Лилия Ратнер
Искусство: язык Бога. От античности до авангарда

© ООО ТД «Никея», 2018

© Издательский дом «Никея», 2018

© Ратнер Л. Н., наследники, 2018

* * *

Лилия Ратнер

Предыстория

Телеграммы от Бога

В 50-е годы я окончила художественное отделение Полиграфического института, а потом поступила в Московский университет на искусствоведение. Но искусствоведом так и не стала, с головой ушла в реальное искусство рисования. А потом, спустя много-много лет, мне мое образование понадобилось. Это случилось тогда, когда я для себя открыла, что искусство, как океан, совершает приливы и отливы, то уходя от Бога, то вновь пытаясь приблизиться к Нему, но настоящее искусство всегда связано с Богом, все исходит из одного единого Центра, а все, что вне этого, совершенно бессмысленно.

Конечно, когда я училась, никаких идей, связанных с Богом, у меня не было. Я обратилась и приняла крещение гораздо позже – в 1979 году – и попала в среду православных священников, которые, как и я, были неофитами. Один из них был переводчиком с английского, другой – сын писателя, третий – бывший архитектор. Лидером у них был очень талантливый поэт, который в 26 лет обратился и сжег все свои стихи. Это была такая среда, вышедшая из богемы, которая ненавидела искусство! Моим духовником стал бывший киновед, выпускник ВГИКа, который после рукоположения тоже все это бросил. Наверное, звучит странно, но все они, придя в Церковь, как бы отталкивались от себя в прошлом, меняли вектор своего пути на противоположный. Кстати, до сих пор в православии есть такое мнение, что искусство – это жизнь душевного человека, не просвещенного духовно; что искусство заражено грехом, и за счет своего очарования оно может заражать грехом других. И когда я пришла в Церковь, вдруг оказалось, что я занимаюсь чем-то недозволенным.

Меня это ужасно мучило. Я очень уважала своего батюшку, это было первое духовное лицо в моей жизни, но все время с ним спорила. Я приходила к нему на исповедь и говорила: «Грешна, батюшка!» – «В чем же ты грешна?» – «Осуждала священноначалие (то есть его)». Естественно, ему ничего не стоило меня с моими оправданиями искусства разбить в пух и прах, и я уходила со слезами. Но, приходя домой, писала ему письма, главным в которых был вопрос: если Бог дал талант человеку, почему он должен зарывать его в землю? Он мне приводил тысячу аргументов и отвечал, что искусством можно заниматься, но только церковным: иконы, роспись храмов… А мне казалось, что я родилась совсем с другими задачами. И я не понимала: ну почему, если я напишу прекрасный пейзаж или портрет замечательного человека, это не будет прославлением Господа Бога?

В постоянных спорах мы провели с этим батюшкой почти десять лет, и в результате у меня даже получилась небольшая книжечка полемических эссе об изобразительном искусстве. Так что я многим ему обязана. Кстати, сейчас он совершенно изменил свою позицию, и его дети и внуки не чужды искусству.

Но тогда он был категорически против, а я, поскольку ничего другого делать не умела и не могла и, кроме всего прочего, это было единственное мое ремесло, которым я зарабатывала на жизнь, – я продолжала рисовать. Однако невозможно заниматься искусством, чувствуя, что оно тебе запрещено, что это что-то греховное. Постепенно я перестала выставляться, перестала общаться со своими друзьями, которые меня ценили как художника. Потом почти перестала рисовать. В конце концов я стала погружаться в глубокую депрессию…

Мой духовник любил говорить красивые проповеди, в стиле XIX века. Например, однажды я от него услышала: «Православные – счастливые люди. У нас есть всё: Священное Писание, Святое Предание, культ Богородицы, иконы. Мы сидим за пиршественным столом». А я вдруг нечаянно, неожиданно для себя говорю мрачно: «За этим пиршественным столом можно умереть от голода!» Вспомнила греческого царя Мидаса: все, к чему он прикасался, превращалось в золото.

В какой-то момент я дошла до того, что стала думать: зачем я крестилась, зачем я в эту Церковь вообще пришла, загубила свою жизнь.

И вот мой священник, видя меня в таком ужасном состоянии, однажды посоветовал: съезди в Армению, там есть замечательная община…

* * *

В ту пору у меня никогда не было денег, а тут вдруг деньги нашлись – у меня музей как раз купил работы, и я полетела на эти деньги в Ереван, никого не зная там, ничего не ожидая – просто, что называется, по послушанию.

В Ереване была огромная община членов Армянской Апостольской Церкви – примерно три тысячи человек, в основном репатрианты, семьи которых после революции уехали на Запад, а потом их Сталин пригласил вернуться. Они поверили, вернулись, привезли все свое имущество, Сталин это все у них немедленно отобрал. Но им важно было, что они на Родину вернулись, у армян по всему миру очень сильная связь с родной землей.

Десять дней я прожила в семье чудесного человека по имени Гамлет – он был инженер-физик, работал на атомной станции. Дом у него был такой чистый-чистый, бедный, никаких ковров, никаких хрустал ей. Очень милая молодая жена, двое деток, и все такие приветливые. Эти десять дней для меня были как сказка! В общине так много всего было интересного: молодежные группы, вечерние школы, филиалы по всей Армении. Я увидела деятельных живых христиан, которые делают очень много добра. Сколько любви они на меня обрушили! Я начала ездить в Ереван каждые три месяца, я просто рвалась туда. И как-то они мне говорят: ты так не наездишься – это же очень дорого. А у вас в Москве есть похожая община. И дали мне телефон отца Александра Меня[1]. Так я стала его прихожанкой.

И тут все встало на свои места, потому что отец Александр очень ценил и любил всякое творчество. Он мгновенно снял с меня этот запрет на искусство, и я стала выздоравливать, как после тяжелой болезни. Как это было мучительно, как я боялась рисовать! И вот потихоньку, постепенно я стала делать наброски, пока вдруг из меня не полились, просто как из фонтана, рисунки на тему Ветхого Завета, за которые мне не стыдно. И это было счастье.

Это произошло уже после гибели отца Александра…

Собственно, эту историю я рассказала, чтобы было понятно, как я пришла к идее, что любое искусство – от Бога, если оно – настоящее искусство.

Красота надоела?

С моей точки зрения, с сотворения мира и с древних времен, когда изобразительное искусство уже заявило о себе, процесс его развития идет по нисходящей. Обычно люди не хотят этого признавать, считая, что все эпохи одинаково значимы, одинаково гениальны, просто они говорят разным языком. Но мое глубочайшее убеждение, что это не так. Я считаю, что искусство древних было неизмеримо выше, грандиознее и ближе к Богу, чем искусство наших дней. Конечно, нам не хочется так думать: ну как это, с какой стати мы – и вдруг не гении? Может быть, гении есть среди нас, но не в этом дело. Я говорю об основном векторе, который указывает на некоторую редукцию, понижение чувства прекрасного.

Когда я училась, у нас был очень харизматический лидер[2] (ему было лет тридцать, но нам, восемнадцатилетним, он казался старым, взрослым и мудрым). Он говорил: «Красота – это то, что должно пылиться в музеях. Вы должны писать так, чтобы хотелось… вырвать, глядя на ваши картины». Представляете? То есть красота надоела, кто-то утверждал, что красота – это вранье, фальшь… Но я никогда не могла с этим согласиться. И однажды, когда я уже пришла в Церковь, мне попались слова замечательного французского православного богослова Оливье Клемана, цитирую их тут не дословно: «Наша вера красива. Святость прекрасна. Мы должны возродить красоту. Красота – это улыбка Бога. Как можно жить без нее? Бог создал мир именно по законам гармонии, красоты и порядка. Просто человек сделал все, чтобы разрушить эту гармонию, но, может быть, в наших силах ее возродить или хотя бы попытаться что-то сделать».

* * *

Люди не всегда понимают, зачем вообще нужно искусство. Как мы обычно смотрим на картины? Нас захватывает сюжет. «Иван Грозный убивает сына»[3] – страшно, царь глаза вытаращил, кровь течет, безумное лицо… Поволновались – и пошли дальше. А там – еще Репин, «Не ждали». Кого не ждали, почему не ждали, кто это такой пришел, откуда пришел – вот что нам интересно. А суть-то вся в том, что у «Ивана Грозного» – красное на красном! А в «Не ждали» – контраст ясной, светлой, такой безмятежной комнаты и семьи – и этого странного, какого-то темного человека с обмотанным вокруг шеи шарфом, который, может быть, только что свалился с виселицы и поэтому помилован…

Художник мыслит образно – совершенно не так, как мыслит обычный человек. Например, Суриков однажды увидел горящую свечу днем, на фоне занавески на окне. И очень долго и мучительно носил в себе этот образ, пытаясь вспомнить, какая у него ассоциация рождается. И в конце концов понял, увидел: «Утро стрелецкой казни», ни больше ни меньше! Помните, там эти стрельцы в белых предсмертных рубахах, со свечами? Вот какое грандиозное полотно, шекспировского масштаба, вызвала в сознании художника одна свечка, горящая днем на окне! Или ворона на снегу – как вы думаете, что художнику пришло в голову при виде вороны на снегу? «Боярыня Морозова»!

Недавно я услышала от своего старого знакомого, известного лингвиста Вячеслава Всеволодовича Иванова об открытии современных археологов: они обнаружили, что изобразительное искусство – речь, так сказать, рисуночная была дана людям задолго до того, как появилась словесная речь и тем более письменная. Древние люди общались между собой образами, это самая главная, самая исконная форма общения. Я думаю, что в раю Адам и Ева общались именно так – вообще без слов, именно образами. И конечно, этот образный язык дан нам Богом для общения с Ним и друг с другом. Это самое главное. Поэтому, когда мы воспринимаем искусство, мы должны держать наготове вопрос: чем эта картина меня зацепила? Что Бог хочет сказать именно мне и именно через эту картину? Это же какие-то телеграммы, письма, обращения Бога к нам через настоящих художников. Он хочет, чтобы мы уловили, угадали, расшифровали этот сигнал и понесли его дальше. В этом, мне кажется, главный смысл художественного творчества и ключ к его пониманию.

Блок был замечательным мистическим поэтом, и я уверена, что он запросто встречался с Музой. У Блока в стихотворении «К Музе» есть такие слова:

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.
И когда ты смеешься над верой,

(заметьте – она смеялась над верой! – IP.)

Над тобой загорается вдруг
Тот неяркий, пурпурово-серый
И когда-то мной виденный круг.
Зла, добра ли? Ты вся – не отсюда,
Мудрено про тебя говорят:
Для иных ты – и Муза, и чудо.
Для меня ты – мученье и ад.
Я хотел, чтоб мы были врагами,
Так за что ж подарила мне ты
Луг с цветами и твердь со звездами —
Всё проклятье своей красоты?

Видите, Блок говорит, что красота может быть и проклятьем. Наша с вами задача – вернуть красоте ее изначальный смысл. Или хотя бы постараться это сделать.

* * *

Считается, что художники, как и музыканты, и артисты, говорить не умеют. А я как раз очень люблю, когда говорят художники, потому что они говорят о конкретных вещах. Я как-то присутствовала на защите диплома в Суриковском институте. Дипломник показывает картину, искусствоведы начинают говорить высокие слова, дают исторические экскурсы… Потом встает художник и говорит: «Да просто надо усилить первый план!» И это было совершенно точно! Этого никогда не увидит никакой искусствовед… Художники действительно говорят большей частью коряво, с трудом, но уж если скажут, то в самую точку, потому что они мыслят образами.

Что такое язык образов? Это язык души, так душа разговаривает. Нам всем это знакомо. Вот мы смотрим на еле видимый зеленый туман, который вдруг начинает окутывать деревья ранней весной. Еще пасмурно и холодно, а у нас в душе какое-то ликование, мы еще даже не осознали, в чем дело, но этот зеленый туман почему-то трогает наше сердце. Сначала всегда говорит душа, и рисунок или картина дают важную информацию о состоянии души. Мне очень нравятся слова моего друга, доктора психологии Бориса Сергеевича Братуся: «Живопись относится к той донаучной психологии, предметом которой была душа вообще, во всем многообразии».

