Наталья Солнцева
Опасайся взгляда Царицы Змей

Пролог

Все события и персонажи вымышлены автором.
Все совпадения случайны и непреднамеренны.
«За часом час бежит и падает во тьму,
Но властно мой флюид прикован к твоему.
Сомкнулся круг навек, его не разорвать,
На нем нездешних рек священная печать.
Явленья волшебства – лишь игры вечных числ,
Я знаю все слова и их сокрытый смысл.
Я все их вопросил, но нет ни одного
Сильнее тайны сил флюида твоего.
Да, знанье – сладкий мед, но знанье не спасет,
Когда закон зовет и время настает.
За часом час бежит, я падаю во тьму
За то, что мой флюид покорен твоему».

(Н. Гумилев)

Дорогой читатель!

Книга рождается в тот момент, когда Вы ее открываете. Это и есть акт творения, моего и Вашего.

Жизнь – это тайнопись, которую так интересно разгадывать. Любое событие в ней предопределено. Каждое обстоятельство имеет скрытую причину.

Быть может, на этих страницах Вы узнаете себя. И переживете приключение, после которого Вы не останетесь прежним…

С любовью, Ваша Наталья Солнцева

* * *

Над рекой стоял зеленый туман. Солнце садилось, растекаясь по воде малиновым свечением. От земли шел пар. Густые заросли шиповника на берегу покрылись нежной весенней листвой. – Дышит земля. Запах какой… Чувствуешь? Артур согласно кивнул. Вечерний воздух был полон горьким ароматом первоцвета и сырой травы. С реки тянуло прохладой. Иван зябко поежился. – Выпьем? – Давай. Водку закусывали солеными огурчиками, салом, печеной картошкой. Крупно нарезанная домашняя колбаса пахла дымом и чесноком, напоминая Артуру студенческие походы с палатками, гитарами и беззаботностью юности. Кроме неподъемных рюкзаков они таскали с собой этюдники, краски, кисти. «Ловили настроение», необыкновенную, дикую красоту выветренных скал, ярких пятен листвы, цветов.

С тех пор, чувствуя тяжесть застоя, когда кисть становилась неповоротливой, а краски ложились трудно и нерадостно, Артур надолго уезжал куда-нибудь в тихое место, в лес или на реку. Ему хотелось покоя. Свободного и легкого дыхания, приятной лени. Умиротворения. Согласия с самим собой и с чем-то непонятным в себе. Он искал новых ощущений, оттенков и переживаний, новых мотивов, зыбких, как речной туман, как полет вечернего облачка на горизонте…

Иван смотрел на реку. Сегодня он был странно молчалив. Вообще-то дядя Ваня любит поговорить, да только никто ему давно не верит. Кроме Артура. Дед Илья, старый лесник, у которого привык останавливаться художник, не перестает удивляться, как это городской, «по всему видать ученый и приличный человек», может часами слушать ахинею, которую дядя Ваня выдает безостановочно и с неиссякаемым энтузиазмом. Однако столичный художник Ивана не обрывал, не смеялся над ним и всегда внимательно слушал.

– Дядя Ваня, о чем ты сейчас думаешь? – Артуру стало интересно, отчего это старик вдруг замолчал. – Где ты пропадал вчера? Я с тобой побеседовать хотел, на ночь глядя. Звал, искал… а ты как сквозь землю провалился.

Иван весь сжался и как будто оцепенел. Наконец, все же решив, что Артур ему зла не причинит, тихо прошептал:

– Клад я ищу.

Глаза художника загорелись. Или это солнце, напоследок полыхнуло в них багровым отблеском?

– Ты не гляди мне в душу! – рассердился дядя Ваня.

– Да я и не гляжу вовсе. А потом, разве в душу можно заглянуть? Это же непроницаемый омут зеленый… Как думаешь?

Старик оглянулся, будто в поисках кого-то невидимого, кто может подслушать их тайный разговор, заерзал беспокойно. Его одолела досада, что не может удержать «это» в себе. Эх, сколько раз он давал себе слово никому ничего не рассказывать! Но Артур – дело особое. Артур всегда слушал его, не смеялся и не называл «пришибленным старикашкой», как другие.

– Я теперь уже точно знаю, где он, – произнес дядя Ваня художнику в самое ухо.

– Кто? – Артур невольно тоже перешел на шепот и оглянулся.

Вокруг стояла неподвижная тишина, нарушаемая только плеском реки.

– Да не «кто», а… клад. Экий ты, братец, непонятливый! Нашел я его. По старинному методу.

– Это как же?

– Лозой! Весь берег проверил, лес прибрежный обошел… и ничего. Ну, думаю, ошибся дядя Ваня. Ан нет! – он замолчал, что-то обдумывая.

Артур сидел, не шелохнувшись, боясь сбить его с мысли.

– Ловлю я однажды рыбу в озере. Ну, ты знаешь наше озеро! – продолжал старик. – Спокойное оно, сонное… Я потому и люблю ловить там, что рыба в нем тоже сонная, жирная и ленивая. Сама на крючок просится. Не то что в реке. Сижу я, смотрю на поплавок, может, я и уснул тогда маленько… только вдруг слышу голос ниоткуда, тихий такой, сладкий… «Проверь озеро…» И словно эхо пошло над водой.

– Может, тебе приснилось?

– Может, и приснилось, – охотно согласился Иван. Он всегда соглашался со всем, что ему говорят. А потом талдычил свое как ни в чем не бывало.

– Вот я и говорю: где лоза-то? Лозу я завсегда с собой ношу. У меня в ватнике внутренний карман есть. Там я ее, родимую, и ношу. Нащупал… есть! Ну, с Богом! Тут ее сразу в глубину потянуло. Как магнитом прямо. – Он снова оглянулся и прошептал: – Указала мне место. Я от страху из лодки-то выпрыгнул, да и поплыл к берегу. Как только выбрался, не знаю!.. Лежу на берегу, обсыхаю. Тут и заметил, что проснулся.

– Так ты все-таки спал?

– Ну… – дядя Ваня замялся. – Вроде как спал.

– И тебе все это приснилось?

– Ага…

Артур не скрывал своего разочарования. Он-то думал!

– Только…

– Что?

– Так ведь это… проснулся я на берегу, а лодка там. Ну, на середине озера то есть… Как же она там смогла оказаться, если мне все приснилось? А?

– Может, ее отнесло от берега?

– Она завсегда у меня привязана. Пошел я смотреть, а веревка от лодки вокруг дерева обмотана. Если б она сама отвязалась, разве могло б такое быть?

Артуру пришлось согласиться. Ему нравилось слушать Ивана и наблюдать за его мимикой, жестами, непосредственными, как сама дикая природа леса.

– А что потом было?

– Ничего… Пошел я вдоль берега. Кто, думаю, мне голос подал? Русалка длинноволосая али сам озерной хозяин? Не зря же старые люди это озеро называют «нечистым»! Вода в нем в одних местах прозрачная, а в других мутная. Почему это?

– Не знаю.

– То-то! – обрадовался Иван. – Детей опять же не пускают туда ни купаться, ни рыбу удить. А она там крупная, жиру нагуляла, самая вкусная! Давно за этим озером худая слава ведется…

Совсем стемнело. Последние закатные отсветы на воде погасли. Над горизонтом проступали низкие звезды. Похолодало. Но уходить не хотелось.

– Может, костер соорудим?

Артур с удовольствием отправился за хворостом, поднимаясь по густо заросшему деревьями склону. Узкая крутая тропинка вилась, петляя между стволами. Прошлогодняя листва мягко ложилась под ноги.

Дядя Ваня уже разжигал сырые сучья, когда художник с огромной охапкой веток спустился к реке. Костер разгорелся, обдавая жаром, рассыпая в темноте искры.

– Так ты, дядя Ваня, теперь разбогатеешь? Достанешь сундук с золотом… – с мечтательной иронией произнес Артур.

Старик принял его слова всерьез.

– Не так все просто… Озеро то глубокое. Я шестом пробовал, – до дна так и не достал в том месте. Одному мне сундук не вытащить. Может, костюм водолазный понадобится, с баллонами.

Артур не выдержал и рассмеялся:

– Это называется акваланг.

– Ак… Неважно, – смутился Иван, не сумев выговорить незнакомое слово. – Главное, ты меня понял, да?

– Понял, понял, – успокоил его художник, все еще смеясь.

– Ты денег-то много получаешь, али как? – неожиданно проявил меркантильный интерес дядя Ваня.

– Как сказать…

– Ну, на этот… акла… ак… тьфу ты, язык сломаешь…

– Акваланг?

– Ну да, видишь, ты понятливый какой. Хватит у тебя денег?

– На акваланг с костюмом? Хватит!

Дядя Ваня обрадовался и повеселел. Теперь он обрел уверенность, что клад непременно будет найден.

– Там на дне – огромный железный сундук, и охраняет его сама Царица Змей… Обмануть ее нелегко, да и боязно мне одному. Разве что ты подсобишь, а? Ведь меня никто даже слушать не станет!

Как ни всматривался Артур в глаза Ивана, так и не понял, шутит тот или говорит серьезно…

Художник Артур Корнилин приехал погостить к деду Илье, старому, седому как лунь леснику, забравшемуся в такое глухое место, что до ближайшего шоссе нужно добираться по разбитым колеям несколько часов. Артур собирался устроить персональную выставку в Харькове, городе своего детства, ради чего приехал из Москвы, купил небольшой домик с мансардой и засел за работу. Все, казалось, было готово. Но Артур никак не мог прийти к согласию с самим собой. Ему казалось, что самая главная, особенная и потрясающая воображение картина все еще им не написана. Она словно висела в воздухе, жила в его сердце, занимала его мысли, но… никак не могла проявиться в виде образа и настроения. Мучительное чувство раздвоенности заставляло Артура метаться от замысла к замыслу, безжалостно отвергать сделанное, проклинать свою неспособность, проводить ночи без сна в утомительных блужданиях по извилистым путям собственного воображения.

Устав от борьбы с самим собой, Артур приехал к деду Илье, поселился в лесной глухомани. Он подчинился интуитивному чувству, что каким-то невероятным способом идея картины возникнет именно там, в тишине и загадочности вековой чащи.

– …Он бежал на корабле с огромными сундуками, полными разного добра и книг. На носу корабля морская дева, вырезанная из дерева и покрытая позолотой, смотрела широко раскрытыми глазами в синюю даль моря. Ветры Понта Эвксинского[1] надували полосатый парус, и судно резво летело по волнам в Страну Медведя… – донесся до Артура голос дяди Вани.

Художник очнулся, обратил на старика туманный взгляд, переспросил:

– О чем ты, дядя Ваня? Какого медведя?

– Ты, чай, уснул, сынок? Я ж тебе толкую о ней… о Змеиной Царице.

– А медведь при чем?

– Страна Медведя… – вздохнул старик. – Так называлась наша земля в те далекие времена.

– А кто на корабле плыл?

– Мудрец один, из теплой страны, полной прекрасных храмов с колоннами, фонтанами и мраморными статуями сказочной красоты.

Артура удивляли познания дяди Вани в совершенно неожиданных областях и те слова, которые старик находил в своем небогатом лексиконе сельского жителя, ни разу не выезжавшего дальше окрестностей.

– Откуда ты узнал эту историю? А?

Старик виновато опустил голову и почесал седой затылок. Он не мог ответить на этот вопрос. Слова лились сами собой, без малейшего его участия. Но разве людям объяснишь такое?

– Ты слухать-то будешь, али как? – спросил он, не поднимая глаз.

– Конечно, буду! Ты говори, не обращай внимания на мое любопытство. Городские, они все такие… недоверчивые.

– А-а… ладно. Тогда вот что… началась страшенная буря. Огромные волны перекатывались через палубу, ломая мачты и смывая за борт матросов. Море кипело, с низко нависшего неба обрушивались потоки дождя. Все добро погибло, сундуки утонули, разбитый корабль выбросило на берег, но… мудрец чудом остался жив. Видать, счастье его такое! Одну только книгу удалось ему спасти, полную таинственных знаков, никому не известных. Деваться некуда – шел, шел мудрец, пока ему не надоело… Ну, поселился он в наших местах. Женился. И сын у него был, недалекого ума, – слугой бегал.

Артур вспомнил, как, изучая историю лесного края, куда не раз приглашал его дед Илья, наткнулся на легенду об отшельнике, жившем в срубленном им самим диковинном доме в самой глуши. Никто того отшельника не видел, только слухи из уст в уста передавались. Не о нем ли дядя Ваня свою сказку придумал?

– Однажды застал парубка в лесу сильный дождь, – продолжал тем временем Иван. – Куда спрятаться? А тут – пещера между скалистых холмов, мхом вековым поросших. Нырнул туда сын мудреца не раздумывая. Да и то сказать, думать-то он вовсе не любил. Жил себе, как Бог на душу положит. Ну вот… Огляделся он в той пещере, когда глаза к темноте привыкли, а посередке, между гладких валунов, – колодец! Что за диво? Откуда в дикой пещере колодцу взяться? Любопытство его одолело. Подходит…

– А как его звали? – Артуру стало интересно, что ответит старик на такой каверзный вопрос.

– Кого?

– Сына мудреца. Ты же о нем рассказываешь?

Иван ничуть не растерялся и, не задумываясь, выпалил:

– Звали глупого парубка Эфесий.

Артур прыснул со смеху: «парубок Эфесий» привел его в неописуемый восторг. Такое нарочно не придумаешь. Старик истолковал веселье художника по-своему.

– Ну да… Город так назывался в далекой стране, из которой мудрец был родом, – Эфес[2]. Тосковал он очень, вот и назвал сына в честь того города.

– Понятно, – вытирая слезы, с трудом выговорил Артур. – Эфесий, значит… Продолжай, братец, будь любезен!

– Так я и продолжаю, – дядя Ваня не обиделся, а напротив, тоже повеселел. Раз Артур смеется, значит, байка ему по душе. – Подходит парубок… глядит в колодец, а воды не видно, только холодом повеяло из глубин непроницаемых. Он ниже наклонился… еще ниже… Ума-то ведь Бог не дал. И свалился так в колодец. Уж он кричал и вопил, да никто его не услышал. Кому там слышать-то?

– Да, я полагаю, что некому, – охотно подтвердил Артур.

– Видишь? Вот и Эфесий это понял, осмотрелся и удивился. Колодец – а воды нету! Сухо там и темно. И только несколько ходов подземных ведут в разные стороны. Задумался парубок. А поскольку умом не вышел, то ничего это занятие ему не дало. Увидел он, что маленький зверек какой-то в один из ходов юркнул, да и пошел за ним. Сколько он так шел, неведомо. Усталый, голодный, Эфесий совсем было отчаялся. Как вдруг… увидел свет. Горит старинная масляная лампа. Он глядь себе под ноги – а там уж не земля, а пол гладкий, мраморный, как жар сияет. Поднял он голову-то – перед ним своды дворца подземного! Большой круглый зал, с потолка туман зеленый струится, мерцает… со всех сторон глядят лики каменные с раскосыми очами, сверкают изумрудными зрачками, кривятся зловеще. Оторопь его взяла, ноги подкосились, в горле пересохло от страха. Еле ступал между ними Эфесий… и подошел, наконец, к трону, который держали с двух сторон страшные чудища со змеиными хвостами, скрученными в тугие блестящие кольца. Спинка трона была покрыта непонятными знаками и символами, а посередине – два наложенных друг на друга треугольника и внутри них огромный, черный и пронзительный Глаз.

«Египетский символ Око Гора[3] в Соломоновом пентакле», – подумал художник, затаив дыхание.

Он с юности увлекался символами, средневековой мистикой, философией Востока, магией и оккультизмом. Чего он только не изучал! Чего только не пробовал! Сейчас он слушал, как полоумный сельский старик Иван, сидя у потухающего костра, после нескольких чарок водки рассказывает ему о подземном дворце, Звезде Соломона и египетских иероглифах, и… не верил ушам своим. Ситуация выглядела до того комичной и неправдоподобной, что Корнилина оторопь взяла. Он чувствовал себя глупо, и одновременно в нем проснулся жадный интерес к сему примитивному и жутковатому рассказу.

Дядя Ваня тем временем так увлекся, что сам воображал себя в заколдованном подземелье.

– И тут… над троном показалось золотистое облако, легкое и прозрачное, которое вдруг превратилось в тонкую фигуру девушки. Ее голову, шею и руки украшали жемчужные спирали. Сотни тончайших золотых ленточек дрожали, обвивая ее текучее тело. Зеленоватые волосы спадали сверху вниз причудливыми локонами… Эфесий от неожиданности покачнулся и рухнул к подножию трона, не в силах отвести взора от прекрасной Царицы.

Парубок начал умолять о пощаде, хотя на него никто не нападал. Захлебываясь, он объяснял, что попал сюда случайно, плакал, ломал руки и клялся, что никому ничего не скажет. Хозяйка подземного дворца долго и терпеливо слушала, пока поток его слез и просьб не иссяк.

