Воспоминания
Автобиографическая повесть
Юрий Берков

© Юрий Берков, 2023

ISBN 978-5-4493-1795-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЮРИЙ БЕРКОВ

ВОСПОМИНАНИЯ

(автобиографическая повесть)

Мой путь в морской СПЕЦНАЗ

Малая ПЛ пр. 865 «Пиранья»

2011г.

Это автобиографическая повесть человека, родившегося в Ленинграде, ребёнком пережившего блокаду, окончившего среднюю школу, потом Высшее Военно-морское училище радиоэлектроники им. А. С. Попова.

И так сложилось, что после окончания училища он попал служить в Разведку ВМФ. Сначала на Северный флот, на корабль радиотехнической разведки, а затем в Научно-исследовательский институт Министерства обороны, в подразделение, работающее на морской СПЕЦНАЗ. Именно морскому СПЕЦНАЗ-у автор и посвятил большую часть своей жизни.

Но в книге речь идёт не только о СПЕЦНАЗ-е, а и о людях, с которыми автор встречался на своём жизненном пути, об их характерах, взаимоотношениях и о различных жизненных ситуациях, участником или свидетелем которых он был.

П Р Е Д И С Л О В И Е

СПЕЦНАЗ – это глубоко засекреченные боевые подразделения специального назначения, выполняющие задания в особо сложных условиях, в тылу врага или на острие десанта.

Бойцы СПЕЦНАЗ-а – это профессионалы высокого уровня, способные достигать победы не числом, а уменьем, применяя внезапность, хитрость и боевое мастерство.

Морской СПЕЦНАЗ отличается от армейского тем, что может успешно действовать не только на суше, но и на море, в воде и под водой. Это всем известные боевые пловцы или водолазы-разведчики.

Они могут скрытно выходить на берег, чтобы вести разведку или уничтожать вражеские объекты. Они могут взрывать корабли в военно-морских базах, грузовые суда в портах, минировать фарватеры и узкости. Они могут разведывать участки высадки морского десанта и бороться с вражескими подводными диверсантами.

Автор книги более 40 лет посвятил созданию специальной подводной техники и водолазного снаряжения для морских подразделений СПЕЦНАЗ-а. Освоил водолазное дело, участвовал в испытаниях новой техники, в учениях на флотах, разрабатывал боевые документы и знает морской СПЕЦНАЗ не понаслышке.

По понятным причинам автор не смог подробно остановиться на специальной подводной технике, её тактико-технических характеристиках и способах боевого применения, но всё же читатель узнает для себя много нового, особенно о Разведке ВМФ и СПЕЦНАЗ-е советского периода.

Глава 1. Откуда мы родом?
1

Мой дед по материнской линии, Фёдор Семёнов, родился и жил в Питере. Он имел шестерых дочерей: Катю, Шуру, Любу (от первого брака) двойняшек Тоню и Лизу, и самую младшую – Наташу (от второго брака). Наташа родилась в 1908г. Она – моя мать, остальные – тётки. Своего деда я никогда не видел. Он умер ещё до революции от сердечной астмы, когда моей матери было около 7 лет.

Фёдор Семёнов, 1915 г.

Моя бабушка (мать моей матери) умерла ещё раньше, во время очередных родов. О ней я ничего не знаю, кроме того, что работала она прачкой. Дед же работал истопником в ка- ком-то учреждении (тогда в Питере везде было печное отопление), а вечерами подрабатывал, разнося по квартирам вязанки дров (в основном на верхние этажи). Жизнь без жены с шестью несовершеннолетними дочерьми на руках была очень тяжёлой. Дед подорвал здоровье от непосильной работы и тяжело заболел водянкой, а всех детей отдали в церковный приют, который после революции стал детским домом.

2

Отцовская линия у меня начинается на Украине, на Южном Буге, в селе Ново-Григоривка, Вознесенского района, Николаевской области. Там до 1933 гг. проживало несколько семей Берковых или Берко, как их называли местные жители на украинский манер. Потом, в связи с жесточайшей засухой в 1932 и 1933 годах и Великой отечественной войной 1941 – 1945 гг. этих семей не стало. Кто умер от голода, кто уехал, кто погиб на войне.

Я был в этом селе в 1979 г. вместе с братом отца – дядей Андреем и сестрой отца – тётей Паней (Пелагеей). Они показали мне дом, в котором родились, потом мы прошлись по селу и от местного жителя узнали, где живёт последний из рода Берковых (Берко) – Григорий. У него-то, за бутылкой хорошего вина, я и узнал историю нашего рода.

Сёстры Семёновы в церковном приюте. Рядом с матерью-игуменьей моя мать (самая младшая, Ната).

Оказывается, наш род во времена правления Екатерины II жил на Орловщине (в Орловской губернии). Все были крепостными крестьянами (земледельцами, скотоводами), все работали на помещика. Там время от времени вспыхивали крестьянские восстания, бунты. Эти бунты жестоко подавлялись казаками, которых присылала царица. Во время одного такого бунта мой пра-пра-пра-прадед сбил оглоблей казака с лошади и раскроил ему череп. За это полагалась пожизненная каторга, и моему дальнему родственнику пришлось бежать. Он выбрал Южный Буг. В те времена там была вольная жизнь. Туда сбегались все преступники, беглые каторжники, да и крепостные крестьяне, которым надоело гнуть спину на помещиков. Царских властей там поблизости не было, города Вознесенска тогда ещё не существовало и можно было жить, не опасаясь полиции. На Южном Буге были свои порядки, свой жизненный уклад, свои атаманы и старосты, словом – казацкая вольница. Мой пра-пра-пра-прадед прижился там. Постепенно туда перебрались и другие Берковы. Так наш род оказался на Украине и если бы не засуха 1932 – 1933 годов, мои мать и отец никогда бы не встретились.

3

Отец мой, Алексей Емельянович Берков родился в 1912 г. и до 1933 г. проживал в селе Ново-Григорьевка с отцом и матерью в небольшом одноэтажном доме на краю села. Дом стоял на высоком холме, а внизу, метрах в ста протекал Буг, который в этом месте имел излучину. Кроме моего отца в семье были старшая сестра Паня, и старший брат Андрей, а также их отец Емельян Берков и мать Даша (Дарья).

Дарья Беркова, 1938 г.

Во время великой засухи (голодомора) бабушка Даша вместе с дочерью Паней в 1932 г. приехали в Санкт-Петербург и поселились под г. Ораниенбаум, в посёлке Мартышкино, в большом деревянном бараке, куда их временно прописали как работающих на стройке. Через несколько месяцев приехали и Андрей с Алексеем. Но их обоих вскоре забрали в армию. Служили они на флоте, на торпедных катерах.

Через три года тёте Пане и её матери дали постоянное жильё в посёлке Мартышкино, в деревянном доме рядом с костёлом (католической церковью). Дом этот в войну сгорел от зажигательной бомбы. Обо всём этом я узнал от тёти Пани.

Мои будущие отец и мать познакомились в июне 1939г. в Ленинграде, в ЦПКО им. С. М. Кирова.

Мать, (в девичестве Наталья Фёдоровна Семёнова), торговала там газированной водой, а дядя Андрей, его молодая жена Людмила и мой будущий отец Алексей культурно отдыхали. (Дядя, Андрей к этому времени успел жениться и проживал в Ленинграде, на площади жены). Моя мать тоже побывала замужем, но жизнь с первым мужем у неё не сложилась.

Алексей Берков (четвёртый слева, сидит) в период службы на флоте (1935 г.)

Он был красив, речист, любил выпить и гульнуть. Они прожили вместе семь лет и у них родилась дочь Зоя. Мать была женщиной серьёзной, строгой и её не устраивали частые кутежи и отлучки мужа. В 1936 г. он нашёл себе другую женщину и ушёл к ней, забрав дочь. Мать оформила развод. Так, что в 1939 г. она была свободна и подумывала о новом замужестве.

Мой отец сразу приглянулся ей. Симпатичный, общительный и очень покладистый, он не был похож на её первого мужа. Говорил он по-русски с мягким украинским акцентом и был добрейшей души человек. Мать поняла, что с ним можно жить долго и счастливо. Проживала мать на Васильевском острове, на углу 9-ой линии и Среднего проспекта, в маленькой десятиметровой комнате, окно которой выходило во двор и упиралось в стену (в выступ лестничной

Наталья Фёдоровна Семёнова. 1937 г.

клетки). Квартира была коммунальной и имела 11 комнат. Комнату маме дали после выхода её из детского дома и трудоустройства на ткацкой фабрике.

В августе 1939 г. мать и отец поженились, и отец прописался к матери, а в мае 1940 г. родился я, Юрий Алексеевич Берков. Мать с большим удовольствием вспоминала эти счастливые предвоенные годы. У нас была дружная семья, в которой все любили друг друга. В 1941 г. перед самой войной родилась моя сестра Лена.

Таким образом, перед войной бртья Андрей и Алексей Берковы из Мартышкино переехали в Ленинград. В Мартышкино остались тётя Паня и её мама – бабушка Даша.

Братья Андрей и Алексей Берковы (1940г.)

Отец устроился работать мотористом на катер, который плавал по Неве и Ладоге. Дядя Андрей вместе с женой работал в какой-то столовой на кухне, осваивал профессию повара. Тётя Паня строила дом культуры в г. Ломоносове (бывшем Ораниенбауме). Работала штукатуром. Однажды она упала с лесов и сломала позвоночник. Но всё обошлось. Остался лишь небольшой горб на спине. Замуж она так и не вышла.

Глава 2. Война
1

С началом войны моего отца и дядю Андрея мобилизовали. Они попали в Кронштадский флотский экипаж, где проходили начальную военную подготовку. Их готовили к службе на кораблях, однако жизнь у них сложилась иначе. Отец отличился на стрельбище, и его послали на курсы снайперов. А дядя Андрей сумел отличиться в поварском деле, и его оставили при флотском экипаже поваром. Там он и прослужил всю войну, не сделав ни одного выстрела. Он вообще был не прост (в отличие от моего отца) и всё делал обдуманно, с дальним прицелом и выгодой.

