ладно. – Калеб опустился на диван.

– Не вставайте, пока я не вернусь.

Он не спорил. Не мог. Прогулка до кухни и обратно лишила его остатка сил. Он испытывал странное и неприятное чувство. Какая слабость! Он не мог вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь во взрослой жизни болел дольше одного дня. Правда, один раз он здорово разбился, упав с аэроцикла, но сколько ему тогда было – восемнадцать?

Черт, раз он в состоянии вспомнить такие подробности, почему совсем не помнит, как сюда попал? Закрыв глаза, он прислонился к спинке дивана и попытался думать, несмотря на пульсирующую в висках боль.

Его самолет разбился. Так сказала она… Либби. Ну да, он точно откуда-то падал. Потом он все вспомнит, как вспомнил свое имя после нескольких минут ужасного забытья.

Вскоре вернулась Либби; она держала в руках большую тарелку.

– Вам повезло: я только что пополнила запасы.

Когда он открыл глаза, она смутилась и чуть не выронила тарелку во второй раз. Ничего себе! Сидит полуголый, только колени небрежно прикрыты одеялом, и так улыбается… Тут у любой нормальной женщины задрожат руки…

Калеб потянул носом:

– Как вкусно пахнет!

– Мое фирменное блюдо. – Либби вздохнула и села рядом. – Сами есть можете?

– Да. Голова кружится, только когда я встаю. – Он взял тарелку и набросился на еду, но тут же отложил вилку и метнул на нее изумленный взгляд. – Они что, настоящие?

– Что значит «настоящие»? Конечно настоящие!

Недоверчиво усмехнувшись, он проглотил еще кусочек.

– Настоящих яиц я не ел… даже не помню, с какого времени.

Либби вспомнила, что где-то читала: военных кормят яичным порошком.

– Не сомневайтесь, это настоящие яйца, из-под настоящей курицы. – Жадность, с которой он поглощал омлет, заставила ее улыбнуться. – У меня есть еще. Если хотите, я приготовлю добавку.

– Спасибо, пока хватит. – Калеб поднял голову и увидел, что она пьет чай и улыбается, – всякий раз, как он ее видит, у нее в руках чашка с чаем. – Да, я ведь даже не поблагодарил вас за то, что спасли меня!

– Я просто оказалась в нужном месте в нужное время.

– Кстати, а почему вы здесь? – Он снова огляделся. – Я имею в виду, в таком месте?

– Можно сказать, я в научном отпуске. Я занимаюсь культурной антропологией и только что вернулась из экспедиции. Я пишу диссертацию.

– Здесь?

Либби понравилось, что спасенный ею молодой человек не отпустил обычного замечания: мол, она слишком молода для ученой дамы.

– Почему бы и нет? – Взяв у него пустую тарелку, она отставила ее в сторону. – Здесь тихо… если не считать того, что время от времени с неба падают самолеты. Как ваши ребра? Болят?

Он опустил голову и впервые заметил кровоподтеки.

– Нет, не очень.

– А знаете, вам крупно повезло. Если не считать раны на лбу, вы отделались только царапинами да синяками. Ваш самолет прямо-таки рухнул вниз… Я даже не рассчитывала, что после такого падения кто-то останется в живых.

– Аварийное тормозное устройство… – Он смутно вспомнил, что нажимал какие-то переключатели, тянул за рычаги. И свет, мигающие, переливающиеся огоньки. Вой сирены. Он постарался сосредоточиться, но никак не удавалось сложить в голове цельную картинку.

– Вы летчик-испытатель?

– Что? Нет… Нет, вряд ли.

Она мягко положила ладонь ему на плечо, но тут же, застеснявшись, убрала ее.

– Не люблю головоломки, – пробормотал он.

– А я на них просто помешана. Не волнуйтесь, я помогу вам сложить все кусочки вместе.

Он с трудом повернул голову; их взгляды встретились.

– А вдруг то, что получится, вам не понравится?

По спине у нее побежали мурашки. А он сильный! Скоро он окрепнет… и вспомнит все. А здесь они одни, совершенно одни. Либби встряхнула головой. Надо чем-то себя занять, чтобы разные дурацкие мысли не лезли в голову! Она налила ему чаю. А что прикажете делать? Не выгонять же человека с сотрясением мозга под дождь!

– Мы не узнаем, пока не сложим картинку, – сказала она наконец. – Если погода наладится, через день-другой я отвезу вас к врачу. А пока придется вам положиться на меня.

Калеб согласился. Он сам не знал почему, но с того самого мига, как увидел Либби дремлющей в кресле, он понял, что на нее можно действительно положиться. Трудность в том, что он пока не знает, может ли положиться на самого себя – и может ли она положиться на него.

– Либби… – Она повернулась к нему, и он сразу же забыл, что хотел сказать. – Какое у вас милое лицо, – прошептал он, глядя, как в ее золотисто-карих глазах заблестели настороженные огоньки. Ему хотелось дотронуться до нее, быть к ней поближе. Но, едва он поднял руку, она проворно вскочила с дивана.

– Вам нужно еще поспать. Наверху есть спальня для гостей. – Она заговорила быстро и отрывисто. – Вчера ночью я не смогла поднять вас туда… По-моему, там вам будет удобнее.

Он некоторое время смотрел на нее. Он не привык, чтобы женщины бежали от него. Кэл вначале удивился ее реакции, но быстро понял, что она неподдельна. Когда мужчина и женщина нравятся друг другу, все остальное просто. Может, у него сейчас какие-то схемы замкнуло, но он не сомневался в том, что тоже нравится ей.

– Ты сочетанна?

Брови у нее от удивления взлетели под самую челку.

– Я – что?!

– Ты сочетанна? У тебя кто-нибудь есть?

Либби рассмеялась:

– Какое странное слово! Нет, сейчас у меня никого нет. Давайте… давай я помогу тебе подняться наверх. – Не дожидаясь, пока Калеб поднимется, она протянула руку. – Кстати, буду тебе очень признательна, если ты обернешься одеялом.

– Сейчас нехолодно, – возразил он и все же послушался: пожав плечами, обернул одеяло вокруг бедер.

– Вот так, обопрись о меня. – Она обняла его за талию и закинула его руку себе на плечо. – Голова не кружится?

– Почти нет.

Они зашагали вперед. Голова у Кэла еще кружилась, но совсем немного. Он был почти уверен, что сумеет подняться самостоятельно, но так приятно подниматься по лестнице, положив руку ей на плечо!

– Раньше я никогда не бывал в таких местах.

Сердце у нее забилось – пожалуй, слишком быстро. Вряд ли от физической нагрузки – он почти не опирался на нее. Ее смущала близость к нему.

– Здесь все очень примитивно, по современным меркам, но мне нравится. И всегда нравилось.

«Примитивно – еще мягко сказано», – подумал Кэл, но вслух ничего не произнес. Не хотелось ее обижать.

– Всегда?

– Да, я здесь родилась.

Он открыл было рот и повернул к ней голову, но тут уловил аромат ее волос. Его тело немедленно откликнулось.

– Ну да, в этой самой комнате. Сядь в изножье кровати, а я ее расстелю.

Он послушно сделал, как было велено, и в изумлении положил руку на столбик. Дерево! Настоящее дерево! Он был совершенно уверен, что столбик выточен из дерева, но ему на вид не больше двадцати или тридцати лет. Не может быть!

– Эта кровать…

– На самом деле она очень удобная. Ее сделал папа, поэтому ножки шатаются. Зато матрас очень мягкий.

Пальцы Кэла крепко сжали деревянный столбик.

– Эту кровать сделал твой отец? Из дерева?!

– Из массива дуба. Она прочная, как не знаю что. Хочешь верь, хочешь не верь, но на ней я и родилась, потому что в то время родители не доверяли врачам и предпочитали домашние роды. Сейчас мне трудно представить отца с «конским хвостом», увешанного фенечками из бисера… – Заметив ошарашенный взгляд Кэла, она спросила: – В чем дело? Что-то не так?

Он покачал головой. Наверное, ему в самом деле нужно отдохнуть, поспать, как следует выспаться.

– Это что… – Он обвел рукой комнату. – Это что, был какой-то эксперимент?

Во взгляде Либби сквозили удивление и нежность.

– Если хочешь, можешь и так назвать. – Она подошла к комоду, тоже сработанному в свое время отцом. Порывшись в ящике, достала пижамные штаны. – Вот, надень. Папа всегда оставляет здесь какие-то вещи, а у вас с ним, похоже, один размер.

– Да, конечно. – Он схватил ее за руку, не давая уйти. – Погоди… Где, говоришь, мы находимся?

Вид у него сделался такой взволнованный, что Либби невольно сжала его пальцы.