– Ты пришел сюда не случайно… – ее голос звучал нежно и вкрадчиво, проникая прямо в сердце испуганного юноши. – Никто не может попасть в мои владения просто так. Случай – всего лишь покорный раб повелителя!

Эфесий с трудом понимал смысл ее речи. Волосы Царицы как-то странно шевелились сами по себе, приводя его в оцепенение. То тут, то там в зеленоватых кудрях Царицы расцветали и исчезали нежные лилии, источали странный запах. Золотые ленточки оказались миниатюрными змейками, глазки которых сверкали, как драгоценные камни…

Иван внезапно замолчал.

Молчал и Артур Корнилин, экстравагантный интеллектуал, загадочная и неординарная личность. Он уже видел свою новую картину. Ту, о которой мечтал нескончаемыми душными ночами, полными неясных снов и томительных предчувствий…

Глава 1

Посетители переходили от картины к картине, замирая от восторга. Были здесь и приглашенные художником бывшие сокурсники. Они ничуть не жалели, что приехали из Москвы на выставку Артура Корнилина. Он всегда выделялся среди них, действительно был талантлив, ярок и неповторим. Его неистощимая изощренная фантазия, какая-то нездешняя, гипнотическая, никого не оставляла равнодушным.

Выставочный зал Харьковского художественного музея был полон. Слышалась разноязыкая речь; люди небольшими группами собирались то у одной картины, то у другой, негромко переговаривались. Картины Корнилина нравились иностранцам и богатым коллекционерам – они охотно их покупали. Известный меценат что-то громко и бесцеремонно выяснял у жены художника Нины. Самого Артура никто еще не видел, тот словно в воду канул. Стая корреспондентов с утра стояла у входа в надежде взять интервью.

Нина Корнилина растерянно оглядывалась, близоруко щурясь, высматривала в толпе посетителей знакомого, с которым давно хотела поговорить о муже. С того момента, как Артур вернулся из лесного дома деда Ильи, счастливый и одержимый новыми идеями, словно околдованный, он начал лихорадочно писать. Буквально за пару недель до выставки были закончены несколько полотен, в том числе жемчужина экспозиции – «Царица Змей».

Нина помнила то оцепенение, которое охватило ее, когда Артур, не сомкнувший ночью глаз, небритый и изможденный, пошатываясь, на рассвете вышел из мастерской и позвал ее. Он не мог говорить и пригласил ее жестом. Она нерешительно вошла. В мастерской пахло красками, холстами и пылью. На картину падал призрачный свет летнего утра. «Царица Змей» не то улыбалась, не то кривилась недовольно, сияла зелеными очами, бездонными, как темные колодцы, блестящими и страшными. Нина почувствовала, как волосы зашевелились у нее на голове. Наверное, она потеряла сознание. Открыв глаза, она увидела Артура, постаревшего лет на десять, с тяжелыми набрякшими веками, ввалившимися щеками. Он принес ей сердечные капли в рюмочке, смотрел недобро, досадуя на ее неожиданную слабость. Художник ожидал восторга, изумления и восхищения, показывая ей первой свой шедевр… а тут вдруг обморок.

С того дня Артур сильно изменился. Им овладела странная мысль бежать, исчезнуть, спрятаться. От кого? Куда? Нина не знала. Знал ли сам Артур? Ей хотелось поговорить с кем-то, выплакаться, облегчить душу. Когда из Франции позвонил Сергей, она обрадовалась.

Сергей Горский помогал Артуру с организацией и проведением его первой выставки в Питере, был самым близким другом в студенческие дни, нелегкие, но по-своему чудесные, полные надежд и грандиозных планов, гуляний по Невскому в серебристой мгле белых ночей. Нина училась на искусствоведа вместе с Сергеем, через нее он и познакомился с Корнилиным. Их неудержимо влекло друг к другу. Сергей угадал в Корнилине недюжинный и мощный талант, будущую славу.

– Сережа!

Нина оставила мецената и поспешила навстречу старому другу. Сергей был потрясающе красив – спортивная фигура, широкие плечи, модная стрижка. Элегантен, подтянут, безупречен, с лицом, которое не всегда увидишь даже на экране: синие глаза, мужественный подбородок, высокий лоб, красивые губы, светлые волосы и чуть темнее усики. Герой-любовник, да и только! Красавца сопровождали две девушки-француженки, которым он служил гидом и переводчиком одновременно.

Французский язык Сергей знал с детства. Его мама работала переводчиком в посольстве, а отец – повар экстра-класса, звезда столичных ресторанов, – тоже владел тремя языками. Родители Сергея несколько последних лет работали во Франции, куда и устроили сына сначала на практику, а потом подыскали ему работу в редакции искусствоведческого журнала.

– Нина! Рад тебя видеть! Мадам Корнилина, – представил он жену художника француженкам, которые улыбались, кивали головами и выражали свой восторг по поводу выставки.

Сергей перевел Нине хвалебные отзывы. В другой раз она бы обрадовалась, но сегодня ей было не по себе. Сергей заметил ее нервозность.

– Ты в порядке? А где Артур?

Нина ждала этого вопроса, и все равно он застал ее врасплох. Она замялась.

– Ему нездоровится.

– Что-о?! – у Горского при всей его сдержанности едва глаза на лоб не вылезли.

Такая потрясающая экспозиция, столько иностранцев, публика млеет от восторга, корреспонденты жаждут интервью, а дражайшему Артуру, видите ли, нездоровится! Да у него звездная болезнь!

– Я тебе потом все объясню, – торопливо пробормотала Нина, опустив глаза. – Вечером будет банкет для избранных. Мы сможем поговорить?

– Без проблем. А что все-таки случилось?

– Случилось…

Нина усиленно сдерживала слезы. Не хватало только расплакаться при всех! Она живо представила себе яркие обложки журналов, свое заплаканное лицо на переднем плане, потекшую тушь… Кошмар! Шмыгая носом и отворачиваясь от вездесущих журналистов, она отправилась отдавать распоряжения насчет банкета. Вечером ей предстоит, несмотря ни на что, быть гостеприимной хозяйкой и интересной собеседницей, женой гения, так что ударить в грязь лицом никак нельзя. Злость и раздражение на Артура, свалившего на нее эту нелегкую ношу, непроизвольно возникли и так же растаяли, уступив место беспокойству и озабоченности. Вечером она сможет поговорить с Сергеем, посоветоваться, просто высказать все, что наболело…

Горский с недоумением смотрел ей вслед. Атмосфера выставки на мгновение показалась напряженной и опасной, – но только на мгновение. К нему обратилась пожилая пара немцев, желающих приобрести одну из картин, и Сергей начал объяснять им, как правильно оформить вывоз. Он был постоянно занят: переводил, показывал, знакомил, и посмотреть полотна без суеты ему никак не удавалось. Беседуя и мимолетом глядя на работы Артура, он не переставал поражаться роскошному и неистощимому воображению художника, филигранной технике, необычно смелой живописи. Дает же Бог людям! Горский думал об Артуре без зависти. Восхищение и наслаждение – вот что он испытывал, не будучи в этом оригинален. Большинство посетителей бурно выражали те же чувства.

Он поискал взглядом девушек-француженок. Они стояли у одной из картин, оживленно переговариваясь. Сергей подошел. «Изгнание из рая» – название, в общем, заурядное, но вот само полотно… Он невольно застыл, очарованный.

…Первозданно-чистое синее небо. На этом фоне, в ореоле золотого сияния – прекрасный и грозный Архангел с мечом в руке. Суровое и мужественное лицо, ослепительно сияющий меч, могучее тело воина в драгоценных доспехах, алое пятно плаща. Лик Архангела грозен. Он смотрит на женщину… Светлые шелковистые кудри волос придают его непоколебимому виду мягкие черты нежного возлюбленного… У Сергея просто челюсть отвисла, настолько откровенный и жаркий намек читался в полуопущенном взгляде стража, стоящего между двух столбов небесных врат.

Сами столбы увиты зелеными морскими змеями и драконами. Слева – Шива[4] кружится в неистовой пляске. Справа – восточная богиня любви, красавица Лакшми, вся в пышных гирляндах бело-розовых цветов, в золотом шлеме и с золотым копьем. А на переднем плане – самая обычная современная постель, смятая и скомканная, на которой, обхватив руками голову, скорчившись от нестерпимого безнадежного ужаса, вниз лицом лежит развитое мужское тело…

На лбу Горского выступила испарина, руки задрожали, сердце забилось сильными толчками, усиливая мучительный и позорный страх, охвативший его. Он машинально полез в карман, достал носовой платок и вытер лицо. Что с ним?

Дурнота отступила так же внезапно, как и началась. Сергей перевел дыхание. Запах человеческих тел, парфюмерии, красок и холстов наполняли зал тяжестью. Да здесь просто душно! В глазах у него прояснилось, и он снова увидел картину «Изгнание из рая»…

Суровый и… затуманенный страстью взгляд грозного Архангела был направлен на женщину, которую отчего-то Сергей не сразу заметил среди других фигур. Каштановые волосы рассыпались по ее спине, глаза стыдливо опущены, но в них нет и тени страха. Она слегка прикрывает свою классическую, без худобы, обнаженную фигуру… Между ней и Архангелом словно протекает невидимый мощный ток, соединяющий их в одно целое…

Горский не успел додумать возникшую крамольную мысль, как снова почувствовал сильный жар и головокружение. Может, он болен? Женщина сошла с холста и уставилась на него огромными темными глазами… Он провел дрожащей рукой по лбу.

– Вам плохо? – голос у нее оказался мелодичный и приятный.

Сергей перевел взгляд на картину, – там все так же смотрели друг на друга женщина и Архангел, их взаимное влечение выходило далеко за пределы полотна…

Женщина, стоящая перед Горским, улыбалась. Короткая юбка, длинные блестящие волосы, маленькая сумочка через плечо – вполне земное создание.

Он, наконец, сообразил, что перед ним девушка из плоти и крови. Черт! Люди сходят с ума на этой выставке. Он тряхнул головой и рассмеялся:

– Артур просто волшебник! Я решил, что женщина на этой картине – вы!

– А это действительно я.

Непонятно было, шутит она или нет. Замешательство Сергея развеселило девушку.

– Артур Михайлович приезжал к деду Илье, в лес, там он меня и уговорил позировать. Долго уговаривал. Я стеснительная очень. – Ее глаза смеялись.

– Дед Илья? Кто это?

– Мой прадедушка. Ему почти сто лет. Живет в глухой чаще. Похоже на сказку?

– Честно говоря, да…

Артур Корнилин действительно долго уговаривал Алену, правнучку деда Ильи, послужить моделью для задуманной им картины «Изгнание из рая». Он так и не смог найти подходящую натуру в городе, перебрав сотни женщин. Все было далеко от того, что ему виделось. Он почти отчаялся… И тут Алена!

Какой красоте дед Илья начало дал! Правду говорят, что он колдун и бабка его колдунья. Алена отнекивалась и согласилась только после того, как художник пообещал, что работа будет полной ее собственностью и она сможет делать с ней все, что захочет.

Алена мечтала выучиться на актрису. Она пыталась поступить в театральный институт, что ей, конечно, не удалось. Зато ее потрясающая внешность произвела должное впечатление, и девушка чуть было не выскочила замуж за пожилого ректора, у которого недавно умерла жена. Он совершенно потерял голову от Алены и ее жгучих глаз. Взбалмошная правнучка деда Ильи вовремя опомнилась, решила, что карьеру можно сделать не только путем замужества, но и при помощи денег, и укатила к себе в село. Тут нежданно-негаданно приезжает Корнилин, пишет с нее картину, которую, по его словам, Алена сможет продать после выставки за немалые деньги.

Сейчас, глядя на Сергея, она пыталась принять решение, сколько запросить за полотно. Сумма в десять тысяч долларов, которую ориентировочно назвал Корнилин, казалась ей, выросшей в глухом селе, фантастической. Алена зажмурилась и выпалила:

– Хотите купить картину?

Горский не сразу сообразил, что ему предлагают.

– К-купить?

– Ну да. Разве она вам не нравится?

– Что вы! Очень нравится.

– «Изгнание из рая» – моя собственность! – заявила Алена уже смелее. Она решила ковать железо, пока горячо.

– Вот как? – он с растущим интересом взглянул на девушку. – И сколько же вы просите?

– Десять тысяч.

Сергей задумался. Картина стоила гораздо больше. Он сразу согласился. Пожалуй, он даже сможет выплатить ей задаток прямо сейчас. Желание владеть этой картиной вдруг стало нестерпимым.

– Договорились. Пятьсот долларов задатка, и вы больше никому не предлагаете полотно.

Алена смущенно опустила глаза, скрывая жадный блеск.

Сергей полез в карман. К ним подошла Нина Корнилина, поздоровалась с Аленой.

– Сделка состоялась? – жена художника знала историю картины. – Довольна, Аленушка?

«Натурщица» была довольна. Она взяла задаток и попрощалась. Ходить с деньгами по выставке показалось ей неразумным.

– Ты все посмотрел? – Нина вздохнула.

– Почти. А что за девушка эта Алена?

Жена Корнилина усмехнулась:

– И ты туда же! Артур чуть не свихнулся, пока уговаривал ее позировать, прямо одержимым стал. Потом написал картину и успокоился. Совсем.

– Все-таки кто она?

– Да правнучка деда Ильи, к которому Артур любит ездить. Странная семья. Дед с бабкой, почти столетние, поселились в глухом лесу, одни. Рядом деревня, там их дочка живет – баба Надя. Поэма, а не женщина. Гренадер в юбке! У нее есть единственный сын Иван, который с ней проживает. То ли помешанный, то ли убогий какой. Молнией, говорят, его стукнуло, с тех пор он изменился до неузнаваемости, выглядит стариком, хотя ему еще пятидесяти нет. Жена у него была красавица, сбежала с любовником в город, бросила его с трехлетней дочкой. Это Алена и есть. Баба Надя их с Лидой обеих вырастила.

– А Лида кто?

– Сестра Аленкина. Чудесная девушка. Откуда она взялась, непонятно. В деревне говорят, что бывшая жена Ивана, шалава непутевая, нагуляла ее в городе, да и привезла мужу. Они, дескать, с бабой Надей и вторую девку вырастят. Так и вышло. Обе сестрички уже взрослые: Алене двадцать три, а Лида на пару лет моложе…

Банкетный зал тонул в полумраке. Гости уже основательно подвыпили и развеселились. Сергей никак не мог успокоиться. Нина сидела с ним за отдельным столиком и рассказывала об Артуре, о том, какие непонятные вещи творятся в их доме на окраине города, какие странные люди приходят к художнику. Не удивительно, что Артур впал в депрессию, стал бояться собственной тени. Вот и на персональную выставку не решился прийти. На что это похоже?

Сергей слушал и… напряженно искал взглядом Алену. Неужели она не придет? Нина сказала ему, что девушка непременно явится на банкет. Такое мероприятие она ни за что не пропустит.

Тихая музыка и сигаретный дым напомнили Горскому небольшой французский городок, где он влюбился в худющую стриженую Лили. Она обожала украшения и унизывалась ими, как рождественская елка. Ее духи пахли хвоей, а взгляд вечно блуждал непонятно где.

Сергей совершенно потерял голову, рассказывал ей о России в снегах, о красных гроздьях рябины, сладких от мороза. Почему именно это? Он в который раз поразился тому, как мало себя знает. Сентиментальность была ему чужда. Тем более странно, что он мечтал, как закутает тощую Лили в дорогую шубу и покатит ее на санях по Москве или по питерской набережной, как будет согревать ее холодные пальцы своим дыханием… Боже, какой идиот! Откуда взяться саням? Да и Лили вряд ли оценила бы подобную прогулку.

Сергей был необыкновенно самолюбив. Когда отец Лили намекнул ему, что даст согласие на брак только после доказательств его материальной обеспеченности, он едва не рехнулся от любви и унижения. В течение года он умудрился в незнакомой стране найти компаньона и наладить свой собственный бизнес в дополнение к той работе, которую ему помогли найти родители. Дела пошли в гору, деньги потекли, а вот желание жениться непонятным образом испарилось.

Сергей писал статьи об искусстве, помогал западным коллекционерам приобретать понравившиеся им вещи, давал консультации, делал переводы и еще многое другое, что поглощало его целиком. Он любил искусство и умел получать от него не только эстетическое наслаждение, но и неплохой доход. У него появились деньги, и теперь ему захотелось славы. Его противоречивая натура жаждала крайних проявлений. Пускаясь в самые бурные жизненные волны, он умудрялся оставаться в душе холодным и бесстрастным. Даже любовь к Лили была скорее захватывающей игрой, маской, под которой скрывалось равнодушие. Выполнив условие ее отца, Горский ощутил в груди пустоту. Лили там больше не обитала. Холодное сердце вновь забилось ровно, как только он добился своего.