Окончив снайперские курсы, отец попал на передовую. Линия фронта в то время уже приближалась к Ленинграду. Мать работала на швейной фабрике. Шила солдатские шинели. Я был в детском саду, а сестра Лена – в яслях. Осенью, в сентябре, кольцо блокады вокруг Ленинграда сомкнулось и начались голод, бомбёжки, артобстрелы. В начале письма от отца приходили регулярно, менялся только номер полевой почты. Потом стали поступать с перебоями, но зато целыми пачками. Это были обычные небольшие треугольные конверты, написанные химическим карандашом, с обязательной отметкой военной цензуры. Где находился отец, мать не знала, это было военной тайной.

Сестра Лена в яслях (крайняя справа),1941 г.

А положение в Ленинграде становилось всё тяжелее, хлебный паёк всё меньше. В январе 1942 г. умерла сестра Лена. А дело было так.

В яслях закончились продукты и детей накормили чем-то несъедобным. Умерло несколько человек в группе. Врачи неделю боролись за жизнь моей сестры, но спасти не смогли. Мать всю эту неделю находилась в больнице, а меня оставила на попечение моей крёстной, бабки Миланьи, отдав ей мою продовольственную карточку. Бабка Миланья работала домработницей в семье инженера, проживавшего в нашей коммунальной квартире. Родом она была из деревни, паспорта не имела, работать в колхозе не хотела, вот и сбежала в город.

Семья инженера занимала две смежные комнаты соединённые небольшой прихожей. Этакая небольшая отдельная квартирка в большой коммунальной квартире. В маленькой прихожей стоял огромный сундук с барахлом. На этом сундуке и спала бабка Миланья. Трудом домохозяйки она себя не очень обременяла (работала за харчи), а всё свободное время проводила у Никольской церкви, выпрашивая милостыню. Она была набожной и богомольной женщиной, но физически совершенно здоровой.

Когда мать вернулась из больницы, похоронив дочь на Смоленском кладбище, она не узнала меня. Я очень исхудал, перестал ходить, лежал в кровати и монотонно повторял «дай… дай… дай…», прося хлеба.

Наталья Фёдоровна Беркова, 1941г.

Мать кинулась к тётке Миланье: – Что с Юрой, почему он так исхудал? Ты его не кормила?!. Миланья упала к ней в ноги и стала просить прощения. Потом сказала, что во сне ей явилась богородица и сказала: «Спасай себя, ты угодна богу, а детей бабы ещё нарожают».

После смерти сестры Лены от неё осталась неотоваренная продовольственная карточка и это спасло меня. До конца месяца Мать получала продукты на карточку Лены и на мою карточку и сумела меня выходить. Получается, что сестра Лена, своей смертью подарила мне жизнь.

У дяди Андрея блокадной зимой 1942 г. умерла жена Людмила. Сам он в это время безвыездно находился в Кронштадте. В Ленинград было не добраться. Детей у них не было.

2

Тётя Паня, находясь в г. Ломоносове, тоже сильно голодала. После травмы позвоночника, она не могла работать физически и служила в охране складов на Транзитке (так назывался предпортовый район в г. Ломоносове). Она имела служебную продовольственную карточку, по которой норма выдачи была в два раза меньше, чем по рабочей. Её мама (бабушка Даша) имела карточку иждивенки, по которой норма выдачи была совсем ничтожной. Бабушка Даша умерла с голоду зимой 1942 г. и была похоронена на кладбище в Красной слободе. После похорон матери тётя Паня слегла и неделю лежала дома, ослабевшая от гололда. Потом соседи отправили её в госпиталь. Находился он в каменном двухэтажном здании на улице Дегтярева (после войны в нём была школа, в 1995 г. её перестроили и ныне это 429 школа). В палате находилось около 20-ти человек. Все истощённые, лежачие. Температура в палате была минусовой. Кормить больных было нечем, и они постепенно умирали. Через две недели в палату пришли санитары и стали выносить окоченевшие трупы. Когда они подошли к тёте Пане, она оказалась живой, но без сознания. Одна из санитарок пожалела её и отнесла к себе домой. Там она стала ухаживать за ней, кормить, и постепенно выходила.

Когда тётя Паня встала на ноги, оказалось, что дом её в Мартышкино сгорел от зажигательной бомбы и ей дали комнату в г. Ломоносове, в двухэтажном деревянном доме на улице Свердлова (ныне Михайловская) рядом с часовней. Вскоре она стала работать – плести корзины для фронта. В те времена в качестве тары широко использовались мешки и корзины. Корзины плели из вымоченных ивовых прутьев. Это была тяжёлая работа. Целый день надо было гнуть ивовые прутья и резать их. Пальцы рук очень болели и опухали. Но за это давали рабочий паёк. К тому же, норму выдачи хлеба постепенно увеличивали. Голод отступал.

3

В мае 1942 г. мою мать и её сестру Антонину (тётю Тоню) с детьми эвакуировали в Кировскую область, Уржумский район, Селенурский сельсовет, деревню Канганур. Другие сёстры эвакуировались немного раньше в разные регионы страны (на Урал и в Среднюю Азию). Именно с эвакуацией у меня связаны мои первые детские воспоминания. Видимо, перемена обстановки обострила мои чувства и восприятие окружающего.

Я помню баржу, на которой мы плыли через Ладогу. Её тащил небольшой буксир. Все пассажиры сидели на верхней палубе, на тюках, узлах и мешках с пожитками. Был прекрасный майский день. В воздухе кружили наши истребители. Немецких самолётов не было и нас не бомбили, так что всё закончилось благополучно.

Потом нас долго везли в товарных вагонах – теплушках. На полу была разбросана солома и пожитки эвакуируемых. Мы сидели и спали на этих пожитках. Ехали несколько суток. Поезд часто останавливался на перегонах, пропуская встречные составы, которые шли к линии фронта. Эти отрывочные воспоминания до сих пор хранятся в моей памяти, а ведь мне тогда было всего 2 года.

В деревне Канганур нас подселили в избу к Поли Тимихи. Помню, посредине избы стояла огромная русская печка с палатями по правую сторону, на которых было полно тараканов. Я помню, как зимой их вымораживали. В лютый мороз открыли все окна и двери, и ушли к соседям. Через несколько часов вошли в избу, а там синички склёвывают уже замёрзших тараканов.

Освещения в деревне не было и мы пользовались самодельной керосиновой лампой – коптилкой, наподобие лампадки, которую зажигают перед иконой.

Мебель в избе была вся деревянная, некрашеная. Из мебели был большой досчатый стол и четыре скамейки вокруг него. Вдоль стен тоже стояли скамейки. Вот и вся мебель. На серых стенах избы висели фотографии и картинки из довоенных журналов. В правом углу – икона с изображением богоматери с младенцем Иисусом на руках. По вечерам мать молилась, стоя перед иконой на коленях. Просила бога за меня, и за отца, чтобы все были живы и здоровы.

Во дворе, обнесённом сплошным досчатым забором, стоял сарай для дров с сеновалом наверху, а рядом с ним хлев. На ночь в нём запирали козу Зинку, которая лечила меня – дистрофика своим козьим молоком. Зинка была доброй козой и позволяла мне её гладить. Обычно после дождя по двору протекал небольшой ручеёк, и я строил запруды из песка и пускал бумажные кораблики. Никаких других игрушек у меня не было.

Пред домом проходила единственная в деревне улица, она же просёлочная дорога, соединявшая деревню с городом Уржумом. По этой дороге часто проходили толпы кочующих марийцев. На них были какие-то балахоны, увешанные снизу монетами. Многие с палками, с котомками за спиной. Среди марийцев было много больных трахомой. Некоторые совсем ослепли и шли, положив ладонь руки на плечё поводыря.

Небольшая речка протекала метрах в пятидесяти от единственной деревенской улицы. Сразу за дрогой на пологом берегу реки огороды. За деревней колхозные поля и лес.

Все эвакуированные («кавыренные» – как их называли местные жители) работали в колхозе. Мать летом часто брала меня в поле. Однажды (мне было уже четыре года) я убежал в лес, и вся деревня искала меня. В лесу было много волков, и они часто нападали на колхозный скот.

Мать рассказывала как эвакуированные женщины осенью 1942 г. впервые пошли в лес за грибами. Набрали полные корзины белых и идут по деревне. А местные жители кричат: «Глядите-ка, кавыренные одних поганок набрали!» Оказывается, они не знали белых грибов и считали их поганками. После того, как никто из «кавыренных» не отравился и не умер, наевшись белых грибов, местные жители тоже стали их собирать.

Между тем, в 1943 году перестали поступать письма от отца. Мать сделала запрос командиру части и получила ответ, что рядовой Берков Алексей Емельянович, выполняя боевое задание, пропал без вести. Мать ещё надеялась, что мой отец жив и найдётся. Может быть, он ранен и попал в госпиталь, но шло время, а от отца не было никаких известий. Она обращалась в разные инстанции с просьбой разыскать мужа, но ответ был один: «Рядовой Берков А. Е. пропал без вести в мае 1943 г.». Только в после войны, в 1947 г., когда стали доступны немецкие архивы, моей матери прислали извещение: «Ваш муж, Берков Алексей Емельянович, умер в германском плену в мае 1944 г.». После этого мать стала получать пособие по случаю потери кормильца (20 руб.)

Дядя Андрей вторично женился в 1944 г. на Полине, а в 1945 г. у них родился сын Юрий. Но жизнь с Полиной у дяди Андрея не сложилась. Полина любила гульнуть, а дядя Андрей сильно ревновал её. Из-за этого они часто ссорились. В 1961 году Полина умерла от рака и дядя Андрей вторично овдовел. Через три года он нашёл себе женщину, Валю, но регистрироваться они не стали. Ей не нравился сын Андрея Юрий. Он не признавал её в качестве мачехи. Учился он неважно, был груб с отцом, попал в дурную кампанию и стал выпивать. Но это был уже другой, послевоенный Ленинград-ский период.