* * *

Еще одно соображение, прежде чем мы начнем говорить об изобразительном искусстве. Я хочу поспорить с замечательным стихотворением Николая Гумилева «Шестое чувство»:

Прекрасно в нас влюбленное вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.
Но что нам делать с розовой зарей
Под холодеющими небесами,
Где тишина и неземной покой,
Что делать нам с бессмертными стихами?
Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
Мгновение летит неудержимо.
И мы ломаем руки, но опять
Осуждены идти всё мимо, мимо…
Так век за веком  –  скоро ли, Господь?  —
Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.

Красиво, правда? Но я не согласна с тем, что этот орган только предстоит еще родить человечеству. Я убеждена, что первое, что Господь вложил в нас, – именно этот орган, именно это шестое чувство, которым мы улавливаем «образ мира, в слове явленный»[4], как сказал Пастернак. Но, к сожалению, под так называемым культурным слоем, мусором и всем прочим это забылось. Давайте вместе разгребать культурный слой и извлекать это изначальное шестое чувство, прежде всего – в самих себе.

Глава 1
Что знали язычники о красоте Бога?

Праискусство

Наши древние предки знали, что такое красота. Вы наверняка видели фотографии наскальных рисунков в пещерах в разных концах земли. Чаще всего ученые трактуют их как магические заклинания об успешной охоте. Чтобы охота была удачной, рисуем мамонта, и, значит, мы уже его как бы добыли. Но есть такие фрески, которые помещены в темных углах пещеры да еще замурованы так, что никогда никто их увидеть не мог, кроме того, кто их изобразил. А нарисованы они изумительно, несмотря на то что художник, как говорится, «академиев не кончал», он просто был гений… У него явно была совсем другая цель! Какая?

Художник через эти рисунки разговаривал с Богом. Он так молился. Вот простенький орнамент на горлышке глиняных сосудов, которые находят археологи, – это же не только и не столько украшение. Возможно, это что-то похожее на Иисусову молитву, когда постоянно повторяется одна и та же фраза…

Многие произведения искусства говорят нам о том, что древним язычникам было открыто – мир сотворен по законам гармонии, красоты и порядка.

При этом первые христиане клеймили язычников, и в частности античных художников, за то, что те творили идолов. Бывало, отбивали статуям руки и ноги. Правда, быстро опомнились и начали изо всех сил восстанавливать античное наследие. Но не тут-то было: восстановить утраченную гармонию гораздо труднее, чем ее разрушить.

В наше время мир раздробился на множество самых разных наук, искусств, культур. Процветает цивилизация, но кажется, что целостное знание красоты мира нами утрачено.

Древние египтяне и греки были язычниками, египетский пантеон или греческий Олимп были населены огромным количеством богов, самых разных, и эти боги ничем не отличались от людей, кроме бессмертия. Но – многие факты свидетельствуют о том, что и египтяне, и античные греки верили, что над этим сонмом богов был Единый Бог (рок, судьба), и память о нем жила в культуре.

Египет: искусство, обращенное к вечности

Древний Египет[5] [6] – очень величественная, глубокая цивилизация. Египтяне многое знали о сущности мироздания, может быть, больше, чем современный человек. Жили они в благоприятных условиях: в теплом климате, по берегам Нила, который разливался два раза в году, что делало почву очень плодородной. Искусство у них тоже расцветало – думаю, не последнюю роль в этом играло благосостояние. Однако у этого искусства есть два главных момента: его стили не менялись тысячелетиями (нам сейчас даже трудно себе это представить!), и оно целиком было обращено к смерти (в этом есть логика – что в человеческой жизни более неизменно и постоянно, чем смерть?).

Египтяне, в отличие от многих других народов, придавали огромное значение посмертному существованию. Вся их земная жизнь была подготовкой к жизни вечной. Древнеегипетские тексты свидетельствуют, что египтяне верили в телесное воскресение умерших. Как говорил известный историк и религиовед профессор Андрей Зубов, «если обширнейшую и сложнейшую веру египтян свести к одному зерну, оно будет в идее дарования вечной жизни»6. Но переход в вечность – процесс очень сложный. Человека на этом пути ждут испытания: по верованию египтян, разные боги должны были принимать у человека экзамен – достоин ли он вечной жизни? Каждый должен был явиться на суд со свитком так называемой антиисповеди. «Анти» – не потому что она «против исповеди», а потому что она, в отличие от нашей исповеди (мы говорим: «то-то сделал, то-то сделал, так-то согрешил»), состояла в другом: люди говорили «не сделал», то есть не убивал, не воровал, не обижал. Однако сама тональность исповеди была похожа на нашу – это состояние нравственного ответа, нравственной самооценки. Это поразительно! Еще Моисей десять заповедей не провозгласил, еще Христос не пришел! Откуда у египтян было это знание? Из этого следует, что нравственный закон написан в душе, и человек сотворен с этим законом. Кант, конечно, был прав, когда сказал про звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас[7]. Он действительно внутри, с этим мы живем, с этим мы на свет Божий появляемся.

Египтяне верили, что душа должна была быть взвешена. Умершего встречало некое божество с головой шакала – Анубис, с весами в руках. На одну чашу весов клалась душа умершего, на другую – павлинье перо. И душа, отягощенная грехами, не должна была оказаться тяжелее этого пера.

Тело принято было обязательно мумифицировать, в соответствии с особым ритуалом. Из тела вынимались внутренности, они отдельно упаковывались в мешочки и захоранивались в специальных сосудах – канопах. Это не давало разлагаться трупу, который заворачивался в бинты из холста, пропитанные всякими смолами. Делалось это с практической целью – тело должно было воскреснуть в новой жизни, поэтому надо его сохранить. Мумию укладывали в саркофаг, который имел форму тела, и вся его поверхность была расписана: по определенному канону рисовали лицо, одежду, положение рук умершего. Лицо раскрашивалось очень тщательно. Особенно ярко выделялись глаза, они подчеркивались темно-синей, иногда черной краской и становились огромными. Почему? Потому что душа (египтяне называли эту субстанцию «Ка» – это жизненная сила, которая и делала человека личностью, это близко к нашему понятию «душа») с последним дыханием вылетала через глаза и представала перед богами, проходила через суд. Если ей давалось право на бессмертие, она таким же образом – через глаза – возвращалась в тело. Поэтому глаза были так подчеркнуты – чтобы душа могла найти обратный вход.

Внутри саркофага все было испещрено инструкциями – как человек должен вести себя в вечной жизни. Затем саркофаг помещали в ящик-гробницу. Туда же клали ушебти – небольшие глиняные статуэтки, изображавшие слуг, которые сопровождали умершего в путешествии по загробному миру.

Кроме того, египтяне стали рисовать на папирусе все, что понадобится человеку в другой жизни, и снабжали рисунки письменными комментариями. В результате мы получили свитки папирусов, в которых изумительно нарисованы посуда, утварь, сосуды для хранения вина и масла. Египтяне свято верили, что нарисованное – оно же и есть реальное. Вот какая была вера в силу изобразительного искусства!

* * *

Типичная египетская статуя – жрец Аменхотеп и его жена жрица Раннаи. Человек здесь как бы идет, делает шаг вперед. Но вместе с тем нам кажется, что жрец не идет, а стоит на месте. Вообще все египетские статуи неподвижны, персонажи стоят «руки по швам», как по стойке «смирно». Я думаю, это такой образ «хождения перед Богом» («ходить перед Богом» – выражение из Ветхого Завета[8]), которого египтяне боялись.

Самый распространенный жанр древнеегипетского искусства – это неглубокий рельеф. Когда падал свет, то получалось очень красиво – с одной стороны как бы темный штрих, с другой – ярко освещенный. Изображение на таких рельефах своеобразное, очень узнаваемое: голова дана в профиль, плечи, торс развернуты в фас, а ноги и руки тоже в профиль – почему они упорно изображали людей именно так? Возможно, разгадка вот в чем. Обе руки нарисованы, как будто они увидены справа, так же точно и обе ноги. Чтобы увидеть со всех сторон так называемую круглую скульптуру (то есть скульптуру, вокруг которой можно обойти), нужно время, пусть несколько секунд. Но чтобы окинуть взглядом рельеф, когда ты одновременно видишь профиль, фас, грудь, живот, ноги, – времени не нужно. Я думаю, у египтян было особое отношение ко времени, и их изображения говорят нам об этом. Подумайте – как можно изобразить вечность? Возможно, именно так, как делали это древние египтяне!

* * *

Особый, самый плодотворный период в египетском искусстве приходится на Новое царство (с XVI по XI в. до н. э.)[9], а внутри этой эпохи есть так называемый амарнский период, когда страной правил знаменитый фараон Эхнатон. Он был великим реформатором, и многие его реформы исходили из религиозного сознания, что Бог един! Революционный взгляд для нашего понимания Древнего Египта, согласитесь? Хотя некоторые специалисты считают, что египтяне и до Эхнатона верили в единого Бога.

Эхнатон приказал уничтожить все изображения многочисленных богов, вплоть до того, что сбить фрески и рельефы, и изобразить только одного бога. Это был бог Солнца – Атон, он изображался в виде круга с лучами, каждый из которых кончается кистью руки: это милостивый бог, который дает все необходимое для жизни. Фараон даже изменил имя: Аменхотеп IV стал Эхнатоном – «полезным Атону», и членов своей семьи и сановников тоже переименовал соответствующим образом. Раньше столицей Египта были Фивы, а Эхнатон в честь бога Солнца решил построить новую столицу – Ахет-Атон («горизонт Атона»), которая вся была украшена изображениями бога Солнца.

Однако после смерти Эхнатона жрецы взбунтовались, столица вернулась в Фивы, большинство изображений бога Атона были сколоты, и вернулся сонм прежних богов…

Но это «открытие» единого Бога было грандиозным, как и вся египетская цивилизация, создавшая удивительное искусство смерти и вечности.

Греция: человек как мерило красоты

Между египетским и античным искусством есть очень интересная «промежуточная стадия» – крито-микенская (или эгейская) цивилизация, загадочная, просуществовавшая сравнительно недолго и исчезнувшая таинственным образом. Крито-микенское искусство похоже на египетское, но оно более светское, если можно так сказать, и более радостное. Вспомните так называемую «Парижанку» из Кносского дворца – изысканную, очаровательную; резвящихся дельфинов и «Игры с быком», – всем этим изображениям более 3000 лет! Но искусство это еще архаическое. Как архаичны древние греческие куросы и коры (мужские и женские статуи). Они, как и египетские, тоже стоят по стойке «смирно», но вместе с тем эти статуи улыбаются… Это как будто первозданные существа, которые только входят в мир и открывают для себя красоту творения. Знаменитый бронзовый «Дельфийский возничий» (V в. до н. э.) знаменует период ранней классики. Он управляет повозкой, но при этом стоит неподвижно, его одежда напоминает каннелюры[10] колонны. Но присмотритесь – он уже стоит по стойке «вольно», и голова чуть отклонена, и лицо не совсем симметричное…

Постепенно на смену архаике пришло искусство, которое мы называем классическим и которое очень своеобразно. Архитектура совершенно простая – соотношение несущих и несомых частей. Греки не умели делать сложные перекрытия, своды, купола, это позже научились делать римляне, а у древних греков просто столбы, потолок и крыша. Но взгляните на Парфенон – сколько в нем красоты и гармонии!

Древним грекам было дано естественное, органическое слияние с пространством: вокруг – теплое море, солнце, голубое небо. И в этой прекрасной, ласковой природе живет человек, который был для греческих художников единицей измерения красоты. Мастера Ренессанса были внимательны к человеку – они изучали анатомию, препарировали трупы, но античным грекам и в голову бы такое не пришло! Тем не менее их изображение человека – это совершенство. И скульпторов было множество: говорят, в Афинах статуй было больше, чем людей. Конечно, это преувеличение, но очень показательное.

Греки видели мир в целостности. Каждый был и математик, и поэт, и философ. И поэтому так прекрасно их дошедшее до нас искусство. Посмотрите на Нику Самофракийскую (II в. до н. э.) – это же просто чудо! Вот она летит, и думаешь: а нужна ли ей голова? Роден[11] как-то, глядя на торс античного юноши, сказал, что этот обрубок больше улыбается солнцу, чем любой имеющий голову, руки и ноги!

* * *

В одном из псалмов есть такое обращение к Богу: «что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Не много Ты умалил его пред ангелами: славою и честью увенчал его; поставил его владыкою над делами рук Твоих; всё положил под ноги его»[12]. Это замечательный гимн человеку, который был воплощен в античном искусстве, не знавшем библейского Бога.