Им овладела новая страсть. Не к женщине. Эта страсть называлась по-другому – жажда славы. Он решил написать книгу. Бестселлер. Чтобы о нем заговорили. Он взорвет общество, заставит его говорить о себе и восхищаться собой. Сергей решил написать роман о ведьмах. Не вымышленных, – о них писали многие, – а самых настоящих, которые живут среди обыкновенных людей и творят свои темные дела.

Итак, тема была определена. Но вот сюжет, герои… Где взять их? Ведьм он ни разу в жизни не видел. И если уж говорить серьезно, то и не слышал ни о чем подобном. Глупые сплетни и пустая болтовня – вот все, что ему удавалось выудить в попытках обнаружить подлинных персонажей для задуманного романа.

Он начал понимать Артура Корнилина, который готов был ехать за тридевять земель в поисках натуры для своих картин. Но Артуру было легче: его воображение давало ему неиссякаемое богатство образов, он видел причудливые сны, из которых черпал вдохновение и сюжеты. Сергей на сей счет не заблуждался: его фантазии были скромными и бедными, как у прилежного клерка, мысли которого не простирались дальше бумаг и рабочего кабинета. Он был превосходным критиком, но никудышным творцом. Горский признавал это за собой с неизменной холодной рассудочностью, скрытой от глаз людей. Внешне он был способен сыграть любую роль, с успехом надеть любую маску. У него было, впрочем, еще одно замечательное свойство характера – он всегда достигал цели.

– Нельзя так задумываться! – Нина Корнилина внимательно смотрела на него. – А то леший душу унесет!

Сергею показалось, что она подслушала его мысли.

– Откуда ты знаешь?

– Я с Артуром пару раз гостила в деревне, там много чего наслушалась.

– Расскажи мне еще об Алене.

– Ты что, уже влюбился? – Нина улыбнулась. Она была очень милой женщиной, кроткой и терпеливой. Только такая и могла быть рядом с Корнилиным. – Быстро она тебя окрутила…

– Да нет… Просто интересно.

– Ну, ладно. Я тебе, конечно, расскажу, но ты с этой Аленой держи ухо востро.

– В каком смысле?

– Прабабка у нее самая настоящая колдунья. Ведьма. Напоит чем-нибудь или приворожит – очнешься уже с обручальным кольцом.

Горский чуть не подпрыгнул. Вот это удача! Он как чувствовал, когда звонил Корнилиным из Парижа, что ехать надо обязательно. Интуиции ему не занимать. Слова Нины про обручальное кольцо он пропустил мимо ушей. Подобную штуку с ним провернуть будет нелегко!

– Ты серьезно?

– Про женитьбу? Серьезней не бывает!

– Да нет, про ведьму.

Нина откровенно забавлялась. Неужели Сергей, этот прожженный ловелас, попался на Аленину удочку? Такого карася не каждый день подцепишь! А девочка и впрямь молодец. Не растерялась. Вот тебе и деревня…

– Ну, что там за семейство? – Сергей сгорал от нетерпения.

– Семейство и в самом деле интересное. Баба Марфа, жена деда Ильи, личность весьма темная и загадочная. Ей уже под сто, а на голове – ни одного седого волоса. Прямая, как молодая сосна, крепкая, а взгляд – не захочешь, перекрестишься. Но по лицу видно, конечно, что лет ей уже немало.

– А познакомиться с ней можно?

– Что ты! Они чужих не любят. Только Артура принимают, и то я удивляюсь, почему ему такая привилегия вышла? Баба Марфа к родной дочери в деревню не ходит, ни внука, ни правнучек не проведывает. Когда они к ней в гости явятся, она вроде бы рада. Не поймешь ее. Ночь глухая, а не человек. И дом у них странный – большой, деревянный, прямо как терем. Сундуков всяких полно. Они на них и сидят, и спят. Баба Марфа – это… – Нина задумалась, подбирая слова, – …мрак в женском обличье. А вот муж ее, дед Илья, – совсем другое дело. И поговорит, и пошутит. Но если взглянет, будто насквозь тебя пробуравит. От бабы Марфы научился. Представляешь, прожить с такой женщиной около восьми десятков?

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Их дочери, бабе Наде – под семьдесят или больше. У них возраста не разберешь. Выглядят прекрасно. Только мужики у них седые да старые – что Илья, что Иван. Между прочим, этот самый Иван и подсказал Артуру идею «Царицы Змей».

– Слушай, расскажи мне все, что знаешь. Иван – отец Алены? Ты говоришь, его молнией ударило?

– Это целая история. Я тебе лучше все по порядку изложу. Баба Надя, на которую и взглянуть-то страшно – уж больно грозна да сердита, – была когда-то обыкновенной девчонкой Надькой, с длиннющей косой до пяток и жаркими глазищами. Не иначе как «ведьминой дочкой» ее не называли. Мужика она себе выбрала не по любви, а по рангу – самого председателя колхозного завлекла в свои сети. Вертела она им, как хотела. Деревенские говорят, характер у него был властный и суровый для всех, кроме жены. Родила Надька грозному председателю сына Ивана… под огромным столетним дубом. Шла по дороге, и вдруг гроза началась, – давно такой не видели. А тут женщина на сносях. Прямо под дубом и родила. Отлежалась, завернула сына в передник и принесла домой. Все вроде обошлось благополучно. Вырос Иван, женился на красавице, сельской учительнице, родилась у них дочка Алена. Председатель к тому времени умер. Так что домом своим огромным и хозяйством баба Надя единолично правила. Слова поперек не скажи! Домострой установила, что во сне не приснится. Невестка и не выдержала, сбежала. А кто говорит, просто гулящая оказалась, – таких не остановишь.

– Это же нарочно не придумаешь! – Сергей слегка опьянел, то ли от коньяка, то ли от услышанного.

– Осталось совсем немного. – Нина странно улыбнулась. – Иван жил с матерью, помогал по хозяйству, работал электриком. Однажды он обходил линию… и оказался за околицей деревни. Тут разразилась гроза. Иван вмиг промок до нитки и спрятался под тем самым дубом, где родила его баба Надя. Больше он ничего не помнит. Ударила ли его молния или еще что случилось, только упал он замертво и не скоро в себя пришел. А когда очнулся – земля уже высохла и светило солнышко. Но самое удивительное, по его словам, то, что неподалеку от него играла маленькая девочка, годика полтора-два. Значит, где-то поблизости должны быть ее родители, – подумал он. Звал их, искал. Потом устал, да и вечерело уже. Взял он девочку с собой. Баба Надя как-то оформила все это в сельсовете, и стали они ее растить как родную дочь и внучку. Люди говорили, что непутевая жена Ивана нагуляла девочку и подбросила ее бывшему мужу. Как все было на самом деле, никто не знает. Девочку назвали Лидой. Это сестра Алены.

– Ну и дела… А баба Марфа правда ведьма?

Нина пожала плечами.

– Вон твоя красавица, – она привстала и помахала рукой Алене, которая в полумраке не сразу их заметила. – Я вас оставлю. Так мы с Артуром тебя завтра ждем.

– Хорошо. – Сергей разглядывал Алену по-новому, как бы примеряя ее к рассказу о странном лесном семействе.

Он пригласил Алену за свой столик. Поговорить им не удалось. Девушка была задумчива, на вопросы отвечала неохотно. Настроение испортилось непонятно от чего. Горский курил, не зная, как поддержать знакомство и напроситься в гости, в «ведьмину избушку».

– Я завтра домой уезжаю, – неожиданно заявила Алена. – Хотите со мной? Вам, наверное, интересно будет. Видели когда-нибудь настоящий праздник Ивана Купалы?

– Никогда. – Сергей ликовал в душе. Ему определенно везет!

– Тогда поедем?

Он помолчал, собираясь с мыслями. Завтра ему нужно повидаться с Корнилиным, поговорить. А вечером он свободен. Так он и сказал Алене.

Глава 2

За окнами автомобиля тянулся нескончаемый лес. Горский нанял джип, помня предостережения Алены о разбитых дорогах. Теплый летний день клонился к закату, синее небо без единого облачка дышало покоем. Водитель что-то тихонько насвистывал себе под нос…

Сергей невольно вспомнил разговор с Артуром. На небритом изможденном лице художника отпечаталось ощущение смертельного страха. Корнилин пытался что-то объяснять, бессвязно перескакивая с одного на другое, путаясь и чуть не плача. Сергея неприятно поразила такая перемена в друге. Уезжая в предыдущий раз во Францию, он оставил его полным творческих планов, надежд и любви к жизни. Куда все делось за столь короткий срок? И главное, почему?

Сбивчивый шепот Артура напоминал горячечный бред больного. В мастерской, освещенной почему-то керосиновой лампой, стоял запах опасности и невыносимого напряжения. Артур бормотал о каких-то символах Книги Тота[5], о тайной сущности мира, о том, что люди до сих пор находятся в неведении относительно самого главного…

«Это гораздо серьезнее, чем ты можешь представить, – нервно шептал Корнилин. – Осирис[6]… суть мага… его никогда нельзя постичь до конца. Это откровение… Ему подвластно все. Понимаешь?»

Сергей согласно кивал, хотя не понимал решительно ничего. Ему казалось, что Артур не в своем уме, что он заговаривается. Взгляд художника горел лихорадочным огнем.

«Твой дух еще не пришел в движение… – продолжал бормотать Корнилин. – Поэтому для тебя сокрыта цель…»

Он рассказывал Горскому о грозящей опасности, о скорой смерти, о черном человеке, который якобы приходил к нему…

– Приехали! – водитель обернулся с веселым видом, ему порядком надоело трястись по ухабам и кочкам, вздымая тучи желтой пыли.

Сергей расплатился.

– Обратно как договаривались?

– Хорошо, шеф! Буду как штык.

Джип развернулся и понесся прочь в облаке пыли. Сергей с сожалением посмотрел на свой шикарный светлый костюм. Чего он так вырядился? Неужели эта деревенская Алена так его заворожила?

Жаркое солнце еще стояло высоко, когда Горский подошел к нужному ему дому. Во дворе никого не было. Пахло мятой и цветами, которые росли повсюду, – мальвы, гвоздика, резеда. Кусты роз были облеплены пчелами. На большом гладком белом камне лежала кошка и нежилась в оазисе васильков и ромашек. Она сладко потянулась и неторопливо направилась к гостю, подставляя ему спинку.

– Попался, мил человек! – услышал Сергей позади себя голос, не предвещавший ничего хорошего.

В двух шагах от него словно из-под земли выросла высокая дородная баба, нарядно одетая, с закрученной на затылке толстой косой. Она усмехалась, перекладывая из руки в руку вилы. Горскому стало не по себе. Все в этом дворе было неожиданным: множество диких цветов, половину из которых он впервые видел, высокий резной деревянный забор, камень посреди двора, колодец с затейливой крышей. Сам дом выглядел большим и просторным, – каменный, с опоясывающим его балконом, на который вела красивая лестница с перилами. Окна застекленной веранды закрыты вышитыми занавесками.

Сергей поздоровался со всей возможной учтивостью, заготовленной им для «приличного общества» и которую он вовсе не собирался демонстрировать в глухой деревне.

– Меня Алена пригласила, – он улыбнулся с изрядной долей робости и разозлился на себя. Какого черта? Чего он выпендривается перед сельской бабой?

– Гуляй, гуляй, Ладушка, пушистенькая моя девочка! – проворковала хозяйка, обращаясь к кошке.

Упоминание об Алене сделало свое дело. Баба Надя, как он уже догадался, перевела умильный взгляд с кошки на гостя. Как будто только что заметила. Она решила не гнать со двора непрошеного «татарина».

– Алена дома? – спросил Сергей. Он чувствовал себя нелепо в модном костюме и галстуке.

Баба Надя, наконец, удостоила его своим вниманием.

– На Ивана Купалу девку у реки искать надо, мил человек, а не по домам шастать! – громко и назидательно проговорила она, окидывая гостя сердитым оценивающим взглядом.

Что ему оставалось делать, как не послушно повернуться и направиться к реке? Если бы он еще знал, где эта самая река находится, было бы неплохо.

– Ты бы переоделся, сокол, – насмешливо произнесла хозяйка. – Куды так вырядился, хлопче? Кабы жалеть не пришлось!

Сергей наотрез отказался сменить одежду. Он опрометчиво не взял с собой ничего, даже спортивного костюма. Представив, что может предложить ему надеть баба Надя, он зажмурился от ужаса и поспешно спросил:

– Куда мне идти?

– Ну, тебе виднее, милок…

Она неопределенно махнула рукой вправо, смилостивившись над незадачливым кавалером. Видать, совсем разум у хлопца отшибло, не ведает, что творит.

Баба Надя удовлетворенно усмехнулась вслед гостю. Что ж, внучка вся в нее! Она в молодости бедовая была – страсть! Сам председатель не устоял.

Горский шел вдоль рощи, пока деревья не расступились и он не оказался на большой цветущей поляне, где несколько девушек плели венки. Зрелище для него, выросшего на городском асфальте, – экзотическое. Одна из девушек подняла голову, и он, словно во сне, узнал в ней Алену.

– Я… остальные деньги тебе привез. – Сергей с трудом выговорил, чувствуя себя шутом на чужом празднике. Господи, почему все так глупо складывается? – За картину…

– У меня кармана нет! – засмеялась Алена.

– Что? – он не понимал происходящего. Голова шла кругом…

– Кармана, говорю, нет!

– Ой, девочки, глядите, какой красавец! Может, нам его Купалой нарядить, вместо чучела? Чего зря маяться, когда такой парень сам в руки идет?

Девушки захохотали.

– Аленка, отдай нам своего хлопца, – уж очень пригожий! А одет как! Загляденье! Мы его листьями ивы приберем, будет лучше куклы!

– Бежим! – сквозь смех крикнула Алена, хватая Сергея за руку и увлекая прочь от задиристых подруг.

Молодому человеку ничего не оставалось, как, проклиная все на свете, пуститься вслед за ней. Модные туфли скользили в траве. Горский чувствовал себя идиотом. Воистину, искусство требует жертв! Захотелось прославиться – вот и терпи, – уговаривал он себя, стараясь не отстать от Алены.

В селе парни таскали от дома к дому ведра, полные то ли жидкой грязи, то ли воды с илом; отчаянно визжали девушки; взрослые выходили к заборам, смеялись и подзадоривали молодежь. Алена с Сергеем еле успели отскочить в сторону, как на пробегавшую мимо девчонку выхлюпнули полное ведро болота. Брызги полетели во все стороны. Эту дикость сопровождало непонятное дурацкое веселье.

Горский просто остолбенел, когда несколько хлопцев и девчат, подхватив ведра с грязной водой, направились к нему. Они собираются облить его этой гадостью? Его костюм из парижского бутика? Он почувствовал, как на него накатывает приступ неудержимого истерического хохота. Так ему, дураку, и надо! Хотел острых ощущений? Получай сполна!

Алене не нужно было больше тащить его за руку, он сам осознал, что нужно бежать без оглядки, иначе… Они летели к дому бабы Нади со всех ног, не думая более ни о чем, кроме спасительного убежища.

– Успели, сладкие мои? – Баба Надя, улыбаясь, закрыла тяжелую дверь, протянула Сергею одежду: какие-то мягкие бесформенные штаны, рубашку с вышитым воротом. Не новые, но чистые, с запахом сушеных трав.

Переодеваясь, Сергей почему-то вспомнил предостережения Нины насчет ворожбы и колдовства. Ну нет! Под венец они его не затащат! Не хватало еще жениться на деревенщине неотесанной! Его аж в дрожь бросило от этой мысли. Он всегда сам придумывает сценарии развития событий, а все остальные только послушно исполняют предназначенные им роли. Если они обманутся в своих ожиданиях, что ж, это их вина. Он только расставляет ловушки, а уж попадаются в них те, кто клюнул на приманку. Не надо было…

Сергей злорадно улыбнулся про себя.

Неожиданно попав в дом бабы Нади, Сергей сначала почувствовал себя незваным гостем. Но потом… облачившись в чужую, незнакомо и приятно пахнущую одежду, он вдруг принял бесповоротное решение: пропустить чудом сохранившиеся первозданные «дикости» он ни в коем случае не хочет. Ни за что! Раз уж он попал сюда, то будет в самом сердце происходящего ритуала.

Сергей ни в чем больше не сомневался. Он здесь, чтобы испытать все сполна. Все, что выпадет ему в эту купальскую ночь. А там… будь что будет!

Он с интересом разглядывал деревенское жилище. Полы деревянные, чистые, покрытые плетеными и лоскутными дорожками, безо всяких современных ковров. На окнах повсюду вышитые занавески, горшки с цветущей геранью. Вдоль стен – сундуки и лавки, покрытые пестрыми накидками с бахромой, диван с высокой спинкой. Массивный стол с накрахмаленной скатертью, на столе – блюда с пирогами, глиняный ковш с ключевой водой.