Глава 3. Ленинградский период
1

Летом 1945 года мы с матерью и тётей Тоней возвратились из эвакуации в Ленинград. В начале жили у тёти Тони (Антонины Фёдоровны Николаевой) на улице Войнова, поскольку наша комната на Васильевском острове

Я на даче в Сиверской, 1946 г.

была занята. В ней проживал какой-то военный. Первое, что меня очень удивило, это электрический свет. Мать подносила меня на руках к выключателю, и я поворачивал его, наблюдая, как зажигается и гаснет лампочка.

Комната у тёти Тони была большая, светлая. Кроме тёти Тони в ней жили дети, дочь Валя и сын Коля. Отец их, Константин Николаев, был репрессирован в 1937 году. Он работал главным инженером на каком-то заводе и где-то что-то не так сказал в компании сослуживцев. Больше его никто никогда не видел.

Ученик второго класса Ю. Берков. 1948 год

У тёти Тони мы прожили около месяца. Затем нашу комнату освободили, и мы переехали на Васильевский остров в свою полутёмную десятиметровую комнату с окном в стену. Когда мать открыла дверь, то увидела, что комната совершенно пуста. Никакой мебели в ней не было. Мать стала расспрашивать соседей, куда подевалась мебель из её комнаты. Ей сказали, что всё сожгли зимой 1943 г. в буржуйках. Однако соседи и помогли нам. Откуда-то принесли металлическую кровать-полуторку с панцирной сеткой, стол и пару стульев. Постепенно мы стали обустраиваться. В 1946 г. у нас даже появилась трофейная немецкая швейная машинка «Зингер». На ней мать сама шила мне одежду из старых военных кителей, штанов, гимнастёрок и тужурок. А ещё по вечерам, после работы, до поздней ночи она шила лифчики, а в воскресенье ехала на барахолку и продавала их. Это немного укрепляло наш тощий семейный бюджет. Ведь за отца до 1947 года мать ничего не получала.

Я же с 1945 по 1947 гг. посещал детский садик. Каждое лето нас вывозили за город, в Сиверскую. Несмотря на относительно сытое житьё, я оставался очень хилым ребёнком и часто болел. Ленинградский климат мне не понравился. За худобу и плохой аппетит нянечки в садике называли меня цыплёнком или птенчиком.

Помню, как в 1945 – 46 годах по улицам разбитого Ленинграда водили пленных немцев. Это были огромные серые колонны одинаково одетых людей. Шли они под конвоем и занимались разборкой развалин. Шли угрюмо, молча, а Ленинградские мальчишки бежали рядом и кричали дразнилки:

«Немец – перец – колбаса, тухлая капуста

съел мышонка без хвоста и сказал, что вкусно!»

В 1945—46 годах на улицах города было много калек, кто без руки, кто без ноги, а кто и без обеих. Передвигались на костылях, на каталках. Одеты жители города были плохо. Мужчины в основном в старую военную форму, но уже без погон. Женщины в довоенные платья из ситца, вязаные кофты, жакеты.

В 1947 году пришло извещение о смерти отца в германском плену. Мать долго плакала, потом сняла со стены икону и сказала: «Бога нет… Всемогущий и всемилостивейший, он допустил столько горя и несправедливости, что я больше не верю в него. За что он так жестоко наказывает ни в чём не повинных людей!?». С этого дня мать больше не посещала церковь и не молилась.

2

Осенью 1947 года я пошёл в 30-ю мужскую среднюю школу Василеостровского района, в первый класс. Учился на отлично. Учительница ставила меня в пример и каждую четверть вплоть до четвёртого класса выдавала похвальные грамоты.

Как и все мои сверстники, я рос атеистом. В школе нам объясняли, что бога выдумали служители церкви, чтобы эксплуатировать религиозные чувства простых людей и отбирать у них последнюю копейку.

Весной в четвёртом классе я серьёзно заболел (кажется корью) и проболел два месяца. Встал вопрос, допустить меня к экзаменам или оставить на второй год. (Тогда экзамены сдавали с четвёртого класса по десятый ежегодно). К экзаменам меня допустили, учитывая мою хорошую успеваемость, но сдал я их не очень хорошо. Сказался длительный перерыв в занятиях. Кроме того, я уже заразился радиолюбительством и всё свободное время посвящал изготовлению детекторных радиоприёмников. А произошло это так.

Как-то, зимой 1950 г., будучи в гостях у тёти Тони, я зашёл к Лёньке – её соседу по коммунальной квартире. Это был парень лет 15 – 16. Его мать, тётя Клава, была какой-то родственницей моей тёти Тони по материнской линии (двоюродной или троюродной сестрой). Я и раньше заходил к нему, пока моя мать и тётя Тоня беседовали. А в этот раз я застал Лёньку за изготовлением электропроигрывателя грампластинок. Оказалось, что он радиолюбитель со стажем. Раньше он собирал детекторные радиоприёмники, а теперь собирает двухламповый электропроигрыватель.

Меня заинтересовало его увлечение, ведь у нас в комнате на Васильевском острове не было даже радиоточки городской трансляционной сети. Иногда мне удавалось послушать радио у соседей, но это было очень редко и недолго. Мне очень захотелось самому собрать детекторный радиоприёмник и слушать радиопередачи хотя бы через наушники.

Лёнька подарил мне несколько радиодеталей, катушку провода и книжку для начинающего радиолюбителя, в которой описывались несколько конструкций детекторных радиоприёмников и принцип их работы. Так началось моё увлечение радиотехникой.

3

В 1950 г. мать заболела гипертонией, стало побаливать и сердце. Сказалась блокада, переживания, постоянная борьба за кусок хлеба. Ей дали третью группу инвалидности и небольшое пособие. Но она продолжала работать. Лифчики шила всё меньше и на барахолку мы ездили всё реже.

Болезнь её прогрессировала и мать стала часто попадать в больницу с гипертоническим кризом. Я оставался дома один. Научился жарить картошку, делать яичницу и с голоду не умер. Вот только занятия в школе основательно запустил. Из отличников постепенно перешёл в хорошисты, а потом и в троечники. Всё свободное время поглощало радиолюбительство. Детекторные радиоприёмники у меня не работали, поскольку не было главной радиодетали – детектора (да и антенны хорошей не было), и я стал строить ламповые. Первый же двухламповый сверхрегенератор заработал, сначала плохо, с самовозбуждением, потом мне удалось его настроить. Радиодетали я покупал на барахолке, иногда кое-что находил на свалке, на Голодае.

На Голодае (остров Декабристов) у нас был небольшой огород (как раз возле памятника декабристам) и мы с матерью сажали там картошку.

4-а класс 30 мужской средней школы, 1951 г. Я в верхнем ряду, в центре, с пионерским галстуком.

После войны на Голодае было много пустырей, заводских свалок, и много огородов. Была свалка и от радиозавода им. Козицкого. На ней постоянно копалось много народа, выискивая бракованные радиодетали.

Летом, во время отпуска, мы с матерью каждый год ездили отдыхать в г. Ломоносов, к тёте Пане. Кроме того, я отдыхал в пионерских лагерях в Сиверской, и в Вырице. Кормёжка в пионерлагерях была неважной. Мене запомнилось, как мы искали на территории лагеря сыроежки и съедали их сырыми. Когда шли купаться на реку Оредеж мимо огородов, то воровали молодую картошку и съедали её сырой. А ещё грызли жмых. Это такие толстые большие круги из подсолнечных семечек, которые оставались после выжимки подсолнечного масла.

Помню, что в первые послевоенные годы в лесах под Ленинградом оставалось много мин, снарядов, гранат. Мы ходили на прогулку, взявшись за руки и следуя за воспитательницей, как в детском саду. Воспитательница шла впереди и внимательно осматривала тропинку. Иногда она говорила: «Осторожно, дети, слева под ёлкой мина» или «Справа лежит снаряд, прошу его не трогать». Однажды я увидел неподалёку большой подберёзовик и рванулся к нему, но тут же остановился как вкопанный. Перед собой в траве я заметил натянутую ржавую проволоку. Посмотрел в одну сторону – проволока привязана к берёзке. Посмотрел в другую – в кустах лежит мина, проволока привязана к взрывателю. Я испугался, попятился и оставил подберёзовик в покое. В лагере нам всё время говорили о многочисленных подрывах детдомовских ребят на минах, снарядах, гранатах. Ребята были непослушными, часто сбегали из детдома, находили мины, снаряды и пытались их разобрать.

В 1951 г. нам в ленинградскую комнату, наконец, провели радиоточку и мать купила репродуктор. Это был настоящий праздник. В комнате всё время играла музыка, транслировались спектакли, оперы. Жить стало веселее.

1953 год. Здесь мне 13 лет.

В 1952 г. я впервые увидел телевизор КВН-49, производства завода им. Козицкого. Его купили родители моего школьного приятеля Гули Черняева. Я иногда бывал у него в гостях. На просмотр телевизионных передач стекалась чуть ли не вся коммунальная квартира. Чинно рассаживались на принесённых с собой стульях, табуретках и смотрели на чёрно-белый экран размеров с фотокарточку 12 на 18. Экран был даже не черно-белый, а голубоватый, но всё равно было очень интересно.

Однако к тому времени здоровье моей матери совершенно разладилось, и ей дали вторую группу инвалидности. Врачи настоятельно рекомендовали ей уехать из Ленинграда, сменить климат.

В конце ноября 1953 г. мы поменяли свою десятиметровую комнату в Ленинграде, на двадцатипятиметровую в Ломоносове, на Ленинградской улице. Подходящий вариант обмена помогла найти тётя Паня. Как раз перед этим в нашу ленинградскую квартиру провели газ. Исчезли вечно коптящие керосинки, чадящие керогазы, шипящие примуса, воздух на кухне стал значительно чище.

