Александр Свистула
Граф Соколовский и разыгранное убийство

Глава первая
Разговор за глинтвейном

Однажды, дождливым осенним вечером, в загородном доме графа Соколовского собрались его ближайшие и любимые друзья. Разместившись в креслах стиля барокко, они смаковали горячий глинтвейн. Хозяин дома сидел немного поодаль, ближе к камину. Александр Константинович потреблял тёплый напиток неспешно, делая маленькие глотки и постоянно вытирая при этом свои пышные усы. Он словно пытался распробовать вкус каждого компонента глинтвейна. В мыслях своих граф был неизмеримо далеко от своего дома. Он совершенно затих и не отводил взгляда от камина. Яркие красно-жёлтые языки пламени очаровывали Александра Константиновича своим танцем.

Друзья графа Соколовского сидели вокруг лакированного столика в стиле барокко. Ближе всех к Александру Константиновичу находился его секретарь, известный щёголь, Франц Карлович. Он, казалось, пытался подражать во всём, как манерами, так и внешним обликом, своему хозяину. Кроме растительности на лице. Кожа на ухоженном лице секретаря оставалась такой же гладкой, как и в день его появления на свет. Позади, на соседних креслах, расположились Борис Михайлович и Софья Николаевна Матюшкины. Как и всякая молодая супружеская пара, они до сих пор жили в состоянии любовной эйфории и не могли отвести друг от друга глаз. Ближе всех прочих к столику, на котором находились два кувшина с глинтвейном и тарелочки с нарезанной ветчиной и овощами, примостился денщик Фёдор. Слева от него сидели две женщины – Любовь Павловна, главная кухарка, и Марфа, исполнявшая обязанности экономки. Любовь Павловна, совсем древняя старушка, не употребляла спиртного и поэтому пила крепкий чай. Эти две особы с совершенно разными характерами и значительной разницей в возрасте были связаны необычайно крепкими дружескими узами. За их спинами, оставаясь недоступным для света электрической люстры, молчаливо восседал дворецкий, немец по происхождению.

Подобная компания собиралась в доме Александра Константиновича довольно часто. Не хватало лишь славного петербургского сыщика Утёсова. Вступивший недавно в брак Матюшкин тоскливо поглядел в огромное окно. Там, за пределами тёплой и светлой гостиной, властвовала непогода. Крупные капли дождя колотили по стеклу. Раздававшийся грохот сливался с раскатами грома.

– Вот это ливень, – заметил, едва сдержавшись от желания присвистнуть, Матюшкин. – Теперь-то лето подходит к концу.

– Борис Михайлович, мы вас в такую непогоду домой не отпустим, – заверила Марфа. – Верно ведь, Александр Константинович?

Хозяин дома ничего не сказал в ответ. Но его аккуратная бородка утвердительно качнулась вперёд. Против воли собравшихся тихий разговор измельчал и превратился в скучающее молчание. Поочерёдно молодые супруги, простудившиеся недавно, нарушали установившуюся тишину сморканьем и чиханьем. Разбавить тоску попытался секретарь Соколовского.

– Я недавно прочитал в журнале «Ребус» интересную историю. В доме одного профессора Санкт-Петербургского университета был проведён любопытный эксперимент. Шведский медиум посадил за стол одиннадцать человек и поочерёдно вызывал различных духов. И что самое интересное, духи умерших отозвались на его зов и отвечали на вопросы медиума.

В этот момент за окном сверкнула молния. Немного погодя, грянул гром такой силы, что задрожали занавески. Марфа испуганно схватилась за грудь.

– Ох! Страсти какие, – прошептала перепуганная экономка. – Прекращайте, Франц Карлович, чепуху городить.

– Ну, почему же, – вдруг раздался со стороны камина голос Александра Константиновича. – Продолжайте. Мне стало интересно. А духи являлись в порядке очереди или толкались у стола, как у прилавка?

– Медиум вызывал их по очереди. В самом начале явился дух Якова Брюса. Покойный чернокнижник говорил посредством соединения с телом шведского медиума и предсказал России мир и процветание. В наступившем двадцатом веке Российская империя станет самой передовой и мощной державой. Я уже не помню, кого они вызвали. Кажется, Пугачёва, Ивана Грозного, Исаака Ньютона. А потом медиум заставил стол летать по воздуху. Но покойным не понравилось, что их потревожили ради развлечения. Они затушили все свечи в доме и принялись душить двоих гостей.

– Ой, ну, хватит! – взмолилась Марфа.

Все, кто находился в гостиной, с потаённым страхом слушали графского секретаря. Пока он говорил, в комнате стояла абсолютная тишина. Её нарушал лишь жующий Фёдор и кашляющая Марфа.

– Профессор подтвердил наличие связи с душами умерших. И научных объяснений летающему столу и потухшим свечам он привести не смог. Таким образом, наука оказалась бессильной перед потусторонними силами – закончил секретарь и многозначительно отпил из бокала глинтвейн.

– Но это лишь потому, что рядом не было Александра Константиновича, – ухмыльнулась Марфа. – Что вы теперь скажете?

– А в чём дело? – удивился граф. – Я разве должен что-то говорить?

– Как будто не ты спорил со мной недавно. Говорил, всё это глупости. А сейчас что же? И сказать нечего. Уж если профессор не смог опровергнуть, – Марфа торжествующе подняла вверх палец.

– Если ты думаешь, что после услышанной истории для слабоумных я поверил в медиумов, то ты полная дура, – граф Соколовский поднялся с кресла и поставил на камин бокал. – Ничего, более идиотского я уже давно не слышал. Какой-то шведский плут научился хорошо изменять голос и выдаёт эту особенность за голоса умерших.

Александр Константинович внезапно побледнел. Его тело замерло на месте, а тонкие пальцы принялись судорожно трястись. Правой рукой он медленно указал на Фёдора и заговорил совершенно чужим голосом: «Ты плохо вычистил конюшни. И за это будешь бит своим хозяином. Это говорю я – Александр Васильевич Суворов». Граф не сдержался и засмеялся.

– Тьфу, дурень, – перекрестилась Марфа.

Бородатый денщик не обратил на графское шутовство никакого внимания и наполнил свой бокал третий раз.

– Хорошо, – улыбаясь, сказал Матюшкин. – Пусть он специально изменял голос. Но как объяснить летающий стол, затухшие свечи?

– И двух гостей, которых призраки чуть не задушили, – подсказала его жена.

– Да стоило мне заранее договориться с Фёдором, он бы сейчас не то что задыхающегося сыграл, но и утопающего. А за рубль он вам и трезвого изобразит. Затушить свечи проще простого – кто-то вовремя открывает окно или хлопает дверью. Борис Михайлович, я всегда хвалил вас за богатую фантазию! Неужели вы не можете придумать логического объяснения такой ерунде?

– Пусть так. А летающий стол?

Граф мученически закатил глаза и подошёл к столику. Он попросил Фёдора уступить место и убрать со стола кувшины и тарелки. Александр Константинович долго поправлял кресло, приподнимал столик, держа его за крышку, но наконец, успокоился, сел, и таинственно оглядел присутствующих. К изумлению гостей, а особенно молодой жены Матюшкина, одна сторона орехового столика приподнялась вверх, хотя руки Соколовского продолжали лежать на крышке.

– Ну, это я могу объяснить! – воскликнул Матюшкин. – Вы поставили обе ножки на носки своих туфлей. А теперь шевелите ими, заставляя стол подниматься.

– Гляди, точно! – Марфа указала на ноги графа.