Алена провела его по комнатам. В доме их оказалось несколько, и в каждой стоял шкаф, набитый добром. На стене в горнице – свадебные фотографии бабы Нади и ее мужа. В углу – красивые иконы в золоченых окладах, с серебряными лампадками.

В спальне Алены – большие плакаты с эстрадными звездами и голливудскими героями неприятно поразили его, резанув своей неуместностью. Как это баба Надя с ее домостроем допустила такое непотребство?

– Бабушка все время плюется, когда в мою комнату заходит, – словно прочитала его мысли Алена. – А мне нравится. Ну, давай, помоги мне!

Повсюду в ее спальне были разложены венки из цветов и трав.

– Ты знаешь, из каких цветов венки на Купалу плетутся? Смотри! Это рай-цветом величают, – она показала ему гроздья желтых цветочков. – А это – заря садовая. Красиво, правда? Обычное название – любисток. Между прочим, приворотное зелье именно из него варится.

– А это что? – Сергей показал на голубые цветы.

– Барвинок! Неужели даже этого не знаешь? Цветок долгой любви…

Болтать она была мастерица, но все на простые темы – сплетни всякие пересказывать или одежду обсуждать. А чем такого гостя развлечь? К счастью, бабушка Марфа их с Лидой с детства всякую траву отличать научила. Городским это интересно.

– Вот это знаешь, что такое? – Она поднесла к носу молодого человека венок из душистой желтоватой травы с мелкими листьями. – Иванов цвет!

– По-моему, это зверобой, – нерешительно протянул Горский. – Правильно! – обрадовалась Алена. – Ну, давай, складывай! Они расстелили на полу скатерть и начали складывать венки, которых оказалось слишком много. На холме у реки их уже ждали. Там горели огромные костры, поднимая к небу снопы искр. Все венки снесли в заранее вырытое и выстланное мятой и листьями папоротника углубление. Алена залезла туда и начала их раздавать. Если венок попадался мятый, это плохая примета, значит, его обладателя в будущем году ничего хорошего не ждет. Но никто не огорчался. Все были взволнованы, увлечены самим действием… Сергею казалось, что столетия повернули вспять, к древним языческим игрищам, к дыханию цветов и звезд, воды и огня, этих первозданных стихий сотворения. К таящейся на самом донышке души жажде смертного греха… проклятой и желанной. Алена завязывала кому-то глаза, девушки шептались, посмеивались украдкой. Все были в венках, пышных и ароматных, как сама купальская ночь. Началась игра: кто-то с колокольчиком убегал, а кто-то с завязанными глазами ловил его. Пойманную девушку разрешалось поцеловать. Половина хлопцев и девчат разбрелись кто куда, водили хороводы вокруг костров, пели:

У пана Ивана посреди двора Стояла верба, На вербе горели свечи, с той вербы капля упала, Озером стала, В озере сам Бог купался, С девками игрался…

Сергею забава с колокольчиком представлялась слишком простой. Однако, когда ему самому пришлось ловить Алену, все вышло по-другому. Он запыхался, устал. Потеряв терпение, он сорвал повязку, растерянно оглянулся: никого нет рядом. Они с Аленой оказались далеко от остальных. На холме хлопцы и девчата с визгом и криками прыгали через костры. Где-то в глубине леса кричала ночная птица…

– Эй! – Ему показалось, что он один во всей вселенной.

– Я здесь, – отозвалась за спиной Алена и со смехом закрыла ему глаза холодными ладошками.

– Что это?

От реки и костров доносились ритмичные звуки, мерные, почти зловещие.

– Это Купала играет! – ответила шепотом Алена. – Слышишь? Пойдем…

Сергея возбуждал ее шепот. Он нашел в темноте ее лицо, поцеловал. Пошел за ней, как пьяный.

На холме возвышалась огромная куча сухой соломы и хвороста. Парни с гиканьем и криками притащили что-то огромное, нескладное, похожее на куклу. Четыре человека с разных сторон подожгли солому. Пламя взметнулось к самой луне, под восторженные вопли и хохот. Чучело горело, распространяя запах жженой соломы и чего-то удушающего и сладкого. Сергей не мог отвести взгляд от этого жуткого зрелища. Ему вдруг показалось, что Купала не хочет, чтобы его сжигали. На сердце навалилась тоска, голова закружилась…

– Что с тобой? – Алена блестела глазами, ее лицо непрерывно менялось в отсветах пламени.

Теперь уже все подряд прыгали через костер. Девушки и парни, держась за руки, вдвоем. Руки разъединять нельзя – плохое предзнаменование. Те, кто посмелее, прыгают по одному. Это и страшно, и интересно.

– Прыгай! Купальский огонь очищает от всех болезней… – шепчет Алена.

Несколько девчат в венках с лентами бьют в маленькие бубны, все быстрее и быстрее. Так вот что это за звуки! Купала играет…

Сергей и Алена прыгают, замирая от страха и восторга, – огонь слегка касается ног, очень ласково, почти неощутимо. Приятное тепло разливается по телу…

От нарастающего ритма, треска костров, запаха горящей соломы, трав, венков у Горского захватило дух. В голове возникла звенящая пустота, наполненная только этим первобытным языческим пульсом земли. В глазах Алены отражалось горящее купальское чучело. Сергей отшатнулся. Потом крепко обнял ее, целуя, прижал к себе. Искры рассеивались в темном небе огненными хвостами…

Все побежали к воде, и Алена тоже. Она зажгла свечу, приладила ее к венку и пустила по течению. Сергей смотрел на нее, задыхаясь от желания, теряя голову…

– Смотри, – Алена показала ему на плывущий венок. – Достанешь его, тогда…

Она смеялась, на губах играл свет огня. Звезды качались на темной воде. Сергей бросился в реку, не раздумывая. По течению плыл уже не один Аленин венок. Их множество, мерцали тонкими свечками, чуть покачиваясь. Где же тот, который нужен ему? Глаза разбежались. Отчаяние сковало сердце. Ритм на берегу все ускорялся, отдаляясь… Венков становилось все больше. Уже не слышно купальского ритма, только плеск воды, шум камыша на берегу…

Как он выбрался на берег, сжимая в руке измятый и мокрый венок, Горский потом не мог вспомнить. Одежда прилипла к телу. Холод пронизывал до костей. Костры и крики девушек остались далеко позади. Где же Алена? Он растерянно озирался. Куда идти? Побрел вдоль берега, дрожа от холода.

«Скажу, что это ее венок, – решил Сергей. – Как она сможет отличить его от множества других, таких же мокрых и растерзанных?»

Только сейчас он обратил внимание, что венок, который он достал из воды, – с лентами. А у Алены были ленты?

– Нет, не помню, – с досадой пробормотал он. – О, черт! К дьяволу такие забавы! Алена!.. Алена-а-а!..

Где девушка, наконец? «Поверил! – злился Горский, вздрагивая от озноба. – Как первоклассник, кинулся за дурацким венком…» Он сжал зубы и застонал.

– Это мой? – Алена вынырнула из прибрежных зарослей, протягивая руку к венку.

Она улыбалась. В глазах больше не мелькал огонь, они были темны как ночь.

– Иди сюда, – прошептала она, увлекая его за собой. Опустилась на расстеленные ветки. – Тебе надо раздеться, а то простудишься…

Сергей снимал мокрую одежду, Алена ему помогала, посмеиваясь. Рубашку и штаны она развесила на дереве.

– Скоро высохнет. Давай согрею… – выдохнула она, прижимаясь к нему всем своим молодым горячим телом. Он ощутил, как сильно бьется ее сердце, хотел сказать, что ему холодно, но не успел. Она сама поцеловала его, и он забыл обо всем…

Снова послышались купальские ритмы, визг девушек, песни и смех. Хлопцы шумно прыгали в воду, плыли за венками, громко перекликаясь. Сергею стало жарко. Тело Алены под ним двигалось как-то странно, сбивая его с толку. Он никак не мог приноровиться к ней, почувствовал, что задыхается, не в силах сдерживать свою страсть, что сейчас… Вдруг его осенило. Она двигается в такт ритму, доносящемуся с холма. Вот в чем дело!

Это был ритм Изиды[7], из которого происходят все начинания и цели. Единство разделилось на две части и сотворило двойственность: Мужское и Женское. Это Великая Жрица, которая говорит:

– Если хочешь узнать, что скрыто за занавесом, если желаешь постичь невидимое… отдайся мне. Когда настанет подходящее время, я открою дверь… и ты постигнешь великий закон Сева и Жатвы, ибо все, что ты делаешь…

Горский сосредоточился, стараясь попасть в такт Алениных движений, одновременно ловя обрывки странных мыслей, звучащих в его сознании. Ему удалось. Мысль он потерял, зато ритм уловил и вошел в него. Он почувствовал теплоту и прелесть летней ночи. Ее душистая влажная нега растворяла в себе и подчиняла безраздельно. «О Господи, Господи!» – только и подумал он, утопая в ее роскошной и нежной глубине…

Ни разу ничего подобного он не испытывал. Никогда.

Купальские огни догорали над тихой рекой. Ночные цветы рассыпались по лесу белыми звездами…

«Как странно, – подумал он. – Это ночь любви Бога Солнца и Богини Зари. Только в эту ночь рождается прозрачная и волшебная роса, которая смывает любую хворь с тела и тяжесть с души. Купальская роса – это слезы счастья, пролитые любовниками. Как они сверкают в лунных лучах! Словно упали с заколдованных небес…»

Они разжали объятия только под утро, когда Заря расплела свои алые косы…

Солнце пекло немилосердно. Сергей проснулся. Его одежда давно высохла, хотя вид ее оставлял желать лучшего. Он с трудом сообразил, где он и что с ним произошло. Голова гудела. Громко трещали сороки, постукивал дятел, пестрые сойки перелетали с ветки на ветку. Алена исчезла. А может быть, купальская ночь, костры, венки, хороводы, горящее чучело, зазывный смех, непонятный морок – все это ему приснилось? Он тряхнул головой, начал одеваться.

Несмотря на жару, над рекой и в лесу стоял густой золотистый туман. Сергей потянулся, глубоко вздохнул. Какая красота! Вокруг ни души, деревья стоят тихие в медовой мгле, словно в зачарованной дымке… На яркой сочной зелени сверкает роса. Узкая тропинка ведет в темноту чащи.

«Похоже, особого выбора у меня нет», – решил Сергей и направился по тропинке в глубь леса.

Вскоре между деревьями показалось небольшое озеро, неподвижное и блестящее. В его темном зеркале отражались стройные сосны и плакучие ивы, купающие в прозрачной воде длинные ветки. Над озером стоял тот же золотой туман, поэтому Сергей не сразу увидел девушку. Обнаженная, она сидела на большом плоском камне и смотрела в воду. Длинные русые волосы спускались по спине. Что-то сверкнуло, будто чешуйчатый хвост изогнулся и скользнул по камню. Горский протер глаза… Русалка обладала двумя самыми обычными женскими ногами. Она неслышно поплыла, разгребая руками листья лилий…

Девушка не заметила соглядатая. Она была абсолютно спокойна, поплавала в свое удовольствие и вышла на берег. Мокрые волосы облепили тело, по которому стекала озерная вода… «Русалка» выкрутила волосы и заколола их узлом на затылке, не вытираясь, натянула длинное светлое платье. Постояла немного, подставив лицо солнечным лучам, и зашагала медленно, опустив голову и что-то высматривая в высокой траве. Сергей не сразу сообразил, что она собирает цветы. Ему бы идти, но ноги словно приросли к земле.

«Что за наваждение такое? – думал он, снова вспоминая предостережения Нины. – Может, это и есть ведьма, собирающая колдовское зелье?»

Его представления о ведьмах и о том, какими они должны быть, совершенно не совпадали с тем, что он видел перед собой. Девушка была светло-русая, тоненькая и нескладная, как подросток, с маленькой грудью. Какая-то робкая. До ведьмы ей было далеко по всем канонам.

Пока Горский предавался раздумьям, «русалка» скрылась между деревьев, и как он ни старался, найти ее не смог. Она словно растворилась в тумане. Исчезла. Зато он вышел на знакомую тропинку. Который час, интересно?

По солнцу он время определять не умел, а часов на руке не оказалось. Вчера вечером он оставил их у Алены.

Алена… Кажется, у них была бурная и долгая ночь любви. Он плавал за дурацким венком, выбился из сил, ужасно замерз, потом… Ему не удалось вспомнить, был ли он у Алены первым мужчиной или нет.

– Черт, в любом случае жениться они меня не заставят! Никакими силами. Девчонка сама была не против!

Приняв это непоколебимое решение, Сергей увидел вдалеке знакомый резной забор. Дом бабы Нади стоял на самом краю села…

Алена явилась домой под утро, уставшая и довольная. Поездка в Харьков на выставку оказалась удачной – картина продана, и за хорошие деньги. Купальская ночь тоже удалась на славу. Опасения Сергея были совершенно напрасны: Алена так давно распрощалась со своей невинностью, что уже и забыла об этом. По старинному обычаю, заниматься любовью в ночь на Ивана Купалу не только не предосудительно, а, напротив, к счастью. Девушка могла запросто позволить себе это раз в году, и упустить такую возможность считалось плохой приметой. Баба Марфа в жизнь правнучки не вмешивалась, а баба Надя свято верила, что в такой праздник грех не пристанет. Вот если бы Алена себе позволила подобное в другой день, ей бы не поздоровилось. Баба Надя могла и кочергой приласкать, и в погребе запереть на сутки. С ней шутки плохи. Она сама придерживалась строгих правил и требовала того же от Лиды и Алены.

Сергей Горский понравился Алене. Он был молод, красив, при деньгах. Эти качества она считала в мужчине главными. Ночью он тоже не обманул ее ожиданий. Несмотря на то, что гость промок и замерз, все равно он оказался лучше, чем любой из сельских хлопцев, с которыми Алена изредка грешила в свое удовольствие. О замужестве она пока не задумывалась. Ее влекла артистическая карьера, театр, поклонники, цветы и рукоплескания. Домашнее хозяйство? Брр-р! Это не для нее. Во всяком случае, не сейчас. К тому же в процессе семейной жизни обычно появляются дети, что приводило Алену в ужас. Беременность может испортить фигуру… и прощай, сцена!

Пока Сергей прокручивал в уме способы избежать женитьбы и вместе с тем «сохранить лицо», Алена беззаботно парилась в бане, ни о чем таком не помышляя. Единственное, чего ей хотелось, – это продолжить понравившееся знакомство. С приезжим не стыдно показаться ни в селе, ни в городе. Вон какие взгляды бросали на него другие девчонки! Они все завидовали Алене, и это было очень приятно.

Когда Сергей вошел во двор, его встретила баба Надя со словами:

– Иди мыться, милок. Баня натоплена, веники там найдешь, а после пообедаете. Проголодались, а?

После бани баба Надя накрыла стол во дворе, под старой яблоней. Горский боялся встречи с Аленой, но, как оказалось, напрасно.

Он был поражен, что никаких упреков и намеков Алена ему не делала, вела себя так, будто ничего не произошло, смеялась, шутила, источала любезность. Ни тени недовольства и напряжения. Постепенно гость успокоился, убедившись в том, что никто не собирается ему предъявлять никаких претензий.

На обед подали куриный бульон с домашней лапшой, отбивные, пирожки с картошкой, капустой, ягодами, вареники с творогом и сметаной. Обедали вчетвером – Сергей, баба Надя, Алена и ее отец, молчаливый мужчина, почти совсем седой и старый.

Иван был не в духе, поэтому историй своих не рассказывал, смотрел себе в тарелку и хмурился. Алена с трудом сдерживала игривое настроение, строя приезжему глазки, что неожиданно начало его раздражать. Ему пора собираться в город. За обедом он сожалел о том, что с ведьмой на сей раз встретиться не удалось. Зато знакомство состоялось, и приглашение в гости он обязательно получит, судя по игривому виду Алены.

Когда за ним приехал джип, Сергей, уже садясь в машину, удивился, что так и не видел Лиду, вторую внучку бабы Нади.

«Странно», – отметил он, но тут же переключился на другое.

Заунывное насвистывание водителя располагало к неторопливым размышлениям. Вспомнилась Нина, выставка, разговор с Артуром, необычные и завораживающие картины, особенно одна, довольно-таки мрачная, которая неприятно поразила его. Как же она называлась? Кажется, «Натюрморт с зеркалом». Да! Именно так. Горский сначала просто рассматривал полотно, как вдруг одна, незначительная на первый взгляд деталь приковала к себе его внимание. Оцепенение быстро перешло в бешенство. Так, значит, его обманули?! Проклятая Лили! Она все же отомстила ему. Какой он болван! Выложил кучу деньжищ за подделку, за дешевую вещичку, которую может приобрести любой!