– В Орегоне, юго-западном Орегоне, рядом с калифорнийской границей, в Кламатских горах.

– Орегон… США?

– Ну да, вроде бы Орегон еще считается штатом США. – Встревожившись, Либби снова положила руку ему на лоб.

Кэл сжал ее запястье.

– А планета… планета какая?

Либби смерила его изумленным взглядом. Нет, вроде не шутит… Хотя в его состоянии все может быть. А если шутит… С чувством юмора у нее все в порядке.

– Земля. Третья планета от Солнца. Поспи, Хорнблауэр. Ты очень устал.

Либби ушла, а он остался сидеть, как сидел. У него возникло неприятное чувство. Наверное, она права – он действительно очень устал. Если он в Орегоне, в Северном полушарии своей родной планеты, то не так далеко отклонился от курса. Голова снова загудела. Что еще за курс такой?

Он опустил голову и посмотрел на руку. Нахмурился при виде многочисленных циферблатов. Механически нажал торчащую сбоку головку. Циферблаты померкли, и на черном фоне замелькали красные цифры.

Лос-Анджелес. Увидев знакомые координаты, он испытал невыразимое облегчение. Он возвращался на базу в Лос-Анджелесе после… после чего, черт побери?

Кэл подтянул пижамные штаны, осторожно лег и убедился в том, что Либби говорила правду. Кровать оказалась на удивление удобной.

Может, если он поспит, вырубится на несколько часов, то все вспомнит. Ей это почему-то кажется важным…

«Интересно, во что я ввязалась», – думала Либби. Она сидела перед компьютером и смотрела на пустой монитор. У нее на попечении опасный больной – невероятно красивый больной, надо признать. У него сотрясение мозга, частичная потеря памяти… и такие глаза, что умереть можно. Она вздохнула и подперла подбородок ладонью. С сотрясением мозга она справится. В свое время она прослушала курс первой помощи. Во время экспедиций ученых часто заносит в такие места, где нет ни врачей, ни больниц.

Но вот справиться с амнезией ее подготовка не поможет. А уж с его глазами – и подавно. Познания Либби о мужчинах были чисто теоретическими и связанными к тому же лишь с культурными обычаями и традициями. Непосредственные контакты с ними носили чисто научный характер.

Когда надо, она умеет притвориться более искушенной, чем есть на самом деле. С самых юных лет она упорно борется с собственной застенчивостью. В годы учебы научные интересы подталкивали ее вперед и понуждали задавать вопросы, хотя она предпочла бы слиться с окружающей средой, чтобы никто ее не замечал. Честолюбие придавало ей силы для путешествий, для работы с незнакомыми людьми. Она даже обзавелась друзьями – достаточно надежными друзьями.

Но когда доходило до интимных отношений…

Правда, нельзя сказать, чтобы мужчины осаждали ее. Новых знакомых часто отпугивал ее ум, хотя сама Либби считала свои познания довольно ограниченными. Кроме того, у нее своеобразные родственники. Вспомнив о родных, Либби не смогла сдержать улыбку. Мама до сих пор осталась той же мечтательницей, которая когда-то изготавливала одеяла на ручном ткацком станке. А отец… Либби покачала головой. Пусть Уильям Стоун и сколотил целое состояние, основав фирму «Травяная радость», он так и не стал типичным бизнесменом и терпеть не может костюмы-тройки.

Музыка Боба Дилана и заседания совета директоров. Утраченные иллюзии и подсчет прибылей…

Она лишь однажды пригласила приятеля к себе домой на ужин. Тот пришел в замешательство. И наверняка остался голодным. Либби снова улыбнулась, вспомнив, как испуганно смотрел ее кавалер на приготовленное матерью суфле из цукини и соевых бобов. Кажется, он так и не попробовал ни кусочка – не отважился.

В Либби сочетались идеализм родителей, научная практичность и мечтательный романтизм. Она верила в причинно-следственные связи, в математический расчет… и в сказки. Благодаря способностям и пытливости она с головой ушла в работу, и в ее жизни не осталось места для настоящих романов. А главное, любовные отношения пугали ее до смерти.

Как знать, может быть, она искала любовь в прошлом, изучая человеческие взаимоотношения.

Ей двадцать три года; если вспомнить странное выражение Калеба Хорнблауэра, она не сочетанна.

Выражение ей понравилось своей точностью и сжатостью, с одной стороны, и романтичностью – с другой. Да, подумала она, именно так и нужно говорить про связь двоих людей: они пара, они сочетанны. Либби покачала головой. Так нужно говорить про людей, которых связывает истинная любовь, как ее родителей. Ну а ей легче заниматься наукой, чем встречаться с мужчинами. Почему? Видимо, она еще не встретила свою пару.

Успокоившись на этой мысли, она надела очки и приступила к работе.

Глава 2

Когда он проснулся, дождь ослабел; капли тихо шелестели по стеклу, словно напевали колыбельную. Кэл довольно долго лежал без движения, пытаясь сообразить, где он. Ничего не получалось.

Он видел сны. Перед глазами мелькали огни, на него надвигалась огромная черная пустота. От таких снов он покрылся липким потом, сердцебиение участилось. Нет, так не пойдет. Надо все осмыслить логически.

Пилоты обязаны прекрасно владеть своим телом и своими эмоциями. Им часто требуется мгновенно принять решение – даже инстинктивно. А суровые условия полета требуют, чтобы тело было тренированным и здоровым.

Он пилот. Не открывая глаз, Кэл сосредоточился на этой мысли. Он всегда хотел летать. Его этому учили. Он пытался вспомнить, где учился. От напряжения пересохло во рту…

МКВ! Он сжал кулаки и долго лежал, дожидаясь, пока замедлится пульс. Он служил в МКВ и дослужился до капитана. Капитан Хорнблауэр. Все правильно, он уверен. Капитан Калеб Хорнблауэр. Кэл. Все, кроме мамы, называют его Кэлом. Мама… Высокая, очень красивая. Вспыльчивая, но ее легко рассмешить.

Его захлестнула новая волна чувств. Он словно видел ее перед собой. После мамы все пошло легче. У него есть семья – не пара, в этом он совершенно уверен, а родители и брат. Отец – тихий, положительный, надежный. Брат… Джейкоб. Вспомнив имя, Кэл испустил тихий вздох, и перед глазами возник образ. Джейкоб очень умен, порывист и упрям.

В голове снова загудело, и он приказал себе отдыхать. Пока достаточно.

Через некоторое время он медленно разлепил веки и подумал о Либби. Кто она такая? Не просто красивая девушка со светло-каштановыми волосами и глазами как у кошки. В физической красоте ничего необычного нет. Любой может изменить свою внешность, было бы желание. А Либби совсем не кажется ему обыкновенной. Может, все дело в странном доме? Он окинул мрачным взглядом бревенчатые стены и тускло блестящие окна из стекла. Здесь нет ничего обычного. И конечно, ни одна знакомая ему женщина не стала бы жить здесь, да еще одна.

Неужели она в самом деле родилась на этой самой кровати, где он сейчас лежит? Наверное, она все-таки шутит… Кэл вдруг подумал, что его спасительница вообще ведет себя странно; возможно, она его разыгрывает, только он пока не понимает, в чем соль.

Культурный антрополог – надо же! Возможно, это все объясняет. Возможно, он упал в таком месте, где проводят какой-то эксперимент… научное моделирование. По каким-то одной ей ведомым причинам Либби Стоун живет согласно обычаям той эпохи, которую изучает. Странно, конечно, но Кэл всех ученых считал немного странными. Попытки заглянуть в будущее – еще куда ни шло, но почему кому-то нравится копаться в прошлом? Хоть убейте, он не понимал. Прошлое давно прошло, его нельзя ни изменить, ни поправить, так зачем его изучать?

Хотя… ладно, это ее дело.

Он ее должник. Судя по обрывкам воспоминаний, он вполне мог умереть, если бы не Либби. Как только у него все заработает как надо, он обязательно ответит ей добром на добро. Приятно сознавать себя человеком, который возвращает долги.

Либерти Стоун. Либби. Кэл повторил про себя ее имя и улыбнулся. Ему нравится, как звучит ее имя. Оно мягкое и нежное. Как ее глаза. Одно дело быть красивой; и совсем другое – когда у тебя такие прекрасные бархатные глаза. Цвет и форму можно менять по желанию, а вот выражение – нет. Может, именно поэтому она так привлекательна? Все ее чувства немедленно отражаются у нее в глазах.

Он рывком поднялся в кровати и подумал: а ему удалось пробудить в ней хоть какие-то чувства. Заботу, страх, веселье, желание. Она его по-настоящему волнует. Несмотря на травмы, его тело реагирует как надо, как реагирует всякий здоровый мужчина на близость красивой и желанной женщины.