– А если среди участников «спиритического сеанса» у шведа было два сообщника, то поднять стол на несколько дюймов – проще простого. А ещё они могли заткнуть себе за ремень ручки тростей, так чтобы они упирались снизу в крышку стола. И когда эти шарлатаны начнут вставать, то трости поднимут стол. Так что, господа, во всём можно найти логическое объяснение.

Ещё какое-то время гости провели в обсуждении спиритуализма. Хотя прежняя их вера в мистику несколько угасла. Рассказы о мистиках и медиумах разбудили в них любопытство. Когда разговоры о медиумах и чревовещателях были в самом разгаре, Любовь Павловна попросила переменить тему. Набожной и скромной старушке было совершенно неловко слушать подобные разговоры.

– Александр Константинович, может, вы расскажете о своём самом сложном расследовании? – предложил Франц Карлович.

– В каждом деле, которое судьба преподнесла мне, присутствовала своя особенность. Я не могу выделить из них наиболее сложное. Каждое расследование обладает неповторимым эмоциональным зарядом. И каждое из них по-разному интересно.

– Тогда вы вольны в выборе, – сказала госпожа Матюшкина. – Раз каждое ваше дело так интересно, расскажите любое. Которое первым придёт на ум.

– Пожалуй, есть такое дело. Сегодня господин Утёсов не смог посетить нас. Поэтому я расскажу вам, как судьба познакомила меня с ним.

Граф Соколовский подошёл к своему креслу. Поставив его спинкой к камину, он сел и обвёл взглядом присутствующих.

– Утёсов – невероятный сыщик. У него железная воля и необычайно живой ум. Впервые мы повстречались в тысяча восемьсот девяносто втором году…

Глава вторая
Орловский Нарцисс

Около полудня к усадьбе известного орловского фабриканта Барсукова подъехал большой экипаж. Гостей уже поджидали. Среди кучки мужиков стоял невысокий господин с короткой седовласой бородкой. Завидев приближающийся экипаж, он облегчённо вздохнул, подошёл к замершей повозке и открыл дверцу. Первой из кареты появилась дородная женская фигура. Господин с седовласой бородкой подал ей ручку и помог сойти с подножки. На несколько мгновений его взгляд задержался на довольно красивом женском лице, на котором проступили бесповоротные признаки увядания. Вторым экипаж покинул тот, которого так долго ждали в хозяйском доме. Это был Александр Константинович, граф Соколовский.

– Позвольте представиться, – обратился седовласый господин. – Я – управляющий этой усадьбой, Отто Германович.

Граф поправил немного измявшийся костюм и опёрся на жёлто-коричневую деревянную тросточку, разделённую на три равных отрезка двумя чёрными металлическими кольцами. Набалдашник был выполнен в форме круглой собачьей головы из молочно-белого опала. Александр Константинович с одобрением оглядел пушистую, с золотистым отливом, липовую аллею, ведущую к роскошному дому с колоннами.

– Франц Карлович, если ты и в следующий раз так надушишься, я вышвырну тебя на улицу, – нисколько не смущаясь посторонних, недовольным, но спокойным тоном, предупредил Соколовский.

Он обращался к своему недавно нанятому секретарю, вышедшему из кареты последним. Франц Карлович виновато поглядел на своего хозяина, поклонился управляющему усадьбой и окружающим его слугам.

– Здравствуйте, добрые люди. Я – Александр Константинович, граф Соколовский. Это – мой секретарь, Франц Карлович, и служанка Марфа.

– Ваше сиятельство, я проведу вас в дом, – учтиво, сохраняя собственное достоинство, произнёс управляющий. – Ваш багаж вскоре разберут и перенесут в дом.

Граф Соколовский последовал за ним по липовой аллее. Толстое двухэтажное здание становилось всё ближе. Четыре белые колонны поддерживали просторный балкон, нависший над парадным входом. По бокам каменной лестницы застыли мраморные львы, озирающиеся по сторонам. Граф Соколовский, поднимаясь на террасу, оглядел неплохой парк.

Усадьба управлялась крепкой рукой – все дорожки были расчищены, а кучи жёлтых листьев убраны к приходу гостей. На скамейке, под ярко-жёлтой яблоней, сидела какая-то дама в широкополой синей шляпке. Приметив графа и его спутников, она махнула ручкой и поспешила подняться на террасу. Александр Константинович улыбнулся этой даме и поцеловал её ручку.

– Марина Николаевна, рад вас видеть. Вы так же очаровательно выглядите, как и во время нашей последней встречи, – заметил граф.

– Ох, не смущайте меня. Я ведь знаю, что это не так. Вы отрастили бороду? Она весьма вам к лицу.

Марина Николаевна разглядывала изменившегося графа взглядом влюблённой женщины. Она провела языком по краюшку алых губ. Что-то недоброе горело в её лукавых глазах. Марфе никогда не нравились её зелёные, словно ведьмины, зрачки. Марфа и давняя подруга графа переглянулись и кивнули друг другу в знак приветствия.

– Марина Николаевна, это мой новый секретарь – Франц Карлович. Франц Карлович, перед вами Марина Николаевна, баронесса Мыслевская.

– Рад встрече с вами, – галантно улыбнулся молодой секретарь и нагнулся для поцелуя грациозно поданной ручки.

– Я не ожидал встретить вас здесь. Давно ли вы здесь, любезная Марина Николаевна?

– Нет, я прибыла только вчера вечером. Александр Константинович, вы не устали с дороги? Я с нетерпением жду возможности прогуляться по этой усадьбе в вашей компании.

– С радостью! Я до невозможности устал от сиденья в поезде, а потом – в этой трясучке под названием карета. Марфа, помоги разобрать вещи. Я немного разомну ноги.

Граф Соколовский взял под ручку баронессу и повёл её вдоль террасы, заставленной мраморными вазами и горшками. Они неспешно спустились вниз, и пошли по дорожке, уходящей к реке.

– Зачем ты всюду таскаешь за собой эту служанку?

– Она не просто служанка. Марфа – мой добрый друг.

– Мне кажется, ты уже достаточно большой мальчик, чтобы обходиться без няни, – с усмешкой заметила баронесса. – Я меньше всего ожидала встретиться с тобой здесь. Для чего ты приехал?

Какое-то время они прошлись в молчании. Граф Соколовский, видимо, раздумывал, стоит ли говорить правду давней знакомой. Их отношения были не настолько безоблачными и идиллическими, как могло показаться на первый взгляд.

– Тебе известно, что батюшка после смерти оставил мне огромные долги?

– Да. Слухи разносятся достаточно быстро. Особенно о таком человеке, как ты.

– И одним из займодателей был Барсуков. Если я не расплачусь в срок, мне придётся продавать поместья. А недели две назад господин Барсуков сделал мне предложение, которого я не мог ожидать.

– Присутствовать на открытии новой фабрики взамен на закрытие долга?

– Верно. Твой несчастный супруг тоже не мог контролировать собственные расходы?

– Нет. Он, скорее, не мог контролировать мои желания, – улыбнулась баронесса Мыслевская. – И он отнюдь не был несчастным. Ведь он был моим мужем. Скажи, ты до сих пор обижаешься на меня за ту историю с бедной девочкой?

– Обижаюсь? – в карих зрачках промелькнули искры гнева. – Я презираю всех их. Всех, кто довёл бедняжку до смерти. И ты не помогла мне вырвать её из их мерзких когтей.

– Уже два года прошло. Пора бы забыть о той истории, – философски заметила баронесса.

– Мариша! Погибла молодая девушка. Вы довели её! И забыть об этом нельзя. Мне не позволит совесть.

Прежняя его невозмутимость вмиг улетучилась. На смену ей пришли крайняя раздражительность и презрение. Граф угрожающе замахал тростью. И вдруг он резко умолк. Граф Соколовский, играя желваками, продолжал сверлить взглядом свою собеседницу.