Помню, как летом 1953 экскаватором рыли траншеи на 9-ой линии и укладывали газовые трубы. Шли со стороны Малого проспекта и прошли через садик между 7-ой и 8-ой линиями. Я любил смотреть, как работает экскаватор, но в садике я увидел нечто, что навсегда врезалось в мою память – это были человеческие скелеты. В саду оказалось захоронение умерших в блокаду людей. Плоские деревянные гробы лежали плотно друг к другу. Их покрывал тонкий слой воды. Доски уже почернели. Экскаватор взламывал эти гробы, и открывались белые скелеты людей. Потом кости и черепа выбрасывались ковшом на бруствер из глины. Мальчишки, вооружившись палками, надевали на них черепа и бегали по саду.

И всё же воспоминания о Ленинграде закончились у меня на мажорной ноте. Город быстро восстанавливался после блокады. Вместе с друзьями Гулькой и Генкой мы любили гулять вдоль Невы и рассматривать великолепную архитектуру великого города. С каждым годом город становился всё чище, всё красивее. Уже не было разбитых домов и развалин. Как грибы на их месте вырастали новые красивые здания. Город постепенно залечивал раны.

Глава 4. В Ломоносове
1

В 1953 году город Ломоносов был почти весь деревянный. Каменные дома были только внизу на проспекте Юного ленинца (ныне Дворцовый), да отдельными островками на улице Красного флота и Красных партизан (ныне Александровская). Мостовые были выложены булыжником, были и грунтовые дороги. Большинство населения проживало в нижней части города. Автомашин было мало, всё больше лошади с телегами.

Мы с матерью поселились на втором этаже в двадцатипятиметровой светлой комнате, окна которой выходили на Ленинградскую улицу. Дом был двухэтажный, каменный. Квартира коммунальная. В ней проживало (вместе с нами) три семьи. Всё было бы неплохо, но дверь нашей комнаты выходила на кухню. И тут опять вернулись примуса, керосинки, керогазы. Веся копоть и чад просачивались через дверь и наполняли нашу комнату удушливой вонью. Тем более что наша соседка Неуменова и три её взрослые дочери, оказались на редкость неаккуратны. У них постоянно что-нибудь пригорало, убегало, коптило и чадило. Мать не раз ссорилась с ней из-за этого, но всё оставалось по-прежнему.

Школа №4 на ул. Ленинская, 1954 г.

В Ломоносове я продолжил учёбу в 4-ой средней школе, на улице Ленинская (теперь Еленинская), в 7-ом классе. Школа была двухэтажной деревянной маленькой и тесной.

В классе было около 30-ти человек. Мальчики учились вместе с девочками и это было очень непривычно для меня. Ведь в Ленинграде было раздельное обучение, и я учился в 30-ой мужской средней школе. Девочки казались мне инопланетянками. Я не знал, как с ними общаться, Я сторонился девочек, да и с мальчиками первое время дружбы не получалось. Я был для них чужак, заморыш какой-то. Но потом всё наладилось. Я подружился и с мальчиками и с девочками. В дальнейшем я узнал, что в ленинградской школе некоторые мои одноклассники, повзрослев, так и не сумели найти контакт с девочками, стали пьяницами и гомосексуалистами. Они не смогли создать нормальную семью и плохо кончили. Таковы были плоды раздельного обучения (пуританского воспитания) которое к счастью, через несколько лет отменили.

2

В Ломоносове мне понравился парк, и я часто гулял в нём. По натуре я был фантазёр и мечтатель, и одиночество не угнетало меня. Я по-прежнему занимался радиолюбительством, но с радиодеталями стало трудно. Не было барахолки, не было свалки. Тогда я записался в радиокружок при станции юных техников, и это сняло все проблемы. В кружке я общался с опытными радиолюбителями, руководителем, и получал необходимые радиодетали и консультации. Я стал строить супергетеродинный радиоприёмник второго класса.

Это уже говорило о серьёзной квалификации.

На Ленинградской улице мы прожили чуть больше года, и мать нашла новый размен. Мы переехали в отдельную однокомнатную квартиру в деревянном доме на ул. Колхозная (ныне Рубакина), как раз напротив рынка (этот дом давно уже снесли).

Квартира располагалась на первом этаже и состояла из 13-ти метровой комнаты и 15-ти метровой кухни. Кухню я впоследствии перегородил,

Тётя Паня, мать и соседка во дворе возле дома на ул. Колхозная, 1956 г.

отделив в ней прихожую и мастерскую. В мастерской у меня был верстак и много разных инструментов. Это было моё любимое место пребывания.

Квартира была довольно холодной, дом старый, «удобства» во дворе, но это не пугало меня. Я носил воду, пилил и колол дрова, топил печку, помогая матери. Здоровье у неё немного улучшилось, да и лекарства появились более эффективные. Гипертонические кризы стали реже. Работала мать в артели инвалидов. Клеила почтовые конверты.

Директор 4-ой школы, Мочалова Любовь Андреевна, 1957 г.

В восьмом классе я подружился с Володей Пинчук. Его дом был рядом со школой на улице Ленинская. Я часто бывал у него. Из окон его квартиры я видел крышу своего дома, а с крыльца моего дома видна была крыша его дома.

Не помню, кому из нас пришла в голову идея установить световой телеграф для связи между нашими домами. Вовка и я установили на крышах своих домов шесты с электрическими лампочками, подключили к розеткам и телеграфными ключами в условленное время стали передавать друг другу сообщения азбукой Морзе. Потом я бежал к Вовке или он ко мне и каждый показывал, что он принял и что понял. В начале было много ошибок, но месяца через два дело пошло. И тут пришли пожарники (а может и КГБ-шники) и потребовали немедленно ликвидировать эту связь, поскольку проводка не отвечала требованиям пожарной безопасности. Так закончились наши опыты со световым телеграфом.

Это я в 10-ом классе, 1957 г.

3

В девятом классе мне пришла в голову идея радиофицировать нашу школу, ведь моя ленинградская школа была радиофицирована.

На переменах играла музыка, часто по радио выступали пионервожатая, комсорг и директор школы. Я договорился с одноклассниками, Володей Пинчук и Сашей Ермолаевым, и мы поделились своей идеей с директором, Мочаловой Любовью Андреевной. Она поддержала нашу инициативу и нашла деньги (видимо помогло РОНО) на закупку провода, громкоговорителей, электропроигрывателя, микрофона, розеток. Вот только с усилителем возникли проблемы. Я хотел собрать его сам, но у меня не было силового трансформатора и ещё некоторых деталей.

На помощь пришли шефы из Объединённой школы связи, под Ломоносовым (учебный отряд, готовивший радиомастеров, радиометристов и радиотелеграфистов для флота). Втроём мы сделали всю проводку по классам, установили громкоговорители, а в спортзале повесили «колокольчик» (так назывался 10-ти ваттный алюминиевый громкоговоритель). В 1956 году школа была радиофицирована. Это была первая радиофицированная школа в Ломоносове. О нас даже писала Ленинградская газета «Смена».

А это мой школьный товарищ, Володя Пинчук, 1957 г.

Радиоузел в начале помещался на втором этаже, в кабинете директора который она перегородила книжным шкафом. Но через год наше беспокойное хозяйство ей надоело, и мы передислоцировались на первый этаж, в пионерскую комнату. Там было даже лучше. Спортзал теперь находился рядом, а в нём по субботам устраивались вечера танцев. Пластинки крутили я или Вовка Пинчук, по очереди.

Для этого, за минуту до окончания очередной мелодии, я бросал свою партнёршу в зале, и мчался в радиоузел. Ставил новую пластинку и мчался обратно в зал, чтобы пригласить на танец новую девушку.

Вечера танцев пользовались большой популярностью не только у старшеклассников, но и у молодых учителей. Даже из других школ приходили ребята и пытались прорваться в спортзал. Но их останавливали дежурные у входа. Я не раз танцевал с молодыми учительницами, вот только успеваемость у меня была по-прежнему неважной. Мне некогда было делать домашние задания, и к концу четверти

у меня обычно набиралась куча двоек. Тогда на помощь приходила директор школы. Она вызывала меня и говорила: «Юра, завтра тебя спросят по физике. Сделай, пожалуйста, домашнее задание и подготовься». И так почти по всем предметам. В результате несколько двоек закрывались одной четвёркой или даже пятёркой и в четверти ставилась тройка. Но к экзаменам я готовился основательно. На время бросал все свои увлечения и усиленно занимался. В результате экзамены сдавал успешно и безо всяких шпаргалок.

Саша Ермолаев, 1957 г.

Вот только с английским языком в 8-ом классе вышла осечка. Учительница поставила мне за год двойку (экзамена по английскому не было) и назначила мне дополнительные занятия летом. Занятия начались в июле и закончились в августе. Это были весьма своеобразные занятия. Проводились они в парке, на Нижем пруду. Я приходил в назначенное время на пруд, встречался с учительницей, мы раздевались, ложились на принесённое ею лёгкое одеяло и начинались занятия, сочетающиеся с загаром и купанием в пруду. Кругом было полно загорающих, погода стояла прекрасная и время летело незаметно. Занятия мне очень понравились, да и молодая учительница тоже. Она очень старалась подтянуть меня, а я прилежно занимался. Память у меня была отменная, и словарный запас быстро пополнялся. Я научился строить английские предложения, и мы много говорили по-английски. В результате, я не только усвоил программу 8-го класса, но и захватил часть девятого.

4

В сентябре я снова пришёл в школу, в 9-ый класс, и удивил всех своими знаниями английского на первом же уроке. Но учительница у нас оказалась уже другая. Прежняя ушла в декретный отпуск (я тут не причём). Пол года я не прикасался к учебнику по-английскому, а получал пятёрки и четвёрки. Потом пошли тройки, двойки и всё встало на свои места.