Стены снова закружились перед глазами; Кэл зажмурился. Хотя Либерти Стоун очень взволновала его, он пока не готов перейти к действиям. Испытывая нечто большее, чем просто досаду, он рухнул на подушку. Ему не помешает еще немного отдохнуть. День-другой он будет просто лежать и выздоравливать. К нему постепенно вернется память. Главное, он уже знает, кто он такой и где находится. А остальное вспомнится потом.

Его внимание привлекла книга, лежащая на столике рядом с кроватью. Читать он всегда любил, почти так же сильно, как и летать. Он предпочитал бумажные книги записям и дискам. Вот и еще кое-что вспомнилось! Обрадованный Кэл схватил книгу – и тут же прищурился.

Заглавие его озадачило. «Путешествие на Андромеду». Какое дурацкое название! А на четвертой стороне обложки еще написано, что книга научно-фантастическая. Что тут фантастического? На Андромеду можно слетать в любой свободный выходной – если, конечно, вы не против зеленой тоски, от которой можно впасть в кому. Нахмурившись, он начал листать страницы. И вдруг взгляд его упал на оборот титула, где были напечатаны выходные данные.

Что-то не так. Он снова покрылся липким, холодным потом. Не может быть! Нелепость какая-то… Книга, которую он держит в руках, новая, не потрепанная, а страницы, похоже, и вовсе не переворачивали. Какая-то дурацкая опечатка, твердил он себе, хотя во рту снова пересохло. Опечатка, конечно опечатка… Иначе как он может держать в руках книгу, выпущенную двести с лишним лет назад?

Поглощенная работой, Либби не обращала внимания на привычную боль в спине. В принципе она помнила, что при работе за компьютером необходимо следить за осанкой. Но стоило ей погрузиться в мир древних или первобытных цивилизаций, как она сразу забывала обо всем на свете.

С самого завтрака она ничего не ела, а чай, который она захватила с собой, давно остыл. Вокруг валялись ее заметки и справочники, а еще вещи, так и не повешенные в шкаф, и газеты, захваченные в магазине по дороге сюда. Туфли она сбросила и сидела, зацепившись пальцами ног за ножки стула. Время от времени она переставала молотить по клавиатуре и поправляла круглые очки в черной оправе.

«Нельзя не согласиться с тем, что внедрение современной утвари оказало заметное, хотя и не во всем позитивное влияние на изолированные культуры, в частности на культуру Колбари. Вплоть до конца двадцатого века обитатели острова оставались на примитивном уровне и, как было указано в предыдущем разделе, не участвовали в процессе аккультурации, то есть не пытались вписаться в жизнь современного индустриального общества. Хотя некоторые ученые отмечают положительное влияние данного процесса на здравоохранение, развитие промышленности и образование, чаще всего…»

– Либби!

– Что? – недовольно буркнула она и только потом обернулась. – А-а… – На пороге стоял бледный, дрожащий Кэл. Одной рукой он оперся о дверной косяк, а в другой крепко сжимал книжку в бумажном переплете. – Хорнблауэр, ты зачем встал? Я же велела, если что-то нужно, звать меня! – Раздосадованная его непослушанием и тем, что ее прервали, Либби встала, собираясь усадить его на стул. Но едва она прикоснулась к нему, как он дернулся словно ошпаренный.

– Что это у тебя на лице?

У Либби пересохло во рту, когда она услышала его голос. Она невольно облизнула губы. Ярость и затаенный страх – опасное сочетание!

– Очки. Очки для чтения.

– Черт побери, я знаю, что это такое! Зачем ты их носишь?

Спокойно, приказала себе Либби. Она бережно взяла его под руку и заговорила тихо, ласково, как будто успокаивала раненого льва:

– Они нужны мне для работы.

– Почему ты их не настроила?

– Что не настроила – очки?

Кэл едва не заскрежетал зубами.

– Глаза! Почему ты не настроила глаза?

Либби поспешно сняла очки и на всякий случай спрятала их за спину.

– Может, лучше сядешь?

Кэл только головой покачал.

– Я хочу знать, что все это значит!

Либби испуганно покосилась на книгу, которой он тряс перед ее лицом, и откашлялась:

– Понятия не имею… Видишь ли, я таких книжек не читаю. Наверное, ее забыл отец. Он увлекается научной фантастикой.

– Да при чем тут… – Терпение, приказал себе Кэл. Правда, он никогда не отличался особой сдержанностью, но сейчас самое главное – не вспылить раньше времени. – Открой ее!

– Ладно-ладно. Открою, если ты сядешь. Вид у тебя не очень здоровый.

Он в два прыжка оказался у стула.

– Открой! Прочти дату на титуле!

Либби подумала: травмы головы часто приводят к непредвиденным последствиям. Вряд ли ее подопечный опасен, но все же его лучше отвлечь, успокоить. Она вслух прочитала год издания и улыбнулась – она надеялась, что беззаботно:

– Свеженькая, только что напечатали!

– Ты что, издеваешься надо мной?!

– Нет-нет, что ты! – Либби поняла, что ее гость кипит от ярости. И чем-то напуган. – Калеб! – тихо позвала она, садясь на корточки рядом с ним.

– Эта книга имеет какое-то отношение к твоей работе?

– К моей работе?! – Придя в замешательство, она нахмурилась, потом покосилась на компьютер, стоящий сзади. – Я антрополог. Антропологи изучают…

– Я знаю, что изучают антропологи! Просто объясни, что это такое!

– Самая обыкновенная книга. Насколько я знаю вкусы своего отца, это второразрядный научно-фантастический роман об инопланетных пришельцах. Ну, понимаешь… мутанты, бластеры, звездные войны… В таком вот роде. – Либби осторожно забрала книгу. – Давай-ка я провожу тебя обратно в постель. А потом сварю тебе супчик…

Кэл посмотрел на Либби в упор. В ее глазах мелькала тревога, и все же она робко улыбалась, словно старалась подбодрить его. Она чего-то боится. Он ее пугает. И все же она положила ему руку на плечо. Его словно ударило током. Неужели его и правда влечет к ней? Да нет, ерунда, не может быть. Такая же ерунда, как год издания, напечатанный на книжке.

– Наверное, я схожу с ума.

– Нет. – Забыв о страхе, Либби осторожно погладила его по щеке, как поступила бы со всяким растерянным и испуганным существом. – Просто у тебя травма.

Он крепко обхватил ее запястье.

– Повредился банк памяти? Да, наверное. Либби… – Взгляд у него сделался умоляющим, каким-то отчаянным. – Какой сегодня день?

– Двадцать четвертое мая… или двадцать пятое. Я забыла.

– Нет, не только число… Все остальное тоже… Пожалуйста!

– Ну ладно… По-моему, сегодня вторник, двадцать пятое мая. – Она назвала год. – Ну как?

– Отлично! – Кэл собрал последние крохи воли и улыбнулся. Один из них точно сумасшедший, и он от всей души надеется, что спятила Либби. – У тебя найдется что-нибудь выпить, кроме чая?

Либби ненадолго задумалась. Потом лицо у нее просветлело.

– Бренди! Немножко всегда есть внизу. Подожди минутку.

– Да, спасибо.

Он дождался, пока она спустилась вниз по лестнице. Потом осторожно встал и рывком выдвинул первый ящик, попавшийся ему под руку. В этом странном месте должно найтись хоть что-нибудь, что подскажет ему, что происходит.

Он увидел стопки аккуратно сложенного женского нижнего белья и удивленно насупился, разглядывая необычные фасоны и ткани. Либби уверяет, что не сочетанна, а сама носит трусики, способные свести с ума любого нормального мужчину. Очевидно, Либби склонна к романтизму во всем, даже в мелочах. Он без труда представил ее себе в крошечных шоколадных трусиках с кружевной отделкой и поспешно задвинул ящик.

В другом ящике лежали так же аккуратно сложенные джинсы и прочные туристские штаны. Некоторое время Кэл озадаченно разглядывал застежку-молнию, несколько раз застегнул и расстегнул ее, потом положил джинсы на место. Раздосадованный, он направился к письменному столу, где по-прежнему тихо жужжал компьютер – древняя, устаревшая модель. Наконец, его взгляд упал на кипу газет. Наконец-то! Вот что развеет его сомнения! Кэл не стал тратить время на снимки и броские заголовки. Его взгляд сразу же упал на дату.

Сомнений не осталось: он действительно очутился в двадцатом веке!

Внутри его все сжалось. Не обращая внимания на внезапный шум в ушах, он нагнулся и схватил верхнюю газету. Слова заплясали перед глазами. Какие-то переговоры об оружии – ядерном оружии… он невольно испытал ужас, хотя и притупленный. Разрушения на Ближнем Востоке… В маленькой, хлестко написанной заметке упоминалось, что «Моряки» одержали верх над «Смельчаками». Очень медленно, чтобы не упасть – ноги его не слушались, – он опустился на стул.