– Успокоился? Послушай меня, мы ничего не могли поделать. И ты повёл себя крайне неразумно. Нужно быть мудрее, а ты устроил скандал и сам подтолкнул девочку к самоубийству. Найди в себе силы и признай это.

Граф фыркнул и резко развернулся. Деревянная тросточка гневно застучала по камушкам, которыми была усеяна дорожка. Он спешно зашагал к дому, оставив Марину Николаевну в одиночестве. Взгляд баронессы растерянно блуждал по густым зарослям на берегу реки.

Вечером все гости и домочадцы барсуковской усадьбы собрались за одним столом в небольшом здании, которое хозяин называл летней кухней. Огромная столовая освещалась газовыми люстрами и настенными светильниками, также питающимися газом. Со всех сторон на присутствующих смотрели серьёзные люди с огромных фотографий, развешанных между окон. Большинство запечатлённых господ и инженеров стояли у очередной машины, какого-то невероятного оборудования или дымящейся фабрики.

Граф Соколовский, пресытившись любованием достижений технического прогресса, перед которым преклонялся владелец усадьбы, отвёл взгляд с чёрно-белой фотографии Барсукова и посмотрел на фабриканта во плоти. Хозяин роскошной усадьбы, самый крупный и знаменитый предприниматель Орловской губернии, благодетель и устроитель множества елецких храмов и приютов, учредитель Орловского губернского общества взаимного страхования, председатель правления Товарищества мануфактур «Барсуковы», полгода назад избранный председателем Орловского комитета торговли и мануфактур – таков неполный послужной список Михаила Аристарховича Барсукова. Так он представился гостям и довольно долго говорил о своих достижениях и финансовых успехах. Может, к этому длинному перечню заслуг и должностей прилагалось и ещё что-то, но в какой-то момент Александр Константинович попросту перестал слушать это бесконечное хвастовство.

Во внешности фабриканта Барсукова каждая деталь красноречиво говорила о чрезвычайно практичном и расчётливом складе его характера. Граф Соколовский с лёгкой досадой признал, что тёмно-синий костюм-тройка идеально сидит на атлетической фигуре фабриканта, и галстук цвета тёмной вишни явно демонстрировал о превосходном благополучии его обладателя. Уложенные медно-каштановые волосы его блестели, словно шлем. Михаил Аристархович восседал во главе стола и с упоением посвящал гостей в увлекательные подробности своей жизни. Делал он это неспешно, с пониманием своего влияния, каковое он имел над всеми собравшимися. Были моменты, когда он неожиданно заводился, словно мотор, и энергично рассказывал об очередной успешной сделке.

На почётном месте главного гостя, с видом лысеющего триумфатора, сидел Фёдор Иванович, князь Пулев. Сухой старик с приторно-угодливой физиономией старался не пропустить ни единого слова из бесконечных рассказов фабриканта. Соколовский был весьма наслышан о похождениях этого светского льва в столице, разразившихся тремя скандалами, которые, впрочем, постепенно сошли на нет. Пулев Фёдор Иванович являлся далёким потомком стародавних ярославских князей. Во времена Петра Великого род этих князей, славных потомков самого Рюрика, настолько обеднел, что лишился титула. Расточительными и унизительными способами Фёдор Иванович сумел выхлопотать себе возвращение княжеского достоинства. Не без помощи Михаила Аристарховича.

– А это я и английский текстильщик, Джеймс Хокс. Господин слева – известный изобретатель. Прошлым летом мы заключили крупный контракт на закупку современного оборудования. Такого оборудования, как у меня, нет ни у кого в России. Господа, вы и сами сможете его увидеть на открытии моей новой прядильной фабрики.

– Михаил Аристархович, чем больше мы вас слушаем, тем крепче становится мысль, будто двадцатый век уже наступил, – князь Пулев обвёл присутствующих нарочитой улыбкой.

Присутствующие улыбнулись, оглядели друг друга и продолжили слушать хозяина дома, не забывая наполнять свои рты кулинарными изысками, коих на столе было в изобилии. Справа от князя Пулева сидела молодая женщина – дочь Барсукова, Надежда Михайловна Хитрова. Русые волосы, затянутые в тугую косу, величественно лежали на её приоткрытых плечах. По правую руку от жены улыбался глупой натянутой улыбкой Хитров Пётр Петрович. «Натура явно не соответствует его фамилии», – подумал Александр Константинович.

От супружеской пары Хитровых графа разделяла восхитительная, впрочем, как и всегда, баронесса Мыслевская. Сложная воздушная причёска, лёгкий аромат её духов, непозволительно глубокое декольте не могли оставить сидевшего справа Соколовского равнодушным. Прирождённый аристократ с трудом боролся с собственными воспоминаниями и соблазнительными помыслами. Внезапно громкий смех дочери Барсукова выхватил графа из порочных мыслей прошлого и вынудил улыбнуться очередной шутке князя Пулева.

Последним на этой стороне стола, справа от графа, сидел управляющий усадьбой – Отто Германович. Отто Германович не хуже своего хозяина знал историю каждого снимка и был лично знаком с половиной запечатлённых на фотографиях людей.

Напротив управляющего с удовольствием ужинал Франц Карлович. Граф Соколовский подумал про себя, что лет через двадцать его секретарь неизбежно станет таким же, как и управляющий Барсукова – аккуратным, с необходимой долей угодливости, строгим и точным во всём, знающим, когда следует улыбнуться, а когда стоит и натянуть каменную маску безразличия. Но пока молодой секретарь желал лишь кутить и производить впечатление на дам. Граф с недовольством ощущал явный запах духов Франца Карловича. Этот запах не мог перебить даже парфюм соседствующей баронессы Мыслевской.

– А этот господин и есть тот французский банкир, выдавший вам столь крупную сумму? – поинтересовался сидевший напротив графа Соколовского ещё один гость Барсукова.

– Да, Роман Аркадьевич. Я считаю, нашему Отечеству пойдёт на пользу союз с Францией.

– Vous avez tout a fait raison¹, – подтвердил князь Пулев. – Франция с её молодостью, с её энтузиазмом, с её жизненным духом способна пробудить нас к жизни. Вместе мы станем главенствующей силой в новом веке.

– Экономически наше сотрудничество непременно оправданно, – деловым тоном произнёс Барсуков. – Хотя, технически французы не столь развиты, как англичане, но нам есть чему у них поучиться. И союз с ними, конечно, предпочтительнее, чем с Германским рейхом. Бисмарк², старый лис, считал, что может и дальше дурачить всех на свете. Пришедший ему на смену Каприви³ думал, мы станем умолять его не разрывать союза. Но Император никому не позволит унижать Россию. Пусть бьются с Англией за африканские колонии. В лице Франции мы приобрели надёжного союзника. Эти немцы – чересчур расчётливы, и ни о чём другом, кроме, как о своём рейхе и думать не могут. Не обижайтесь, ради Бога, Отто Германович.

– Франция – это полная энергии великая держава. А какое у них вино! Un vin délicieux⁴! – князь Пулев не удержался и щёлкнул пальцами.

– Нам долго предстоит учиться у французов. Но я слышал, князь Голицын наладил в Крыму производство вина не хуже французского, – тактично попытался вступиться за своё Отечество молодой господин напротив графа.

– Фи! Что за чепуха?! – вскрикнул Фёдор Иванович. – Вы бывали во Франции, молодой человек?

– Нет. К сожалению, не бывал, – огорчённо признал собеседник и отправил в рот небольшой кусочек говядины.