Вся жизнь греков была религиозно окрашена: помимо участия в обрядах, они, например, поэзию воспринимали как своего рода религиозную письменность. Особым типом религиозного служения были спортивные состязания и Олимпиады как высшее их выражение (наверное, сегодня, когда спорт ассоциируется со здоровьем и деньгами, нам трудно это себе представить). И мерой всех вещей был человек.

* * *

Но рано или поздно все приходит в упадок, и с конца IV века до н. э. начинается эллинистический период. В это время в Греции к власти пришел Александр Македонский, который был воспитан великим Аристотелем, однако это не помешало ему, захватив Персию и Египет, объявить себя богом. Закономерная история – демократия кончается тоталитаризмом: Александр превратил демократическую Грецию в рабовладельческую монархию, объединив эллинистическую и восточную культуры.

Эллинизм (с конца IV по I в. до н. э.) сделал громадный шаг вперед в науке, а в искусстве – нет, он не превратился в великий стиль, подобно классике. Но новое в эллинистическом искусстве очень заметно: появляется что-то официальное, придворное, а еще, интересная деталь, возникает интерес к жанровым сценам (на мой взгляд, это признак упадка, как у нас в поздних иконах – все дробится на отдельные истории). Яркий пример эллинистического искусства – Пергамский алтарь Зевса (II в. до н. э.). Он был поставлен в честь победы над галлами и украшен многофигурной композицией, изображающей битву богов и гигантов. Там уже нет ни гармонии, ни спокойствия, нет этого торжественного явления красоты человека. Фигуры Пергамского алтаря страстные, их терзают львы, собаки, все как будто дымится кровью. Стихийное начало взрывает гармоничный мир изнутри. Такой же пафос, эмоциональное напряжение, драматизм, динамика свойственны «Лаокоону» (50 г. до н. э.)[13]. Голова Лаокоона запрокинута, лицо искажено гримасой страдания. Гибель людей показана с натуралистической наглядностью. Скульптура свидетельствует о большом мастерстве художников, искусно владеющих пластикой. Но чрезмерность внешних эффектов уводит от глубины образов, превращая скульптуру в некий спектакль для зрителя. Тут вспоминается Еврипид: «Ничто так не радует богов, как вид человеческих страданий».

Глава 2
Средневековье: Бог отвечает человеку

Новый язык духа, или Почему икона невозможна без нас

Отец Александр Мень говорил, что все религии задавали Богу вопрос и только в христианстве был получен ответ. Поэтому христианство – это не религия, это просто ответ Бога людям: Он Сам спустился на землю и жил среди нас, и умер за нас. Этот факт невероятен, ни в одной религии не было ничего подобного. И люди Средневековья жили этим, ощущали Его присутствие. Христиане поняли, что Бог должен быть изображаем не так, как это делали античные греки. Потому что не тело главное для нас, христиан, а дух, а язык духа нужно было еще изобрести.

Художника Средневековья интересует не столько телесное совершенство, сколько внутренний нравственный мир героя. Это искусство заряжено великой энергией преображения человеческой плоти и всего космоса – и поэтому было возможно создавать гигантские художественные ансамбли, решать новые пластические задачи, находить оригинальные формы в живописи, архитектуре и скульптуре. Человек ощущал силу и величие Бога, красоту и грандиозность Вселенной, а себя видел песчинкой, подвластной различным силам – Божественным и дьявольским, и искал свой путь из мира дольнего в мир горний.

Это со всей очевидностью проявилось в иконописи. Язык иконы – это и есть уникальный язык духа, способный поведать о неизреченном, явить невидимое. Безусловно, этот язык создан с Божьей помощью и по Божьей воле.

* * *

Мне представляется, что есть несколько уровней постижения иконы. Первый – это знакомство с сюжетом: важно научиться узнавать Благовещение, Рождество, Преображение и т. д. Большинство, включая православных, этим ограничиваются. Второй уровень – это «как», то есть умение понимать язык иконы. Это уже требует некой подготовки, нужно знать многое, чтобы понять, как это написано. Третий уровень – что лично тебе говорит эта икона. И четвертый, самый высший уровень – это когда ты уже ни о чем не думаешь, ничего не видишь, даже эту икону, она исчезает перед тобой, а ты уже стоишь перед Богом. Это требует духовных усилий, навыка, и это не каждому дается.

Древнейшее из дошедших до нас иконописных изображений Христа – энкаустическая икона середины VI века из монастыря святой Екатерины на Синае. Синайского Пантократора (т. е. Вседержителя) иногда называют первым портретом Христа, потому что это, конечно, уже икона, но и портретные черты в ней очевидны.

А вот древнерусская икона XII века «Спас Нерукотворный» (из Новгорода) уже совсем другая. Голова Христа окружена крещатым нимбом (обязательная деталь иконографии Спасителя), лицо суровое, глаза не смотрят на нас, но при этом мы чувствуем себя в поле зрения Христа. На лбу – такая как бы челка, несколько волосков. Многие иконописцы и искусствоведы полагают, что это не челка, а следы крови от тернового венца. На Туринской плащанице[14], к которой восходит иконография «Нерукотворного образа», видно, что лицо Христа было залито кровью из-за тернового венца с острыми колючками, которые впивались Ему в голову. Эти кровавые потоки со временем трансформировались в иконографии в такие коротенькие волоски, как будто иконописцы забыли, что это такое было. Волосы Спасителя пронизаны золотыми полосочками. Это так называемый ассист[15] – отблески Фаворского света. Как написано в Евангелии[16], когда Христос преобразился на горе Фавор, от Него исходило яркое сияние, и апостолы могли видеть этот свет своими глазами, созерцать «нетварный» свет «тварными очами». На этом основана целая система мистической молитвенной практики, которая называется исихазм[17]. И эти «золотые полосочки» в волосах Спасителя – напоминание о том нетварном Свете.

А вот «Спас» из Звенигородского чина – икона, написанная на рубеже XIV–XV веков. Как считает большинство исследователей, автором этой иконы мог быть Андрей Рублев[18]. В любом случае тот, кто ее написал, – гений. На иконе много утрат, но лик не мог не сохраниться, настолько он свят. Здесь черты лица некрупные, глаза небольшие, но вместе с тем они полны такой любви, такого проникновения в вашу душу, что просто невозможно от этой иконы отойти.

Когда я еще училась, я часто ходила в Третьяковку и всегда заходила в зал икон, где просто долго стояла перед этим Спасом. Я еще не думала о Боге, но уйти из Третьяковки без того, чтобы не посмотреть на Него, было невозможно. Однажды я попробовала сделать наоборот: я сначала пришла к этому Спасу, а потом пошла по залам. Но после Него смотреть уже ни на что не хотелось!

Один протестантский епископ, с которым я дружу, все время высказывал упреки, что мы, православные, поклоняемся «идолам», «доскам». Однажды я повела его в Третьяковку. И вот мы подходим к Спасу Звенигородскому. Он остановился и долго стоял, а потом сказал: «Я все понял, меня пробило». Он духовно очень одаренный человек, ему достаточно было один раз постоять перед этой иконой – и больше он не говорил о том, что православные «поклоняются идолам».

* * *

В древнерусской иконографии есть иконы, которые по своему содержанию глубже любого богословского трактата. Древние мастера стремились найти язык, способный передать эту невыразимость, приблизить человека к тайне, которая есть Сам Бог. Такова «Троица» Рублева, самая известная из русских икон. Однажды отец Павел Флоренский сказал: «Если есть „Троица“ Рублева, значит, есть Бог».

На иконе изображены три Ангела, и мы прозреваем, что это Предвечный Совет Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа. В центре Ангел в одеянии Иисуса Христа. Тут придется сделать отступление о цвете одежд на иконах: Иисус Христос и Богородица всегда изображаются в красно-синих одеждах, только у Нее синее нижнее одеяние, а плат поверх – вишневый, красный, а у Спасителя наоборот – хитон красный, а плащ – гиматий – синий. Почему? Во-первых, у Христа это означает две природы – земную и небесную, человеческую и Божественную: красная – это человеческая, синяя – небесная. А у Нее – обратное: эти два цвета означают материнство и девство. Материнство – это Ее красное верхнее покрывало. А синий – это Ее девство, которое Она сохранила, став Матерью Спасителя. Они как бы зеркальны друг другу: Она – земная женщина, которая сказала Богу «да», и таким образом через Нее Господь мог принять человеческое тело. И это подчеркивается цветом одежд.

Еще в одеждах этих же цветов может изображаться только одно существо – архангел Михаил. Мы не знаем почему, но помним, что имя «Михаил» переводится с древнееврейского «Кто как Бог».

Но вернемся к «Троице». Слева от нас – Бог Отец, справа – Дух Святой. Над каждым из Ангелов есть свой символ. Слева – здание: это, по сюжету, палаты Авраама, но символически еще это и домостроительство Церкви, которое принадлежит, конечно, Богу Отцу. Над центральной фигурой зеленое дерево – это дуб Мамврийский, под которым происходила встреча Авраама и ангелов, но символически – это вечнозеленое дерево жизни, указывающее на вечную жизнь во Христе. И над правой фигурой гора – это Святой Дух, который возносится ввысь.

Как же многозначен язык этой иконы! Две боковые фигуры посажены так, что их колени образуют чашу. И есть чаша, которая стоит на столе, – в ней голова тельца, которого Авраам велел заколоть и приготовить для странников. Но эта малая чаша оказывается на фоне большой, светлой. В чаше помещен жертвенный Агнец, то есть Христос, который принес Себя во спасение людей и претворил Свое Тело в хлеб и Кровь Свою в вино. На переднем плане, на боковой стороне стола – небольшой прямоугольник, его иногда принимают за одно из отверстий, с помощью которых переносили стол. На самом деле это мощевик, который превращает обычный стол в престол. В любой церкви в каждом престоле есть такое углубление, куда кладутся мощи святого, без этого на престоле нельзя служить. Здесь мощевик пуст, потому что Жертва еще не принесена.

* * *

У нас было три великих иконописца, имена которых мы знаем и которыми можем гордиться: Феофан Грек, Андрей Рублев и Дионисий.

Одна из потрясающих икон Дионисия – икона Божией Матери Смоленская Одигитрия, написанная в 1482 году. Смоленская икона почиталась на Руси с древнейших времен, считается, что она принесена на Русь из Византии в XI веке. А мою любимую икону Божией Матери – Донскую – написал, как считается, Феофан Грек.

Она полна любви, ласки, радости, в ней нет скорби, как, например, в знаменитой Владимирской. На Владимирской Младенец и Мать нежно обнимают друг друга, но Богородица при этом трагична, ее глаза устремлены на зрителя с вопрошанием и скорбью. Донская Феофана Грека – очень нежная, юная Мать прекрасна, у нее легкий румянец, Она и Младенец ласково прикасаются друг к другу. Здесь важны все детали: вот кайма на Ее платье и на рукаве – это символ Ее страданий. Бахрома, которая свисает, – это как будто Ее слезы. На голове и на плечах у Нее звезды – это символ Ее непорочности: непорочно зачала, непорочно родила и непорочно умерла. Когда на нее долго смотришь, то видишь, какой здесь необыкновенный силуэт: напоминает силуэт сердца, только перевернутого. И еще кажется, если долго смотреть, что золоченая рубашечка Младенца начинает пульсировать, потому что светлая ее часть впереди, а темная сзади, как будто пульсирующее сердце.

Феофан Грек прибыл на Русь из Византии в то время, когда здесь было полное разорение: из-за набегов Орды и княжеских усобиц страна лежала в руинах. А к этому моменту Феофан был уже известным иконописцем и мог выбирать, куда ехать: в Италию, например, или в какие-то другие страны – везде бы такого художника приняли с радостью. Но Феофан почему-то выбрал именно нашу землю; может быть, ему Бог сказал: «Иди туда и неси любовь». И он понял, что Русь нуждается в особой нежности и любви, поэтому все его иконы светятся любовью, они просто источают ласку.