В 9-м классе у меня появился фотоаппарат. Это был трофейный немецкий «Кодак». Портативный, с убирающимся внутрь объективом, он легко помещался в кармане брюк. Купил я его в Ленинграде на барахолке (которую опять начал посещать) за бросовую цену. В нём отсутствовал видоискатель. Вскоре я его реставрировал и увлёкся фотографией. Фотографировал родных и знакомых, а чаще всего пейзажи в Ломоносовском парке. Они сохранились у меня до сих пор. Фотографии печатал сам. Для этого пришлось купить фотоувеличитель. В моей мастерской не было окна, и это было очень кстати. Стоило погасить свет, включить красный фонарь, и можно было работать.

По окончании 9-го класса, в августе и начале сентября нас (комсомольцев) отправили на уборку картошки в Копорье. Домой мы возвращались с полными рюкзаками овощей (картошка, морковь, брюква). Только у Саши Ермолаева рюкзак был не полный, но очень тяжёлый. Я поинтересовался, что в нём. В ответ Сашка с таинственным видом открыл рюкзак и показал мне зенитные снаряды. Он нашёл их вблизи старого фронтового аэродрома. А через пару недель произошло несчастье.

Сашка, со своим другом Вовкой Удот, развёл на лесной полянке костёр и положил снаряд в огонь. Сами парни спрятались за большим камнем и стали ждать взрыва. Вдруг Сашка видит, что на полянку из лесу идёт женщина с ребёнком (девочкой), идёт прямо к костру. Он выскочил из-за камня и стал махать женщине руками, крича, что к костру нельзя. Но женщина не поняла и продолжала идти. Тогда Сашка схватил палку и стал выгребать из огня шипящий снаряд. Женщина остановилась и попятилась назад. Сашка же схватил снаряд рукой и попытался отбросить его подальше. И в это время прогремел взрыв. Сашка упал. К нему сразу же подбежал Вовка Удот, и вдвоём с женщиной они стали его осматривать. Никаких повреждений не заметили. На счастье, взорвался не сам снаряд, а пороховой заряд в гильзе. Снаряд выбросило в одну сторону, а гильза улетела в другую. Вскоре Сашка очнулся, поднялся на ноги. Стоял, покачиваясь, и ошалело моргал глазами. Потом пришёл в себя, осмотрел правую руку и обнаружил, что мизинец висит на кожице, а из раны течёт кровь. Он положил мизинец в карман, замотал рану носовым платком и вместе с женщиной и Вовкой, направился в поликлинику. Там ему зашили рану и отпустили домой. В школу через пару дней он пришёл без пальца. С тех пор, когда, здороваясь, ребята говорили: «Саня, дай пять», он всегда давал четыре пальца и это стало предметом для шуток.

5

В 10-м классе меня посетило новое увлечение – на занятиях по военному делу я отличился в стрельбе из малокалиберной винтовки и записался в стрелковую секцию при ДОСААФ. Вместе со мной в неё записался и мой одноклассник Юра Климашевский. Сначала мы ходили на занятия в секцию, но потом она развалилась, и председатель ДОСААФ Степанов выдал мне и Юрке по винтовке ТОЗ-8 и несколько пачек патронов, сказав: «Готовьтесь к соревнованиям самостоятельно». Мы с Юркой стали ходить в парк и облюбовали стрельбище возле дворца царя Петра – III. За ним есть обширная низина и бруствер, на котором потешные солдаты царя устанавливали артиллерийские пушки. С этого бруствера мы и стреляли по консервной банке, стоящей внизу на пеньке. За пеньком росло толстое дерево и все пули, летящие мимо, доставались ему. Была осень, народу в парке было немного, и никто нам не мешал. Расстреляв очередную консервную банку, мы шли гулять по лесу и стреляли по еловым шишкам. Никто не обращал внимания на двух вооружённых боевыми винтовками подростков, свободно разгуливающих по парку.

Винтовка находилась у меня больше года. Патроны я получал регулярно. И только когда председателя ДОСААФ тов. Степанова сняли, винтовку пришлось вернуть.

Перед окончанием 10-го класса я загорелся идеей установить в школе коротковолновую радиостанцию. К тому времени я уже занимался в радиоклубе ДОСААФ и изучал радиотелеграфию. Там была радиостанция, и я видел, с каким увлечением подростки работают в эфире. Школьники в 13 -14 лет уже отлично владели азбукой Морзе и вели радиосвязи с Европой, Азией, Америкой. Я обратился к председателю ДОСААФ Степанову, и получил предписание в ОФИ (Отдел финансового имущества), где можно было достать старую армейскую радиостанцию (нашу или трофейную немецкую). С этим предписанием мы с Володей Пинчук отправились в ОФИ (на канал Круштейна в Новую Голландию) и отобрали там радиоприёмник и передатчик. Одновременно я организовал в школе радиокружок и стал давать ребятам основы радиотехники и радиосвязи. Необходимо было подготовить себе замену в радиоузле, ведь десятый класс был последним, выпускным.

Этот же кружок вдруг неожиданно начал выпускать сатирическую стенгазету «Искатель». Оказалось, что в кружке занимался девятиклассник Володя Ефремов, который отлично рисовал. Он то и придумал выпускать стенгазету с карикатурами. Выпуском газеты руководил Володя Пинчук. Газета пользовалась огромным успехом. Невозможно было пробиться через коридор на первом этаже, в котором вывешивался свежий номер.

И так, радиостанция в школе уже была, но вводить её в строй не имело смысла. Ведь наша 4-я школа на ул. Ленинской существовала последний год. На ул. Красных партизан уже построили новую большую кирпичную 6-ю школу и все учащиеся в 1957 году переходили туда.

После выпускных экзаменов, мы с Вовой Пинчук и ребятами из радиокружка радиофицировали новую школу и установили радиостанцию. Однако работать в эфире мне на ней не пришлось, ещё не было позывного. Наше дело продолжили наши товарищи, и радиостанция в 6-ой школе просуществовала несколько лет.

6

После окончания школы я не собирался поступать в институт с моим троечным аттестатом. Да и сидеть на шее у матери (студенческая стипендия была невелика) мне не хотелось. Я решил сам зарабатывать и устроился работать на спасательную станцию в пос. Мартышкино. Меня оформили мотористом-рулевым на катер, но приходилось выполнять самые разные работы: строить гараж, рыть котлован для бензохранилища, выходить в Финский залив рано утром и ставить перемёты, а вечером вытаскивать их вместе с пойманной рыбой. Вода в заливе была чистая и рыбы было много. Особенно угрей. Специально мы их не ловили, но они сами запутывались в перемёте.

Впрочем, в конце июля я предпринял попытку поступить в училище ГВФ (меня привлекала авиация), но на медкомиссии я срезался. У меня обнаружили шумы в сердце. Это были последствия миокардита, которым я переболел в 14 лет, после сильной простуды. Об авиации пришлось забыть.

Я по-прежнему занимался радиолюбительством и летом 1957 г. приволок домой из ОФИ УКВ – радиостанцию. Это была переносная армейская радиостанция А7А, работающая от батарей. Я переделал её на сетевые лампы, соорудил блок питания и начал работать в эфире с позывным UA1FDC. Вскоре у меня появились друзья по эфиру, Коля Осипов, Женя Тимофеев, Валера Кучук и другие. По средам мы организовывали круглый стол и обменивались новостями.

Однако радиосвязь меня не очень привлекала, больше всего я любил собирать и настраивать аппаратуру. Я давно мечтал собрать магнитофон, и после окончания школы взялся за это дело. Материально мы стали жить лучше, поскольку я уже работал, и мог позволить себе купить на барахолке некоторые радиодетали.

Но моя работа на спасательной станции неожиданно прервалась. Как-то в августе я встретил, Вову Пинчук и он убедил меня поступить в ПТУ №1 при заводе «Электросила» учиться на электрика. Он и Саша Ермолаев уже подали туда документы (после неудачной попытки поступить в ВУЗ), чтобы отвертеться от призыва в армию. ПТУ давало отсрочку на два года. Мне армия не грозила, поскольку я был единственный сын у матери, но я согласился и подал документы в училище (чего не сделаешь за компанию!).

7

ПТУ №1 находилось на Московском проспекте, недалеко от завода «Электросила» и ездить на занятия надо было на электричке. Мы выскакивали на ходу с электрички на станции Броневая и добирались пешком по грязи до Московского проспекта через огромный пустырь. Никаких построек в том районе (Кубинской улицы, Ново-Измаиловского проспекта) в те времена не существовало. С электрички мы именно выскакивали, а не выходили как все нормальные люди. В те времена в электричках не было автоматических дверей. Мы садились во второй вагон, а при подходе поезда к платформе станции Броневая, открывали двери и выпрыгивали на платформу с ещё довольно быстро движущегося поезда. Это было своего рода развлечением. Однажды Сашка Ермолаев плохо оттолкнулся от дверной стойки (толкались назад, чтобы погасить скорость и занять наклонное положение) и, не удержавшись на ногах, несколько метров проехал по платформе на животе. Хорошо, что он был в перчатках, иначе бы в кровь содрал себе пальцы.

В училище я проучился два года. Практику мы проходили на заводе «Электорсила» и на стройках города (Ленинский проспект, пос. Стрельна). В училище оказались очень неплохие преподаватели, и я прекрасно изучил теоретическую электротехнику. Это помогло мне лучше понять и радиотехнику. Я посещал радиоклуб, работал в эфире и строил более мощный радиопередатчик.

А ещё в училище меня приятно удивила столовая. Я был удивлён высоким качеством приготовления блюд и их разнообразием. Цены же были низкие как в самой захудалой студенческой столовой. Но всё объяснилось, когда я разговорился с одним учащимся ПТУ – Славкой Вороновым. Оказалось, что на кухне работает его отец, и что совсем недавно он был шеф-поваром известного ресторана. В ресторане он проворовался, и его выгнали. Но он лелеял надежду снова вернуться в ресторан, и ему надо было сохранить высокую квалификацию. Вот он и готовил кроме обычных столовских блюд ещё и чанахи в горшочках, чебуреки, чахохбили, солянки, люля-кебаб и прочие ресторанные блюда. Оказалось, что если уметь и не воровать, то и в третьеразрядной студенческой столовой можно готовить ресторанные блюда.