– Вот именно! Иначе вы бы так не говорили, – тоном непревзойдённого знатока подытожил князь. – И в технике, и в виноделии, кухне в целом, и в культуре они нас превосходят. И здесь ничего не поделать. Да вот, Александр Константинович поддержит меня. Ваше сиятельство, вы ведь были недавно в Париже? Думаю, вы согласитесь со мной? По-иному и быть не может.

Этот разговор не вызывал у графа Соколовского ничего, кроме раздражения. Слушать восхваления другой страны, слышать, как его Родины едва ли не стыдятся, для Александра Константиновича было хуже пытки. На протяжении всего разговора граф пытался держаться в стороне и не отвлекаться от кушанья.

– Александр Константинович, как вам французский образ жизни? – вежливо спросила баронесса Мыслевская, устранив неудобную паузу.

– Как и прежде. Ничего у них не изменилось со времени моего предыдущего путешествия, – граф с вызовом посмотрел прямо в серые зрачки князя Пулева. – Давятся своим пропащим сыром с плесенью и дрожат от страха, что пруссаки развяжут войну. Вот и прячутся за нашей спиной. Ах, да! И вино у них кислое до невозможности.

Граф скривился так, будто вкусил невыносимо кислого яблока, и отпил красного вина. Князь Пулев в замешательстве поглядел на хозяина дома. Но Михаил Аристархович не был склонен к ожесточению спора и вернул внимание гостей к фотографиям, сделанным в этот раз на фоне французской фабрики. Граф Соколовский незаметно оглядел чисто выбритое лицо гостя напротив, отчаянно пытавшегося заступиться за крымское виноделие. Он, безусловно, выглядел моложе своих лет. Роман Аркадьевич Светилин состоял в труппе местного провинциального театра, существующего не без финансирования Барсукова. По словам баронессы Мыслевской, Светилин являлся лучшим актёром в городе. И внешние данные для этого у него, бесспорно, имелись. Светилин обладал необычайно приятным голосом и очень живой мимикой. Красивое лицо, густые волосы цвета начищенной меди и крепкое телосложение делали обаятельного блондина похожим на хозяина дома.

Справа от Светилина, не отрываясь от своей тарелки, слушал рассказы хозяина уездный доктор. Торопин Илья Ионович, вероятно, был сверстником Соколовского, но уже успел облысеть и набрать лишнего веса. Граф с досадой заметил, что узкий тёмно-зелёный галстук доктора абсолютно не подходит к его светло-серому костюму.

Между доктором и Михаилом Аристарховичем уместилось семейство Барсукова-младшего. Барсуков Михаил Михайлович был словно копией своего отца, только чуть ниже ростом и русоволосым. Михаил Михайлович производил впечатление достойного наследника. Слева от своей матери находился их сын – Павел Михайлович, более похожий на мать, нежели на отца. От деда юноше достался мясистый подбородок и умные глаза. От отца – светло-русые волосы.

Таким образом, взор графа Соколовского прошёлся от самого старшего в роду Барсуковых и остановился на самом младшем, присутствующим за столом. «Ну, и компанию собрал этот купец, – проворчал про себя Соколовский, – поскорее бы убраться отсюда куда подальше». В голове Александра Константиновича промелькнула неспокойная мысль. Отчего-то на ум пришли слова его няни, женщины весьма суеверной. Вспомнились её слова, будто, если за стол сядут тринадцать человек, то тот, кто первым поднимется из-за стола, обязательно вскоре умрёт. Логически Соколовский мог связать это суеверие с широко известным евангельским сюжетом – Тайной вечерей. Тогда за столом присутствовало тринадцать сотрапезников – апостолы и Иисус Христос. И первым поднялся предатель Иуда, покончивший жизнь самоубийством после распятия Христа. Только так граф мог объяснить появление такого глупого суеверия среди необразованных верующих крестьян.

– Что за чушь, – прошептал вслух граф.

– Вы так думаете? – удивился Михаил Михайлович, сын фабриканта.

Он как раз что-то рассказывал князю Пулеву и воспринял бормотанье Соколовского, как несогласие со сказанным.

– Ах, нет, простите, – улыбнулся Александр Константинович. – Я немного задумался.

– Господа, прошу меня извинить, – немного смущаясь, поднялся актёр, сидевший напротив графа. – Я сейчас же вернусь.

Александр Константинович проводил взглядом провинциального актёра и отогнал от себя глупые мысли. Граф Соколовский не был суеверным, и всякое суеверие считал за дурной отголосок язычества. Так оно и есть, суеверие – это великая глупость. Но обрати граф внимание на Михаила Аристарховича, на его оценивающие взоры, перемещающиеся по лицам детей, то, возможно, смог бы понять всё намного раньше.

После плотного ужина последовала длительная прогулка по дому. Вполуха граф Соколовский слушал наполненные самодовольством тирады Барсукова-старшего. С чувством превосходства над конкурентами Михаил Аристархович рассказывал о своих фабриках, оснащённых самым современным оборудованием. Гости поражались, сколь широка география барсуковских предприятий. Фабрики Орловской, Калужской, Черниговской губерний были связаны с домом фабриканта телефонными проводами, и в любой момент Михаил Аристархович мог переговорить с директором предприятия и дать соответствующие указания. В Черниговской губернии на текстильной фабрике для освещения успешно использовалось электричество, на всех прочих – светильный газ.

– На Нежинской бумаго-прядильной фабрике я в прошлом году установил двадцать тысяч веретён. Через год-другой, господа, мы и сами научимся оборудование делать, не хуже английского, – заметил Михаил Аристархович и повёл гостей в подвальные помещения.

Под правым крылом барсуковского дворца стояли огромные баллоны со светильным газом. Гости с немалым изумлением рассматривали трубы с многочисленными вентилями. Михаил Аристархович с упоением рассказывал, во сколько ему обошёлся каждый баллон и котёл, где его изготовили и как доставили. Его секретарь, указывая на газовые трубы узким пенсне, заверил гостей в абсолютной безопасности всей этой конструкции.

– Светильный газ получают в результате пиролиза, то есть высокотемпературной обработки, каменного угля. В результате образуется газ, наполовину состоящий из водорода, на 35% – из метана и около 8% – угарного газа. Его доставляют в жёстко закреплённых баллонах, каждый баллон находится под большим давлением, поэтому к ним следует относиться с большой осторожностью. Не пугайтесь так, Илья Ионович, они не взорвутся от ваших похлопываний. Для этого требуется куда более значительное усилие. Видите, эту красную трубу? По ней газ попадает в котёл и греет воду.

– А это что за вентиль? – спросила Марина Николаевна.

– Им регулируется подача газа в котёл. Сейчас работает только один. При похолодании мы запустим остальные котлы. Они нагреют воду в системе трубопроводов, которая включает в себя все радиаторы в доме Михаила Аристарховича. Каждая комната освещается и отапливается этим газом. Таким образом, светильный газ выполняет две функции: освещения и отопления. Это намного выгоднее, чем топить углём или дровами.

– Houille⁵ ! Мы стоим на пороге нового века. Скоро в каждый дом придёт газовое отопление и электрическое освещение. В Европе уже давным-давно забыли про этот уголь, – радостно заявил князь Пулев.

– Во сколько же обходиться топить такой большой дом газом? – поинтересовался граф Соколовский.

– Не могу вам ответить, Александр Константинович. Строительство особняка было закончено в марте. Я первый раз проведу здесь зиму. Эти котлы с водой ещё ни разу не работали. Пока хватает и одного – для подогрева воды в душевых.

Похвалившись своей котельной, Михаил Аристархович повёл гостей наверх. Гостиная была выдержана в красных и золотых тонах, свидетельствующих об успешности фирмы Барсукова. Михаил Аристархович пригласил гостей в библиотеку. Здесь он не смог обойти вниманием ювелирную витрину с драгоценными камнями и украшениями покойной жены. За толстым стеклом лежал орден Святого Станислава второй степени. Рядом лежал тяжёлый золотой самородок.