Донская икона – выносная, двусторонняя, обычно она во время крестного хода обносилась вокруг храма. На обороте изображено «Успение Божией Матери» – тоже удивительный образ. Вот на ложе – Богородица, с двух сторон апостолы, которые все Ее очень любили. А за ними стоит Христос в золотом облачении, в сиянии славы. Он спустился с Неба и держит в руках запеленутого младенца. Этот младенец – душа Богоматери. И мы понимаем, что смерти нет. Она родилась в новую жизнь. Оказывается, это потрясающее свидетельство возможно выразить языком изобразительного искусства, не прибегая ни к каким текстам! Фигуру Христа продолжает горящая свеча, которая стоит перед ложем Богоматери. Это вертикаль, устремление в Небо, и над головой Спасителя – красный шестикрылый серафим, а у свечи – красное пламя. И эту вертикаль пересекает горизонталь Ее тела, в основе всей композиции – крест. А вокруг Христа темно-синий, почти черный овал. Это мандорла (от греческого слова «мин-даль») – сияние Божественной славы. Вы вполне законно можете спросить: если это сияние, то почему оно не яркое, белое или золотое, а почти черное? Почему? Это гениальная догадка художника: сияние Христа было настолько ослепительным, что человек, увидевший нетварный свет, погружался в темноту. Иконописец изобразил эту мглу после ослепления.

* * *

В иконописи можно увидеть одно гениальное изобретение, которое, мне кажется, люди сами не могли придумать, оно – от Бога. Речь об обратной перспективе. Что такое перспектива прямая? Это когда все параллельные линии на картине сходятся в одной точке, лежащей на линии горизонта.

Обратная перспектива устроена совершенно по-другому. Там все линии сходятся в точке, которая находится перед изображением. Там взгляд как будто с той стороны пространства, которое внутри иконы, – то есть это взгляд Бога. А кто находится в точке, где сходятся все линии? Мы, молящиеся! Эта точка – наше сердце. Поэтому любая икона невозможна без нас.

Разве можно это назвать «гениальным изобретением»? Нет, это откровение, это с неба данный нам язык. И не сюжет, не литературное содержание важно в иконе, хотя его полезно знать. Никогда не останавливайтесь на том, что вы поняли сюжет. Как и в любом произведении искусства, в иконе важен язык – не «что», а «как».

Я думаю о бесконечности языков, которыми можно говорить о Боге, потому что Бог наш необъятен. И я уверена, что когда-нибудь будут еще открыты новые языки.

Романика западная и восточная

До разделения в XI веке церквей на Западную и Восточную в христианском искусстве было много общего, например, иконопись, которая была и на Западе, и на Востоке. Но потом постепенно пути в искусстве Запада и Востока разошлись. Наверное, это хорошо. Потому что Бог настолько необъятен, понять Его так сложно, что пусть будет много разных языков в христианском искусстве.

Можно сказать, что в Средние века на Западе главным языком искусства стала архитектура, тогда как на Востоке главенствовала икона. И это понятно, потому что Византия была наследницей античной культуры с ее развитой изобразительностью, а на Западе произошло смешение античности с культурой варварских народов. Но окультуренные варвары все равно стремились подражать античности, прежде всего Риму, поэтому первый большой стиль в архитектуре стал называться романским – т. е. римским[19].

Романское искусство – это в первую очередь романские храмы.

Раннехристианские церковные здания могучие, тяжеловесные. В их основании часто оказывались более ранние светские постройки – базилики[20]. Позже храмы стали строить по этой архитектурной модели, осмысливая ее по-новому: вытянутое с запада на восток пространство стало символом Крестного пути. В восточной части оно завершается полукруглой формой – апсидой, где расположен алтарь. Когда вы входите в такой храм, вас манит, привлекает какое-то свечение впереди. Вы еще даже не понимаете, что это, но вас тянет вперед, и мощные колонны рядом, как пилигримы, тоже спешат туда, к свету. И вот наконец впереди светится алтарь: из окон свет льется на мозаики, которые выложены из смальты – это маленькие кусочки стекловидного сплава, куда добавляется краситель или золото. Поверхность этих квадратиков неровная, и солнце, совершая свой путь по небу, играет на ней по-разному. Древние мозаики изображают Христа или Богоматерь с Младенцем, им предстоят святые. В нижнем ярусе алтарных мозаик в древних романских храмах можно увидеть овечек, которые с обеих сторон подходят к жертвенному Агнцу, увенчанному нимбом. Вы понимаете, конечно, что это тоже изображение Крестной жертвы Христа.

Романские храмы украшались не только мозаиками, но и фресками. У нас на Руси мозаика, к сожалению, не прижилась – возможно, потому, что у нас слишком мало солнца. А вот фрески есть в наших не менее прекрасных, чем западные, романских храмах. Строили их итальянские зодчие[21]. Например, Успенский собор города Владимира (внутри есть фрески Андрея Рублева, которые он написал через два с половиной века после постройки). Колокольня со шпилем – это, конечно, поздняя пристройка, XIX века, которая очень мешает увидеть силуэт храма. Недалеко от большого Успенского стоит маленький Дмитровский собор. Здесь, слава Богу, пока еще ничего рядом не пристроили. Снаружи собор весь в затейливых резных изображениях, причем все они загадочные, странные, например, полно изображений львов, которых русские люди сроду не видели, или павлинов, или каких-нибудь химер.

* * *

Русские храмы небольшие, гораздо меньше европейских, но они необыкновенно компактны и очень гармоничны. Несомненный шедевр архитектуры – церковь Покрова на Нерли в окрестностях Владимира. Она стоит на маленьком полуострове, и, когда Нерль разливается и затопляет все кругом, церковь оказывается посреди водной глади, отражается в ней – просто чудо красоты! В это время подплыть к храму можно только на лодке, и пока вы плывете, от красоты захватывает дух!

Русские храмы – смиренные, они не штурмуют небо, как готические, о которых мы поговорим дальше.

Готика – штурм небес

Начиная с XII-XIII веков на смену романскому стилю приходит готика. Один из типичных готических соборов – Кёльнский. Такие храмы возводились веками. Кёльнский собор начали строить в XIII веке, а завершили только в конце XIX, но и до сих пор время от времени еще где-то что-то достраивают.

Готика – это сложнейшая архитектура, невозможно понять, как это удалось построить в Средние века. Главное – основа, скелет, который держит все здание, а стены практически не несут тяжести. В этом – архитектурное открытие готики: если в романском храме стены тяжелые, массивные, потому что нужно удержать своды и купол, то в готике все почти невесомое, само пространство храма устремлено вверх и поддерживается связками колонн, переходящими в сводах в систему нервюр[22].

Мы-то с вами привыкли к высотным зданиям, но представьте себе людей Средневековья, которые жили в низеньких, в лучшем случае двух-, максимум трехэтажных домах. И вдруг – невообразимая высь! Кёльнский собор, например, достигает почти 160 метров – это больше 50 этажей!

Если романский храм называли «крепостью Бога», то готический – «кораблем Бога». Идея построить такой «корабль» пришла, как гласит легенда, в XII веке Сугерию, аббату монастыря Сен-Дени. Он увидел первый готический храм во сне, а проснувшись, все запомнил, зарисовал – и построил. Поскольку стены не должны были нести на себе тяжесть, их можно было превратить в огромные витражи. Свет, проходящий сквозь цветное стекло, делал внутреннее пространство храма очень светлым, в отличие от темного романского храма. Витражи озаряли цветными бликами алтарь, стены, а на западной стене сияла роза (розетка), символизирующая мироздание. Все это создавало такую игру света![23] И храм воспринимался просто как Царство Божие на земле!

Если получится, побывайте в часовне Сен-Шапель в Париже – и вы убедитесь в этом. Перефразируя Флоренского, можно сказать: если есть часовня Сен-Шапель, значит, есть Бог. Потому что так увидеть, так построить можно, только когда ты почувствовал Бога. Когда я оказываюсь в готическом храме, я немедленно начинаю там молиться. Попадаешь туда – и все, ты счастлив.

Готические храмы полны скульптуры – и снаружи, и внутри. Скульптура для западных христиан вообще очень много значит. Причем можно встретить не только благочестивые сюжеты, но и фривольные, и даже изображения бесов – химер. Считалось, что вокруг святого места всегда очень много всякой нечисти. Я думаю, и в наших храмах ее тоже много, просто мы не видим… Но у нас нечисть не изображают, за исключением одной фрески, которая находится всегда на западной стене, – это Страшный суд. Когда вы причастились, вы, полный счастья и благодати у алтаря, поворачиваетесь – и тут вам показывают: нет, не надейтесь, что все так просто, будет вам Страшный суд, со всякими мучениями. Но это, конечно, уже плод позднего богословия. Первые христиане умели радоваться, они рисовали птичек и бабочек, сидя в катакомбах на кладбище. А потом уже, в позднем Средневековье, начали пугать людей страшными пытками, адскими сковородками. Но это ведь признак упадка веры, когда уже не знаешь, как ее удержать: вот вам, если не будете благочестивы, получите ремня! А на самом деле наша вера – беспримесная, счастливая радость. И улыбающийся Ангел с портала Реймсского собора – свидетельство тому!

Глава 3
Великая иллюзия Ренессанса

Потрогать Бога руками

Средние века часто называют темными. Можно предположить, что это из-за инквизиции и других страшных проявлений церковного ретроградства… А для меня важно в Средневековье, что люди, жившие тогда, ощущали близость Бога. Основная тональность этой эпохи – смиренное восхищение Богом. Об этом свидетельствует средневековое искусство.

И вот на смену этому времени и такому мировосприятию приходит, как и должно быть, другое – Ренессанс, что переводится с французского как Возрождение. Что же тогда возрождалось? Возрождалась небесная красота античного искусства. Правда, сначала варвары, а потом и сами христиане ее разрушали, видя в ней «идолов поганых», и всячески с ней боролись. Потом прошли века, и люди прозрели – они вдруг увидели эту необыкновенную красоту и гармонию, и начались попытки возрождения. Разумеется, тысячелетие Средневековья нельзя было перечеркнуть. Но теперь произошло как бы переплетение идеалов – осмысление античности с позиций христианства. Это как если бы мы начали возвращаться в детство и пытаться, будучи уже зрелыми людьми, вернуть себе свежесть и непосредственность восприятия ребенка. Но возродить то, что было, не удается. Я думаю, каждый по своей жизни это знает – нельзя повторить детство. То есть можно, но мысленно и эмоционально, и на короткое время. А постоянно жить в этом невозможно. Художники Возрождения, конечно, не могли буквально восстановить античность, но они придумывали и одухотворяли ее.

Возрождению предшествовала философия, которая называлась гуманизмом. Но не вкладывайте в него тот смысл, который мы вкладываем сейчас: некое внимательное, бережное отношение к человеку и его неотъемлемым правам. Гуманизм, который родился в эпоху Возрождения, – это была философия, в каком-то смысле противоречащая Евангелию, вектор ее был направлен в другую сторону. Внимание человека эпохи Возрождения постепенно приковывается к земле, он больше не смотрит на небо, ожидая от Бога ответа. Художники как бы спускают Бога с неба на землю, хотят «потрогать Его руками».

Это был своего рода культ человека. Люди увидели, что они невероятно осыпаны дарами, они многое могут: действительно, построить такие соборы, такие витражи, написать такие иконы – и не восхититься собой? И началось овладение миром через призму восхищения человеком. При этом нельзя сказать, что это мировоззрение отменило Бога – все были верующие, Церковь никуда не делась, молитва продолжалась, искусство обслуживало Церковь, и церковные сюжеты преобладали над античными и светскими. Но вместе с тем незаметно произошла очень опасная подмена, когда человек встал на место Бога.

Видимо, человек так устроен, что без самозабвенных, поднимающих до уровня Бога иллюзий он обойтись не может, он обязательно должен пройти через это искушение. Надо сказать, что такая подмена угрожает каждому из нас всегда, в любое время, в любой эпохе. Так что и мы с вами должны быть начеку – как бы в нашем сердце такого не произошло. Люди забыли, что дары, которыми их осыпал Бог, даны взаймы, и их нужно вернуть, и вернуть с процентами[24]. Творческие дары только для того нам и даны, чтобы мы научились их отдавать.

* * *

Антропоцентризм – главный вектор философии гуманизма, в отличие от средневекового теоцентризма. Повторюсь – в эпоху Возрождения никто не сомневался, что Бог есть, но в центре внимания стал человек. И такой человек мне немного напоминает Нарцисса, который загляделся на свое отражение в воде и забыл, что надо есть, – так залюбовался собой, что умер от голода. Такое любование собой мы видим в ренессансных портретах и автопортретах.