В голове мелькнуло: как жаль… Чертовски жаль, что с ума сходит не Либби Стоун.

– Калеб! – Увидев его лицо, Либби бросилась к нему. В руке она сжимала крошечную рюмочку с янтарной жидкостью. – Ты белый как простыня!

– Ничего страшного. – Ему нужно быть очень осторожным, очень осторожным. – Наверное, слишком быстро встал.

– По-моему, тебе сейчас действительно не помешает выпить. – Она осторожно подала ему рюмочку, которую он взял обеими руками. – Не сразу, – начала было она, но Кэл выпил бренди одним глотком. Присев рядом на корточки, Либби смерила его озабоченным взглядом. – Сейчас тебе станет легче… или ты снова вырубишься.

Бренди – не подделка и не галлюцинация, решил он. Горло согревало мягкое тепло. Кэл закрыл глаза и стал ждать, когда внутри разольется тепло.

– Я по-прежнему не очень хорошо ориентируюсь. Давно я здесь?

– Со вчерашней ночи. – Либби заметила, что ее подопечный чуть-чуть порозовел. Голос стал спокойнее, сдержаннее. Она расслабилась и только тут поняла, до чего испугалась. – Ты рухнул где-то около полуночи.

– Ты видела, как я рухнул?

– Я увидела огни и услышала грохот, когда твой самолет ударился о землю. – Она улыбнулась и привычно нащупала ему пульс. Кэл открыл глаза. – Сначала мне показалось, что я вижу метеор, или НЛО, или что-то в таком роде.

– Что? Какое еще НЛО? – изумленно спросил он.

– Не думай, будто я верю в инопланетян, космические корабли и все такое, но отцу подобные вещи всегда нравились. Я поняла, что упал самолет. Ну как, тебе лучше?

Кэл решил пока не говорить ей, как он себя чувствует и что именно испытывает. Ему надо хорошенько все обдумать, иначе он наговорит лишнего.

– Немного лучше. – Все еще надеясь, что произошла ужасная ошибка, он потряс газетой, которую сжимал в руке. – Откуда она у тебя?

– Пару дней назад я ездила в Брукингс. Это городок километрах в ста отсюда. Купила продукты и захватила несколько газет. – Либби рассеянно посмотрела на экземпляр у него в руке. – Правда, прочитать хотя бы одну так и не успела, поэтому они уже устарели.

– Ага… – Кэл посмотрел на газеты, которые валялись на полу. – Устарели.

Рассмеявшись, она встала и попыталась хоть как-то навести порядок.

– Здесь я всегда чувствую себя отрезанной от мира – даже больше, чем в экспедиции, в поле… Наверное, наши успели бы основать колонию на Марсе, а я бы так ничего и не узнала, пока все не было бы кончено.

– Колонию на Марсе, – прошептал Кэл, чувствуя, как сосет под ложечкой. Он покосился на дату выхода газеты. – По-моему, до колонизации Марса еще лет сто.

– Жаль, что я ее не застану. – Либби вздохнула и выглянула в окно. – Опять дождь начинается. Давай посмотрим новости – может, узнаем прогноз погоды. – Перешагнув через лежащую на полу стопку книг, она включила маленький переносной телевизор. Через секунду на экране показалось изображение, все в ряби. Она взъерошила волосы и решила, что посмотрит прогноз без очков. – Обычно погоду передают в… Калеб! – Она склонила голову набок, улыбаясь его удивленному выражению. – Можно подумать, ты телевизора в жизни не видел!

– Что? – Кэл заставил себя встряхнуться. Жаль, что больше нет бренди. Телевизоры… Он слыхал о них, конечно, – как Либби, наверное, слыхала о крытых фургонах с парусиновым верхом, на которых путешествовали первые поселенцы. – Я не знал, что у тебя есть телевизор.

– Мы люди простые, но не примитивные, – с гордостью сообщила она и нахмурилась, увидев, как он усмехается. – Может, еще полежишь?

– Да. – Кэл кивнул и подумал, что когда проснется, то окажется, что он все это видел во сне. – Можно мне взять эти газеты? Ты не против?

Либби помогла ему встать.

– Вот не знаю, стоит ли тебе сейчас читать.

– Пусть это будет моей самой маленькой заботой. – Хотя стены уже не кружились, Кэл с удовольствием оперся на нее. Плечи у нее сильные, подумал он. И она так чудесно пахнет. – Либби, если я проснусь и окажется, что мне все только приснилось, знай: ты была моим самым прекрасным сновидением!

– Очень мило.

– Я не шучу.

Бренди и слабость брали свое. Кэлу казалось, что его мозг поджаривается на солнце, но он не пытался сопротивляться. Близость Либби тоже делала свое дело. Кэл не переставал обнимать ее; более того, он постепенно притягивал ее к себе все ближе и ближе. Наконец, ее лицо оказалось совсем рядом, и он бегло коснулся губами ее губ.

Либби отскочила от него, как мячик. Когда Кэл заснул, она еще долго стояла и смотрела на него, стараясь унять бешеное биение сердца.

Кто такой Калеб Хорнблауэр? Недоумение не давало ей работать весь вечер. Увлечение обитателями острова Колбари померкло по сравнению с растущим интересом к нежданному и загадочному гостю.

Кто он такой и что ей с ним делать? Трудность в том, что она почти ничего не знает о нем. Одни вопросы без ответов. Из вопросов можно составить длиннющий список. Либби обожала составлять списки; кроме того, она хорошо себя знала и понимала, что механическая работа избавит ее от неясной тревоги.

Кто он такой? Почему летел в полночь, в грозу? Откуда он прилетел и куда направлялся? И почему обыкновенная книжка в мягкой обложке повергла его в панику? Почему он поцеловал ее?

Либби резко оборвала себя. Как раз это несущественно – и даже неуместно. Поцелуй не считается. И вообще, не важно, поцеловал он ее или нет. Покусывая ноготь, она задумалась. Наверное, он таким способом выразил ей свою благодарность. Он всего лишь пытается показать, что признателен ей. Поцелуй – всего лишь ничего не значащий жест. В западном обществе он давным-давно стал привычным ритуалом, с течением веков утратив смысл, подобно улыбке или рукопожатию. Поцелуй – символ дружбы, нежности, сочувствия, благодарности… И желания. Она снова куснула ноготь – сильнее.

Конечно, целоваться принято не везде. Во многих родоплеменных обществах… Ну вот, в досаде подумала Либби, она снова читает лекцию. Она опустила голову и заметила, что снова грызла ногти. Дурной знак!

Ей совершенно необходимо ненадолго отвлечься от Калеба Хорнблауэра и наполнить желудок. Прижав ладонь к животу, Либби встала. Все равно ничего путного не приходит в голову, так почему бы и не поесть?

Проходя мимо комнаты, в которую она поместила Калеба, она заметила, что из-под двери не пробивается полоска света. Наверное, спит. Либби решила, что заглянет посмотреть, как он там, на обратном пути. Сейчас ему для выздоровления гораздо важнее сон, чем еда.

Спускаясь вниз по лестнице, она услышала низкий раскат грома и подумала: еще один дурной знак. При таком раскладе они сумеют выбраться отсюда не раньше, чем через несколько дней.

А может, его уже ищут? Кто его может искать? Да мало ли кто. Друзья, родные, коллеги… Жена или любовница. У всех кто-то есть.

Либби потянулась к выключателю, и в тот же миг небо вспорола первая вспышка молнии. Начиналась еще одна страшная гроза. Либби открыла холодильник. Не найдя там ничего, что пришлось бы ей сейчас по вкусу, она порылась в шкафчиках. В такую ночь приятно съесть горячего супа и посидеть у огня.

Одной.

Она негромко вздохнула, вскрывая консервную банку. С недавних пор одиночество начало ее тяготить. Так как Либби была ученым, она понимала, в чем дело. В их обществе принято жить парами. А она одна – не сочетанна, вспомнилось новое слово. Она улыбнулась. Одинокие мужчины и женщины часто впадают в депрессию. Им плохо наедине с собой. Средства массовой информации ненавязчиво – кстати, не так уж ненавязчиво – пропагандируют семейные ценности. Да и родственники давят, требуя, чтобы одиночка вышла замуж и продолжила род. Друзья из лучших побуждений предлагают «познакомить с хорошим парнем» и дают советы, которых не просишь… Человек практически с рождения запрограммирован на поиски спутника, своей второй половинки…

Может, именно поэтому она сопротивляется. «Интересный вывод», – подумала Либби, размешивая суп. С самого рождения ей свойственно стремление к самобытности и самодостаточности. И разделить свою жизнь она согласится не со всяким. Ей нужен особенный спутник жизни, не такой, как все. Вот почему она так редко ходила на свидания в старших классах школы и потом, в колледже. Ей просто не было это интересно.