– Этот самородок мне подарил к юбилею Александр Петрович Кузнецов. Сибирский золотопромышленник, сын Ивана Петровича – знаменитого красноярского головы.

– Да, я хорошо знал покойного Ивана Петровича. Добрейшей души человек был. Сколько денег он пожертвовал Красноярску! Истинный христианин, – дал покойному характеристику князь Пулев. – Он в своё время просил меня быть крёстным отцом его сыну, но из-за большой занятости я не смог удовлетворить его просьбы. Очень, конечно, жаль.

– Говорят, он в год намывал золота на миллион рублей! – вступил в разговор Франц Карлович.

– И один из енисейский самородков достался мне, – улыбнулся Михаил Аристархович. – Почти семь фунтов⁶ весит.

– Какие чудесные серёжки, – дотронувшись до алых губ языком, произнесла баронесса Мыслевская.

– Это я моей драгоценной супруге приобрёл в Париже. Она умерла три года назад. Несчастный случай.

Глаза баронессы загорелись от желания примерить серьги из белого золота. Из зелёных гранатов и оранжевых сапфиров были искусно выполнены два маленьких попугайчика с рубиновыми клювами и коготками. Птички, стоимостью близкой к сумме долга графа Соколовского фабриканту, сидели на жёрдочке из белого золота. Каждую жёрдочку украшали двадцать пять бриллиантов, искрящихся огнями газовых светильников.

Граф Соколовский, большой знаток украшений, по достоинству оценил ювелирную работу и вкус покойной госпожи Барсуковой. Однако с некоторых пор граф стал относиться к таким драгоценностям бесстрастно, едва ли не презрительно. Он мысленно пожалел ту даму, которой придётся носить на своих ушах подобную тяжесть. Александр Константинович обратил внимание, с какой ревностью взглянула дочь Барсукова на баронессу, когда та притронулась пальчиками до стекла, отделяющего драгоценности от гостей.

– Oh, mon Dieu! Quel miracle⁷! – воскликнул князь Пулев. – Вы очень сильно любили свою жену.

– Видит Бог, это так, – вздохнул Михаил Аристархович. – Господа, пройдёмте за мной. Я покажу вам её портрет.

Граф Соколовский задержался у витрины и исподлобья проследил, как гости, вслед за хозяином дома, покинули библиотеку. Последним выходил Франц Карлович. Графский секретарь с удивлением посмотрел на застывшего дворянина.

– Александр Константинович, вы…

– Иди! – отмахнулся граф. – Закрой дверь.

Оставшись в полном одиночестве, потомственный дворянин повернулся лицом к книжным шкафам из красного дерева. Он облегчённо вздохнул и тонкими пальцами пробежался по корешкам книг с названиями на русском, немецком, французском и английском языках. Повертев в руках какой-то французский роман, он отложил его в сторону. Взгляд графа привлекла толстая Библия с золотым тиснением. Александр Константинович перекрестился и сел за невысокий столик. Избавившись от барсуковского хвастовства и восторженных вздохов князя Пулева, граф наконец-то смог расслабиться.

За чтением священной книги граф не заметил наступления ночи. Солнце зашло за горизонт, звуки за дверью к этому времени уже прекратились. Больше не было слышно барсуковских самовосхвалений и угоднических охов Пулева. Граф Соколовский бросил взгляд на высокие часы из красного дерева. Толстая часовая стрелка приближалась к цифре девять. Кто-то осторожно подошёл к двери и нажал на ручку. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула баронесса Мыслевская.

– Александр Константинович, вот вы где, – обрадовалась с наигранной, но оттого ещё более очаровательной, улыбкой баронесса. – А все гадали, где же ты потерялся. Но где ты мог потеряться, как не в библиотеке.

– Надеюсь, я не пропустил ничего важного? – поинтересовался граф и с осторожностью закрыл Библию.

– Хочу сказать, тебе повезло. Михаил Аристархович, не в осуждение будет сказано, просто замучил меня своими рассказами, – баронесса облегчённо вздохнула и села на свободное кресло неподалёку. – Оказывается, он собирается открыть собственный банк! Александр Константинович, это будет самый крупный банк во всей Орловской губернии, в котором будут храниться деньги всех окрестных промышленников. И не только! Даже столичные аристократы сочтут за честь вложить свои капиталы в «Банк Барсуковых».

Марина Николаевна не без удовольствия спародировала манеру речи фабриканта, делая многозначительные паузы и окидывая торжествующим взором собеседника.

– Марина Николаевна, я вижу, вы тоже не испытываете особой радости от пребывания в этом чудесном доме? – с иронией заметил граф.

Он поднялся с кресла, поправив пиджак, и подошёл к книжному шкафу, чтобы вернуть Библию на место. Александр Константинович повернулся и столкнулся с влюблёнными глазами баронессы, которая встала с кресла и вплотную приблизилась к графу.

– Я не ожидала встретить тебя здесь. Но когда встретила вас, моё сердце вспыхнуло от любви.

– Марина Николаевна, я – женатый человек, – неуверенно произнёс граф.

– Нам это не мешало раньше. Даже, когда я была замужем.

Баронесса лукаво улыбнулась и провела тонкими ухоженными пальчиками по бархатной шее, спускаясь всё ниже. С большим трудом графу удалось избавиться от наваждения. Он потряс головой и отошёл в сторону.

– Марина Николаевна, то, что между нами случалось раньше, осталось в прошлом. Мои глаза теперь широко открыты, и я изо всех сил стараюсь измениться.

– Ох. Вы такой, какой есть. И этого не изменить. Александр Константинович, забудьте вы о той девочке. Её уже не вернуть.

Баронесса мягкими пальцами дотронулась графской щеки и сделала шаг вперёд. Соколовский ощутил дурманящий аромат её парфюма и с наслаждением потянулся к алым губам. За краткий миг до поцелуя сухие графские пальцы оказались меж их губ.

– Нет, Марина Николаевна, это грех. И поверьте, я могу исправиться.

– Да, Александр Константинович, а вы изменились не только внешне, – баронесса задумчиво оглядела бороду графа, которой ещё два года назад не было и в помине. – Вы тогда уж помогите исправиться и своему новому секретарю. От запаха его духов невозможно дышать.

– Представьте, каково было мне, – приподнял брови Соколовский. – Ехать с ним в одной карете от самого вокзала. Марина Николаевна, простите меня, но после долгой дороги и вина мне хочется спать.

– Конечно, граф, конечно. Ах, да! Я ведь зачем вас искала! Михаил Аристархович ждёт вас в своём кабинете. К девяти часам. Поспешите, Александр Константинович, уже время. Или ваша пресловутая пунктуальность тоже подверглась переменам?

– Нет! Но спешить мне некуда. Я хотел почитать ещё вот это.

Не глядя, граф схватил со столика первую попавшуюся книжку. Баронесса Мыслевская с недоумением посмотрела на французский любовный роман, столь спешно оказавшийся в руках Александра Константиновича, попрощалась и направилась в свою спальню.

Граф Соколовский и сам не знал, для чего взялся за эту книжку. Не понимая для какой цели, но ему хотелось заставить фабриканта ждать. Около получаса он бродил по библиотеке, рассматривая драгоценности за толстым стеклом и считая шаги. Дождавшись половины десятого, Александр Константинович отправился на встречу с хозяином дома.

Граф подошёл к рабочему кабинету Барсукова и постучал. Из-за двери тут же выглянул управляющий с седой бородкой.

– Михаил Аристархович хотел встретиться со мной.