На первый план теперь выдвигаются земные добродетели – гражданский долг, подвиг, патриотизм. Казалось бы, что плохого в патриотизме? Конечно, патриотизм – хорошее, теплое чувство, свойственное большинству людей. Но вместе с тем оно к христианству не имеет абсолютно никакого отношения. Апостол сказал, что во Христе «нет ни эллина, ни иудея» (Кол. 3: 11). А Пушкин подметил: «два чувства дивно близки нам… / любовь к родному пепелищу, / любовь к отеческим гробам». Но не более того. Можем любить свое, а можем любить другое «пепелище», переехав в другую страну. Для христианина это, в общем, не обязательно. Или гражданский долг – это тоже не христианская добродетель, скорее языческая. Потребность в высоком остается в человеке, она вложена Богом, а если Бог помещен на второй план, то тогда нужно воспитывать в человеке гражданские добродетели.

Возрождение – это эпоха, когда человек доволен собой, очень творчески воодушевлен и создает много шедевров. Эта эпоха породила сверхгениев, которым до сих пор не было места на земле. Художник ощущал себя как свободно творящий человек. «Я создал тебя существом не небесным, но и не только земным, не смертным, но и не бессмертным, чтобы ты, чуждый стеснений, сам себе сделался творцом и сам выковал окончательно свой образ. Тебе дана возможность пасть до степени животного, но также и возможность подняться до степени существа богоподобного – исключительно благодаря твоей внутренней воле…» – так говорит Бог Адаму в трактате итальянского гуманиста Пико делла Мирандола «О достоинстве человека». Если средневековое творчество было анонимным, то есть художник считал, что он только кисть в руке Творца, то теперь художник, ставя свою подпись под холстом, гордится своим собственным творчеством. Имя художника приобретает необыкновенный вес, хотя он и осознает все-таки, что творческий дар дан ему Богом.

Однако свобода творчества влечет за собой субъективизм, пессимизм и муку, и это видно в зрелом искусстве самых известных и гениальных художников Возрождения. У Петрарки и у Боккаччо, поэтических гениев этого времени, наряду с гимном во славу человека слышатся нотки пессимизма и даже трагизма. У героев Микеланджело часто трагическое выражение лица. Откуда же трагизм? Все-таки нам легче, когда мы, как дети, держимся за руку Творца и осознаем свою от Него зависимость.

Золотой век в темные времена

Ренессанс стал детищем городской культуры, он родился и расцвел в Италии. Поэтому мы так много говорим о бесценном вкладе именно итальянских художников в общую историю искусства и так стремимся побывать в Италии и увидеть все своими глазами.

Ренессанс принято подразделять на три этапа. Первый период условно относится к XIII–XIV векам и называется Треченто или Предвозрождение. В этот период творили замечательные мастера, такие как Джотто, Симоне Мартини, Лоренцетти. Они еще сохраняли некоторую средневековую детскость и иконописный язык, хотя уже и нащупывали новый способ изображения традиционных сюжетов. В работах раннего Джотто хорошо видно, как, по сравнению с иконой, изменилось видение художника. Он пытается завоевать пространство, выйти из плоскости. Все действующие герои – на первом плане, а сверху изображается как бы реальный пейзаж. Персонажам тесно в таком пространстве, горы занимают слишком много места. Кстати, эти горы очень отличаются от иконописных: там горки реагировали на события, как живые существа, они взвивались, развивались, поднимались ступенями к небу, были очень легко написаны. А у Джотто горки окаменевают, это уже реальные итальянские скалы, тяжелые, неподвижные.

Следующий период относится к XV веку и называется Кватроченто или Ранний Ренессанс. Самые яркие имена в это время – Фра Беато Анджелико, Филиппо Липпи, Сандро Боттичелли, Пьеро делла Франческо. Эти художники открывают для себя заново прямую перспективу. Заново, потому что она была известна еще древним грекам, потом средневековые художники от нее отказались, а вот мастера Кватроченто ею невероятно увлеклись. Им хотелось передать Божий мир во всей его красоте. Мадонны Боттичелли прекрасны, как Венера, а Венера целомудренна, как Мадонна.

Конец XV – первая половина XVI века в истории искусств именуется Чинквеченто или Высокое Возрождение. Это время прославили такие титаны, как Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Рафаэль Санти.

Этот недолгий век итальянского Возрождения пришелся на эпоху ожесточенной борьбы итальянских городов за независимость. Война была постоянным фоном жизни. В борьбе за власть соперники могли убить друг друга даже в храме. Все это создавало атмосферу неустойчивости, постоянной угрозы, опасности. И многие жители Италии, и великие художники в том числе, по сути дела оказывались беженцами – они все время вынуждены были покидать свои города, переселяться в другие, потом возвращаться… Леонардо да Винчи, например, пришлось покинуть свою любимую Флоренцию; умер он во Франции, при дворе Франциска I.

Великие художники Возрождения очень страдали, тосковали, но тем не менее их воодушевляло сильное ощущение собственной значимости, их утешением было творчество.

Удивительно, что этот золотой век итальянского искусства расцвел в самую темную историческую эпоху, когда все воевали со всеми, и даже Церковь была втянута в эту войну. Как ни странно, вот такой парадокс. Что же получилось у титанов Возрождения?

Вселенная Леонардо

Начнем с самого блистательного среди них – Леонардо да Винчи (1452–1519). Это поистине титан не только той эпохи, но всех времен и народов.

Как истинный художник Ренессанса, Леонардо да Винчи осознает себя творцом, создающим свою собственную вселенную, и даже сама его жизнь есть произведение искусства. Художники Возрождения не просто жили – они еще творили из своей жизни легенду. Теоретик искусства Бенедетто Кроче пишет о трактатах Леонардо: «В них нет философии искусства – это биография Леонардо. В своих правилах, в своих рецептах и в своих советах книга дает историю воспитания Леонардо. В ней указываются художественные видения его, описано, чем он восхищался, что ненавидел, как он воспитывал себя и какое направление сознательно придавал своей деятельности».

Все творчество Леонардо проникнуто гипертрофированным индивидуализмом, это проявлялось во всем, не только в живописи. И при этом во всем, что создал Леонардо, чувствуется рука гения. Вот, например, его «Мадонна Литта» (1491) – это совершенная живопись. Прекрасная Мадонна и Младенец – пухленький, объемный, совершенно написанный ребенок. Это два чудесных земных персонажа, к которым даже трудно предъявлять какие-то духовные претензии – так они хороши сами по себе. Но вместе с тем они не потеряли и своей духовности.

Знаменитая «Дама с горностаем» (1489–1490) современниками Леонардо рассматривалась как некая пародия на Богородицу, потому что прекрасная женщина с кем-то на руках ассоциировалась только с Ней. А здесь вместо Младенца – хищный зверек. Конечно, можно сказать, что «Дама с горностаем» – это просто портрет, коих тогда писалось множество. Однако, сознательно или нет (думаю, что все же сознательно), Леонардо заигрывал, экспериментировал с такими вещами, пародировал, как бы испытывая судьбу. Это подтверждается и другими произведениями, в которых тоже прочитывается что-то на грани святотатства. Вот, например, «Иоанн Креститель» (1514–1516). Разве похож он на аскета, на пророка, который жил в пустыне, питался акридами и диким медом и призывал всех покаяться? Никогда! Скорее это такой холеный фавн. Посмотрите на этот жест, на полуулыбку – это улыбка типично леонардовская, почти все его персонажи ею отличаются. Не любовь, не радость в этой улыбке. Это выражение превосходства, иронии, даже, пожалуй, сарказма. И палец, указующий на небо… Иоанн, правда, держит крест, но его почти не видно, тонкий крест тонет в темноте, а видим мы только этот палец и странную мимику. Что Леонардо хотел передать? Это очень двусмысленная картина.

Вершиной художественного творчества Леонардо можно считать фреску «Тайная Вечеря» (1495–1497). Она написана для церкви Санта-Мария делла Грацие в Милане. Изображение находится на стене трапезной и иллюзорно как бы является продолжением этого помещения. Здесь нет никаких внешних эффектов. Христос с учениками сидят за столом, но автора не интересует ни Он сам, ни таинство Евхаристии (а Тайная Вечеря – не что иное, как таинство Евхаристии), которое в этот момент происходит. Автора волнует только человеческая психология, чисто детективный сюжет: кто же предатель? Персонажи поделены на группы по три человека, и каждая группа только это и обсуждает.

Получается, человеческая, а не сакральная идея составляет замысел фрески. Это снижение жанра, но фреска тем не менее выполнена блестяще. Хотя сейчас с ней есть проблемы. Дело в том, что Леонардо очень много экспериментировал с красками, искал новые формы, и эта картина написана по штукатурке масляными красками, поэтому она осыпается. Фреску непрерывно реставрируют, и от нее уже мало что осталось. Мне кажется, это даже промыслительно.

* * *

Многогранность таланта Леонардо поражает. Его интересует все: вселенские катастрофы, конец этого мира, разрушение природы, старость и юность, которые он противопоставляет друг другу, человеческие страсти. При этом ему совершенно безразлично, добру или злу посвящен сюжет, добро и зло для него равноценны. Леонардо нигде не находит гармонии, хотя именно она – главная цель его творчества.

Он считает себя скорее ученым, чем художником. Начав картину, он часто разочаровывается и не доводит ее до конца. Он рассматривает живопись не как искусство для глаз, а как науку, то есть дело разума. При этом его рисунки поражают виртуозной техникой. «Живопись – наука, причем первая среди прочих. Она рассматривает с философским и тонким размышлением все качества форм», – пишет он в своих «Трактатах».

Человек и Земля составляли, по Леонардо, неразрывное целое, он допускал аналогии между «жизненными явлениями» тела Земли и человеческого тела, и поэтому движения человека, его эмоции были для него сродни движениям стихий. А строение тела подчинялось тем же законам числовой гармонии, что и Вселенная. Один из самых известных его образов – совершенный человек, вписанный в круг, подчиняющийся закону золотого сечения.

Человек – это как бы аналог Вселенной, он сам и есть Вселенная, сотворенная Богом по тем же законам. Но это не мешало Леонардо и другим художникам Возрождения изучать внутреннее строение людей, препарируя трупы. Этого никогда прежде не было!

Искусство, по мнению Леонардо, противостоит времени, создавая вечные ценности. «Время не создает ничего нового, оно только разрушает и уносит в своем течении все вещи», – писал он. Только творчество Бога и человека противостоит разрушительной силе времени.

Вот что пишет о нем Джорджо Вазари, теоретик искусства и современник: «Его физическая красота превосходила всяческую похвалу, во всех его жестах была более чем бесконечная грация, он обладал талантом столь полным и сильным, что все трудности, встававшие перед его умом, разрешались с легкостью. Его громадная сила сочеталась с легкостью, его сердце и чувства отличались царственным благородством. Его известность возросла настолько, что не только при жизни он был окружен почетом, но слава его стала еще больше после его смерти». При этом у Вазари есть и довольно критические замечания о Леонардо: «Поистине, удивительным и небесным был этот Леонардо, сын Пьетро да Винчи. Он пошел бы далеко в знании, если бы не был столь прихотлив и неустойчив. Ибо он начинал изучение многих предметов, но, едва начав, бросал их. <…> Это человек, живущий на свой манер, ни перед кем не отчитываясь. Этим он шокирует. Он обещает и не исполняет. Он одинаково исследует мир ужаса и смерти, мир благодати и нежности, мир пользы и бескорыстия… <…> Он сознательно поставил себя в стороне от человечества»[25]. Иногда дело доходит до полной беспринципности, например, в выборе покровителей. О Леонардо говорили, что он служит тому, кто больше платит, и покидает заказчика без предупреждения.

Известный искусствовед В.Н. Лазарев подметил в Леонардо еще одну характерную черту: «Для него существует лишь одна цель – познание, какова же цель этой цели – он не знает».

Смерть великого человека так же неординарна, как и его жизнь. Об этом мы тоже читаем у Вазари. Интересна одна деталь, которую в наших изданиях в советское время обычно опускали: «Он пожелал тщательно узнать о католических обрядах и обычаях и о благой и святой христианской религии, после чего со многими слезами он покаялся и исповедовался. Перед смертью Леонардо говорил еще о том, что он оскорблял Бога и людей, не работая в своем искусстве так, как следует».