«Неинтересно» – не совсем то слово. Интерес-то она испытывала, но чаще всего отвлеченный. Она еще ни разу не встретила мужчину, который бы настолько ее ослепил, чтобы она прекратила составлять списки и выдвигать гипотезы. В старших классах школы ее прозвали «профессор Стоун» – фу, даже вспоминать противно! А в колледже считали типичной старой девой, синим чулком. Либби терпеть не могла стереотипы, сопротивлялась, пыталась не обращать внимания на язвительные намеки и с головой ушла в учебу. Благодаря легкому характеру она без труда сходилась с людьми. У нее много друзей – как среди мужчин, так и женщин. Но интимные отношения – совсем другое дело.

Еще раз все обдумав, Либби пришла к выводу: она еще не встречала мужчины, который бы заставил ее… ну, скажем, страдать или томиться. Томление – вот самое подходящее слово.

Наверное, на всей Земле нет мужчины, который бы вызвал в ней томление.

Сжимая в руке деревянную ложку, она повернулась за миской и снова увидела на пороге Кэла. Она сдавленно вскрикнула, и ложка полетела на пол. Кухню осветила вспышка молнии, а потом все погрузилось во мрак.

– Либби!

– Черт побери, Хорнблауэр, ты что, нарочно? – Задыхаясь, она рылась в шкафчике, ища свечу. – Ты меня до смерти напугал!

– Ты решила, что я мутант с Андромеды?

Глупая шутка заставила ее сморщить нос.

– Я же сказала, что не читаю такую дребедень. – Либби прищемила палец дверцей, выругалась и рывком распахнула другой шкафчик. – Где эти дурацкие спички?

Развернувшись, она врезалась в темноте в мускулистую грудь Кэла. Снова сверкнула молния, осветив на миг его лицо. У Либби пересохло во рту. Голова закружилась. Какой он сильный… Сильный и опасный…

– Ты вся дрожишь… – Его голос неуловимо помягчел, но руки, лежащие у нее на плечах, оставались твердыми. – В самом деле испугалась?

– Нет. Я… – Либби тряхнула головой. Она не из тех женщин, которые боятся темноты. И конечно, она не из тех, кто боится мужчин – если называть вещи своими именами. И все же она вся дрожит. И руки дрожат, которые упираются в его обнаженный торс. Страх тут совершенно ни при чем. – Я должна найти спички.

– Зачем ты выключила свет? – Кэл блаженно зажмурился и в прохладной монотонной тьме сосредоточился на ее аромате – неуловимо женственном и чуточку греховном.

– Ничего я не выключала. В грозу тут такое часто бывает… – Он крепче сжал ее плечи, и она ахнула: – Калеб!

– Кэл. – Снова сверкнула молния, и она увидела, что глаза у него потемнели. Теперь он смотрел в окно на грозу. – Все называют меня Кэл ом.

Он отпустил ее. Хотя Либби приказала себе успокоиться, она тут же дернулась, услышав громовой раскат.

– Мне нравится имя Калеб, – возразила она, надеясь, что в ее голосе не слышно страха. – Придется оставить его для особых случаев. А пока отпусти меня.

Он провел пальцем по внутренней стороне ее запястья.

– Почему?

В голове у нее помутилось. Он был так близко, что она слышала, как сильно и ровно бьется его сердце. Его пальцы неспешно гладили сгиб ее локтя – она и не знала, что там такое чувствительное место… В темноте Либби не видела Кэла, но ощущала его теплое дыхание совсем рядом со своими полураскрытыми губами.

– Я… – Все ее мышцы, все до единой обмякли. – Не надо! – Она отпрянула. – Мне нужно найти спички.

– Да, ты говорила.

Прислонившись к рабочему столу, чтобы не упасть, она снова принялась рыться в шкафчике. Руки так дрожали, что она целую минуту не могла чиркнуть спичкой о коробок. Кэл, сунув руки в карманы пижамных штанов, задумчиво наблюдал, как пляшет и вспыхивает маленький язычок пламени. Не поворачиваясь к нему лицом, она зажгла две свечи.

– Я разогрела суп. Будешь?

– Можно.

Когда чем-то занимаешься, руки не дрожат.

– Наверное, тебе лучше.

Губы его скривились в невеселой улыбке; он вспомнил, как несколько часов пролежал в темноте, ожидая, когда же вернется память.

– Наверное.

– Голова болит?

– Да не особенно.

Хорошо, что она успела вскипятить воду! Либби расставила на подносе миски и чашки.

– Я собиралась посидеть у огня.

– Ладно. – Кэл взял свечи и пошел впереди. В грозу он чувствовал себя легче. Все, что он видит вокруг, кажется ненастоящим. Может, к тому времени, как дождь прекратится, он поймет, что ему делать.

– Тебя гроза разбудила?

– Да, – улыбнулся Кэл, в очередной раз солгав. Он сел в кресло у камина и вытянул ноги. Как замечательно, оказывается, побыть в таком месте, где обыкновенная гроза приносит мрак и приходится зависеть от свечей и огня. На компьютере такое не воссоздашь. – Как думаешь, свет скоро дадут?

– Через час. – Либби поднесла ложку ко рту. Теплый суп немного успокоил ее. – А может, через день. – Она рассмеялась и тряхнула головой. – Папа все твердил, что надо бы подключить генератор, но так и не подключил, руки не дошли. Когда мы были маленькими, зимой иногда приходилось по нескольку дней готовить на огне. Спали мы тогда все вместе на полу, а родители по очереди вставали и следили, чтобы огонь в камине не погас.

– Тебе здесь нравилось? – Некоторые знакомые Кэла в отпуск ездили в заповедники и жили там в палатках. Он всегда считал их немного странными. А Либби так рассказывает о бытовых неудобствах, что самому хочется попробовать.

– Да, очень нравилось. По-моему, благодаря тому, что я так провела первые пять лет жизни, я и полюбила работать на раскопках и ездить в экспедиции.

Кэл понял, что Либби немного успокоилась. И голос стал прежним. Хотя ему нравилось видеть ее взволнованной, он подумал, что чем она непринужденнее, тем больше сведений он соберет.

– Какой эпохой ты занимаешься?

– Да никакой в отдельности. Можно сказать, я занимаюсь родоплеменным строем. А конкретно вопросами влияния на изолированные сообщества современных орудий труда и достижений научно-технического прогресса. Например, я изучаю, как электричество меняет жизнь примитивных обществ в целом. Раньше я занималась вымершими цивилизациями: ацтеками, инками. – Все просто, подумала Либби. Чем больше она рассказывает о своей работе, тем меньше вспоминает о том, что произошло на кухне, и о своей неожиданной реакции. – Осенью собираюсь поехать в Перу.

– С чего у тебя все началось?

– Когда я была маленькая, мы ездили на Юкатан и любовались величественными руинами майя. Ты бывал в Мексике?

Кэл с трудом припомнил одну особенно бурную ночь в Акапулько.

– Да. Лет десять назад. – «Точнее, двести лет спустя», – подумал он, хмуро глядя в миску с супом.

– Неприятные воспоминания?

– Что? Нет, наоборот. Какой у тебя чай… – Он отпил еще глоток. – Знакомый вкус!

Улыбнувшись, Либби поджала под себя ноги.

– Папа очень обрадуется, если я ему передам твой отзыв. «Травяная радость» – его компания. А начинал он вот здесь, в этой самой хижине.

Кэл отпил еще глоток и вдруг засмеялся:

– Я думал, это выдумки, легенда.

– Нет. – Либби смотрела на него в упор. На ее губах играла полуулыбка. – Не поняла юмора.

– Трудно объяснить…

Сказать ей, что через двести лет «Травяная радость» станет одной из самых крупных и влиятельных компаний на Земле и в ее колониях? А производить будет не только чай, но и биотопливо, и бог знает что еще… Подумать только! А он, Кэл Хорнблауэр, очутился в той самой хижине, где все начиналось. Устроился в кресле и наслаждается уютом. Он поймал на себе взгляд Либби. Она внимательно смотрела на него, как будто собиралась снова пощупать ему пульс. Кэл поспешил объясниться:

– Мама часто поила меня таким чаем, когда у меня… – Он не знал, какие в двадцатом веке были детские болезни. Уж точно не марсианская лихорадка. – Когда я болел.

– «Травяная радость» – лекарство от всех болезней. Вот и память к тебе понемногу возвращается!

– Кусками, обрывками, – осторожно возразил Кэл. – Почему-то детство вспоминать легче, чем вчерашнюю ночь.