– Да-да, проходите, ваше сиятельство. Присаживайтесь.

Заботливый Отто Германович усадил графа на мягкий диванчик в приёмной.

– Пожалуйста, подождите пару минут. Хозяин куда-то вышел.

Граф недовольно фыркнул. Сказывалась усталость после дороги – веки становились всё тяжелее.

– Как ваш хозяин, однако, непунктуален.

– Простите, ваше сиятельство, Михаил Аристархович ждал вас. И вышел совсем недавно, – без тени эмоций произнёс управляющий.

В дверь постучались, но к разочарованию графа это был не Барсуков. Да и глупо было предполагать, что хозяин дома станет стучаться в собственный кабинет. Это был актёр Светилин. Он с удивлением посмотрел на графа и слегка кивнул в его сторону.

– Отто Германович, спасите. Нет ли у вас какого-либо снотворного? Третью ночь не могу нормально уснуть.

– Вы ещё так молоды, а уже бессонница, – покачал серебряной бородкой Отто Германович. – Что же, пройдёмте. Господин Торопин совсем недавно выписал мне хорошее снотворное. Уверяю, вы быстро и крепко заснёте.

Отто Германович повёл актёра к себе. Из коридора до графа донеслись неясные обрывки разговора. Несмотря на презрение к приметам, граф никак не мог избавиться от мысли, что из-за стола первым поднялся именно этот молодой человек – Светилин.

Графу пришлось сидеть в ожидании Барсукова довольно долго. Лишь после того, как часы пробили десять раз, в приёмную вернулся управляющий усадьбой и выдал страшные для графа слова.

– Простите, Александр Константинович, но хозяин уже лёг спать. Прошу его простить. Он ждал вас…

– Бардак! – воскликнул граф и вскочил на ноги. – Я сижу, жду его, а он спит!

– Ваше сиятельство, вы должны были прийти раньше. Хозяин ждал вас.

– Хватит! Я спать. И завтра же уеду отсюда. Пещера горного короля!

С шумом граф прошёлся по коридору и свернул в левое крыло, к своей спальне. Несколько пар любопытных глаз глядели сквозь приоткрытые двери на размахивающего руками и кричащего графа. Он сам пытался заставить Барсукова его ждать, а теперь, как выяснилось, зря просидел столько времени у пустого кабинета.

– Ноги моей здесь не будет! Завтра – домой!

Глава третья
Вино и соблазнительница

Барсуковская усадьба отличалась непререкаемой ухоженностью и обширностью. Ранним утром она выглядела практически безжизненным краем. Лишь несколько слуг можно было встретить у летней кухни и вольера с собаками. Впрочем, нет. Не только слуги покинули тёплые кровати столь рано. В восточной части усадьбы занимался пробежкой господин с треугольной бородкой. Издалека признать в этом полуобнажённом любителе утренних пробежек графа Соколовского представлялось просто невозможным. Представить себе известного столичного аристократа в таком облике сумел бы далеко не каждый его знакомый, для этого понадобились бы недюжинная фантазия и развитое воображение.

Покончив с пробежкой, граф остановился у двух вёдер с водой и, контролируя своё дыхание, стал поочерёдно поднимать их к плечам. Несколько раз он делал перерывы, выполняя вращения руками и туловищем. Поупражнявшись так минут десять-пятнадцать, Александр Константинович, высоко поднимая колени, побежал в сторону речки, окружённой зарослями камыша. Здесь утренний любитель спорта остановился. Широко расставив ноги, он поднял вверх руки и вобрал в лёгкие воздуха. Опустив руки на пояс, граф выдохнул. Но что-то отвлекло его внимание и не позволило повторить упражнение второй раз.

Оттуда, из блестящей золотом гущи камышей, доносились обрывки необычайно секретного и нежного разговора. Движимый привычным любопытством, граф Соколовский напрочь позабыл про утреннюю зарядку и сделал пару шагов вглубь камышей. В этих зарослях от окружающего мира пытались спрятаться два любящих сердца. Граф пригнулся и раздвинул сухие жёлтые стебли. В юноше он узнал Пашу Барсукова – сына Михаила Михайловича. Он держал у своего лица ручки незнакомой молодой девушки.

– … не плачь. Не плачь. Мы обвенчаемся, клянусь. Я люблю тебя и не позволю никому нас разлучить.

Ветер подул в сторону реки, и граф Соколовский с трудом смог разобрать слова юного Барсукова. Он совершенно не понял слов девушки, но по её лицу было понятно – она находится в крайнем возбуждении и чем-то сильно обеспокоена. Она с мольбой что-то сказала юноше и едва не заплакала. Часть ответа граф снова не разобрал и мысленно проклял шумевший камыш.

– Аннушка, даю слово, скоро многое поменяется. Нам не помешает…

Целуя руки своей возлюбленной, юноша продолжал говорить и обещать со всей той горячностью, что свойственна всем влюблённым. Граф со злостью сжал сухие стебли в кулаке. Он находился в трёх шагах от какой-то тайны и не мог разобрать ни слова! Проклиная шумящий камыш и сговорившийся с ним ветер, граф Соколовский бесшумно отошёл назад.

Александр Константинович спешно закончил свои утренние занятия и, окатив себя двумя вёдрами холодной воды, поспешил в дом. Он торопился не только для того, чтобы поскорее согреться, но и чтобы остаться незамеченным для Павла Барсукова и его возлюбленной.

Утром граф Соколовский завтракал отдельно. Впрочем, как и большинство гостей. Слишком разнообразными оказались их распорядки дня. Князь Пулев, к примеру, к которому Александр Константинович испытывал сильную антипатию, соизволил проснуться уже к обеду.

– Потому что меньше надо играть в карты, – пробурчал граф Соколовский.

Он, уже переодевшийся в щегольской костюм, сидел наедине со своей няней в беседке, скрывающейся от мира ярко-красной накидкой плюща.

– Франц Карлович ему вчера сильно проигрался, – пожаловалась Марфа. – Бедолага так обиделся, что утром даже надухариться забыл.

– А кстати, где он сейчас? – выгнул бровь петербургский аристократ.

– Побродил-побродил, и к себе ушёл. Он вчера, по-моему, даже в долг залез.

– Я его со вчерашнего вечера не видел. Твоя комната рядом с его?

Марфа хмыкнула и замялась. Её, как и прислугу остальных гостей, поселили в отдельном здании, не в хозяйской усадьбе.

– Ты что в корпусе для прислуги живёшь? – граф недовольно нахмурил брови. – Чего же ты молчишь?

– Александр Константинович, успокойся. Не стоит. Не впервой. На тебя и так, уж прости, как на дурачка, смотрят. Ты зачем вчера крик поднял? Разбудил гостей, хозяина дома.

– Не твоего ума дело. Знала бы ты, как я хочу поскорее уехать от всего этого. Скорее бы оказаться дома, подальше от этих лицемеров.

Граф поднялся со скамьи и поправил примявшийся рукавчик.

– Марфа, обедать я буду у себя в комнате.

В гостиной графа Соколовского остановил управляющий усадьбой и передал, что Михаил Аристархович желает принять его у себя в кабинете. Но Александр Константинович довольно резко заявил, что встретится с хозяином дома не ранее двух часов. Как ни пытался Отто Германович уговорить упрямого графа, у него ничего не вышло.

В два часа дня Александр Константинович покинул свою комнату и спустился в гостиную. Он готов был встретиться с орловским фабрикантом и подошёл к молодой служанке, чтобы узнать, где её хозяин.

– Мадемуазель, прошу, помогите мне. Не известно ли вам, где сейчас Михаил Аристархович?