Будем надеяться, что он будет спасен.

Микеланджело: «Хочу хотеть того, что не хочу»

Эпоха Возрождения нам кажется очень вдохновенной – временем гениев и великих открытий, но это было еще и время больших противоречий. Свобода творчества, с одной стороны, освобождала людей эпохи Возрождения от каких-то средневековых догм, но с другой, как ни странно, она влекла за собой некий пессимизм. Человек начинает ощущать себя одиноким в огромном мироздании. Необходимость постоянно чувствовать руку Бога на своем плече, Его присутствие, чувствовать, что ты – младенец, ведомый Создателем, – все это давало необыкновенную уверенность в жизни. Как мы уже говорили, так было в Средневековье. А когда ты осознаешь себя как самостоятельную единицу, не зависящую ни от кого, это, наверное, дает сладкое чувство свободы, но вместе с тем пропадает уверенность в том, что ты абсолютно защищен. И тогда неминуемо приходят страхи и сомнения. Именно так ощущал себя человек Возрождения.

Это наиболее ярко выражено в творчестве величайшего художника, скульптора и архитектора, второго после Леонардо титана Возрождения, Микеланджело Буонарроти (1475–1564). Он единственный из великих художников Ренессанса прожил долгую творческую жизнь, почти 90 лет, и ни минуты не прошло в его жизни просто так. Он был полной противоположностью Леонардо. Они всегда чувствовали себя соперниками, и не просто творческими соперниками – это была настоящая вражда. Но вместе с тем космизм и титанизм Ренессанса именно в творчестве Микеланджело обрели свои настоящие и поистине трагические черты.

* * *

Микеланджело вдохновляли греческие статуи. Обнаженное тело, считал он, – главный предмет искусства. В этом он явный последователь античной эстетики. Но если идеалом античных греков был прекрасный, совершенный, абсолютно безмятежный человек, и именно в спокойствии, в этом безмятежном покое они находили высшее проявление его божественности, то совершенно другими мы видим героев Микеланджело.

Одно из величайших творений Микеланджело – «Давид» (1501–1504). Художник создал его в 26-летнем возрасте. 8 сентября 1504 года «Давид» был поставлен перед ратушей во Флоренции, у палаццо Веккио. С тех пор пятиметровое изваяние стало восприниматься как символ Флорентийской республики[26]. Царь Давид – библейский герой, ему посвящены многочисленные произведения многих жанров и эпох. Он любим всеми, оставил замечательную книгу псалмов. Пусть не все псалмы написаны им, но поэт он был потрясающий. Причем он никогда не скрывал своих грехов. Это само по себе замечательно в Библии, там никогда никто не прячет своих недостатков, не старается выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

Давид у Микеланджело – юноша, почти подросток. Младший сын в своей семье, пастушок, который вошел в историю как великий полководец, воин, государственный деятель, поэт, музыкант – и предок Иисуса Христа. Он запечатлен перед поединком. Вот он только что сказал Голиафу: «Ты идешь против меня с мечом и копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Господа Саваофа» (1 Цар. 17: 45). Давид здесь абсолютно свободный, спокойный, уверенный в себе и в Боге, в своей правоте и грядущей победе. Микеланджело изобразил материализованную волю, мужественную мощь свободного человека – и это было так близко гражданским идеалам флорентинцев.

Потом скульптор уже так не творил, его герои более поздних лет существуют мучительно, как бы в полусне-полуяви. Микеланджело действительно был мучеником – в том смысле, что у него была трудная жизнь. Все время приходилось ему преодолевать препятствия. У него был жестокий, строптивый отец. Потом он боролся с не менее строптивым папой Юлием II. Затем – длительная борьба с наследниками понтифика за осуществление его гробницы. Уже на склоне дней – конфликт с Антонио да Сангалло и его приверженцами при работе над проектом собора святого Петра. Личные страдания и муки художника отразились и в скульптуре, и во фресках, и в поэзии. У героев Микеланджело часто мучительные ракурсы, кажется, что косная материя камня снова засасывает их назад, они пытаются вырваться из нее, и им это не вполне удается. Человек корчится, его сила сломлена. Почему в искусстве Ренессанса, который считается самой великой эпохой в истории культуры, муки больше, чем радости, в отличие от людей древности? Я думаю, потому, что это первое отступничество от Бога. Гимн человеку – великая иллюзия Ренессанса.

* * *

«Страшный суд» (1535–1541), написанный Микеланджело по заказу папы Климента VII для Сикстинской капеллы Ватиканского дворца, – грандиозное, ни с чем не сравнимое произведение. Оно ярчайшим образом свидетельствует о том христианстве, которое исповедовали люди Ренессанса. Лучше В. Н. Лазарева я эту фреску не опишу: «Христос, поднявший в грозном жесте правую руку, скорее походит на Зевса Громовержца, чем на христианского Бога. Здесь ангелов не отличишь от святых, грешников от праведников, мужчин от женщин. Всех их увлекает один неумолимый поток движения, все они, извиваясь, корчатся от охватившего их ужаса и страха. Этому движению придан вращательный характер, и у зрителя не остается сомнений, что связками, гроздьями тел управляет какая-то свыше их стоящая сила, которой они не могут противодействовать»[27].

Воздействие Микеланджело на современников было огромным, но подражать такому искусству никто не мог. Он сам говорил: «Многих из вас мое искусство сделает дураками!» Действительно, этот темперамент нельзя скопировать. «Он непреодолимо покорял и увлекал за собою всех, но научил немногих; для большинства его влияние было пагубно», – пишет о Микеланджело немецкий историк искусства Вёльфлин. Но, собственно говоря, почему обязательно нужно создавать школы? Кто-то создает школы, как Караваджо или Рембрандт. А кто-то стоит одиноко и становится маяком для последующих поколений, хотя и последующие поколения не смогли ничего подобного создать.

* * *

Микеланджело был еще и крупным поэтом. Вот как передает он в одном из сонетов свое представление о Боге:

Кто создал все, Тот сотворил и части —
И после выбрал лучшую из них,
Чтоб здесь явить нам чудо дел Своих,
Достойное Его великой власти…

Не меньше «Страшного суда» в Сикстинской капелле знаменита роспись ее потолка. Во-первых, это невероятная по объему работа – трудно представить, что вся она сделана одним человеком, который в результате потерял здоровье. Во-вторых, в изображениях на сводах Сикстинской капеллы отразилась гениальная творческая находка Микеланджело.

Глядя на эти росписи, мы можем убедиться, что великие художники Ренессанса были незаурядными богословами, они не просто выполняли некое поручение от пап или герцогов – они имели свой собственный взгляд на мироздание.

Роспись представляет собой библейскую историю от первых дней творения и состоит из больших композиций: «Создание планет и светил», «Сотворение человека», «Грехопадение», «Потоп» и других. Микеланджело воспользовался учением неоплатоников о постепенном восхождении души к Богу и отобразил процесс сотворения мира в обратном порядке, то есть показал, как душа исходит от Бога (творение), покидает рай (грехопадение) и потом ищет, как обрести дорогу к Богу (пророки и сивиллы). Человек начинает искать смысл своего существования, утратив связь с Богом, и в этом поиске он заново обретает себя, восстанавливает эту связь, как бы заново рождается. Конец становится началом. Не случайно самые первые сцены творения на потолке смыкаются со сценой Страшного суда на восточной стене. Само расположение сцены Страшного суда не на западной стене, как это было принято, а на восточной о многом говорит. Страшный суд – это завершающий аккорд мировой истории, но он же и преддверие нового мира, грядущего Царства Божия.

* * *

Мы уже говорили о мучительных позах микеланджеловских скульптур. Вот, например, его гробница Медичи (1520–1534) в Сан-Лоренцо во Флоренции («День и ночь» с фигурой Джулиано Медичи, «Утро и вечер» с фигурой Лоренцо Медичи) – Микеланджело отразил здесь трагедию своего города, своей страны, которую пришлось пережить и ему: войны, раздоры, разграбление протестантами католических святынь. Художник тяжело пережил разгром Флоренции и был вынужден бежать.

Фигуры олицетворений Дня и Ночи, Утра и Вечера лежат в невероятно неудобных позах. Могучие тела как будто скатываются с саркофагов, сразу возникает желание их поддержать. Эти изломанные позы – предощущение барокко. А скульптуры обоих Медичи совершенно лишены всякого портретного сходства, оно абсолютно не интересовало автора. Обратите внимание, это тоже одна из особенностей портретного языка эпохи Ренессанса: важно не внешнее сходство, а то, что это почти античный герой, воин, государственный деятель. Скульптура выражает внутреннее состояние человека.

Скульптурные эскизы для гробницы папы Юлия II (1505–1545) полны пессимизма, но одновременно в них видна усиливающаяся религиозность. В этих скульптурах поражают усталость, меланхолия, тревога, граничащая с отчаянием. Микеланджело выражает в скульптурных образах свою муку, и весь этот ансамбль – противостояние жизни и смерти. Фигуры помещены в тесные ниши, как будто стиснуты ими. Ощущается состояние неполноценности, надломленности, несмотря на телесную мощь. Свое внутреннее состояние художник спрятать не мог.

* * *

Самое трогательное и трагическое произведение Микеланджело – «Пьета» (1498–1500). Эта скульптура находится в соборе святого Петра – он огромен, в нем всё «слишком». Такое отсутствие чувства меры было свойственно людям Средневековья и даже Раннего Ренессанса. Собор святого Петра – это чрезмерное выражение любви к Богу и Его благочестивого почитания. Внутреннее пространство, купол – все чересчур огромно, и вот в этом громадном соборе стоит маленькая скульптурная группа, фигуры в натуральный размер. Там этот контраст особенно поражает. Вот юная прекрасная Мать и на коленях у Нее бездыханное тело Сына, тоже молодого и прекрасного. Ты видишь – это же самое главное событие всей нашей жизни: снятие с Креста, оплакивание Иисуса Христа, нашего Господа! При этом необыкновенно трогательна скорбь юной Матери. Фигуры образуют пирамиду, устойчивую и законченную, несмотря на то что заметны и черты, не свойственные Ренессансу, – необычайно сильный ракурс головы, вывернутое плечо, некоторая асимметрия, большое внутреннее напряжение.

Здесь, в этом произведении, мастер как бы прощается с жизнью. Эта скульптура свидетельствует об особом отношении людей Возрождения к смерти: если в Средние века об умершем говорили: «Он умер – стал беспечален», то в эпоху Ренессанса о нем скажут: «Его настиг злой рок».

Вот как о «Пьете» пишет В. Н. Лазарев: «Мария, держащая на коленях мертвого Христа, изображена здесь не по летам молодой. Ее прекрасное лицо дышит скорбью, но в нем нет и тени отчаяния. Гибель сына она воспринимает как осуществление предначертанного судьбой. И горе ее столь безмерно и велико, что оно перерастает из личного горя в горе всего человечества. С необычайным искусством объединил Микеланджело две перекрещивающихся фигуры в неразрывную группу, сумев так скомпоновать фигуру Христа, что она не выходит за пределы замкнутого силуэта, обладающего большой пластической выразительностью. Хитон и плащ Марии, ложащиеся красивыми складками, оттеняют наготу беспомощного, хрупкого, тонкого тела Христа»[28].

В конце жизни земная красота утратила для Микеланджело то значение, которое он придавал ей в молодые годы. «Поздно, – как он сам писал, – начинает душа любить то, что не видит глаз». Не видит глаз, понимаете! Он понял к концу жизни, что главное – это то, что скрыто от нас, от нашего глаза, а вовсе не то, что лежит на поверхности. Новый поворот к духовности привел Микеланджело к поиску нового художественного языка. Теперь уже не живопись и скульптура, а быстрый рисунок, графика могли справиться с теми новыми задачами, которые он себе ставил.

Последние годы жизни Микеланджело – это годы утраты надежды, потери друзей, близких, полное одиночество. Умер художник в Риме в возрасте 89 лет. И погребен в родном городе в церкви Санта-Кроче.

Закончить о Микеланджело хочется его же собственным сонетом.