«Успокойся, – убеждал он сам себя. – Нужно разузнать у Артура. Не стоит делать поспешных выводов».

Горский вспомнил лицо Лили, ее огромные на худом лице черные глаза, когда она согласилась ему помочь в приобретении раритетной вещи на память о Франции. Любовь ко всему экстравагантному, экзотическому, а в последнее время и эзотерическому, толкала его на безрассудные поступки. Ему хотелось увезти из Парижа нечто редкое, чего нет ни у кого, а у него, Сергея, будет. Но подобную вещь не приобретешь в магазинах. И тогда… ему, как обычно, повезло. Он везунчик. Он всегда получает то, что хочет.

Лили сказала ему, что знает одну девушку, которая продает предметы старины только хорошо знакомым людям, с величайшими предосторожностями. Она наотрез отказалась назвать имя приятельницы и предупредила, что если Горский будет излишне любопытен, то сделка не состоится. Деньги неизвестная дама потребовала вперед, причем довольно значительную сумму. Когда Сергей робко поинтересовался, что же ему предлагают и нельзя ли на это посмотреть перед тем, как расплачиваться, Лили заявила:

«Никто тебя не уговаривает, дорогой Серж. Тебе оказывают услугу, одолжение. Понимаешь?»

Он понял. И не стал настаивать. Вся эта таинственность забавляла его, щекотала нервы. Черт с ними, с деньгами! Покупать «кота в мешке» ему еще не приходилось. Он любил риск и пускался в авантюры с немалым наслаждением.

Вечером в бистро Лили положила ему в карман пиджака небольшой сверток. У них был договор, что рассмотреть вещицу он сможет только у себя дома. Сергей едва дождался момента, когда за ним захлопнулась дверь квартиры, которую он снимал в пригороде Парижа. С замиранием сердца он развернул сверток…

На ладонь легла подвеска из золота, грубо сделанная, с выбитым на одной стороне геометрическим рисунком. Мимолетное разочарование сменилось восторгом. Вещь оказалась по-настоящему древней. Сергей был хорошим экспертом по старинным ювелирным украшениям. Он не мог ошибиться. Сама цепочка, на которой висела подвеска, была старой флорентийской ковки. Горский похвалил себя за то, что не пожадничал и заплатил. Вещь того стоила. Он не сомневался, что приобрел именно то, о чем мечтал.

И вдруг, бродя по выставке Артура Корнилина, он увидел «Натюрморт с зеркалом». Мрачная и своевольная эстетика картины поразила его. В вытекшем зеркале непонятным образом отражалось красивое и недовольное лицо женщины, черноволосой, с пронзительным взглядом… На ее лбу – золотая подвеска. Не может быть! Сергей подошел поближе. Нет, он не ошибся. Точная копия купленного во Франции украшения! Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Его обманули?! Где Корнилин мог видеть подвеску? Неужели ему всучили подделку? А он-то, осел, страху натерпелся на таможне…

Сергей то закипал от обиды, то готов был расхохотаться. Он умел ценить хороший розыгрыш, пусть даже и чужой. Дьявол! Как тощие французские девчонки обвели его вокруг пальца!

– Надо уметь принимать поражение достойно, – сказал он сам себе и несколько успокоился.

Когда после нескольких рюмок коньяка и бесконечных причитаний художника Сергей, наконец, вытащил из кармана и показал золотую подвеску, Артур, что называется, позеленел. Глаза его едва не выскочили из орбит, он хотел что-то сказать, но закашлялся.

– Г-где ты эт-то взял? – стуча зубами, выговорил он еле слышно.

Глава 3

– А вот это, Лидушка, медвежье ушко, – говорила баба Марфа, разбирая травы, принесенные правнучкой. – Есть у этого растения другое имя, красивое – «царская свечка». Почему, знаешь?

Лида отрицательно покачала головой. Ей не хотелось разговаривать. После купания в лесном озере она долго ходила, как сомнамбула.

– Знаешь что, бабушка? Мне сегодня, во время купания, все казалось, будто на меня чудовище лесное смотрит.

– Откуда там чудовища? Их в нашем лесу отродясь не водилось.

– А мне казалось, что кто-то смотрит, аж в затылке зазвенело.

Баба Марфа развешивала мяту сушиться. Она отвлеклась на минуту, глядя на Лиду, задумчиво прищурилась.

– Судьба это твоя на тебя смотрела, а вовсе не чудовище…

– Как это? – Лида далеко не всегда понимала бабу Марфу, но слушала ее внимательно и с удовольствием.

– Дитя ты еще, силы своей не ведаешь, потому и печалишься. Ничего-то ты о себе не знаешь! Я тебе в детстве много сказок сказывала, а одну, самую главную, так и не поведала.

– Это какую же?

– О Царице – владычице земли, звезд и всего, что есть! У ее ног – зеленый цветущий луг, в ее короне – луна и солнце; она есть везде и во всем…

– Вот бы посмотреть на нее, – мечтательно протянула Лида.

– Ох-хо-хо! – баба Марфа усмехнулась и присела на лавку. – Ладно, хватит болтать, давай зверобой разложим.

Лида стала складывать зверобой на деревянные полочки. Она любила эту травыванов цвет. Собранный в ночь на Ивана Купалу, он служил надежной защитой от любой порчи, сглаза, чертей и колдовства. Это одно из двенадцати растений розенкрейцеров[8]. Так ей объясняла бабушка. Лида впитывала науку о травах и их необычных свойствах с младенчества, когда баба Марфа брала ее с собой в лес, показывала всякие цветы и растения, деревья, ягоды и грибы.

Иван тоже водил Лиду то на речку, то на озера, рассказывал свои фантастические истории о волшебных кладах, леших, русалках, лесном хозяине. На природе он был как дома, к чему приучил и младшую из своих девочек. Алена была не любительница слушать сказки, а когда выросла, стала открыто стесняться отца, избегать его общества. Лиду она считала немного чокнутой и относилась к ней снисходительно, как к дурочке. Что, дескать, с нее возьмешь?

С Лидой было трудно найти общий язык. «Не от мира сего», «себе на уме» – такое мнение сложилось о ней у жителей села. Молодежь ее сторонилась, а старики, наоборот, любили и частенько вели с ней степенные, неторопливые беседы. Задушевными подругами Лида не обзавелась. Она не поверяла никому, о чем мечтает долгими зимними вечерами, когда негромко потрескивают дрова в печи, а за окном падает крупный пушистый снег, неслышно опускаясь на землю, на деревенские крыши…

Сергей проспал почти сутки, вернувшись из деревни. Ему снились купальские огни, роса на лугах, лесное озеро, туман, черные лукавые глаза Алены. Девушки в венках увлекали его к реке, и в лунном блеске у них вместо ног серебрились длинные русалочьи хвосты…

Его разбудил телефонный звонок. Не сразу сообразив, где он, Сергей сел и вытер испарину со лба. Боже! Что ему снилось? Захотелось выпить крепкого чаю и выйти на балкон, подышать свежим воздухом. Двухкомнатная родительская квартира в Харькове показалась убогой, запущенной. Приехав на выставку, он вместе с француженками остановился в гостинице – так удобнее, да и хлопот меньше. Но после поездки на деревенский праздник вернуться в гостиницу показалось невозможным. Он не мог объяснить почему.

Телефон снова надоедливо запиликал. Горский взглянул на дисплей. Звонила Нина Корнилина.

– Сережа… – она заплакала, тихо и безнадежно, жалобно всхлипывая.

– Что случилось?

– Артур…

– Нина, успокойся, прошу тебя. Он опять чудит? Мне приехать?

– Да, конечно, только… – она судорожно вздохнула. – Артур умер…

– Что-о?

Сергей ожидал чего угодно, только не этого. Артур был напуган, да. Но от страха не умирают, во всяком случае, молодые и крепкие мужчины. Сердце у него было здоровое. Что за чушь?..

– Нина, как это произошло?

– На него упал стеллаж в мастерской. Ночью. Я спала, ничего не слышала… – она снова заплакала, горько, навзрыд, как плачут маленькие дети.

– Какой стеллаж? – Он понимал, что задает глупый вопрос, но ничего другого просто не приходило в голову.

– Железный… Помнишь, на котором маски всякие стояли гипсовые, бюсты? Там их два, рядом. Оба были прикреплены к стене. Не представляю, как это могло случиться?! – Нина помолчала, собираясь с духом. – У него разбита голова, висок. Наверное, угол стеллажа… – она не договорила, всхлипнула. – Я вызвала «скорую», но было поздно. Сказали… что Артур умер мгновенно, сразу. Не мучился…

– Я сейчас же приеду.

– У нас полно милиции… Они не знают точно, несчастный случай это или нет…

– То есть как? Они что, думают…

– Да. Они думают, это может быть… убийство…

– Боже мой! Полный абсурд! Кому могло понадобиться убивать Артура? Он что, депутат, журналист, бизнесмен?

– Я тоже так думаю, но он был не в себе последнее время… Он тебе рассказал?

Сергей вспомнил слова Артура: тот пытался ему что-то объяснить, втолковать, но не смог. Говорил путано, будто бредил.

– Знаешь, Нина, я так его и не понял. Я подумал, у него нервный срыв, от переутомления, от работы. С творческими личностями такое случается.

– Да… – она вздохнула. – Ты видел «Царицу Змей»?

– Конечно! Потрясающая вещь…

– Она твоя… Я имею в виду, Артур хотел подарить ее тебе, когда выставка закончится. Говорил, что она должна быть только у тебя.

– Но почему?

– Я не знаю. Но хочу выполнить последнюю волю мужа. Возьми картину.

– Хорошо… – Сергей был растерян.

Когда он приехал в дом Корнилиных, тело Артура уже увезли. В мастерскую никого не впускали. Несколько милиционеров расспрашивали Нину, соседей, знакомых, приехавших выразить соболезнование. За забором толпились «почитатели» и просто любопытные. Слух о внезапной смерти художника мгновенно облетел город.

Сергею тоже пришлось отвечать на вопросы, которые в основном сводились к следующему: были ли у Артура враги, не одалживал ли он кому-нибудь крупную сумму денег и не был ли он сам кому-то должен. Расспрашивали об интимной стороне жизни художника, подразумевая ревность как мотив убийства. Учитывая талант Корнилина, могла присутствовать еще и зависть. Не исключалось, что на художника мог совершить нападение маньяк. Величайшие шедевры человеческого гения порой оказываются слишком сильным испытанием для больной психики – картины режут, обливают кислотой, и прочее. Сам автор тоже может оказаться мишенью для личности, одержимой разрушением.

Исходя из установленных фактов, оперативники склонялись к версии несчастного случая: стеллаж оторвался от стены и упал. Как? Всякое бывает. Раз в сто лет и незаряженное ружье стреляет. Следствие будет продолжаться, но… Никто серьезно не верил в то, что удастся выяснить истинную причину смерти Корнилина.

Вечером, когда все разошлись и дом опустел, Сергей решил, что необходимо поесть чего-нибудь, особенно Нине. Она выглядела ужасно: бледная, измученная, одурманенная лекарствами, с черными тенями под глазами. Он порылся в холодильнике, нашел сосиски, сыр и большие куски торта, сварил кофе.

– Съешь хотя бы немного, нам предстоит много работы.

– Да… – Нина отвечала вяло и безучастно. – Ты поможешь мне продать картины?

– Конечно. Что именно ты решила продать?

– Все! – Она смотрела куда-то в пустоту за окном.

– Не понял…

Сергей подумал, что он ослышался.

– Я хочу продать все! Картины, рисунки, наброски, эскизы… Хочу от всего избавиться. Даже от личных вещей Артура. Чтобы ничего не напоминало мне об этом кошмаре. Сережа! – из ее опухших глаз вновь полились слезы. – Последние годы мы прожили как в страшном сне. Что происходило с мужем? Ты можешь мне ответить?

Горский покачал головой.

– Вот и никто не может… – она помолчала. – Он не спал ночами, все смотрел какие-то свои «видения». Может, это были галлюцинации? Бред расстроенного мозга? Но если бы не они… то не было бы его картин. Ни «Искушения», ни «Лесных ведьм», ни «Царицы Змей», ничего… Он находил свои сюжеты внутри себя. Я перестала его воспринимать как того Артура, с которым мы целовались на Невском белыми ночами. Он говорил, что Петербург – город призраков. Пожалуй, он уже тогда был странным, только я этого не замечала…

Ей хотелось рассказать об Артуре все, что накопилось в душе тяжким грузом, выплеснуть свою боль, освободиться. Она говорила, плакала, вздыхала, снова говорила и снова плакала… Горький поток слез и слов иссяк только к утру.

Сергей помог ей лечь в постель, подождал, пока она уснет, и сел писать статью об Артуре Корнилине и его творчестве. Работа предназначалась для французского журнала. Ему необходимо было чем-то заняться, переключить внимание.

Нина рассказала, что Артур предчувствовал свою смерть. Перед выставкой он несколько раз заводил с ней разговор о том, что с ним может случиться плохое.

– Тогда ты бросай все и беги, – говорил он, нервно вздрагивая и оглядываясь. – Беги!

– Куда? Зачем?

– Не знаю куда. В глушь, где никто не найдет. А то они и до тебя доберутся!

Ей казалось, что он сходит с ума. Или они оба потеряли ощущение реальности.

– Кто? Что им от нас надо? Артур, прошу тебя, расскажи мне все…

Но он не пускался в дальнейшие объяснения, только давал советы: сменить фамилию и никому, ни одной живой душе не оставлять нового адреса.

– Но, ради бога, Артур, почему? Что происходит? Тебе кто-то угрожает?

– Они нашли меня. Как им это удалось? Что их навело на след? Если бы я знал!

Сергей вспомнил, какое впечатление произвела на Артура золотая подвеска, которую он привез из Франции. Корнилин так и не сказал ему, где видел такую же.

– Погоди, ты ведь нарисовал ее… «Натюрморт с зеркалом»! Значит, видел?

– Ну, допустим, видел. Во сне… – прошептал Артур, оглядываясь. Эта его новая привычка здорово бесила Горского.

– Ладно, – он кивнул головой. – Во сне так во сне.

– Или не во сне… Я запутался! – Артур смотрел на свои руки, которые мелко дрожали. – Ко мне тут черный человек приходил… Как к Моцарту!

– Что? – Сергей не сразу понял, о чем речь. Моцарт и Сальери! Гений и злодейство. Вот оно что! Милейший Артур возомнил себя великим маэстро? Или это такая разновидность сумасшествия – мания величия?

Он попробовал пошутить:

– Черный человек, насколько я понял, заказывал Моцарту «Реквием». А ты по музыкальной части не того… не умеешь. Что ж он от тебя хотел в таком случае?

– А того же, что и ты. Где я видел то, что пишу? Он чуть душу из меня не вынул! За горло взял, мягко так, как цыпленка… и давай душить! Сам не знаю, как от него отделался. Что-то несусветное ему наговорил со страху! Но он мне не поверил. Ушел… и пообещал вернуться.

Все это пришло Сергею в голову, когда Нина изливала свое горе, недоумение и обиду на Артура, на жизнь, на все. Она не понимала, почему это произошло с ней? Все должно было сложиться не так. Прекрасно и счастливо.

– Нина, а ты не помнишь, к Артуру приходил кто-нибудь… – он хотел сказать «подозрительный», но удержался. Впрочем, женщина поняла, что его интересует.

– Однажды я пошла к портнихе и вернулась домой раньше обычного. У Артура кто-то был. Вообще-то я не любопытна, но в тот раз… – она замялась. – Мне захотелось подслушать, о чем они говорят. Не знаю почему. Всего разобрать не удалось. Мужской голос требовал у Артура «не лезть в чужие тайны».

– Ты уверена?

– Да, эта фраза повторялась несколько раз, про «чужие тайны». И еще. Что Артур за это поплатится. Что мы оба получим по заслугам. Разговор мне ужасно не понравился, и я решила посмотреть, кто это. Выход у нас в доме один. Вот я и пристроилась у окна так, чтобы дверь входная была видна. Только ничего не получилось.

– Почему?

– Не знаю. То ли заснула, то ли отвлеклась. Глядь, времени уже много. Голоса давно стихли, а никто так и не вышел. Поискала Артура, а он на кухне сидит, коньяк пьет, злой такой, взъерошенный. Аж подскочил, когда я вошла. «Ты меня напугала! – крикнул. – Откуда ты взялась? Ты же к Фаине отправилась, я тебя раньше десяти не ждал». Я ему объяснила, что Фаина в гости торопилась и я давно дома. Кто это был у тебя? А он как закричит: «Не смей меня об этом спрашивать! Никогда не смей меня ни о чем спрашивать!»