После занятий плаванием на Нижнем пруду, 1956 г.

В свободное от занятий время я занимался спортом. Летом много плавал в бассейне на нижнем пруду. Видя, как плавают ребята из спортивной секции, самостоятельно освоил технику плавания кролем и брасом. Зимой любил ходить на каток, неплохо катался на лыжах. Потом записался в лыжную секцию и через год выполнил норму второго разряда. От былой хилости не осталось и следа. Шумы в сердце исчезли.

Моя мать по-прежнему работала в артели инвалидов, тётя Паня охраняла склады на Транзитке, а в свободное время увлекалась рукоделием. Вся комната у неё была украшена кружевами. Дядя Андрей работал поваром в воинской части. С тётей Паней мы виделись постоянно, а вот дядя Андрей приезжал в Ломоносов редко. Мать тоже редко выбиралась из Ломоносова, чтобы навестить сестёр, тётю Тоню и тётю Катю (с другими сёстрами она вообще не общалась).

8

После окончания в 1959 г. ПТУ, меня направили электромонтером по силовому оборудованию на военный завод п/я 32. Он выпускал аккумуляторы для подводных лодок. Завод находился на Лифлядской улице, и рабочий день начинался с половины восьмого. Чтобы успеть во время, мне приходилось вставать в пять часов и на первой электричке ехать в Ленинград. Там тоже всё было непросто. 35-ый трамвай, который шёл от Балтийского вокзала, был вечно переполнен в часы пик, и мне приходилось ехать на «колбасе» или висеть на подножке, чтобы попасть на завод.

Я плохо высыпался, уставал, и работа на заводе мне не нравилась. Но отработать надо было два года.

Лёша Холодов возле моего дома (позади открытое окно нашей комнаты), 1959 г.

С первой же получки мать разрешила мне купить велосипед. Я давно о нём мечтал. В нашем дворе я дружил с Лёшкой Холодовым. К нему часто заезжал на велосипеде Вовка Калина (Володя Калинин) и они вместе ездили по двору на велосипедах, выделывая разные финты, а потом уезжали в парк купаться. Я оставался один и с завистью смотрел им в след. И вот, наконец, моя мечта сбылась. Я купил новенький «Спорт» и быстро научился ездить. В тот же день вечером мы поехали с Лёшкой и Вовкой на Красный пруд. С тех пор поездки на велосипеде стали регулярными. Мы ездили в Большую Ижору, в Лебяжье, в Новый Петергоф. Обычно я задавал темп, а Лёшка и Вовка изо всех сил тянулись за мной. (Я был старше Лешки на 4 года и старше Вовки на 3 года, и физически хорошо развит).

В августе у меня неожиданно появился удобный случай уйти с завода. Вернее, не появился, а я создал его сам. А получилось вот как.

Со мной из ПТУ на завод был направлен Вова Рябов (учился в нашей группе). Он жил в Ленинграде и надумал поступать в СЗПИ (Северо-Западный заочный Политехнический институт). Конкурсы туда были небольшие, и можно было поступить даже с тройками. Вовка готовился к экзаменам и в обед решал задачки по физике и математике. Когда задачка не получалась, он обращался ко мне, и я, вместо того, чтобы подремать, начинал решать ему задачу. Выходило это у меня неплохо, и за две недели до вступительных экзаменов Володька предложил: «А давай поступать вместе!».

Домашняя вечеринка по случаю дня рождения матери, 1959г (мать слева)

Я сказал, что совершено не готов к экзаменам, на что он ответил: «Да и чёрт с ним, зато получишь академический отпуск. Неужели не надоело на заводе вкалывать?». Я подумал и согласился. Оформил отпуск и стал готовиться к экзаменам, безо всякой надежды поступить в институт.

Экзамены я сдавал с редкой наглостью. Не зная толком вопроса, я начинал придумывать, фантазировать. И к моему удивлению, это помогло. Помню, как у преподавателя физики, после того как я перестал понимать, что говорю, брови поползли вверх, глаза округлились, потом наступило тягостное молчание.

– Вы очень хотите поступить? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Тогда я ставлю вам четвёрку. – И, помолчав, добавил, – за наглость.

Я получил одну тройку (по-русскому) и три четвёрки (математика, физика, химия), и был зачислен в институт на электроэнергетический факультет.

Вовка Рябов тоже поступил и написал заявление на увольнение с завода. Я сказал ему, что институт-то заочный и тебя хрен уволят. На что он мне ответил: «Дурак, пиши заявление. Начальник цеха в отпуске, а остальным всё по-фигу». Я написал заявление: «Прошу уволить меня с завода, поскольку я поступил в Политехнический институт» и приложил справку о зачислении. В отделе кадров не заметили подвоха и уволили меня и Рябова. Так неожиданно я оказался на свободе.

Теперь передо мной встала задача найти себе интересную работу и чтоб недалеко от дома. Конечно, интересной для меня могла быть только работа, связанная с радиотехникой. Но в Ломоносове такой работы не было. И тут мне помог сын моих соседей по дому, капитан-лейтенант Петрушков Александр Александрович. Он служил во ВВМУС им. А.С.Попова (Высшее военно-морское училище связи) начальником лаборатории на кафедре радиоприёмных устройств, знал меня как опытного радиолюбителя и предложил мне устроиться в лабораторию старшим лаборантом. Зарплата была небольшая, но я согласился. ВВМУС находилось в Новом Петергофе и это меня устраивало. К тому же на работу надо было приходить к 9-ти.

9

Вскоре началась совсем другая жизнь. Осенью 1959 года я неожиданно оказался студентом – заочником в СЗПИ и старшим лаборантом на кафедре радиоприёмных устройств во ВВМУС им. А.С.Попова. Начальником училища тогда был контр-адмирал Громов. Пожилой, невысокий, седой и очень интеллигентный, он совсем не соответствовал своей грозной фамилии.

В мои обязанности входило готовить учебный класс к практическим занятиям: расставлять лабораторные установки, демонстрационные макеты, проверять их исправность, помогать курсантам, если у них что-либо не получалось. Лабораторные установки и макеты, имитирующие работу различных узлов радиоприёмника, мы изготавливали сами. На кафедре служило несколько мичманов, а в подвале были неплохие мастерские. Мичмана делали механическую работу, а я паял схемы и настраивал лабораторные установки.

Через год произошла реорганизация училища. В него влилось Гатчинское училище радиоэлектроники, которое возглавлял контр-адмирал Крупский М. А. (племянник Надежды Константиновны Крупской – жены В. И. Ленина.) Объединённое училище получило название ВВМУРЭ (Высшее военно-морское училище радиоэлектроники) им. А.С.Попова. Появились кафедры гидроакустики и радиолокации (разместившиеся в корпусах бывшего 7-го НИИ ВМФ, который перевели в Ленинград, там он был назван 28 НИИ МО). В училище стало три факультета: 1-ый готовил инженеров радиотехнической службы кораблей; 2-ой готовил инженеров связи; и 3-ий готовил специалистов по вычислительной технике. Возглавил училище вице-адмирал Крупский. Это был солидный, высокий полный человек, некрасивой, но очень запоминающейся наружности. Умный, интеллигентный, он всячески поощрял хороших преподавателей. Большое внимание уделял развитию практических навыков у курсантов по ремонту аппаратуры в условиях корабля. Всех нас интересовали его встречи с Лениным, и он не раз нам рассказывал о них. По его словам, Ленин был очень энергичным, волевым человеком, иногда резким, но чаще спокойным и вежливым. В домашней обстановке он был добродушен и весел, но иногда выглядел усталым и озабоченным. Маленький 9-ти летний Миша Крупский в те годы не мог и представить себе, что он общается с главой государства, вождём мирового пролетариата.

Вспоминается один курьёзный случай, который произошёл со мной уже после объединения училища. У меня была привычка передвигаться очень быстро. Я не ходил по коридорам училища, а бегал. И вот как-то, возвращаясь из столовой, я бежал по полукруглому стеклянному коридору, соединяющему столовою с главным корпусом. Впереди была невысокая лестница, и я увидел перед собой чьи-то до блеска начищенные ботинки и чёрные брюки, спускающиеся вниз. Раздумывать было некогда, я прыгнул вправо и столкнулся с другим человеком в форме. Это был вице-адмирал Крупский. Я нечаянно ударил его головой в живот. Опешив, я остановился. Остановился и Крупский, рядом с ним оказался его заместитель, капитан 1 ранга Бледнев.

Михаил Александрович тоже слегка растерялся и пробасил: «Ну что ж это вы, молодой человек, так неаккуратно? Надо быть осторожней». Я извинился и, стараясь не задерживаться возле начальства, рванул дальше. Будь я военнослужащий, мой проступок не остался бы безнаказанным, но что возьмёшь с молодого гражданского парня?

10

После объединения училища меня поставили на штат инженера лаборатории и выделили отдельный кабинет. Там было полно разных измерительных приборов (ламповые вольтметры, генераторы, осциллографы, частотомеры и др.). Всё это позволяло отремонтировать и настроить любой радио-приёмник, телевизор, магнитофон. И ко мне понесли на ремонт всякую бытовую аппаратуру. Целыми днями я что-то паял, настраивал, ремонтировал. Не забывал и о себе. Наладил свой магнитофон и загорелся идеей обзавестись телевизором. Один из преподавателей отдал мне свой старый КВН и я переделал его на авангардовскую трубку (кинескоп с размером 30 см по диагонали от телевизора «Авангард»). Так у нас дома в 1960 году появился телевизор.