И высочайший гений не прибавит
Единой мысли к тем, что мрамор сам
Таит в избытке, – и лишь это нам
Рука, послушная рассудку, явит.
Отрадней спать, отрадно камнем быть.
О, в этот век, унылый и постыдный,
Не знать, не чувствовать – удел завидный.
Прошу, не смей меня будить.
Хочу хотеть того, что не хочу.
Но отделен огонь от сердца льдиной,
Он слаб; чертой не сходно ни единой
Перо с писаньем: лгу – но не молчу,
Казнюсь, Господь, что словом ввысь лечу,
А сердцем пуст; ищу душой повинной,
Где в сердце вход, куда влилось стремниной
В него добро, да гордость отмечу.
Казнюсь, Господь, что словом ввысь лечу,
А сердцем пуст; ищу душой повинной,
Где в сердце вход, куда влилось стремниной
В него добро, да гордость отмечу.

Такой покаянный сонет. Ничего хорошего художник не находит в самом себе. Он считает, что добро вливалось в него, в его сердце, но превратилось в одну лишь гордость. Ему кажется, что его покинул Бог. Но, может быть, это он сам Его покинул?

Божественный Санцио и массовая культура

Рафаэль Санти (1483–1520) – самый молодой и самый гармоничный художник Высокого Возрождения, проживший очень короткую, но необычайно плодотворную жизнь.

Если Леонардо жил на 30 лет больше и оставил очень мало законченных произведений, Микеланджело прожил почти до 90 лет и осуществил все свои замыслы, но в каких-то мучительных формах, то Рафаэль за всего-навсего 37 лет воплотил все свои задуманные произведения. Он был не из тех художников, которые призваны передавать человеческие страсти и драмы. Его гений воспевал героев, полных благородного спокойствия и гармонии.

Еще при жизни его обожали почитатели и называли «божественный Санцио».

Рафаэль породил огромное количество последователей и подражателей, и это в результате сослужило ему плохую службу, потому что привело к созданию того, что в некотором смысле можно назвать массовой культурой. Ему, в отличие от Микеланджело, вполне можно было подражать.

Как-то мы снимали документальный фильм, тема была предложена авторами – «Рафаэль и массовая культура». Сначала это название меня повергло в недоумение, а потом я подумала, что действительно, он очень легко поддается копированию. Даже типичная советская живопись в чем-то его напоминает: массовые шествия колхозниц со снопами и шахтеров с отбойными молотками. Это была любимая форма советского искусства – демонстрация всеобщего счастья и благополучия, так же, кстати, как и в искусстве Третьего рейха. Все это – конечно, совершенно с другим содержанием, с другим наполнением – взято у Рафаэля. Но он тут не виноват. Его массовые шествия посвящены совершенно другому.

Рафаэль родился в Урбино, в то время это был центр художественной культуры Италии. Отец его был придворным живописцем, поэтому у Рафаэля с детства была возможность обучаться рисованию. В 1500 году он поехал в Перуджу и поступил в мастерскую Перуджино, художника очень уважаемого, где проучился четыре года. В 1504 году перебрался во Флоренцию. До сих пор меня поражает, и я никак не могу найти ответа, почему, учась всего четыре года, художники Возрождения, даже не гениальные, становились совершенными мастерами? Почему теперь художники учатся всю свою жизнь и ничего похожего на то мастерство не обретают?

Рафаэль поразительно рано овладел блестящей техникой изобразительного искусства. После Перуджино он учился и у Микеланджело, и у Леонардо, но при этом никогда никому не подражал, всегда шел своим, последовательным и прямым, в отличие от своих учителей, путем. И, как и все великие мастера Высокого Возрождения, он был чрезвычайно разносторонним: он и живописец-монументалист, и замечательный портретист, и архитектор.

При упоминании имени Рафаэль мы вспоминаем, конечно, прежде всего его прекрасных «Мадонн». Совсем юным он написал «Мадонну Конестабиле» (1502–1504). Правда, точно неизвестно, он ли это, но, скорее всего, действительно он, потому что это гениальная работа. Картина написана в излюбленной им форме «тондо», то есть круга, она очень небольшого размера, примерно 50 на 50 сантиметров. Возникает ощущение, что мы видим ее через линзу, чуть-чуть выпуклую. Силуэты Матери и Младенца нежны, спокойны, гармоничны. Они не льнут друг к другу, как, например, на любимой нами Владимирской иконе, но чувство любви буквально пронизывает картину. Это какое-то истинное воплощение юности, красоты, целомудрия. Эта картина удивительно «тихая», она погружает в молчание. Интересно, что Младенец, так же как потом у Сикстинской Мадонны, готов выскользнуть из рук Матери. Но здесь Она без всякой тревоги смотрит на это.

А вот в «Сикстинской Мадонне» (1513–1514) мы видим, как Ей тяжело и страшно. Эта картина написана через десять лет, уже зрелым художником, и мы получаем совсем другое впечатление. Меня, правда, здесь немного раздражает театральность действа: распахнутый занавес, взбитые, как крем, облака, эти ангелочки-путти, папа и святая Варвара, которые как бы представляют нас Мадонне или Ее нам. Хочется сосредоточиться только на ликах Матери и Младенца, убрав все остальное. Мадонна здесь – простая крестьянская девушка. Она несет Младенца, и впечатление такое, что Она несет Его, подчиняясь чужой воле, зная, что Ей придется Его отдать. Она вынуждена идти, какая-то сила влечет Ее к нам, а мы готовы Его принять, чтобы впоследствии – растерзать, распять. У меня ощущение, что Она предчувствует это, в Ее глазах на таком трогательном девичьем личике – трагизм, в них все смешалось: нежность, любовь и страх. Мне кажется, что каждый, кто смотрит на это лицо, должен испытывать ужасные угрызения совести, потому что мы недостойны принять такой дар.

Лицо Младенца не по-детски серьезно. Вот как это написано – непонятно! Ведь и у Леонардо, и у всех художников Возрождения есть прелестные младенцы – пухленькие, абсолютно натуральные младенцы. А здесь – не просто Младенец, но действительно Христос смотрит из детского лика. Этот драматизм, который есть в лице и фигуре Матери и Младенца, просто разрывает сердце.

А что касается антуража, особенно этих путти… Я вспоминаю: как-то еду по шоссе и вдруг вижу огромный рекламный щит, на нем голубое небо с пышными облаками, внизу эти путти, а на пустом пространстве неба надпись: «Неба хватит для всех. Калужское похоронное бюро». Сейчас, когда я смотрю на Сикстинскую, я не могу этого забыть. Бедный Рафаэль!

* * *

Начиная с 1508 года при дворе пап Юлия II и Льва X в Риме Рафаэлем были созданы грандиозные монументальные композиции, в частности росписи апартаментов папы, так называемые «Станцы». Это многофигурные фрески на стенах трех залов – те самые «шествия», которые потом появились в советской живописи. Только относитесь к фрескам Рафаэля без всякой иронии, потому что они действительно прекрасны.

Темы этих фресок – богословие, философия, поэзия и юриспруденция. Рафаэль удивительно гармонично нашел единство между архитектурой залов и иллюзорным пространством живописи: каждая фреска продолжает внутреннее пространство и как бы выводит зрителя за пределы помещения, куда-то в природу. Вообще люди эпохи Ренессанса не любили дикую природу, они ее как будто побаивались и предпочитали смотреть на нее из окна или в проем двери, издалека. Они были людьми городской культуры и любовались природой, когда она была архитектурно обрамлена.

Как и другие великие мастера Ренессанса, в своих фресках Рафаэль стремился к синтезу христианской и античной культур. Ему, пожалуй, единственному из великих удалось этого достичь. Хотя, может быть, у некоторых мастеров так называемого второго ряда – например, Беллини или Фра Беато Анджелико – это тоже есть. Но почему-то этот синтез не получался у других гениев Возрождения – возможно, потому, что гении, кроме всего прочего, вносят в произведение очень много личного.

Самая совершенная из фресок Рафаэля – «Афинская школа» (1511). Она изображает афинских философов и поэтов – они, спускаясь с лестницы, беседуют друг с другом. Здесь шествие оправдано. В образе Платона Рафаэль изобразил Леонардо да Винчи. В Гераклите угадываются черты Микеланджело. Есть там и автопортрет – справа, на втором плане, такой юный, прекрасный – это сам художник. Считается, что эта фреска – вершина творчества Рафаэля.

В замечательной книге «Образы Италии» П.П. Муратов писал так: «„Афинская школаа показывает, что золотой век искусства был наконец действительно обретен, когда волшебный дар ритмической композиции мог соединиться с благородной и свободной темой. <…> Поразительная легкость всех групп и фигур является первым впечатлением от этой грандиозной композиции. <…> Гениальность Рафаэля не умаляется тем обстоятельством, что закон, которому подчинена композиция, может быть точно выражен геометрической фигурой разомкнутого внизу круга»[29]. И еще Муратов пишет там же: «Рафаэль выше всего там, где он суммирует какие-то общие человеческие представления. Объективная правильность как-то сразу далась его образам христианской церкви и античной философии. В этой особенности его говорить со всеми и обо всем на языке, понятном каждому… справедливо полагают причину его мировой славы»[30]. Так считает Муратов – не профессиональный искусствовед, но знаток искусства, глубоко его чувствовавший. Может быть, так и есть. Я понятия не имею, как можно «говорить со всеми обо всем и быть понятным каждому». Наверное, это какая-то особая гениальность. Мой собственный опыт говорит о том, что тебя почти всегда понимают превратно, ведь у каждого человека свой взгляд на вещи, и найти общий язык со всеми практически невозможно. Но, может быть, как раз Рафаэлю был дан этот дар, потому что он стремился к божественной гармонии.

* * *

Как мы уже говорили, художникам Высокого Возрождения одинаково близки были и библейские сюжеты, и мифологические, античные. До этого приоритет всегда был за библейскими сюжетами. Дальше, в XVIII веке – времени Просвещения и атеизма – библейский сюжет почти исчезнет из искусства. А в XIX веке, например, для российской Академии художеств библейские сюжеты и античные мифы были так же, как в эпоху Возрождения, совершенно равноценны. Наверное, это говорит о том, что в живописи происходит постепенная утрата самой темы отношений человека и Бога.

Мироощущение человека эпохи Возрождения таково: он уверен, что в мире нет ничего независимого от его воли, кроме Бога. В сущности, он стремится быть равным Богу. Немало – замахнуться на такое! Он понимает, конечно, что не может быть восхваляемым, как Бог, но вообще он не против себя восхвалять…

А еще в грандиозном наследстве эпохи Возрождения ее художники оставили нам свои лица – свои замечательные портреты. Эти лица вспоминаются в первую очередь, когда мы слышим слова «искусство Возрождения». Они очень разные, но всегда значительные. Вместе с тем они имеют что-то общее, несколько загадочное. Может быть, эта загадка объясняется тем, что художники Высокого Возрождения открыли человечеству смысл и богатство каждой личности, личности интеллектуальной, волевой, – личности, творящей саму себя. Это было свойственно только Высокому Возрождению – эпохе жестокой, коварной, даже циничной, но одновременно полной необыкновенного творческого подъема и жажды познания.

Слово «человек» именно в эту эпоху стало звучать гордо[31]. Но этот гимн личности был, на самом деле, исторической иллюзией. Это была великая мечта, а не реальность. Творческая энергия Ренессанса одинаково служила и злу, и добру. И это стало изменой христианскому призванию искусства, что окончательно проявилось в последующие эпохи атеистического гуманизма и материализма.

Но тем не менее на какой-то миг (с точки зрения вечности), на каких-то несколько столетий человек «поиграл» в свое равенство Богу. Наверное, это важный опыт.

Глава 4
Живописные мистерии и толпа Брейгеля

Мужицкий гений

А сейчас из прекрасной и теплой Италии, где всегда голубое небо и все цветет и благоухает, мы отправимся в холодную, сырую, плоскую, как тарелка, страну, где вся земля лежит ниже уровня моря, поэтому постоянна опасность наводнений. Я говорю про Голландию. Это совсем другой мир. Если вы когда-нибудь жили в подобном месте (а я жила – несколько месяцев на острове в Северном море, в Германии), то вы можете понять голландцев. Мой остров тоже был ниже уровня моря, окружен дамбой, море – кругом и рядом, но вы его не видите, и это очень мучительно. И тем не менее Голландия дала великих художников, и они в каком-то смысле нам ближе и понятнее – возможно, из-за отсутствия этих немыслимых красот, среди которых имели счастье жить итальянцы. И у нас, и у голландцев – суровая жизнь в суровом климате.