Я расплакалась, конечно. Мы почти совсем не ссорились, и к грубости я не привыкла. Артур по натуре был мягкий, никогда не кричал. Потом ему стыдно стало, он извинялся…

– Ты так никого и не видела?

– Нет… – Нина с сожалением покачала головой. Она устала, выплакалась и хотела спать.

– Тебе нужно отдохнуть…

– Я боюсь оставаться одна!

– Не бойся, я побуду с тобой. Поработаю. Начну статью об Артуре писать…

– Хорошо, – Нина вздохнула. – Сережа, посмотри вещи, книги, во сколько примерно их можно оценить… чтобы не очень дорого. Я хочу поскорее покончить с этим. Пожалуй, я поступлю так, как советовал Артур – уеду. Никто об этом не знает, кроме тебя…

Перед тем как сесть за работу, Горский навскидку осмотрел наследие Корнилина, составил список. Его удивило одно обстоятельство: никаких личных бумаг Артура в доме не оказалось – ни писем, ни дневников, ни записных книжек. Нина дала ему ключи от стола Корнилина, от секретера и от мастерской. Последняя была опечатана милицией. Но они там сами все перевернули вверх дном и, похоже, с тем же успехом, что и Сергей.

Он сварил себе крепкий кофе, вытянул ноги и закурил…

Вспомнилась Алена, ее молодое тело, горячие глаза, постель из трав, темное купальское небо… Тут впору напиться и уснуть мертвецким сном, а ему секс мерещится. Кстати, бабу Марфу ему так и не удалось увидеть, а она, судя по всему, и есть главная ведьма.

Горский стал прикидывать, какие подходы ему найти к хитрой старухе, чтобы раскрыла она колдовские секреты. Сюжет будущей книги не давал ему покоя. Ни с того ни с сего представилась «Царица Змей», ее изумрудные очи, глубокие, как пучина морская… Почему Артур решил подарить ему именно эту картину? Что это? Предупреждение?.. Пророчество?..

Глава 4

Вселенной управляют одни и те же законы – как миром видимым, так и миром, который остается незримым для нас. Они неизбежны. Поэтому – две короны на голове Фараона, Императора, Повелителя Миров. Поэтому два скипетра в его руках. Божество определяется триединством. Если к открытому треугольнику добавить прямую линию, получится квадрат – символ Космоса…

Что за странные мысли? – задумался Горский. Раньше такого не было. Не без того, чтобы он размышлял о чем-нибудь… но то – совсем другое. Когда это началось? Если бы Сергей верил в потустороннее, он бы сделал вывод, что все связано с появлением старинной флорентийской подвески, купленной в Париже. Кстати, на ней – именно треугольник, квадрат и круг…

Он вздохнул и осмотрелся. Стоял жаркий июльский полдень, пахнущий скошенными травами. Вдалеке черная кромка леса скрывала тайну колдуньи Марфы, за которой вновь приехал сюда Сергей. Он решил применить все свое умение и обаяние, чтобы выудить хоть что-нибудь у бабы Нади. Уж единственную дочь Марфа наверняка посвятила в магические ритуалы.

Баба Надя занималась приготовлением обеда, когда приехал городской гость.

– Садись к столу! – скомандовала она. – Сейчас я Аленку кликну да Ивана – обедать будем!

Сергей никогда в жизни не видел такого стола и такого обилия еды. Заграничная прозрачная ветчина, безвкусные пирожки, синий обезжиренный бульон и смертельно надоевшие бутерброды показались вдруг не просто гадостью, а настоящей отравой.

Алена возилась в горнице с большим кожаным чемоданом. Куда она собралась? Уезжает, что ли? Это его несколько огорчило. Купальская ночь любви странным образом подействовала на Горского. Ему хотелось испытать еще раз нечто подобное… но вот что? Этого он, как ни старался, ни вспомнить, ни осознать не мог. Собираясь в село, надеялся не только выйти на «ведьму Марфу», но и с Аленой поразвлечься, если случай представится. Похоже, последнее ему вряд ли удастся.

Оказалось, что Алена едет в Харьков, где будет то ли готовиться к поступлению, то ли заниматься в какой-то театральной группе. Баба Надя написала письмо своей дальней родственнице, которую лет десять не видела, и та согласилась приютить в своем городском доме внучку Аленку, жаждущую непременно стать актрисой.

Иван обедать не пришел, и Сергей, чтобы поддержать разговор, спросил почему.

– Ох, не знаю, – вздохнула баба Надя, набирая борщ в тарелки и обильно сдабривая его сметаной. – Только если он пропадает куда-нибудь – жди беды! Раз пропал – девочку домой принес, Лидушку нашу. И ведь не добьешься толком, где взял! Второй раз пропал – женщину немую привел. Наказанье, а не мужик!

– Что за женщина?

– А… – баба Надя махнула рукой, – Леся это. Мы ее так сами назвали. Она же ни слова вымолвить не может. Смотрит только и молчит. И где Иван откопал ее? Он, окаянный, любит к порогам ходить.

– К порогам?

– Ну да. Там далеко, за лесом, где камни огромные навалены, река сильно бурлит. Иван туда ходить повадился. В порогах, говорит, дух реки живет, а он с ним разговаривает. То совета спрашивает, то за помощью обращается.

– Дух реки? Это занятно!

– Когда вода кипит, ревет, – значит, речной дух тешится.

Увлекший Сергея разговор перебила Алена, предлагая гостю мясо и вареники с разными соусами.

– Ты с чесноком будешь? – она не церемонилась и перешла на «ты», глаза ее все так же игриво поблескивали из-под бровей.

Сергей понял, что его шансы велики. Но как же найти ее в Харькове? Он знал атмосферу театральных кружков – богемную, распущенную. Алена будет пользоваться успехом. Если не как талантливая актриса, то как доступная женщина. Какой-нибудь провинциальный режиссеришка… Сергей скрипнул зубами. Ну нет, ребята! Такую птичку нужно держать в клетке! И он придумает, как это осуществить. Во что бы то ни стало.

Сочное мясо таяло во рту, вареники оказались удивительно вкусными, и хозяйка угощала от всей души. Видно было, что баба Надя любит кормить и смотреть, как люди едят. Это доставляло ей неподдельное удовольствие. За столом она излучала радушие: неторопливая, степенная, дородная, – такая и пахать, и блины печь не оплошает. Не баба – воин в юбке, и щиты ее непоколебимы! Весь порядок жизни она держала твердой рукой. Отцу в семье, по ее словам, были почет и уважение, ну а власть – у бабы Нади, полная и безоговорочная.

С трудом дожидаясь конца обеда и слушая болтовню хозяйки, Сергей размышлял, как бы сделать так, чтобы Алена не выскользнула у него из рук. Нужная мысль пришла неожиданно, так что он чуть не подавился огромным куском пирога, заботливо положенным ему на тарелку бабой Надей. Сергей так объелся, что едва дышал, тело налилось тяжестью. Его мучил нешуточный вопрос: как вырваться из-за этого смертельного стола?

Выручила Алена. Ей пора было уезжать. Баба Надя засуетилась, складывая внучке в дорогу огромное количество еды и давая наставления, как жить в городе.

– По столовкам не вздумай ходить, язву желудочную себе заработаешь в один миг! – причитала она. – По вечерам дома сиди, никуда не шастай! Себя в порядке соблюдай! Не дай бог, я что узнаю, от меня и в городе не спасешься!

Алена показала ей за спиной язык, счастливая, что уезжает.

– А где ты жить будешь? – как бы невзначай осведомился Сергей.

Девушка сразу помрачнела. Бабка, которая согласилась ее приютить, жила на окраине, в старом доме без удобств. Такое место обитания никак не подходило молодой, красивой, подающей надежды артистке. Да и людей туда не пригласишь. Стыдно. Но ей, как всегда, повезло! Горский предложил свою двухкомнатную квартиру в центре.

– Я снимаю номер в гостинице. А там и вовсе за границу уеду, – вот только соберу материал для книги. Так что сможешь жить, сколько понадобится. Мебели там, правда, мало, а пыли много. Но это, я думаю, дело поправимое! – он улыбнулся, бросая многозначительный взгляд на Алену. – Возьми ключи. Мне придется задержаться здесь немного, – не со всеми еще познакомился…

Девушка просияла, и, как ни странно, баба Надя тоже. Ее любимой внучке будет в городе хорошо и удобно.

– Такое дело благословения требует!

С этими словами баба Надя вынесла икону Божьей Матери с драгоценным позолоченным окладом, старую и величественную. У Сергея захватило дух, когда он прикинул, сколько такая вещь стоит.

Алена перекрестилась, поцеловала икону. Когда она наклонилась, короткая юбка высоко открыла красивые ноги, мелькнули кружевные трусики, и гость почувствовал, как пересохло в горле. Счастье, что у него оказались при себе запасные ключи от квартиры!

Проводив Алену к автобусу, он вернулся в дом. Перегруженный желудок неприятно ныл. Глаза слипались. Баба Надя постелила на диване, принесла пуховую подушку.

– Ты отдохни, милок, – дневной сон сладкий как мед! Ложись, я тебя разбужу к ужину.

«Опять заставит есть!» – с ужасом подумал Сергей, проваливаясь в приятную дремоту. Под потолком кружилась случайно залетевшая на запах клубничного варенья пчела, монотонно жужжала, убаюкивая…

Перед отъездом в село он улаживал дела Нины, связанные с продажей картин и имущества. В адвокатской конторе стояла духота.

– Кондиционер сломался… – смущенно объяснял посетителям помощник нотариуса. – Извините!

Горский расположился у открытого настежь окна, за которым в неподвижном мареве млели деревья.

– Ну, где твоя дама? – спросил нотариус, теряя терпение.

Нины не было уже целый час. Сергей не выдержал и позвонил ей.

Нина ответила на звонок не сразу: ее голос дрожал.

– Сережа, приезжай немедленно. Я так боюсь…

– Что случилось?

Она заплакала:

– Приезжай…

Он чертыхнулся и вызвал такси. В машине он ругал себя за то, что поддается паническому настроению Нины. Женская истерика, не стоит обращать внимания. Он вспомнил, как утром решил посмотреть на купленную им подвеску и не смог ее найти. Она хранилась в шкафу на верхней полке. Но на месте ее не оказалось. Горский перерыл весь шкаф – безрезультатно. Сердце билось частыми болезненными толчками. Неужели кто-то проник в квартиру и украл амулет?

«Амулет» – так назвал подвеску Артур, когда они вместе ее рассматривали. Сергей с ним согласился: вещица явно культового назначения. Для ювелирного украшения слишком проста и, на первый взгляд, неказиста. Но чувствуется в ней какая-то сила, присущая только изделиям, наделенным скрытым смыслом.

После лихорадочных поисков амулет обнаружился в ванной висящим на крючке для полотенец. Это уж совсем невероятно!

«Неужели я оставил его там? – гадал Сергей. – Но зачем?»

Он вообще не носил его в ванную. Вчера вечером, конечно, он немного выпил… Но не до такой же степени, чтобы не помнить, куда что кладет? Выходит, до такой.

Такси остановилось у дома Корнилиных. Сергей расплатился и вышел. Сад показался ему заброшенным и опустевшим, хотя внешне в нем ничего не изменилось. Во дворе остро пахли разросшиеся повсюду любимые Артуром дикие ромашки. Они были примяты автомобильными шинами. Кто-то весьма бесцеремонно въезжал во двор. Может, мебель грузили?

Нина долго не открывала. Наконец за стеклом веранды показалось ее бледное испуганное лицо.

– Сережа, ты?

– Открывай, не бойся. Что случилось?

Она вышла, прислонилась к Сергею и заплакала. Плечи ее, накрытые шерстяной шалью, судорожно вздрагивали.

– Мне холодно. Видишь, жара на улице, а я никак согреться не могу. – Она вся дрожала.

– Ты чем-то расстроена? Мы тебя ждали, нужно подписать бумаги…

– Кто-то приезжал сюда ночью, – Нина говорила шепотом, так, что он едва слышал. – Видишь? – она показала на следы шин. – Я встала утром, и… Кто это, как ты думаешь? Они меня убьют, так же, как Артура! Что им нужно?

– Пойдем в дом.

Сергей обнял ее и чуть ли не силой увел с крыльца. В комнатах было сумрачно и прохладно, пахло еловыми ветками, свечами и увядшими цветами. Печальный запах утраты, невосполнимой ничем. Почти все вещи и работы Корнилина были проданы, голые стены наводили уныние, в углах висела паутина.

– Я вышла утром, очень рано, часов в пять… никак не могла уснуть. Захотелось подышать свежим воздухом. И увидела… следы шин, прямо посреди двора. Вечером их точно не было, я знаю. Я никому не разрешала въезжать сюда, портить ромашки… Артур их так любил.

– Мало ли кто…

Она не дала ему договорить.

– Я спрашивала соседей, никто ничего не слышал… Значит, это было ночью. Опять ночью! Артура тоже убили ночью.

– С чего ты взяла, что его…

– Я знаю! – Глаза Нины лихорадочно блестели. – Артура убили. Он чувствовал. А я ему не верила…

Горский пришел к выводу, что смерть мужа оказала разрушительное действие на психику Нины. Она явно не в себе, и общение с ней плохо влияет на него самого.

Поэтому он передал ей все бумаги, адреса, телефоны, координаты адвоката и нотариуса, с которыми предварительно договорился, и уехал в лесную деревню, к Алене, бабе Наде и прочим интересующим его личностям. В конце концов, ему пора заниматься своими делами! Книга не движется, потому что нет материала. Значит, необходимо предпринять определенные шаги, чтобы таковой появился, и засесть за работу.

Глава 5

Благословенная земля Тосканы[9], нагретая горячим итальянским солнцем, источала запахи перезревшего винограда и поздних цветов. Флоренция, страстное сердце Тосканы, затихла в преддверии ночи. Отгремела ослепительная рыцарская джостра[10], триумф отважных, коварных и обольстительных братьев Медичи[11] – Лоренцо и Джулиано. На флорентийские сады опустилась влажная темнота, полная таинственных звуков. Дивные римские мраморы отражались в освещенных луной бассейнах уснувших фонтанов… Вдоль стены, за которой тянулись могильные кресты и белые надгробия, осторожно пробирались две закутанные в темные плащи фигуры.

– Сюда!

Неизвестные скользнули в проем в стене. В колючих кустах дикой розы были заранее припрятаны орудия труда – две железных кирки и лопата.

– Скорее…

В глухом уголке кладбища двое принялись раскапывать свежую могилу. Тот, что повыше, все время оглядывался; второй, чуть пониже и поплотнее, быстро копал, тяжело дыша. Земля, жирная и рыхлая, поддавалась легко. Показалось завернутое в плотную ткань мертвое тело. Неизвестные взяли его с двух концов и понесли к забору. Тело было тяжелым и отвратительно пахло.

Недалеко от кладбища, в глубине заброшенного сада, стоял мрачный каменный дом с высокой крышей и узкими окнами. Окованная железом дверь открылась с натужным скрипом. Двое в плащах втащили мертвеца в дом, заперлись и придвинули к двери тяжелую дубовую лавку. Только после этого тот, что повыше, зажег медный светильник.

– Манфред, ты проверил окна?

– Да, учитель, – почтительно ответил молодой человек, стройный и широкоплечий. Его красивое лицо имело благородные черты.

Комната с высоким деревянным потолком из грубых балок была почти пуста. У северной стены стоял массивный стол, на который неизвестные положили покойника. У стола в каменной нише теснились склянки с остро пахнущими снадобьями, лежали ножи, пилы и разные железные крючки.

Высокий человек принялся разглядывать мертвеца. Судя по всему, тело принадлежало нищему – мужчине лет сорока, худому и длинному, черноволосому, со смуглой кожей, которая приобрела тусклый серо-зеленый цвет. Глаза трупа ввалились, бескровные губы разъехались, волосы прилипли к обтянутому кожей черепу.

Молодого человека едва не стошнило. С трудом преодолевая спазмы в горле, он подошел, помогая учителю разрезать и снять с трупа одежду, в которой уже копошились черви. Покойников он давно не боялся, но никак не мог превозмочь отвращение к извлеченным из земли трупам. Особенно летом, когда жара, влага и черви быстро делали свое дело.

Манфред старался отвлечься, чтобы тошнота и спазмы в желудке не мешали ему помогать учителю, известному лекарю и астрологу Луиджи. К его услугам прибегали самые богатые и знатные флорентийские семейства – Веспуччи, Торнабуони и даже сами братья Медичи. Искусство врача высоко ценилось, ибо болезнь не признавала различий между благородными сеньорами и простолюдинами. Под ярко сияющим небом Тосканы свирепствовали холера, чума, черная оспа и чахотка. Жизнь становилась призрачной и упоительной, подобной скоротечному сну, готовому прерваться в любой миг. Будет ли завтрашний день? Этого никто не знал.