Привлекали меня и к научной работе. Один из преподавателей (капитан 2 ранга Ковалёв Николай Иванович) работал над проблемой скрытной радиосвязи. У него возникла идея преобразования обычного телеграфного сигнала в шумоподобный с очень широкой полосой спектра. Такой сигнал воспринимался обычным радиоприёмником как шум. В специальном приёмнике происходило преобразование спектра из широкополосного в узкополосный с частотной модуляцией (свёртка сигнала). На бумаге всё это выглядело очень заманчиво, однако в вопросах конструирования аппаратуры и её настройки Николай Иванович (равно как и другие преподаватели) был не силён и попросил меня сделать действующий макет радиолинии. Через год мы с успехом продемонстрировали работу макета в 34-ом институте ВМФ (институт связи) перед группой офицеров из Главного штаба в числе которой был и начальник связи ВМФ контр-адмирал Толстолуцкий. Позже Николай Иванович Ковалёв получил авторское свидетельство на изобретение.

Я же не раз демонстрировал свою домашнюю аппаратуру (приёмник, магнитофон, передатчик, приборчик для проверки транзисторов, волномер-гетеродин, универсальный блок питания, полуавтоматический ключ для азбуки Морзе) на различных (городских, областных и районных) выставках радиолюбительского творчества и каждый раз занимал призовые места (от второго до пятого). Я был доволен своей жизнью, но сильно уставал, поэтому дела мои в заочном Политехническом институте шли неважно.

Часто я приходил домой после работы в надежде позаниматься, но меня уже ждали посетители (знакомые матери, знакомые её знакомых) с просьбой починить испортившийся телевизор или радиоприёмник и я никому не отказывал. Мне давали небольшие деньги, и это было весьма кстати. Я уже копил на мотоцикл.

И вот, наконец, сбылась моя мечта. В 21 год я стал владельцем старенького лёгкого мотоцикла М1А, который приобрёл у мичмана, служившего во ВВМУРЭ им. А.С.Попова. После двухмесячной самостоятельной подготовки, я сдал на водительские права.

Вскоре я записался в мотоклуб ДОСААФ. Там мне выдали спортивные шипованные шины, объяснили, как форсировать двигатель и вскоре мой мотоцикл стал спортивным, гоночным. Вместе с ребятами из клуба я носился по пересечённой местности, по изрытой танками Иликовской дороги, которая вела на артиллерийский полигон.

Мотоциклист (байкер) Ю. Берков, 1961г. (фото с водительского удостоверения).

Мотоцикл часто ломался от такой зверской эксплуатации, я чинил его снова и снова. Через пару месяцев понял, что при такой езде моего мотоцикла надолго не хватит. Да и ребята в секции были не в моём вкусе, ругались матом, выпивали. Кроме езды на мотоциклах и выпивки у них не было никаких увлечений.

Помню как Витька Губа (Губин), маленький, но самый авторитетный в команде мотогонщик, в дымину пьяный, кое-как, держась за забор, добрался до своего мотоцикла, плюхнулся на сидение и упал на руль. Не поднимая головы, завёл мотоцикл и, газанув, рванул с места. Его отбросило назад, он поднял голову и помчался по улице на заднем колесе. Потом опустил мотоцикл, и круто повернул налево. Только его и видели. Ноги его держали плохо, но мотоциклом он управлял лихо. Через год он разбился – был слишком пьян. К тому времени я уже ушёл из секции.

Вспоминается и ещё один случай, связанный с мотоциклом. В училище я познакомился с курсантом пятого курса Юрой Юрченко. Он только что женился и жил в Ленинграде, на площади жены. У него был мотоцикл «Ява», который стоял в училище, во внутреннем дворе. Я часто ездил на работу на своём мотоцикле и оставлял его там же. Так мы и познакомились. Помнится как-то, Юрка предложил мне съездить вместе с ним в выходные дни на озеро Красавица, что на Карельском перешейке. Я согласился. Путь был неблизкий, но доехали мы нормально. На озере хорошо отдохнули, нагонялись на мотоциклах по лесным дрогам, а напоследок решили поменяться мотоциклами. Я сел на его «Яву», а он – на мой М1А. И случилось так, что он не справился с управлением и задел педалью переключения скорости за пенёк. Педаль отломалась у самого основания. Остался лишь острый обломок.

Кое-как я приспособился переключать скорости, цепляясь за этот обломок задником ботинка. Поехали назад. В Ленинграде много светофоров поворотов и у каждого приходилось переключать скорости. Так что задник моего ботинка совсем разодрался, и я стал царапать пятку. Пришлось ехать почти всё время на второй скорости. Трогался с места я как следует газанув, и оттолкнувшись ногами. Юрка в Ленинграде поехал с женой домой, а я направился в Ломоносов. И вот я порядком уставший, подъезжаю к Стрельне. Вижу, стоят два гаишника и машут мне жезлом. Стоят, покачиваясь, и поддерживая друг друга. Я остановился, спрашиваю, в чём дело?

– Ты превысил скорость, – отвечает один заплетающимся языком.

– Да я еду на второй передаче! У меня 40 км/ч.

– Не спорь, а то отберём права. Плати штраф.

– Сколько? – спрашиваю я, упавшим голосом.

– Руб…

Я достал мятый рубль и сунул гаишнику. Сам же, с досады и возмущения резко газанул, оттолкнулся ногами, и мотоцикл мой взвился как необъезженный конь. Я чуть не опрокинулся. Проехал на заднем колесе метров десять, осадил своего коня и потом, включив четвёртую передачу, помчался домой, нарушая все правила движения. Представляю себе лица гаишников, которые увидели такой старт!

Это последнее воспоминание о моей гражданской жизни.

Глава 5. Во ВВМУРЭ Им. А. С. Попова
1

Не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая судьба, если бы зимой 1963 года не объявили дополнительный набор во ВВМУРЭ им, А.С. Попова. А получилось так, что осенью 1962 года приёмной комиссии не удалось набрать нужное количество курсантов на первый факультет. Это было связано с низкой рождаемостью в 1942 – 44 годах. Конкурса в училище (в отличие от прошлых лет) почти не было, но всё равно одной роты курсантов не добрали. И вот кто-то придумал пройтись по ВУЗ-ам страны и провести агитацию среди студентов – второкурсников. Во все крупные города во время зимней сессии были посланы преподаватели, которые старались заманить студентов в училище.

Желающих нашлось немало. Это были в основном «хвостатые» студенты, которые держались в вузе «на волоске», или малообеспеченные студенты, которые не могли жить на одну стипендию. Были и романтики, которым захотелось попробовать службу на флоте, надев офицерские погоны.

Узнав о дополнительном наборе, я задумался. За три с половиной года учёбы я закончил только два курса СЗПИ. Заочное обучение было рассчитано на 6 лет, но мало кто укладывался в эти сроки. Многие кончали СЗПИ за 8 и за 9 лет, многие бросали учёбу. Меня ждала такая же участь. Я подумывал о женитьбе, но с зарплатой в 90 рублей было безответственно создавать семью и обзаводиться детьми. Если бы я женился, то семейные и материальные заботы отняли бы всё свободное время. О высшем образовании можно было бы забыть.

С другой стороны, я никогда не мечтал о море и об офицерских погонах. Меня это совсем не привлекало, я был технарём до мозга костей. Как-то решил посоветоваться с Николаем Ивановичем Ковалёвым и он сказал мне: «Давай поступай. Учиться тебе будет легко, а после училища поплаваешь пару лет и придёшь сюда преподавателем». Мать тоже советовала поступать. Так я принял решение стать курсантом ВВМУРЭ им. А.С.Попова. Это снимало проблему получения высшего образования и все материальные проблемы в будущем.

Торжественный момент присяги. Справа начальник 1 факультета, легендарный подводник, Пётр Грищенко. Во время войны на Балтике он потопил больше всех кораблей противника. Служил в дивизионе с Александром Маринеско, который обогнал его по водоизмещению потопленных кораблей.

Меня зачислили на второй курс в феврале и до принятия присяги посадили на казарменное положение. После лекций нас усиленно пичкали уставами и строевой подготовкой.

Друзья – приятели, я, Слава Смыкал и Миша Седых, 1963г

Я стойко переносил всё это, хотя скучал по дому, по радиолюбительству, по мотоциклу. Жил надеждой, что скоро станут пускать в увольнение, и я смогу навестить мать.

Присягу мы приняли 5-го марта и нас впервые выпустили за ворота училища. Вот так круто в 1963 году изменилась моя жизнь.

2

Почти сразу же я заметил, что наша студенческая рота сильно отличается от остальных курсантов училища. Отличается бесшабашностью, весёлым нравом, недисциплинированностью. Наши младшие командиры (старшина роты, командиры взводов, командиры отделений, уже послужившие на флоте) прикладывали неимоверные усилия, чтобы держать нас в узде.

Самоволки и пьянки стали бедой нашей роты. По окончании второго курса два человека было отчислено из роты за неуспеваемость и трое за недисциплинированность. Остальные стали вести себя приличнее.

В роте я подружился с Мишей Седых и Славой Смыкал.

Мы вместе ходили в увольнение. У меня дома хранилась их гражданская одежда. Мы ехали в Ломоносов, переодевались по гражданке (хотя это было запрещено) и потом уже ехали в Ленинград, или проводили время в Ломоносове. Никакие патрули были нам не страшны. Вместе мы гуляли в парке, купались в прудах, ходили в лес за грибами. В Ленинграде посещали музеи и театры. На радиолюбительство времени не оставалось, и я редко выходил в эфир.

Я на практике в Ура-губе, 1963г.

Летом 1963 года нас послали на практику в Ура-губу (Северный флот), где стоял дивизион подводных лодок 613, 633 и 641 проектов. Это были дизелюхи послевоенной постройки. Первое же посещение подводной лодки произвело на меня удручающее впечатление.