Мы поговорим об одном представителе голландского искусства, но зато настоящем гении – о Питере Брейгеле Старшем, по прозвищу Мужицкий (1525–1569). Он оказался родоначальником большой семьи, в которой были еще художники – два Яна и два Питера Брейгеля. Однако Брейгель Старший был единственный в своем роде. В этом я убедилась, когда попала на выставку Брейгелей[32], которую несколько лет назад привозили в Москву. Младших Брейгелей по художественному языку не отличишь от Питера-родоначальника, но у них не увидишь той глубины содержания, которого достигает он.

Картины Питера Брейгеля Старшего можно назвать мистериями. Мистерии, этот жанр своеобразного религиозного театра, возник в эпоху позднего Средневековья. Нам сразу вспоминаются рождественские ковчеги-вертепы, которые очень распространены на Западе, в католическом мире. Бродячие артисты разъезжают по городам и весям, разыгрывая небольшой спектакль на библейские сюжеты, в нравоучительной форме – это очень забавно и поучительно. В представлениях постоянно сталкивались религиозная мистика и житейский реализм, когда религиозность сводится до уровня нашей повседневности, как, например, в евангельской притче о потерянной драхме (см. Лк. 15: 8-10). Есть какое-то очарование, когда представление делает нас с вами участниками тех великих событий. В этих мистериях и в произведениях живописи, которые можно им уподобить, нет котурн[33], как у художников Высокого Возрождения, – персонажи мистерий, говоря о Боге, не становятся выше нормального среднего человека, они стоят на какой-то житейской позиции и тем самым делают Библию книгой для нашего повседневного быта.

По сути дела, творчество таких художников, как Питер Брейгель, Ян Брейгель и Босх, вполне мистериально.

* * *

Брейгеля принято относить к Позднему Ренессансу, а это означает, что мы могли бы ожидать от него обращения к классике, к прославлению человеческой личности, как у его итальянских современников. Но этого нет. Как нет и пантеизма, который во многих странах пришел вместе с антропоцентризмом на смену средневековому теоцентризму. Пантеизм – это представление о том, что Бог разлит везде, во всей природе. Возможно, в картинах Питера Брейгеля кто-то и усмотрит отголоски этого учения. Его ландшафты полны удивительного Богоприсутствия, но это только еще больше подчеркивает жалкость и безумие человеческого муравейника.

Герой Брейгеля – это толпа. Если вы будете вглядываться в отдельные лица этой толпы, вы ничего интересного там не увидите, лица людей часто заурядны и очень похожи друг на друга. Но толпа – не статичная, она все время движется, на картинах постоянно что-то происходит. То соотечественники Брейгеля катаются на коньках по голландским каналам, то они дерутся между собой, то празднуют, то изображают какие-то пословицы и поговорки.

В общем, идеи итальянских художников Высокого Возрождения были абсолютно чужды Питеру Брейгелю, как и проблемы борьбы католицизма с протестантизмом, хотя он жил в эпоху горячих конфессиональных споров. Он совсем другой художник. Это, кстати, проявляется и в том, что, в отличие от знаменитых итальянцев, он остался «немым»: не оставил никакой переписки, не рисовал портретов жены и детей, даже его достоверных автопортретов мы не знаем. Есть несколько изображений, претендующих на автопортретность, но они не имеют сходства между собой.

Можно с уверенностью сказать, что Брейгель не только не воспринял итальянский гуманизм, но и даже как бы противостоял ему. По сути дела, все его творчество – антиутопия. В какой-то степени творчество художников Высокого итальянского Возрождения – это все-таки утопическое творчество, оно очень высоко возносит человека над обычной жизнью. Страдающие атлеты и титаны Микеланджело – выше нормального, обычного, заурядного человека. У Брейгеля – ничего подобного, Брейгель – художник обывателей. Он как бы развенчивает возвышенных героев, но это развенчание наполнено не сарказмом, как могло быть, скажем, у Леонардо, а наоборот – жалостью и состраданием, даже теплотой и любовью, то есть истинно христианскими чувствами.

Мне кажется, что Брейгель и мастера его круга гораздо ближе к христианству, чем художники Высокого Возрождения. Они остались верными традициям своих замечательных предшественников, таких голландских гениев, как Рогир ван дер Вейден или Ван Эйк.

Интересно, что Брейгель в начале своего творческого пути посетил Италию, даже прожил там два года. Он встречался с Микеланджело и, возможно, даже учился у него, посещал мастерские других художников. Но об этом мы почти ничего не знаем. Зато известно, что больше всего из всей этой поездки его поразили Альпы. Это понятно – ведь он был жителем равнинной земли и вдруг увидел величественные горы, которые потом стали обязательным компонентом его произведений – в его пейзажах горы появляются регулярно, хотя в Голландии гор днем с огнем не найдешь. В этих горах он увидел нечто большее, чем чудеса природы. Он ощутил величие, присутствие Божественного творческого духа, вечного, неизменного, и отныне во всех его картинах это Божественное начало существует как прекрасный молчаливый фон для людского муравейника.

Два космоса

Питер Брейгель жил в Антверпене. Что такое Антверпен? Это был (и остается, по-моему) настоящий Вавилон – богатый, роскошный, развращенный. Художник изобразил его в своей знаменитой картине «Вавилонская башня» (1563), где гигантское сооружение отбрасывает тень не на землю, а на небо. В этой картине с поразительной скрупулезностью изображена вся человеческая деятельность, все, чем гордится и чванится человеческое сообщество. Вообще Вавилонская башня – это стремление ввысь, стремление достичь небес, Бога. И что из этого вышло, вы знаете из Библии: Богу не надо было метать громы и молнии, достаточно просто дать людям разные языки, и как только они перестали понимать друг друга – все, строительство стало невозможным, башня начала разваливаться. Брейгель это и показывает: с одной стороны ее еще строят, а с другой она уже разрушается. Но там есть удивительные детали. Например, в одном уголке стоит рабочий и из горсти кормит крошками хлеба какую-то желтенькую птичку…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Протоиерей Александр Мень (1935–1990) – православный священник, известный миссионер, библеист, просветитель, переводчик, писатель. Был зверски убит 9 сентября 1990 года неизвестными. Лилия Ратнер стала духовной дочерью отца Александра в последние годы его жизни.

Вернуться

2

Речь идет об Элии Белютине (1925–2012), руководителе художественной студии «Новая реальность». Работы студийцев, среди которых была и Лилия Ратнер, экспонировались в 1962 г. на знаменитой выставке в Манеже, разгромленной H. С. Хрущевым.

Вернуться

3

Картина И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года».

Вернуться

4

Из стихотворения Б. Пастернака «Август».

Вернуться

5

Я не являюсь специалистом по Древнему Египту и античности, однако тему искусства нельзя не начать с этих цивилизаций. В этой книге мы коснемся их пунктиром, в самых общих чертах. (Примеч. авт.)

Вернуться

6

Зубов А. Б. Лекции по истории религий, прочитанные в Екатеринбурге. М.: Никея, 2009. С. 65.

Вернуться

7

Известное высказывание немецкого философа Иммануила Канта (1724–1804) в его работе «Критика практического разума»: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

Вернуться

8

Выражение «ходить перед Богом» употребляется в Ветхом Завете многократно. Например, см.: Быт. 5: 24; Мих. 6: 8; Иер. 7: 23.

Вернуться

9

Египетскую историю принято делить на три периода: Древнее царство (с 5-го до конца 3-го тысячелетия до н. э.), Среднее царство (с конца 3-го до начала 2-го тысячелетия) и Новое царство (с XVI по XI в. до н. э.).

Вернуться

10

Каннелюра – вертикальный желобок на стволе пилястры или колонны.

Вернуться

11

Роден Огюст (1840–1917) – знаменитый французский скульптор, автор «Мыслителя», «Поцелуя», «Граждан Кале» и других шедевров.

Вернуться

12

Пс. 8: 5–7.

Вернуться

13

«Лаокоон» – скульптурная группа, выполненная мастерами родосскои школы – Агесандром, Полидором и Афинодором. Сюжет этого произведения взят из мифов о Троянской войне. Жрец Лаокоон предупреждал сограждан об опасности перенесения в Трою оставленного греками деревянного коня. За это Аполлон, покровительствовавший грекам, наслал на Лаокоона двух огромных змей, которые задушили жреца и двух его сыновей.

Вернуться

14

Туринская плащаница – христианская реликвия, четырехметровое льняное полотно, в которое, по преданию, Иосиф из Аримафеи завернул тело Иисуса Христа после его крестных страданий и смерти (Мф. 27: 59–60). В настоящее время хранится в соборе святого Иоанна Крестителя в Турине.

Вернуться

15

Ассист (от лат. assist – присутствующий) – в иконописи штрихи из сусального золота или серебра на складках одежд, перьях, крыльях ангелов, на скамьях, столах, престолах, куполах, символизирующие присутствие Божественного света.

Вернуться

16

См.: Мф. 17: 1–6; Мк. 9: 1–8; Лк. 9: 28–36.

Вернуться

17

Исихазм (от др.-греч. ἡσυχία – спокойствие, тишина, уединение) – христианское мистическое мировоззрение, древняя традиция духовной практики. В данном контексте речь идет об исихазме как об особой практике «умного делания», ядром которой является непрестанное творение в уме молитвы Иисусовой, а целью – уподобление Христу, видение Фаворского света и обожение. В XIV в. исихазм распространился на Руси.

Вернуться

18

В последние годы появились исследования, которые доказывают, что Андрей Рублев не является автором Звенигородского Спаса. См., например: http://www.pravmir. ru/kak-issledovali-ikonyi-zvenigorodskogo-china/

Вернуться

19

От лат. Roma – Рим.

Вернуться

20

От греч. βασιλική – дом базилевса, царский дом. В дохристианские времена базилики были общественными зданиями, где проводили судебные процессы, гражданские собрания, решали финансовые вопросы, торговали и т. д.

Вернуться

21

По просьбе владимирского князя Андрея Боголюбского (ок. 1111–1174) германский император Фридрих Барбаросса прислал на Русь итальянских каменщиков, которые возводили здесь соборы и украшали их каменной резьбой.

Вернуться

22

Нервюра (от фр. nervure – жилка, прожилка) – выступающее ребро готического каркасного крестового свода. Нервюры в совокупности с системой контрфорсов и аркбутанов позволяют облегчить свод здания, распределив тяжесть на отдельные точки стены.

Вернуться

23

Когда я думаю о роли света в храмовой архитектуре, я вполне представляю, как современная компьютерная графика может украсить церковь. И это будет лучшее применение новых технологий. Например, вот входит человек в темный храм, ничего не видно. Вдруг луч высвечивает икону или витраж, или появляется какое-то видеоизображение иконы… Потом другой луч, третий, а потом все сияет, все пространство заливается светом, и ты просто не можешь не сказать: «Слава Тебе, показавшему нам Свет!» Я уверена, что это будет, потому что на каждом этапе люди придумывают что-то новое, и даже в церковном искусстве нет ничего окончательного. (Примеч. авт.)

Вернуться

24

См. Мф. 25: 14–30.

Вернуться

25

Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. М.-Л.: ACADEMIA, 1933.

Вернуться

26

Сейчас подлинный «Давид» стоит в галерее Академии изящных искусств во Флоренции, на площади – копия.

Вернуться

27

Лазарев В.Н., Гращенков В.Н. Микеланджело. Жизнь. Творчество. М., 1964. С. 82.

Вернуться

28

Лазарев В. К., Гращенков В. Н. Указ. соч. С. 18.

Вернуться

29

Муратов П. П. Образы Италии. М.: Республика, 1994. С. 253.

Вернуться

30

Там же. С. 252.

Вернуться

31

Л.Н. Ратнер отсылает к широко цитируемой в советские времена фразе из пьесы «На дне» (1902) Максима Горького: «Человек… это звучит гордо».

Вернуться

32

Выставка проходила в ГМИИ им. Пушкина в 2015 г.

Вернуться

33

Котурны – обувь на высокой платформе; использовались актерами античного театра при исполнении трагических ролей, они зрительно увеличивали рост актера, делали его поступь величавой, как это и подобало персонажам трагедий.

Вернуться