Луиджи сделал продольный разрез трупа и вытащил скользкие, покрытые гнилостным налетом внутренности. Манфред смотрел на эти отвратительные останки того, что не так давно было человеком, и содрогался…

Память совершенно неожиданно вернула его к блистательной джостре царственных братьев, волшебному видению с развевающимися знаменами из восточного шелка. Отважный Джулиано выступал впереди в ослепительном наряде из серебряной парчи, разукрашенном жемчугом и рубинами. На штандартах[12] Медичи сияло золотое солнце, символизирующее жар любви, и Минерва[13] в белоснежном одеянии, вооруженная щитом и копьем, взирала на великолепных всадников. Крупные бриллианты горели на шлемах рыцарей. С увитых цветами и лентами трибун еще жарче светились глаза прекрасных дам, провожающих томными взглядами своих возлюбленных…

Перед Манфредом предстали вытянутые к вискам зеленоватые глаза прекрасной генуэзки Симонетты Веспуччи. Она была в голубом платье, расшитом лилиями, сама такая же бледная, как прозрачный газ на ее хрупкой груди. Ее длинная шея сгибалась от тяжести драгоценного ожерелья, льняные локоны покрывала тончайшая паутинка золотой сеточки. Изредка молодая дама подносила к губам белоснежный кружевной платок. Симонетта была больна, она кашляла, и все чаще на шелковых кружевах платков появлялись зловещие кровавые пятна. Лихорадочный румянец играл на ее нежных щеках, и Джулиано то и дело бросал на нее полные тоски и беспокойства взгляды.

Луиджи почти каждый день посещал в закрытой карете огромный палаццо сеньора Веспуччи – пытался продлить жизнь красавицы, которая висела на волоске. Он, как врач, ясно понимал это. «Прекрасная роза Флоренции» умирала, и ничто не могло ее спасти – ни любовь всесильного Джулиано Медичи, ни несметные богатства ее пожилого супруга, ни красота, данная ей Богом, ни врачебное искусство Луиджи, лучшего среди лучших.

Манфред иногда сопровождал учителя в палаццо Веспуччи, где все, казалось, пахло смертью.

Розовый миндаль, благородный лавр и свечи кипарисов,
Залитые солнцем пинии и белые розы,
Загадочные окна дворца и белое лицо дамы в золотой вуали,
Запах магнолий в прохладной тени – и все это… смерть…

– Видишь? Этот человек умер от болезни сердца, а вовсе не от теплового удара. О чем ты думаешь? – недовольно прервал Луиджи мысли своего ученика. – Вернись с небес на землю, мой мальчик! Туда ты еще успеешь отправиться, и, возможно, гораздо быстрее, чем надеешься!

Врач обладал скверным характером, постоянно ворчал и выражал недовольство по любому поводу. Угодить ему мог только Манфред, да и то не всегда. Молодому человеку частенько доставалось от желчного и вечно раздраженного учителя. Но все это было пустяком по сравнению с теми знаниями, которыми был буквально напитан Луиджи. Он знал все о звездах, растениях и минералах, умел приготовить действенное снадобье, бальзам, мазь или косметическое средство и охотно обучал этому Манфреда, полюбив его как родного сына.

Богатые родители Манфреда долго не имели детей. Отчаявшись заполучить наследника и продолжателя рода, они обратились к знаменитому прорицателю, который пообещал им рождение мальчика, столь же красивого, сколь умного. Однако при условии, что достигший юного возраста сын станет учеником целителя.

Потерявший надежду иметь наследника отец дал скоропалительный обет. А дальше все пошло как по писаному. Прекрасный ребенок родился точно в срок, указанный прорицателем, и рос здоровым, смышленым мальчиком, превратившись затем в красивого и образованного юношу. Пришла пора выполнить данное обещание. И Манфред, оплакиваемый безутешной матерью, отправился во Флоренцию…

Город поразил его обилием изящных дворцов, фонтанов, площадей, садов и мраморных скульптур. Римские боги отражались в искусственных прудах, овеваемые прохладным ветром, приносящим запах олив и апельсиновых рощ. Солнце придавало розовый оттенок старинным колоннадам и мускулистым телам мраморных Гераклов. По каменным мостовым гарцевали разодетые всадники, проносились, гремя колесами, кареты знатных сеньоров, над площадями переливались медные звоны церковных колоколов.

Густое синее небо лилось сверху, горячее, как раскаленная лазурь. Купол флорентийского собора Санта Мария дель Фьоре парил над крышами домов, превращая изысканный и роскошный город в сказочный мираж, блестящую оправу к самым зловещим и кровавым страницам своей истории. Этот город – «царство вечного праздника», любезный душам всех дерзких мечтателей, храбрых и отважных кондотьеров[14], знатных патрициев, политиков, проповедников, художников, философов и прекрасных женщин – завораживал сразу и навсегда.

Флоренция любила искусство, воинскую доблесть, ум и золото, золото, золото… Дух легкого и восторженного безумия царил повсюду – под высокими сводами дворцов и в вихре карнавала, на рыцарских состязаниях, дружеских пирушках и в интеллектуальных спорах.

«Счастливы те блаженные духом, которые в своем безумии приятны себе и другим…» – вот кредо флорентийцев.

Манфред с трудом отыскал неприметный и суровый дом Луиджи, притаившийся среди деревьев старого сада. Маленькие окошки были плотно закрыты ставнями, дверь оказалась заперта. Молодой человек долго стучал и совсем отчаялся, когда, наконец, послышался скрип заржавелых петель и на пороге появился молодой мужчина, высокий, крепкого телосложения, с колючим и настороженным взглядом.

Луиджи знал все и обо всем, он был кладезем самых неожиданных сведений, невероятных и чудесных. Манфред, получивший хорошее образование, понятия не имел ни о чем подобном.

Несколько комнат в доме были отведены для производства алхимических опытов, приготовления лекарств и разных других вещей, о которых Манфреду не было известно. На чердаке Луиджи установил подзорную трубу и подолгу запирался там, рассматривая звезды и планеты. По ночам к нему приходили таинственные незнакомцы, желавшие оставаться инкогнито. Они закутывались в темные плащи и надевали на лица плотные маски, нервно оглядывались, заметно трусили и говорили прерывающимся шепотом. Луиджи выслушивал их просьбы и почти никогда не отказывал. В карманах Луиджи всегда звенели золотые монеты, которым он не придавал никакого значения. Он вспоминал о деньгах только тогда, когда надо было покупать еду, одежду или составляющие для лечебных снадобий. В углу каминной залы стоял большой резной сундук из темного дерева, – в нем тоже хранилось золото, которое никто не считал. Манфред и Луиджи просто брали оттуда, сколько требовалось, на свои нужды.

Луиджи научил Манфреда готовить яды, которые в малых дозах исцеляли. Эта грань – порция не убивающая, а исцеляющая, – была настолько тонка, что перейти ее невзначай ничего не стоило. Искусство врача как раз и состояло в умении отмерить дозу, удержавшись на «лезвии бритвы».

Молодой человек впервые увидел цикуту – страшный, не оставляющий следов яд, убивающий безболезненно.

– Сократ[15] в предсмертные часы не ощущал ничего, кроме холода, – сказал Луиджи, раскладывая на подносе ядовитое растение.

Им оказался болиголов пятнистый: Манфред не раз его видел, играя ребенком в зарослях, которыми покрылся старый ров, некогда окружавший замок его предков, а ныне почти сравнявшийся с землей. Мальчишки рубили страшное растение игрушечными мечами, не подозревая о его тайне.

– Как проявляется действие яда? – спросил Манфред.

– Если человек побледнел, не может глотать и у него постепенно, снизу вверх, отказывают все органы, но сознание ясное, можно подозревать отравление цикутой, – объяснял Луиджи, обычно добавляя от себя еще множество интересного. Например, что лекарство из болиголова готовить нужно, когда растение цветет и у него свежие зеленые листья.

Однажды Луиджи взял с собой Манфреда для сбора цветов болиголова. Место, куда они пришли, оказалось настоящими зарослями ядовитого растения, стволы которого внизу были покрыты отвратительными красными пятнами, напоминающими бурую несвежую кровь. В этом ядовитом лесу, где растения достигали двух метров, резко пахло мышами, от душного чада кружилась голова. Манфреду вдруг стало по-настоящему страшно. Необъяснимая паника нарастала стремительной и тяжелой лавиной. Какое-то время он боролся с ней…

Очнулся ученик уже на поляне. Луиджи поливал ему лоб родниковой водой.

– Ну, как ты?

– Что случилось? – Манфред ничего не понимал.

– Это с непривычки, яду надышался.

Манфред попытался встать, но голова закружилась, желудок свела судорога, и его вырвало.

Цветы и листья болиголова Луиджи насобирал сам, сложил в сумку из бархата, крепко закрыл.

– Вставай, пошли, – сказал он молодому человеку. – Голова кружится?

– Нет…

На самом деле голова болела, сознание мутилось и глаза резало, но признаваться в своей слабости Манфреду не хотелось. Поэтому он поднялся и пошел за Луиджи, удивляясь, как это тому удалось не отравиться ужасным ядовитым чадом.

– Напрасно ты скрываешь свое недомогание. В этом нет ничего позорного.

– Но ведь ты тоже дышал ядовитым воздухом? Почему же на тебя он не оказал никакого действия?

Врач усмехнулся, помолчал, обдумывая ответ.

– Во-первых, я привык. А во-вторых… у меня с ядами особые отношения. Видишь ли, Манфред, – я их понимаю. Поэтому не боюсь. Вот они и бессильны против меня. Своим страхом ты придаешь им силу. Тебя они наверняка отравят насмерть, а я отделаюсь промыванием желудка. – Луиджи засмеялся.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно. Молодой человек решил не расспрашивать больше, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. Но Луиджи как будто читал его мысли.

– Знаешь, в чем твоя беда? Гордый ты больно.

– Что ж, это плохо, по-твоему? – обиделся юноша.

– Вулкан гордости тлеет под пеплом бессилия и неудач. Тебе повезло, что ты учишься у меня. Не огорчайся так, я расскажу тебе, как исцеляли розенкрейцеры.

– Кто-кто?

– Потом объясню, – снисходительно похлопал его по плечу Луиджи. Он подошел к огромному дереву и уважительно погладил шершавый, нагретый солнцем ствол. – Посмотри, какой красавец, настоящий Иггдрасиль.

– Что?

– Иггдрасиль – это священный ясень древних кельтов[16]. Они считали, что дерево хранит силу богатыря. И если повредить дерево, то непобедимый воин станет беспомощным, словно младенец. Здорово придумано, а? Как ты считаешь?

Луиджи улыбался, и Манфред предпочел не отвечать. Учитель смеется над ним. Ну, ничего, он еще пожалеет. Ученик не только впитает все знания своего наставника, но будет намного искуснее его.

Каким образом это произойдет, Манфред пока не представлял себе. Однако он обязательно исполнит обещание, данное в минуту унижения. Наследник богатого и благородного рода был упрям во всем, что касалось его чести.

Врач удовлетворенно хмыкнул, ему пришелся по душе такой подход к делу. Похоже, мальчику полегчало. Он уже способен злиться и принимать ответственные решения. Что ж, неплохо. Пожалуй, из него выйдет толк.

Луиджи недавно исполнилось двадцать восемь, но он ощущал себя таким старым, мудрым, равнодушным к перипетиям жизни и смерти, что ему порой становилось скучно. Его возраст не исчислялся цифрами земных лет, поэтому все происходящее казалось ему бесполезной, ничего не значащей суетой…

«А мальчик, похоже, влюбился», – подумал Луиджи и прислушался к себе. Нет, вопреки ожиданию, ничто в нем не встрепенулось, не отозвалось приятным волнением, сладкой волной не затопило сознание. Увы! Все то же спокойствие, все та же привычная скука. О Господи, как же тоскливо жить на этой земле!

– Хороша жена Маттео Альбицци… – мечтательно произнес врач.

Молодой человек вздрогнул. Откуда Луиджи знает? Он дьявол! От него ничего невозможно утаить. Даже то, что Манфред тщательно скрывал от самого себя, сразу становилось известным учителю. Как ему удается? Мысли юноши пришли в смятение. Прекрасная Антония приходила к нему в беспокойных снах все чаще… Когда он заболел этой болезнью? Во время джостры братьев Медичи он встретился с Антонией взглядом, случайно… Случайно ли?

– В тени божественной Симонетты она теряется. Все взгляды прикованы к генуэзке, и это хорошо для тебя, мой друг, – усмехнулся Луиджи. – Иначе не видать бы тебе ее, как своих ушей!

– Так ты что, полагаешь… – Манфред не поверил тому, что услышал.

– Именно, мой молодой друг. Я полагаю, у тебя есть шанс.

– Ты…

– Не перебивай учителя, нечестивец! – Луиджи потешался, он веселился, как никогда. Нужно же хоть чем-нибудь развлекать себя в этом смертельно скучном мире. – Старый Маттео болен. Ты будешь ходить во дворец Альбицци вместо меня. Иногда…

* * *

Горский почувствовал усталость. В лесу было душно. Пахло хвоей и сосновой смолой. Иван шел впереди – быстро, не останавливаясь и не оглядываясь. Он торопился. Куда? Сергей хотел спросить об этом, но не мог. Что-то мешало ему. Какая-то тревога… томительное предчувствие… Как будто настало время перейти черту. Что за странное настроение? Может быть, долгожданное колдовство? Он засмеялся над своими мыслями.

– Мы ждем, чтобы занавес открылся, – сказал вдруг Иван, повернувшись к Сергею и ожидая, пока тот догонит его.

– Что?

– В жизни все самое главное скрыто за занавесом. Понимаешь?

– Вы о чем?

– Чтобы проникнуть за занавес, нужен ключ…

Сергей смотрел на Ивана, не находя что сказать. Это было невероятно. Смысл изречений настолько не соответствовал облику человека, который стоял перед ним, что гость растерялся. Он устал, ему было жарко, лоб покрылся каплями пота.

– Какой ключ? Не могли бы вы…

– Ты стоишь на пороге Начала. Это мост, который приведет тебя… – Иван вдруг дурашливо приложил палец к губам. – Ш-шш… Тише. Смелость и безмолвие идут рука об руку. Ступай за мной.

– Послушайте, – Сергей потерял терпение. – Говорите толком… Или не говорите вообще.

Иван согласно кивнул головой и зашагал дальше, как ни в чем не бывало. Горскому ничего не оставалось, как следовать за ним, чертыхаясь и проклиная свое любопытство. К счастью, лес поредел, и путешественники оказались на большой светлой поляне, посредине которой возвышался рубленый деревянный дом. Остроконечная крыша, узкие окна. Дом опоясывала галерея с резными колоннами.

Сколько они шли, кстати? Судя по часам, не больше двадцати минут. Не может быть! Горский готов был поклясться, что Иван водил его по лесу не менее двух часов.

– Это и есть знаменитая лесная сторожка?

– Не… Сторожка не тут, дальше… – Иван неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. – А это – терем нашей царицы.

– Что за царица? Марфа?

– Пусть будет так, – ответил Иван, пряча глаза. – Ну, заходи, коль пришел, гостем будешь.

– Не я пришел, а ты меня привел. Только вот зачем, не пойму. Я озеро лесное посмотреть хотел.

– Озеро тут рядом, успеешь поглядеть. Ну, я пойду…

– Ты что ж, одного меня оставить хочешь? – удивился Сергей.

– Зачем одного? – усмехнулся Иван. – Да ты не робей, парень! Все только начинается, а ты уже на попятный. Иди в дом.

Сергей толкнул дверь, открывшуюся внутрь без единого звука.

Коридор оказался коротким и привел его в просторную горницу с большим деревянным столом и стульями. Мебель была по-настоящему древняя, без полировки, гладко оструганная и простая. Бревенчатые стены украшали бронзовые канделябры с оплывшими свечами, что выглядело не к месту и не соответствовало развешанным пучкам бессмертника и огромным сундукам в углах. Старинное зеркало, длинное и узкое, тускло блестело, словно его поверхность была из серебра. Сергей подошел, с интересом рассматривая собственное лицо. Его черты стали неопределенными и зыбкими. На минуту ему показалось, что из дрожащего тумана выступает незнакомая фигура в бархатной одежде, с черными вьющимися волосами и массивной золотой цепью поверх одежды. Сердце неистово забилось…

– Что вы здесь делаете?

Он едва не подскочил от неожиданности. Стыд какой! Чего это он шарахается, как испуганный ребенок в пустой квартире?

За его спиной стояла тонкая невзрачная девушка, высокая, длинноволосая и слегка смущенная. Глаза ее, зеленовато-прозрачные, раскосые, казались удивительно знакомыми. Где он мог ее видеть?

– Простите… Меня Иван привел. Я… – Сергей с трудом подбирал слова. – Мне сказали, здесь живет лесник с женой.