– По-моему, так всегда и бывает. Ты женат? – Либби смутилась и поспешно перевела взгляд на огонь. Что на нее вдруг нашло?

Кэл обрадовался, что она не смотрит на него, потому что у него на лице расплылась широкая улыбка.

– Нет. Будь я женат, меня бы так не влекло к тебе!

Либби ахнула от неожиданности и некоторое время молча смотрела на него. Потом вскочила и принялась собирать миски на поднос.

– Надо отнести все обратно.

– Наверное, мне лучше было промолчать?

– О чем промолчать? – Либби ответила с трудом – мешал подступивший к горлу комок.

– О том, что меня к тебе влечет. Что я тебя хочу. – Не давая ей ответить, Кэл положил руку ей на запястье. Как бешено колотится у нее пульс! Он удивился и возбудился одновременно. Хоть он и прочел все газеты от корки до корки, он так и не понял, как в двадцатом веке принято ухаживать за женщинами. Впрочем, он решил, что за двести лет вряд ли что-то так уж сильно изменилось.

– Да… Нет.

Он с улыбкой отобрал у нее поднос.

– Так да или нет?

– По-моему, сейчас не время. – Либби поспешно отошла к камину. Сразу стало жарко. – Калеб…

Приблизившись к ней, он погладил ее пальцем по щеке, и в ее глазах заплясали огоньки, похожие на пламя у нее за спиной.

– Не надо… – Либби досадовала на себя. Неужели она способна так трепетать от простого прикосновения? А ведь он ничего не сделал, только погладил ее! И тем не менее она дрожит всем телом.

– Когда я проснулся и увидел тебя в кресле у огня, то решил, что ты мне мерещишься. – Он нежно провел пальцем по ее нижней губе. – Сейчас ты точно похожа на мираж!

Либби совсем не чувствовала себя миражом. Сейчас она была настоящей, живой – и ей было страшно.

– Мне нужно сгрести угли на ночь… а тебе пора назад, в постель.

– Мы вместе сгребем угли. А потом вместе ляжем в постель.

Либби выпрямилась, еще больше злясь на себя. Ладони у нее вспотели. Она приказала себе не мямлить и не заикаться. Нечего изображать неопытную дурочку. Она будет обращаться с ним как сильная, независимая женщина, которая точно знает, чего хочет.

– Я не буду спать с тобой. Я тебя совсем не знаю.

Кэл нахмурился. Значит, чтобы лечь в постель с мужчиной, она сначала должна его узнать… Ну что же, разумно и не лишено приятности.

– Идет. Сколько тебе нужно времени на то, чтобы узнать меня получше?

Либби долго молчала, рассеянно приглаживая волосы. Наконец она сказала:

– Никак не могу понять, шутишь ты или нет. Пока я знаю одно: более странного типа я в жизни не встречала.

– О, тебе предстоит еще много сюрпризов! – Кэл наблюдал, как она осторожно сгребает угли в камине. Руки у нее ловкие, подумал он, фигура спортивная, а глаза… Таких беззащитных глаз он еще не видел. – Завтра мы познакомимся получше. И тогда будем спать вместе.

Либби так резко выпрямилась, что ударилась головой о каминную полку. Выругавшись и потерев затылок, она резко развернулась.

– С чего ты взял? Лично я так не считаю!

Кэл придвинул к огню сетчатый экран – он помнил, что она так делала раньше.

– Почему?

– Потому что… – Либби смутилась, не в силах придумать достойный ответ. – Я этим не занимаюсь.

Вскинув голову, она увидела в его синих глазах неподдельное изумление.

– Совсем?!

– Хорнблауэр, да тебе-то какое дело?

Злость на время помогла, но, едва она взялась за поднос, руки угрожающе дрогнули. Задребезжали чашки и миски, съезжая к краю. Она перебила бы всю посуду, не подхвати Кэл вовремя поднос.

– Почему ты злишься? Я ведь всего лишь хочу заняться с тобой любовью.

– Слушай. – Либби решительно выдохнула. – С меня хватит! Я оказала тебе услугу, и мне совсем не нравится, что ты решил, будто я охотно прыгну к тебе в постель только потому, что ты… что тебе приспичило. Мне это совсем не лестно… более того, для меня твое предложение оскорбительно… ты думаешь, что я стану заниматься любовью с совершенно незнакомым мужчиной только потому, что он подвернулся мне под руку?!

Кэл склонил голову набок, искренне недоумевая.

– А когда не подворачиваются под руку, лучше?

Либби стиснула зубы.

– Слушай, Хорнблауэр! Как только мы выберемся отсюда, я отвезу тебя в ближайший бар знакомств для одиноких. А до тех пор держись от меня подальше!

С этими словами она выбежала из комнаты. Вскоре на кухне загремела посуда.

Сунув руки в карманы, Кэл поплелся на второй этаж. Женщины двадцатого века все же сильно отличаются от его современниц. Их трудно понять. Они привлекательны, это бесспорно, но совсем не такие.

Интересно, что такое «бар знакомств для одиноких»?

Глава 3

Утром он чувствовал себя почти нормально. Если, конечно, забыть о том, что на данный момент, по сути, еще не родился на свет. Положение странное и, согласно почти всем научным теориям, в высшей степени невероятное. В глубине души он лелеял слабую надежду на то, что все-таки спит и видит затянувшийся и запутанный сон.

Если ему повезло, он сейчас в больнице и переживает последствия шока и незначительного повреждения головного мозга. Если же его действительно забросило на двести лет назад в примитивный и непредсказуемый двадцатый век, то ситуация намного серьезнее.

Перед тем как очнуться на диване в доме Либби, он запомнил только одно: он летит в звездолете. Нет, не совсем точно. Он пытается вести звездолет… Что-то случилось… Что – он пока не в силах вспомнить. И все же, что бы там ни было, случилось что-то важное.

Его зовут Калеб Хорнблауэр. Он родился в 2222 году. Вот почему двойка – его счастливое число, вспомнил он, криво улыбнувшись. Ему тридцать лет, он не сочетай, старший из двоих сыновей и бывший офицер Международных космических войск. Он дослужился до капитана, а потом вышел в отставку; последние полтора года работает на себя. Совершал обычный грузовой рейс – доставлял запасы продовольствия в колонию Бригстон на Марсе, а на обратном пути отклонился от курса из-за метеорного дождя. Тогда-то все и случилось…

Приходится признать, что его отбросило назад во времени. Отшвырнуло где-то на двести пятьдесят лет назад. Он, здоровый и умный пилот, очутился во времени, когда люди считали межпланетные путешествия выдумкой писателей-фантастов, но при этом забавлялись расщеплением атомного ядра.

Хорошо, что он не погиб, приземлился в относительно малонаселенном месте, и его спасла пышноволосая красавица.

А ведь все могло закончиться гораздо хуже.

Сейчас самое главное – понять, как ему вернуться в свое время. Причем вернуться живым.

Кэл поправил подушку, поскреб щетину на подбородке. Интересно, как Либби отреагирует, если он спустится вниз и хладнокровно расскажет ей правду.

Наверное, тут же выставит за дверь в одних папашиных пижамных штанах. А может, позвонит властям, и тогда его отвезут в местный аналог клиники для отдыха и реабилитации, если здесь такие имеются. Правда, вряд ли местные клиники представляют собой роскошные курорты.

Жаль, что он в свое время так плохо изучал историю. О двадцатом столетии ему практически ничего не известно. Впрочем, не надо быть гением, чтобы догадаться, как теперешние власти обойдутся с человеком, который утверждает, что его звездолет модели F-27 рухнул в горах, когда он возвращался из грузового рейса на Марс.

Пока он не придумает, что делать, придется держать язык за зубами, с большой осторожностью выбирать слова и рассказывать о себе как можно меньше. Кроме того, придется следить за своими поступками.

Очевидно, вчера он допустил оплошность – и не одну. Он поморщился, вспомнив, как отнеслась Либби к его простому предложению провести ночь вместе. Тогда… точнее, сейчас все совершается по-другому. Жаль, что он не уделял должного внимания старым романам, которые так любит читать его мама.

В общем, пора забыть о том, что красивая женщина ему отказала. Сейчас самое главное найти звездолет и понять, что с ним случилось. Только так он сможет вернуться домой.

Кэл вспомнил, что у Либби есть компьютер. Каким бы устаревшим он ни был, можно подключить к нему свое наручное мини-устройство и рассчитать траекторию. Но сначала он должен принять душ, побриться и позавтракать замечательными настоящими яйцами… если они еще остались у Либби.

Он открыл дверь – и едва не врезался в нее.

Над чашкой кофе, которую Либби держала в руках, поднимался парок; она едва не ошпарила его. Хотя, подумалось ей, он это заслужил.

– Вот, принесла тебе кофе. По-моему, он тебе не повредит.