Кругом металл, масло и дизельное топливо. Несмотря на то, что лодки стояли у пирса и все люки были открыты, запах масла и солярки стоял почти во всех отсеках. Теснота кругом неимоверная. Того и гляди, обо что-нибудь стукнешься головой. Я решил, что подводные лодки не для меня и старался как можно реже бывать на них. Аналогично поступали и остальные курсанты. Старались зашхериться на плавбазе и поспать лишний часок, потом шли на прогулку в сопки.

Любимым нашим занятием стало сбрасывание валунов с вершин близлежащих сопок. Валуны были огромны. На них свободно размещалось по нескольку человек. Мои однокашники и я таскали снизу брёвна, камни и укладывали их под валуном. Потом делали рычаг и концом бревна раскачивали валун, подбрасывая под него камешки. Огромный валун наклонялся всё больше и вдруг опрокидывался, скользя по склону. Движение его ускорялось, и он, кувыркаясь, нёсся вниз, сметая всё на своём пути. В стороны летели кусты, деревья, камни, кучи земли. Раздавался гул подобный лавине, земля дрожала, а наши сердца замирали при виде этого потрясающего зрелища. Наконец валун достигал подножья сопки или падал в озеро. Всё стихало. Мы громко кричали Ура! И так повторялось изо дня в день.

Скоро этот огромный валун окажется в озере.

Однажды в Ура-губе произошёл случай едва не стоивший мне жизни. Я любил иногда прогуляться по сопкам один. В этот день я отправился на прогулку и забрёл в какое-то ущелье. Внизу протекал ручей, переходивший в болотце. Я пересёк ручей по камням и оказался перед высоким обрывом. Идти в обход не хотелось. Я присмотрелся и наметил себе путь подъёма по почти отвесной стене. Снизу всё выглядело довольно безопасно. Но когда я стал подниматься, оказалось, что всё не так просто. Я цеплялся за выступы, поднимаясь всё выше, и отклоняясь вправо. Вскоре намеченный снизу маршрут я потерял и двигался наугад. Когда до верхней кромки обрыва оставалось метра два, уступы закончились. Вверх вела лишь длинная наклонная трещина. Вниз я тоже спуститься не мог. Спускаться было опаснее, чем подниматься.

Я решил взбираться по этой трещине. Вбивая в неё концы ботинок, и цепляясь пальцами за мелкие выступы, я поднялся почти до самого верха. Но тут мне преградил дорогу каменный карниз, который нависал над обрывом. Карниз был сантиметров тридцать и снизу я его не заметил. Теперь он не позволял мне двигаться дальше. Поняв, что я оказался в ловушке, я немало перетрусил. Потом сал ощупывать левой рукой верхнюю часть обрыва. Она была довольно пологой и сплошь покрытой мхом. Я уцепился рукой за мох и, освободив правую руку, ухватился и ею за мягкую поверхность. Потом оттолкнулся обеими ногами и выскочил животом на карниз. Ноги мои повисли в воздухе. Я висел, вцепившись пальцами в мох, и не мог никуда двинуться. Мох начал отрываться от камня и ползти под меня. Я пытался найти хоть какую-нибудь зацепку для пальцев на влажном покатом камне. Наконец нашёл покрытую землёй трещинку и зацепился ногтями. Это и спасло меня. Сползание вниз прекратилось, и я стал очень медленно и осторожно выползать наверх. Наконец, смог закинуть вверх ногу и понемногу заполз весь. Потом сел и долго приходил в себя. Холодный пот градом струился по лицу, руки и ноги дрожали.

Посидев с полчаса и успокоившись, я стал спускаться по пологой части сопки и попал в лощину, поросшую мелким лесом. Она вела к ручью. Я двинулся вниз по лощине и вдруг услышал сзади хруст веток и чьё-то сопение. Это был небольшой медведь. Он двигался за мной. Я побежал по краю лощины, усеянному крупными острыми камнями. Прыгал с камня на камень и думал: «только бы не оступиться, не упасть, не сломать ногу или руку!» Мишка бежал сзади и рычал. К счастью я благополучно достиг ручья и перебрался по камням на другую сторону. Медведь остановился. Уже было близко человеческое жильё, и он не рискнул идти дальше. Так закончился мой поход в сопки.

3

По окончании практики, нас отправили в отпуск. И тут мне пришла в голову мысль отдохнуть на юге, в Крыму. Ведь проезд нам был бесплатным в любую точку Советского Союза. Я прибыл в Гурзуф (в курсантской форме) и возле квартирного бюро встретил молодую женщину, сдававшую комнату. На вид ей было около 25 – 30-ти. Она подошла ко мне и предложила устроиться у неё. Цена оказалась подходящей, и я согласился. Женщину звали Надеждой. В небольшом одноэтажном домишке у неё оказалась только дочь лет шести. С мужем она была в разводе (он сильно пил).

Мне она сдала небольшую сараюшку во дворе. Там мне понравилось. Воздух был чистым, свежим, море недалеко, двор чистый, прибранный, много цветов. Я сходил на море, искупался, потом поужинал в кафе и вернулся в свою сараюшку. В домике напротив, через раскрытое окно слышался работающий телевизор.

Курсант третьего курса Ю. А. Берков

Я вышел во двор и сел на скамеечке. Подошла хозяйка, спросила, не надо ли чего? Я сказал, что всё прекрасно, только скучновато без телевизора. Она пригласила меня в дом. Слово за слово разговорились. На столе появилась бутылка вина. Мы сидели вдвоём как старые знакомые и разговаривали о жизни. В 10 дочь её ушла спать. Потом Надежда, внимательно посмотрев на меня, предложила: «Оставайся на ночь тут. Ты парень молодой, неженатый, и, по-моему, ещё не мужчина. Хочешь, я стану твоей первой женщиной?». Я смутился, но поборов неловкость остался. Надежда понравилась мне.

Две недели пролетели как один день. Жизнь показалась мне прекрасной сказкой. Днём море, фрукты, горы; ночью – лёгкое вино, жаркие объятия и страсть. Я отдавал ей всю свою мужскую силу, но за день успевал восстановиться, и всё повторялось снова и снова. Мне казалось, что, соединяясь с Надеждой, я выполняю очень важную и нужную функцию, уготованную мне природой, что это моё предназначение. Собственно, так оно и было. Я понял, что мужчина и женщина должны жить вместе, что они созданы друг для друга.

Впрочем, через две недели я устал от секса, от однообразия и покинул Гурзуф без особого сожаления. Больше я никогда не видел Надежду. Особой любви к ней у меня не было, но дружба и теплота её тела запомнились мне на всю жизнь.

На третьем курсе свой мотоцикл я перегнал в училище и оставил во внутреннем дворе под присмотр знакомых мичманов. Теперь я ездил в увольнение на мотоцикле. Это было очень удобно – 15 минут и ты дома. Никаких патрулей, никакой субординации при встрече с другими военнослужащими. Только бескозырку приходилось завязывать вокруг шеи.

Курсант Анатолий Гороховский, 1963г.

Вскоре выяснилось, что у нас в роте есть свой поэт – Анатолий Гороховский. По вечерам после отбоя мы собирались в ротном умывальнике и пели его песни под гитару, на которой он неплохо аккомпанировал. Это продолжалось до полуночи, а иногда и дольше, пока нас не разгоняли проверяющий (дежурный по училищу) или старшина роты. У меня до сих пор хранятся песни А. Гороховского, иногда я их напеваю, вспоминая курсантские годы. Кто-то из нашей роты метко окрестил ВВМУРЭ как Высшее вокально-музыкальное училище работников эстрады имени Олега Попова. Такое название нам больше нравилось.

К сожалению, Анатолий любил выпить, это его в дальнейшем и сгубило. А ещё он был большой поклонник женского пола и в увольнении не терял времени даром. Вино, женщины и песни были его хобби.

У меня же совершенно не было времени на поиск подруги. Дома меня ждала мать и радиостанция, и я как одержимый рвался домой. Надо было помочь матери по хозяйству, поесть домашней пищи, навестить Лёшку Холодова, который поступил в «Военмех», и вообще забыть на время о военной службе и отдаться обычным мирским делам.

С моими школьными друзьями Вовой Пинчук и Сашей Ермолаевым я почти не виделся. Наши пути разошлись после окончания ПТУ. Но я знал, что Володя поступил в Политехнический, а Саша в Целлюлозно-бумажный институт, и к тому же женился. Мои дела в училище шли неплохо. Успеваемость была хорошая, а по специальным дисциплинам (радиотехническим) я имел одни пятёрки и часто консультировал ребят – сокурсников.

4

Как-то зимой 1964 года командир роты, зная мои достижения в радиотехнике, попросил меня подобрать ему телевизор в комиссионке. Неплохой и дешёвый. Мы с Мишей Седых выбрали «Темп» и привезли домой командиру. Но у него оказалась плохая антенна, и мне пришлось внести в конструкцию телевизора небольшие изменения, чтобы увеличить чувствительность. После этого изображение стало нормальным. Командир решил отблагодарить меня с Мишкой и поставил на стол бутылку водки.

Жил он один в однокомнатной квартире, был высок, строен, симпатичен и всё свободное время посвящал женщинам -. менял их как перчатки. С женой он разошёлся, и обзаводиться семьёй ещё раз не собирался. Ему было около сорока, но выглядел он довольно поношенным. Постоянно принимал таблетки жень-шеня, видимо были проблемы с потенцией.

Мы с Мишкой просидели у него до четырёх часов утра, и выпили немало (одной бутылкой не обошлось). А, выйдя из дома, прихватили чьи-то санки в подъезде (тогда санки и детские коляски все оставляли в подъездах под лестницей) и стали по очереди катать друг друга. Так с санками мы и въехали на КПП в училище. Сонный мичман пропустил нас, мы доехали до своей роты и завалились спать. Утром на лекции не пошли. Командир роты приказал нас не будить. К обеду мы очухались, и Мишка отвёз санки обратно, чтоб хозяева не подумали, что мы их украли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.