– Так и есть. А я их правнучка, – девушка застенчиво улыбнулась.

– Вы Лида?

– Угу. Илья и Марфа вернутся через день. Вы будете ждать?

– Если это удобно.

У Сергея пересохло в горле. Лида рассматривала его с интересом и… жалостью. Он, самоуверенный деловой человек, привыкший вести себя непринужденно в любом обществе, вдруг вызвал сочувствие у этой деревенской простушки. Наверное, он выглядит действительно нелепо.

Разговор, который поначалу не клеился, постепенно наладился и стал, вопреки ожиданию, интересным для обоих. Сергей рассказал, кто он, зачем приехал, и както незаметно признался, что хочет написать книгу о ведьмах и собирает материал.

– Так вы обо мне писать будете? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила Лида.

– А вы ведьма?

– Разумеется! Что же, по-вашему, я тут делаю?

Сергей развеселился. Ему было хорошо и тревожно, – непонятно отчего.

– Может быть, вы и вправду ведьма?

– Может быть…

У Сергея закружилась голова. Совершенно неожиданно он рассказал Лиде историю своей первой любви, которую приказал себе забыть. Но тут, словно и не было долгих лет, встала перед ним девочка с курносым носиком и огромными бантами, в белых носочках на тонких ногах с выступающими коленками. Чем она так привлекла его? Может быть, зелеными глазами? Или своим молчанием? Он носил ее портфель, и всю дорогу девочка молчала, потом так же молча брала портфель у него из рук и заходила в подъезд. Его жизнь измерялась теми часами, когда он мог украдкой во время уроков смотреть на нее, получая двойки и длиннющие замечания в дневник. Но это было неважно…

Однажды произошло страшное: ее место за партой у окна оказалось пустым. Сначала Сергей подумал, что девочка заболела, но дни шли, а она все не появлялась. Ее родители переехали в другой город.

Он проклинал себя за то, что так и не рассказал ей о своей любви, о том, как она много значит для него… Откуда он в детском возрасте знал про любовь? Просто знал, и все. Сергей решил написать девочке письмо. Он раздобыл ее новый адрес, долго мучился, ночами сочиняя послание, от которого зависела вся его судьба. Горский до сих пор помнил, как перехватило от волнения горло и задрожали руки, когда он подошел к выкрашенному синей краской почтовому ящику, чтобы опустить заветный конверт…

Наступили дни ожидания, отчаяние сменялось надеждой, которая постепенно таяла. Прошло томительных полгода бессонных ночей и беспросветных дней. Потом Сергей понял, что ответа не будет. Никогда.

Мир померк, а переполненное любовью сердце уснуло летаргическим сном, долгим, как вечность. Он принял роковое решение: никогда, никого, ни одну вероломную женщину, девушку, девчонку не любить искренне. Он представлял свое сердце растоптанным и истекающим кровью, валяющимся в грязи и пыли.

Больше никогда! Ни за что! Они не достойны его любви, его поклонения…

Сергей превратился в мстителя, нанося болезненные раны направо и налево, заглушая этим свою боль, которая змеей свернулась на дне его холодной души. Далекая тонконогая девочка закрыла его чувства на ключ. Это она лишила его сострадания, сделала монстром, наглым и спокойным, неотразимым, искушенным и равнодушным. Мертвым. Вот так, пожалуй, будет правильно. Она убила его. Молча и безжалостно.

Лида слушала не перебивая, – так, как будто ей все было понятно, как будто она знала о нем и о себе такое, что делало естественной эту исповедь. Сергею стало легче, лед в его сердце тронулся…

– Хочешь в бане искупаться? – они незаметно перешли на «ты», естественно и просто, как происходит в жизни все самое значительное. – Для гостя в первую очередь баньку истопить надо, а потом уж на стол накрывать.

Баня была срублена позади дома, в кустах можжевельника. Лида наломала свежих веток, бросила в сложенный из гладких камней очаг.

– Эти камни отец с порогов принес.

Острый запах можжевельника и сухой липы наполнил помещение. Становилось жарко. Девушка принесла Горскому полотенце и вышитую одежду.

– Ну, теперь ты сам хозяйничай, – она подала деревянный ковшик, показала, где вода, и прикрыла за собой дверь.

Гость ей понравился, он был красив и строен, хорошо одет, вежлив. Зачем он пришел в лесной дом деда Ильи? За материалом для книги? Возможно, Сергей сам не догадывается, что его привело сюда…

Горский парился, размышляя о том, что ему не удалось сразу очаровать лесную барышню. Обычные приемы не сработали, а новые надо придумывать на ходу, чего он не любил. Импровизация хороша в музыке, но в жизни это приводит к неудаче. Свои «импровизации» он привык тщательно продумывать. Рисковать не хотелось. Пока они с Лидой в доме одни, девушка будет сговорчивее и раскроет ему все колдовские секреты. Если умело к ней подойти, разумеется…

Сергей вдруг почувствовал непреодолимое желание. Ему захотелось женщину. Прямо сейчас. Здесь. Немедленно. Лида не соответствовала его вкусам, но он захотел именно ее. Здравый смысл угас быстрее, чем уголек, который выкатился из очага и на который пришлось плеснуть водой. Пожар в груди разгорался стремительно…

Лида готовила ужин. Она вытащила из печки глиняные горшочки с мясом, запеченным с грибами, поставила на стол тарелки, нарезала хлеб. Мытая зелень, помидоры и огурцы лежали на деревянном подносе. Где же гость? Пора бы ему явиться. Может, угорел с непривычки? Плохо стало?

Она подошла к дверям баньки и прислушалась. Тишина. Ни плеска воды, ни шипения пара. Чуть приоткрыв дверь, она заглянула внутрь. В лицо ударило жаром. Ей показалось, что гость лежит без движения: его тело белело на потемневшем деревянном полу. Лида колебалась. Что-то подсказывало ей правильный ответ, но она не прислушалась. Скользнула внутрь парной и поспешила к распростертому телу, наклонилась…

Сильные руки подхватили ее и увлекли вниз, на горячий деревянный пол. Девушка попыталась вырваться, но бесплодные попытки пришлось оставить. Ее платье, под которым ничего не было, прилипло к телу. В баньке стояли пар и полумрак. Сергей целовал ее шею, лицо и губы, что-то тихо шептал… что любит ее, что она – та девочка из его снов, что она не может убить его во второй раз… Ей хотелось отдаться его ласкам, не думать ни о чем… Все померкло, отступило далеко… растворилось в душных травяных парах. Она ощутила его руку между бедер и не смогла оттолкнуть ее, не захотела… Сладкая истома сжала ее сердце и дыхание, и она забыла обо всем… Только лицо бабы Марфы встало на какой-то миг перед нею, не осуждая, а глядя на нее долгим странным взглядом…

Лида почувствовала сквозь туман, как Сергей овладел ею, и отдалась его воле, позволив делать все, что он хочет.

Боли почти не было, только острый мимолетный страх и удовольствие. Платье, разорванное, мокрое и жалкое, на миг напомнило ей лягушачью шкурку из сказки… Было странно видеть капли воды на своей обнаженной груди, чувствовать горящей кожей другое, мужское тело, сильное и тяжелое, слышать сбивчивые и умоляющие слова, обращенные не к ней, Лиде, а к какой-то другой, желанной и обожаемой женщине…

Когда она очнулась от сумбурного забытья, то именно эти слова показались особенно ни на что не похожими. Как он мог говорить такое, если сегодня впервые ее увидел?..

Лида тихонько засмеялась… или заплакала…

Горский решил, что настало время объяснения. Еще в пылу страсти он понял, что оказался у девочки первым. Конечно, она напугана! И теперь единственное, что может ее успокоить…

– Не плачь, не волнуйся ни о чем, – шептал он. – Я же люблю тебя. Ты мне веришь? Ты должна мне верить… – Он подхватил ее на руки и вынес из баньки в теплую лунную ночь, полную росы и дрожащих звезд. – В такую ночь невозможно солгать! Пусть свидетелями моей клятвы будут это небо и этот лес…

Самое удивительное, что Сергей сам верил в то, что говорил. Он был искренним, как никогда. У него мелькнула мысль об Алене, но и ту он прогнал.

Он до утра говорил Лиде о своей любви и об их будущей жизни. О том, что они поженятся и она поможет ему написать книгу, и еще о тысяче разных вещей, которые приходят в голову мужчинам, попавшим в то же положение, что и Горский.

Лида об этом не знала. У нее не было никакого опыта. Сергей оказался первым во всем, что касалось ее отношений с противоположным полом. Она ему поверила.

Утром гость заявил, что ему пора в город. Про встречу с бабой Марфой он напрочь забыл и про лесное озеро тоже. Ему пришлось дать Лиде свой городской адрес и домашний телефон. Хотя телефонов в этом чудаковатом семействе не признавали так же, как и телевизоров. Обратную дорогу он нашел очень легко и уже на станции, поджидая электричку, вспомнил, что ключи от своей квартиры вручил Алене.

«Ну, ничего, как-нибудь выкручусь! Не я первый, не я последний», – решил Горский, который не любил обременять себя заботами. Дурман, завладевший им в лесном доме, рассеялся. Он опомнился и пришел в себя. Он проснулся. И снова стал самим собой…

Глава 6

Алена выглянула в окно. Снова у подъезда топчется парень, с которым она познакомилась в театральной группе. Удовлетворенная плотоядная улыбка искривила ее губы.

Парня звали Богдан, он работал на студии звукозаписи и в свободное время исполнял обязанности звукорежиссера в камерном театре. Алена с первого взгляда поняла, что она может делать с Богданом все, что угодно. Изображая мнимую холодность, она заставила его настойчиво ухаживать и теперь делала вид, что начинает проявлять интерес к своему кавалеру, который был готов дневать и ночевать под ее окнами.

Это удивляло всех, кто знал Богдана как абсолютно равнодушного к женщинам, рассудительного и умного человека. Тесно связанный с театральной средой, он тем не менее оставался в стороне от актерских тусовок и беспорядочного образа жизни. Дамы пытались привлечь его внимание, но безрезультатно. Ходили слухи о его «нетрадиционной ориентации», но и те стихли.

Богдан оставался недоступным, непонятным и оттого еще более привлекательным мужчиной. Он был хорош собой, ровен и неизменно корректен в поведении, надежен в дружбе, приятен в компании – и только. Близких друзей у него не водилось. В Москве у Богдана, якобы, проживал родной брат. Он приезжал исключительно редко, жил у Богдана в трехкомнатной квартире, которую помог ему купить, любил дорогой коньяк, дорогие сигареты и дорогие произведения искусства. Судя по всему, человеком он был вполне обеспеченным, но необщительным и хмурым. Оба брата придерживались похожих взглядов на жизнь, имели репутацию серьезных мужчин, себе на уме. Женщины их не интересовали.

Тем более удивительным казалось увлечение Богдана Аленой всем, кто его хорошо знал. Такого безрассудства и исступления от него не ожидали. Он буквально не сводил с девушки глаз, готов был предупреждать любое ее желание, идти на любой компромисс.

Об этой пикантной новости шептались за кулисами и в гримерке, на репетициях и даже на сцене. На Богдана бросали пытливые взгляды, которых он не замечал, и делали намеки, которые он игнорировал. Он словно ослеп и оглох, одержимый единственным желанием – завладеть вниманием Алены. То, что для других было обычной бравадой, пустой болтовней и фальшивой игрой, для Богдана неожиданно оказалось подлинной драмой. Истинная страсть разгоралась, словно вселенский пожар, вовлекая в свою орбиту случайных зевак и прочих любопытных. Это взбудоражило нафталинный театральный мирок, гордо именующий себя «богемой», взвинтило нервы, разогнало скуку.

«Эрос всесильный явился и доказал, как смертоносно могут разить его стрелы…»

Сколь ни давно были написаны кровью из сердечных ран подобные строки, как ни изменились чисто внешние декорации жизни, – тайная пружина ее, невидимая, осталась прежней.

Алена, переехав в город, сразу изменилась до неузнаваемости. Вряд ли кто-нибудь из односельчан, случайно повстречав ее на многолюдной улице, узнал бы в стильной, самоуверенной красавице внучку бабы Нади, которая гоняла хворостиной гусей к пруду да грызла семечки на деревенских посиделках. Откуда только взялись изящные манеры, правильная речь, умение поддерживать светскую беседу?

Благодаря деньгам, полученным за «Изгнание из рая», Алена получила возможность учиться в студии при камерном театре. Актриса она была никакая, зато «светская дама» получилась то, что надо. На репетициях режиссер отводил глаза, а партнеры с трудом сдерживали смех, но открыто никто протеста не выражал. Алена же этого не замечала, так как свято верила в свою неземную красоту и природный талант. Она станет звездой, нет никаких сомнений!

Сергея Горского она выбросила из головы, тем паче что он, приехав из деревни, сразу погрузился в дела. Он неохотно отвечал на ее звонки, не предлагал встретиться, а потом и вовсе исчез. Поговаривали, что искусствовед подался в Москву. Алена предпочитала синицу в руке сейчас, вместо журавля в небе неизвестно когда. Ее звездная карьера должна состояться во что бы то ни стало, и для этого все средства хороши. Горский превратился в далекое и померкшее воспоминание.

Алена последний раз посмотрела на себя в зеркало и, довольная, выпорхнула из подъезда. Богдан предложил ей провести вечер у его друзей за городом.

Муж и жена, оба художники, встретили гостей радушно. Развели во дворе костер, жарили мясо, коптили маленьких карасиков, которых мужчины наловили в пруду. Хозяйка внимательно присматривалась к Алене. Она давно знала Богдана, и ей было интересно, кто же наконец покорил это ледяное неприступное сердце.

– Девочка потрясающе красивая, но пустая, – сказала художница мужу, когда он помогал ей заваривать чай. – Богдан долго выбирал и все-таки промахнулся. Она его погубит.

– Ну, я бы не делал таких мрачных прогнозов…

– Погубит, погубит, – убежденно повторила художница. – Вот увидишь. Посмотри на его лицо. На нем лежит печать рока.

Художник добродушно рассмеялся. Он знал, что его супруга любит усматривать во всем знаки всесильного фатума. Почему бы и нет, раз это ее развлекает? А Богдан действительно изменился…

Вечером, вернувшись в залитый огнями город, Алена и Богдан долго целовались в полутемном подъезде, пугая кошек и шокируя пенсионерок, которые выходили прогуляться с собачками.

– Мы с братом однолюбы, – неожиданно заявил Богдан, отстраняясь и глядя девушке в глаза. – У нас может быть только одна женщина на все времена.

Его взгляд стал жестким, на переносице образовалась складка, которая так не нравилась Алене. Она торопливо распрощалась, сославшись на усталость и головную боль.

– Прости, мне завтра рано вставать, – она высвободилась из его объятий.

– Да, конечно. – Богдан проводил ее до квартиры. – Спокойной ночи…

Алена смотрела из окна, как он выходит из подъезда, ловит такси. Когда машина свернула за угол, девушка спустилась вниз, к почтовым ящикам. Ей показалось, там что-то есть. Может быть, письмо от Сергея? При Богдане его доставать не стоило. В ящике между рекламными буклетами она действительно обнаружила письма – целых три. Все они были Сергею Горскому… от Лиды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Понт Эвксинский – древнегреч. название Черного моря.

Вернуться

2

Эфес – древний город в Карии (на зап. побережье Малой Азии), основан греками в 12-м в. до н. э.

Вернуться

3

Око Гора – символ победы жизни над смертью.

Вернуться

4

Шива – один из трех верховных богов, наряду с Брахмой и Вишну, в брахманизме и индуизме, изображается в грозном виде, часто в священной пляске, воплощающей космическую энергию.

Вернуться

5

Книга Тота – повествует о сущности Бога, мира и его творений, о пути, которым идет человечество. Она раскрывает законы природы, которым подчиняются искусство, общество, наука и вся вселенная.

Вернуться

6

Осирис – в древнеегипетской религии бог воды и растительности. Царь загробного мира и судья душ умерших.

Вернуться

7

Изида – древнеегипетская богиня плодородия.

Вернуться

8

Розенкрейцеры – члены тайных, преимущественно религиозно-мистических обществ.

Вернуться

9

Тоскана – область в Италии.

Вернуться

10

Джостра – один из видов рыцарского состязания.

Вернуться

11

Медичи – флорентийский род, игравший важную роль в средние века в Италии.

Вернуться

12

Штандарт – императорский (королевский) флаг в разных странах, а также флаг главы государства.

Вернуться

13

Минерва – в римской мифологии богиня, покровительница ремесел и искусств.

Вернуться

14

Кондотьеры – в Италии 14–16 вв. предводители наемных военных отрядов.

Вернуться

15

Сократ – древнегреческий философ, приговоренный к смерти. Ему поднесли чашу с цикутой.

Вернуться

16

Кельты – древние индоевропейские племена.

Вернуться