– Спасибо. – От Кэла не укрылись ее холодность и независимая поза. Если только он снова не ошибается, женщины не так уж сильно изменились. Во всяком случае, они демонстрируют обиду точно так же. – Хочу извиниться, – начал он, награждая ее самой своей дружелюбной улыбкой. – Вчера я… немножко съехал с орбиты.

– И это еще мягко сказано.

– Я имею в виду, что, в общем, ты была права, а я нет. – Если уж эти слова ее не проймут, значит, он совершенно не разбирается в женщинах!

– Ладно. – Либби вздохнула с облегчением; она не привыкла долго злиться на кого бы то ни было. – Замнем.

– Ты не обидишься, если я по-прежнему буду считать, что у тебя красивые глаза?

Она густо покраснела, и Кэл страшно обрадовался.

– Нет, не обижусь. – Либби улыбнулась одними уголками губ. Она смотрела на него и думала: она была права насчет кельтских корней.

Если предки ее незваного гостя были не ирландцы, ей нужно менять профессию.

Он протянул ей руку:

– Мир?

– Мир. – Едва Либби подала ему ладонь, она поняла, что поступила опрометчиво. Сердце забилось так, словно ей предстояло прыгнуть с моста. Почему от всякого, даже самого невинного его прикосновения у нее так учащается сердцебиение? Она осторожно высвободила руку. Только бы он не заметил, как она на него реагирует! – Пойду приготовлю завтрак.

– А можно мне принять душ?

– Да, конечно. Я покажу тебе, где что находится. – Сразу успокоившись, она повела его в ванную. – Чистые полотенца в шкафчике. – Либби распахнула узкую решетчатую дверку. – Вот бритва, если хочешь побриться. – Она протянула ему одноразовый бритвенный станок и флакон с пеной для бритья. – Что-то не так?

Кэл разглядывал бритву и пену с таким видом, как будто ему продемонстрировали орудия пытки. Либби улыбнулась.

– Ты, наверное, привык бриться электрической бритвой, но у меня такой нет.

– Нет-нет, все нормально! – Он с трудом улыбнулся. Хорошо бы не перерезать себе глотку…

– Зубная щетка. – Делая вид, будто не замечает его замешательства, Либби протянула ему запасную щетку, еще нераспечатанную. – Электрических зубных щеток у нас тоже нет.

– Ничего, обойдусь.

– Вот и хорошо. Бери в спальне одежду, которая подойдет по размеру. Там должны быть джинсы и свитера. А я пока что-нибудь приготовлю. Завтрак через полчаса. Ты как, успеешь?

– Конечно.

Либби вышла, притворив за собой дверь. Кэл еще долго разглядывал странные туалетные принадлежности.

Поразительно! После того как он преодолел естественные страх и недоверие, все происшествие начало казаться ему забавным. Он с ухмылкой повертел в руках картонную упаковку с зубной щеткой, словно мальчишка, который нашел под елкой интересную головоломку.

Кажется, в двадцатом веке такими штуками пользовались три раза в день. Помнится, он что-то читал. У них была специальная паста с разными вкусами, которую они наносили на зубы. Отвратительно! Кэл выдавил на палец пену для бритья и в виде пробы лизнул ее языком. Какая гадость! И как они только терпели? Жаль, что в двадцатом веке еще не изобрели фторатин, который раз и навсегда покончил с заболеваниями зубов и десен.

Вскрыв картонную упаковку, он пробежал пальцем по щетинкам. Интересно! Он посмотрелся в зеркало и скорчил гримасу, разглядывая свои крепкие белые зубы. Может, не стоит и пробовать?

Осторожно сложив туалетные принадлежности на край раковины, он огляделся. Похоже на то, что показывали в старых видеообразах. Ванна овальной формы, неуклюжая; из стены торчит странный душ – единственный. Надо запомнить. Может быть, он, когда вернется – если вернется! – напишет книгу.

Правда, сейчас важнее разобраться с другим. Надо понять, как обращаться с душем. На бортике ванны три круглых белых краника. Один помечен буквой «Г», другой – «X», а на третьем стрелочка, которая указывает вверх. Кэл насупился. «Г» и «X», скорее всего, обозначают горячую и холодную воду; он, конечно, привык к индивидуальным температурным настройкам, но ничего, как-нибудь разберется. Жаль, что нельзя заказать компьютеру каскадный душ с температурой тридцать семь градусов. Придется настраивать все вручную.

Сначала он ошпарился, потом замерз, потом снова ошпарился и, наконец, понял, как управляться с кранами. Смешав воду приятной для себя температуры, он долго стоял под струями теплой воды. Потом нашел флакон с надписью «Шампунь», повертел его в руках, почитал, что написано на этикетке, и выдавил немного на ладонь.

Шампунь пах Либби.

Неожиданно его организм отозвался самым недвусмысленным образом. Его окатило волной желания, горячей, как вода, которая грела спину. Озадаченный, он долго смотрел на лужицу шампуня на ладони. Его отношения с женщинами были всегда простыми и веселыми. Почему сейчас ему больно? Он прижал руку к животу и стал ждать, когда желание пройдет. Не проходило.

Наверное, все как-то связано с аварией, твердил себе Кэл. По возвращении домой, в свое время он пойдет в центр отдыха и сделает полную проверку. Удовольствие от душа пропало. Он наскоро вытерся полотенцем. Запах шампуня – и Либби – был повсюду.

Джинсы оказались немного велики в поясе, но они ему понравились. Натуральный хлопок так невозможно дорог, что вещи из него по карману только богачам. На рукаве черного свитера он заметил дырку и почему-то обрадовался. Кэл очень любил повседневные, удобные вещи. Вот, кстати, одна из причин, почему он ушел из МКВ, – там обожают форму и дисциплину. Очень довольный собой, он побрел на вкусный запах, доносящийся из кухни.

Либби выглядела великолепно. Мешковатые брюки только подчеркивали ее стройность; тонкая ткань не скрывала достоинств ее фигуры. Рукава толстого красного свитера она закатала выше локтей. Кэл сразу вспомнил, какое чувствительное место у нее на сгибе локтя, и снова ощутил желание.

Нет, лучше об этом не думать. Он ведь себе обещал.

– Привет!

Сейчас она его ждала и поэтому встретила спокойно.

– Привет. Садись. Сначала поешь, а потом сделаем тебе перевязку. Надеюсь, ты любишь французские тосты. – Либби протянула ему тарелку, на которой горкой лежали куски хлеба, обжаренные в яйце. Их взгляды встретились; она невольно крепче сжала тарелку. На Кэле был отцовский свитер, но на его мускулистой фигуре он выглядел совершенно по-другому. – Ты не побрился.

– Забыл. – Ему стыдно было признаваться, что он побоялся пробовать. – Дождь кончился.

– Знаю. Ближе к вечеру, наверное, и солнце выглянет. – Она поставила тарелку на стол и заставила себя не дергаться, когда он склонился к ней почти вплотную и понюхал тосты.

– Ты правда сама их приготовила?

– Завтраки мне удаются лучше всего. – Либби вздохнула с облегчением, когда Кэл занял место напротив.

– Смотри, а то еще привыкну.

– К чему? К еде?

Он откусил первый кусочек и зажмурился от удовольствия.

– К такой замечательной еде.

Ел он с жадностью, и совсем скоро тарелка опустела.

– Интересно, что ты ешь обычно?

– В основном полуфабрикаты. – Кэл начитался вчера газет и запомнил нужное слово. Хорошо, что у них есть хотя бы зачатки цивилизации.

– Я и сама почти всегда разогреваю готовое. И только когда приезжаю сюда, на меня нападает охота готовить, рубить дрова, выращивать зелень. В общем, жить так, как мы жили, когда я была маленькая. – Как ни странно, Либби поняла, что ей приятно общество Кэла – хотя она приехала сюда в поисках одиночества. Сегодня утром он уже не казался ей таким опасным, как вчера. Свитер и джинсы ему, безусловно, очень идут. Либби почти убедила себя, что вчерашняя сцена у камина ей приснилась.

– Чем ты занимаешься, когда не попадаешь в аварии?

– Летаю. – Кэл предвидел ее вопрос и заранее обдумал ответ. Он решил, что лучше всего придерживаться правды – насколько возможно.

– Значит, ты все-таки военный.

– Уже нет. – Он взял кофе и плавно сменил тему. – Либби, ты спасла мне жизнь, и мне хочется как-то отблагодарить тебя. Что для тебя сделать?

– Для тяжелого физического труда ты еще очень слаб.

– Если я проваляюсь в постели еще хотя бы день, то сойду с ума.

Она долго смотрела ему в глаза, стараясь не отвлекаться на красиво очерченный мужественный рот. И все же трудно забыть вчерашний поцелуй…

– Цвет лица у тебя нормальный. Голова не кружится?