Девушка обернулась, и граф тут же узнал её. Утром он уже видел это прекрасное милое личико, освещённое солнечным рассветом среди золотистых камышей.

– Господин, я не знаю. Кажется, Михаил Аристархович зашёл в библиотеку.

–Благодарю. Как ваше имя, красавица?

– Аня. Вы чего-то желаете?

– Нет, спасибо. У вас очень милое имя.

Александр Константинович учтиво улыбнулся и направился к библиотеке. Теперь ему стало ясно, почему он не видел молодой девушки за столом. Внук влиятельного российского капиталиста влюбился в обыкновенную прислугу. «Занятное дельце», – подумалось графу. Он распахнул дверь и зашёл в комнату. Михаил Аристархович действительно находился здесь.

– Александр Константинович, рад вас видеть. Как спалось на новом месте?

– Скверно. Какая-то псина выла полночи.

– Верно, это мои гончие. Обычно я разрешал гулять им по усадьбе. Но перед вашим приездом распорядился закрыть их в вольере. Они, видите ли, не переносят запаха алкоголя и готовы загрызть любого, кто хоть немного пригубил водки, – чётко, делая паузы, произнёс текстильный фабрикант. – А мне, знаете ли, тоже не удалось спокойно поспать. Только я заснул, как, представьте себе, какой-то негодяй поднял крик. Кричал, что мой дом – пещера горного короля, что я – шантажист, что стоит немедленно уехать…

– Этот негодяй стоит перед вами, – заявил граф.

– Разве я и моя усадьба настолько плохи? Вы не Пер Гюнт, а я не король троллей⁸. Александр Константинович, давайте говорить начистоту…

– Это мой любимый стиль разговора.

– Наслышан. Но советую обойтись без оскорблений. Вы же дворянин. Я предложил вам лучший выход из неприятного положения. Я сейчас говорю про долги вашего батюшки. Он был человеком, абсолютно не понимающим разницы между своими доходами и тратами. Одному только мне он задолжал десять тысяч, плюс проценты. Я готов простить этот долг. Вы должны лишь произвести на гостей хорошее впечатление и присутствовать в понедельник на открытии моей новой фабрики.

– Зачем вам это нужно?

– Антураж. Введение в строй новой барсуковской фабрики должно прогреметь на всю Российскую империю. Она полностью электрифицирована, оснащена лучшим английским оборудованием. Вы только подумайте – двадцать пять тысяч веретён! – Михаил Аристархович оседлал своего любимого конька. – Это даже больше, чем на Нежинской фабрике. Ткацких станков английских…

– Я помню, – недовольно нахмурил брови Соколовский. Слушать второй раз о достижениях технического прогресса у него не было никакого желания. – Коноваловым⁹ вас никогда не превзойти. И всё-таки я не до конца понимаю.

– Александр Константинович, вы же умный человек. Там будут журналисты, пресса. Они раструбят на весь мир, что на открытии моей фабрики присутствовал самый гениальный сыщик Петербурга. Вы даже не представляете насколько вы стали известны. Ваш расчётливый ум, ставящий превыше всего логику и опыт, ваша безупречная манера одеваться станут лучшей рекламой моих сюртуков и фраков. Элегантная баронесса Мыслевская приехала с той же целью.

– И князь Пулев? Неужели во всём Петербурге не нашлось князя с более чистой репутацией?

– Александр Константинович, – фабрикант несколько сконфузился. – Не стоит доверять грязным слухам. К тому же, никто другой не задолжал мне так, как он. И я был уверен, что Фёдор Иванович согласится участвовать в этом представлении.

– Если бы не безрассудство моего батюшки, я бы не согласился быть вашей рекламой. Для чего стоило приглашать меня на неделю раньше? – этот вопрос прозвучал скорее риторически, и Барсуков предпочёл на него не отвечать.

– Александр Константинович, но это не всё. В письме я говорил ещё о кое-каких условиях. Я скоро открою собственный банк. И вам суждено стать одним из первых его вкладчиков.

– У меня нет денег, – резко заявил граф.

– Ваших денег и не нужно. Я внесу пять тысяч вместо вас и оповещу об этом все газеты. Только представьте: «Уникальный сыщик, величайший логик Империи – вкладчик «Банка Барсуковых!». Как звучит!

– Что за аферу вы затеяли? Я, как вы заметили, величайший логик, не верю в такие безвозмездные подарки, – недовольно фыркнул граф Соколовский.

– Не стоит волноваться, граф. Этих денег вы никогда не получите. Ваш индивидуальный договор составлен так, что деньги вы не можете снять без моего разрешения и потери девяноста девяти процентов вклада, – успокаивающе предупредил фабрикант.

– Ах! Теперь всё выглядит логично. Я согласен.

– Завтра вам нужно подписать необходимые документы в моём кабинете. Долговую расписку вашего отца я отдам вам после открытия фабрики.

– Теперь мне всё понятно. Если наш разговор окончен, позволите оставить вас?

Граф уже собирался покинуть библиотеку, как хозяин дома остановил его и попросил сесть за столик. Александр Константинович почувствовал в голосе фабриканта тревогу и удовлетворил его просьбу.

– Александр Константинович, – Барсуков заметно понизил голос и посмотрел прямо в карие зрачки своенравного гостя. – Я думаю, меня хотят убить.

Некоторое время граф внимательно изучал лицо Барсукова. Оно выглядело озабоченным и немного испуганным. Вместе с тем, ощущалась какая-то фальшь, что-то неуловимое и загадочное сквозило в барсуковских глазах.

– С чего вы взяли?

– Наследство. Я оставляю после себя огромное наследство, Александр Константинович. Моё здоровье уже не такое, как прежде, и больше года я пытаюсь понять, кто сможет заменить меня. Мой сын – директор двух прядильных фабрик, у него огромный опыт. Однако, он слишком мягок, слишком воспитан, таких неженок в жестоком мире финансов сминают в одно мгновенье. Он отлично разбирается в делах, хороший тактик, но не стратег. Без необходимой доли жёсткости Миша не сможет увеличить рынка. А вот моя дочь обладает отличной деловой хваткой. Такой, что я могу быть спокойным за дальнейшие расширения фирмы. Но тогда фирма превратится из «Барсуковых» в «Хитрова», а этого я не могу представить в страшном сне.

– И вы думаете, из-за этих мыслей вас убьют?

– Многие знают, что я думаю о наследстве. За полгода я несколько раз переделывал завещание. Они боятся, что будут лишены основного капитала. И мой старший внук меня беспокоит. Он, кажется, вовсе не намерен заниматься текстильным производством.

– Речь идёт о Павле?

– О нём. Он предпочитает предпринимательству адвокатуру. И он – единственный ребёнок у Михаила. Поэтому, если я решу оставить компанию сыну, то её, вполне возможно, будет ждать крах.

– Вы хотите, чтобы я помог вам выбрать наследника, или, наконец-то, назовёте имя предполагаемого убийцы?

– Я не знаю, – сокрушённо покачал головой фабрикант. – Не знаю. Но я чувствую в доме какую-то напряжённость. Хорошо, что людей в доме теперь стало больше. Это дурное предчувствие хоть немного ослабло.

Раздался слабый стук в дверь, и фабрикант замолчал. В библиотеку зашла баронесса Мыслевская.

– Господа, вот вы где. Надеюсь, не помешала?

– Нет-нет, что вы, Марина Николаевна, – миролюбиво произнёс фабрикант.

Александр Константинович поднялся со своего места и предложил даме сесть.

– Благодарю, я ненадолго. Михаил Аристархович, вы обещали показать мне американский граммофон с записями Грига¹⁰. Вы ведь не нарушите своего слова?