– Нет.

– Тогда помоги мыть посуду.

– Идет. – Кэл впервые как следует разглядел кухню. Как и ванная, она повергла его в недоумение и одновременно заворожила. Одна стена сложена из камня – в ней небольшой очаг. На полке над очагом медная ваза с сушеными цветами и травами. Из широкого окна над мойкой открывается красивый вид на горы и сосны. Небо серое, но безоблачное и пустое – никаких пробок. Холодильник и плиту он опознал по виду; они оказались ослепительно-белыми. Пол из широких деревянных досок блестел от лака. Доски приятно холодили босые ступни.

– Ты что-то ищешь?

Едва заметно вздрогнув, он повернулся к ней:

– Что?

– Ты так смотрел в окно… словно ожидал увидеть то, чего там нет.

– Да нет, я просто… любовался видом.

Либби улыбнулась и жестом показала ему на тарелку:

– Больше не хочешь?

– Нет. Как здесь просторно!

– Кухня мое любимое место. Конечно, с новой плитой гораздо удобнее. Ты не представляешь, на какой музейной рухляди мы готовили раньше!

Кэл не сумел удержаться от улыбки:

– Да, наверное, не представляю.

– Почему мне все время кажется, что ты над чем-то смеешься, только я не понимаю над чем?

– Не знаю. – Взяв тарелку, Кэл подошел к раковине и принялся открывать шкафчики.

– Если ищешь посудомоечную машину, то тебе не повезло. – Либби быстро поставила посуду в мойку. – До такой степени поступаться принципами мои родители-шестидесятники ни за что не стали бы! Здесь нет ни посудомойки, ни микроволновки, ни спутниковой тарелки. – Она заткнула раковину пробкой и взяла флакон с жидкостью для мытья посуды. – Ты будешь мыть или вытирать?

– Вытирать.

Кэл как завороженный следил за ее действиями. Либби наполнила раковину горячей мыльной водой и принялась мыть посуду. Как приятно пахнет! Он с трудом удержался от того, чтобы не схватить флакон, от которого исходил аромат лимона.

Либби потерлась носом о плечо – руки у нее были в мыле.

– Что с тобой, Хорнблауэр? Ты что, никогда раньше не видел, как женщины моют посуду?

Он решил проверить ее реакцию.

– Нет. Хотя… кажется, в каком-то кино видел.

Усмехнувшись, она протянула ему тарелку.

– Прогресс постепенно избавляет нас от домашнего труда. Лет через сто, наверное, каждая домохозяйка обзаведется роботами-слугами. Роботы будут складывать тарелки и чашки в специальный отсек внутри себя и все стерилизовать.

– Не через сто, а через сто пятьдесят. Кстати, что мне нужно делать? – Кэл с озадаченным видом вертел тарелку в руках.

– Вытирать.

– Чем?

Либби насупилась и кивком указала на аккуратно сложенное полотенце:

– Вот этим.

– Ясно. – Кэл кое-как вытер тарелку и взял другую. – Я собирался взглянуть, что осталось от моего звез… самолета.

– Дорогу почти наверняка затопило. Возможно, «лендровер» и пройдет, но я считаю, на всякий случай лучше выждать еще денек.

Кэл вздохнул с плохо скрываемой досадой.

– Ты покажешь, где он находится?

– Нет. Я сама тебя отвезу.

– Ты и так много для меня сделала.

– Возможно, но ключи от своей машины я тебе не дам, а пешком, да еще по таким дорогам, ты вряд ли доберешься. – Либби вытерла руки уголком посудного полотенца.

Калеб нахмурился, пытаясь придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы она с ним не ездила.

– Хорнблауэр, почему ты не хочешь, чтобы я посмотрела твой самолет? Даже если ты его угнал, я все равно не догадаюсь.

– Я его не угонял, – возразил он так запальчиво, что Либби сразу ему поверила.

– Тогда ладно, я помогу тебе найти место крушения, как только дорога станет проходимой. А пока садись, я осмотрю твою рану.

Кэл осторожно ощупал повязку.

– Вроде все в порядке.

– Тебе больно. По глазам вижу!

Он покосился на нее. В ее взгляде он прочел сочувствие, тихое, доброе сочувствие, отчего сразу захотелось зарыться лицом в ее волосы и во всем признаться.

– Я осмотрю рану, дам тебе пару таблеток аспирина и, может, сделаю перевязку. Садись, Кэл. – Либби взяла у него полотенце и подвела к стулу. – Будь умницей.

Он сел, смерив ее изумленным и слегка раздраженным взглядом.

– Ты говоришь совсем как моя мама.

Она в ответ похлопала его по щеке, а потом вынула из шкафчика чистые бинты и антисептик.

– Сиди смирно! – Она сняла повязку, осмотрела рану и нахмурилась. Кэл заерзал на стуле. – Сиди смирно! – повторила она негромко. Какая уродливая рана, глубокая, с неровными, рваными краями. Вокруг нее багровый кровоподтек. – Уже лучше. Заражения, кажется, нет. Но шрам останется.

Кэл дотронулся пальцами до раны и ужаснулся:

– Шрам?!

«Значит, он все-таки тщеславен», – подумала Либби, и на душе у нее отчего-то стало теплее.

– Не волнуйся, сейчас шрамы в моде. Мне было бы спокойнее, если бы тебя зашили, но боюсь, что моей ученой степени в рукоделии недостаточно для такой важной операции.

– Твоей… чего?

– Шучу. Потерпи, сейчас немножко пощиплет.

Когда она принялась прижигать края раны, он, не удержавшись, громко выругался и, не давая ей закончить работу, схватил ее за руку.

– Пощиплет? Немножко?!

– Крепись, Хорнблауэр! Подумай о чем-нибудь другом.

Кэл стиснул зубы и сосредоточился на ее лице. Жгло так, что он зашипел. Глаза Либби светились состраданием, но руки действовали решительно. Она уверенно промыла рану, нанесла мазь и перевязала ему голову.

Через окно проникал бледный утренний свет. Кэл смотрел на нее и не мог наглядеться. А она в самом деле настоящая красавица! Хотя совсем не пользуется косметикой… да и пластические операции явно не делала. С таким лицом – волевым, решительным и вместе с тем женственным – она появилась на свет. Ему снова захотелось погладить ее по щеке. Он вспомнил, что кожа у нее мягкая, как у младенца. И как она легко краснеет и бледнеет! Все чувства моментально отражаются у нее на лице.

Может быть, очень может быть, она для своего времени обычная женщина, сказал себе Кэл. Но для него она неповторима и невыносимо желанна. Вот почему ему сейчас так больно… Он приказал себе расслабиться. Вот почему он никого в жизни так не хотел, как хочет ее.

Кэл нахмурился. Либби – уроженка двадцатого века. Сейчас она настоящая, реальная. А он кто? Иллюзия, мираж. В двадцатом веке он еще не родился, и все же он никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас.

– Ты часто этим занимаешься? – спросил он вслух.

Огорченная тем, что невольно причинила ему боль, Либби отозвалась рассеянно:

– Чем «этим»?

– Спасаешь людей.

Уголки губ у нее дрогнули, и Кэл снова напрягся.

– Ты у меня первый.

– Вот и хорошо.

– Все, готово.

– Ты забыла поцеловать, чтобы все поскорее прошло! – Когда он был маленький, так делала мама; наверное, так делают все матери во все времена.

Либби тихо засмеялась, и сердце у него словно ухнуло в пропасть.

– Вот тебе – за то, что был таким смелым. – Она наклонилась и прижалась губами к месту над повязкой.

– Все равно болит. – Он взял ее за руку, не дав отойти. – Может, еще разок?

– Пойду принесу аспирин. – Ее рука обмякла. Она могла бы отступить, когда он встал, но что-то в его глазах подсказало ей, что делать этого не стоит. – Калеб…

– Со мной ты волнуешься… – Он провел пальцем по ее ладони. – Это очень возбуждает.

– Я не пытаюсь тебя возбуждать.

– А тебе и пытаться не надо. – Кэл снова удивился. Как она взволнована! Взволнована, но не испугана. Если бы он почувствовал, что она его боится, он бы сразу остановился. Он поднес ее руку к губам и перевернул ладонью вверх. – У тебя замечательные руки, Либби. Мягкие, нежные. – В глазах у нее отражались смешанные чувства: смущение, замешательство, желание. Обрадованный последним, он притянул ее к себе.

– Остановись. – Либби испугалась, так неубедительно прозвучал ее голос. – Я же тебе сказала, я… – Он прижался губами к ее виску, и колени у нее сделались ватными. – Я не собираюсь ложиться с тобой в постель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.