– Нет-нет, Марина Николаевна. Мы с Александром Константиновичем уже как раз всё обсудили, – фабрикант многозначительно посмотрел на графа.

– Значит, мою служанку переселят? Благодарю, – Соколовский немного подался вперёд.

– Минутку. Как переселят? Кого?

– Мы же только что с вами обсудили: Марфа не может жить вместе с прислугой. Я очень привязан к женщине, воспитавшей меня. И вы только что пообещали поселить её в этом доме.

– Ах, да, – хлопнул себя по лбу Барсуков. – Дам ей комнату в правом крыле. Я понимаю, что значит для вас добрая няня.

– Нет, простите, правое крыло не подойдёт. Она должна всегда находиться рядом со мной.

– Александр Константинович, – с нажимом выдавил из себя фабрикант. – В левом крыле все комнаты заняты. Или вы предлагаете поменять апартаменты моей дочери? Или князю Пулеву?

– Хоть кому, – высокомерно заявил граф и вскинул вверх свой острый нос. – Но Марфа должна находиться рядом со мной!

– Александр Константинович!

Худощавый и осанистый граф приблизился к надувшему щёки Барсукову. Хозяин дома был явно рассержен. Между ними спешно встала стройная фигурка баронессы.

– Господа, я поняла суть вашей проблемы. Михаил Аристархович, – баронесса слегка коснулась лацкана барсуковского пиджака. – Я как раз хотела вас попросить сменить мне комнату. Дело в том, что мои окна выходят на восток, а я так люблю смотреть на закат. Пожалуйста, подготовьте мне комнату в правом крыле, а освободившуюся спальню отдайте няне Александра Константиновича.

– Ну, что же, – недовольно пробурчал Барсуков. – Пусть будет так. Но у меня есть условия Александр Константинович: вы перестанете избегать нашего общества и станете вести себя достойно. Так, как должен вести себя порядочный дворянин.

– Это будет сложно.

– Иначе наша предыдущая договорённость будет расторгнута. И вы можете начинать искать деньги, чтобы вернуть долги, – торжествующе заметил Барсуков.

– Желаю вам насладиться великолепной игрой Грига, – с наигранной улыбкой пожелал граф и покинул комнату. – Чтобы ваш граммофон на винтики рассыпался.

Последние слова он прошипел, будучи уже в гостиной. До позднего вечера графу Соколовскому пришлось сдерживать свои резкие реплики и колкости. Впрочем, говоря начистоту, собравшаяся в барсуковской усадьбе публика была не самого худшего сорта. Единственным лицом, общества которого Александр Константинович упорно избегал, оставался князь Пулев. И эта антипатия обладала взаимным характером. Худой, облачённый в строгий заграничный костюм князь ни разу не пытался заговорить с Соколовским. За столом Фёдор Иванович вёл оживлённую беседу со старшим сыном Барсукова, с самим Барсуковым и госпожой Хитровой. Импозантный светский лев чувствовал себя королём вечера.

За другой половиной стола королевой единогласно была избрана Марина Николаевна Мыслевская. Баронесса, окружённая галантными, образованными, надушенными, ещё не старыми мужчинами, чувствовала себя какой-нибудь знаменитой актрисой. Господин Хитров, врач Торопин, артист Светилин, граф Соколовский и его секретарь Франц Карлович словно соревновались друг с другом в остротах, в умении делать комплименты, в знании литературы и музыки. Господа наперебой рассказывали баронессе о своих успехах и достижениях. Вино ещё больше разжигало в них чувство превосходства над другими и жажду похвалы.

– Я этим летом давал большое представление, – жестами и мимикой Светилин умел полностью поглотить внимание собеседника. – Прямо под открытым небом, на берегу реки, была сооружена сцена, где жителям города была поставлена пьеса «Женитьба» Гоголя. Присутствовал Берс Александр Андреевич, вице-губернатор. Мы имели такой оглушительный успех, что играли пьесу ещё два дня. Хотя это уже не входило в условия контракта. Жители Ельца будут ещё очень долго вспоминать наше представление.

– Это правда, – подтвердил Торопин. – Актёры не только пьесу играли. Господин Светилин ещё и превосходный чревовещатель. Он надел на руку куклу и разговаривал с ней. Все присутствующие поверили в то, что кукла сама разговаривает! А ещё, Марина Николаевна, среди артистов выступала девушка невероятной гибкости. Она свернулась под стулом и, упиравшись скрипкой в колено, играла Паганини, кажется.

– Да что вы говорите?! – театрально охнула баронесса и взмахнула золотистыми волосами с рыжим отливом. – А на чьи же средства был устроен такой праздник?

– Всё финансировал господин Барсуков, – ответил Хитров. – Михаил Аристархович заботится о родном городе и о счастье его жителей.

Граф смерил господина Хитрова долгим изучающим взглядом. Этот человек находился в сильной зависимости от своего тестя и, возможно, от жены тоже. Он производил впечатление слабой и нерешительной личности.

– После этого мне было предложено перебраться в Орёл и вступить в труппу губернского театра, – продолжил свой рассказ Светилин.

– И что же вы?

– Пока думаю. Конечно, это хороший шанс, но мне не хочется покидать родного города.

– Такой шанс не стоит упускать, дорогой Роман Аркадьевич. В Орле вы скорее добьётесь успеха, нежели здесь.

Эти слова произнёс управляющий усадьбой, Отто Германович, про которого все уже успели забыть.

– За здоровье Императора! – громко произнёс князь Пулев и поднялся.

Все присутствующие встали со своих мест и, прозвенев бокалами, выпили за здоровье Императора Александра. Под конец ужина Франц Карлович вздумал рассказать забавную историю, случившуюся с ним пару лет назад, но Михаил Аристархович предложил перейти всем в дом. Соколовский помог Марине Николаевне встать из-за стола. Взявши баронессу под локоть, граф неспешно повёл её к барсуковскому дворцу.

Здесь гости, как и следовало ожидать, разделились на небольшие кружки, соответствующие определённым интересам. Михаил Аристархович предложил графу сразиться в бильярд, и тот дал положительный ответ. В бильярдную с ними спустились сын Барсукова, Отто Германович и актёр. Им прислуживала милая юная девушка. Это была та самая Аня, которую граф Соколовский видел во время амурной встречи с сыном Михаила Михайловича. Рядом находился и розовощёкий лакей, готовый к исполнению любого хозяйского приказания. Остальные гости остались на первом этаже и, кажется, уже приступили к игре в винт. Франц Карлович отчаянно питал надежды отыграться у князя Пулева.

С большим трудом графу удалось выиграть три партии из пяти. Уступив бильярдный стол следующей паре, Соколовский и Барсуков опустились на мягкие кресла, чтобы перевести дух и понаблюдать за игрой молодых людей. Рядом отдыхал окутанный табачным дымом Отто Германович. Барсуков некоторое время ухаживал за толстой дорогой сигарой, раскуривая её по всем правилам, знакомым грамотному курильщику, после чего наконец-то откинулся в кресле и с наслаждением сделал глубокую затяжку.

– Вы обязательно должны посмотреть каменный храм, построенный мною этим летом, – самодовольно заявил фабрикант, попутно осушив стакан виски.

– Вы занимаетесь храмостроительством? Меня это удивляет. По вашим разговорам, образу жизни, вас можно принять за атеиста или за маловерного. Вы сами сказали за ужином, что религия отупляет человека. Как же это можно совместить с помощью Церкви?

– Ваши подозрения верны, – беззастенчиво улыбнулся Барсуков. – Вам я могу честно признаться в этом. И не вижу в этом ничего преступного.

– Для чего же вы строите храмы?

– Дорогой Александр Константинович, храмы строятся для людей, а не для Бога. И люди за это благодарны мне. Я делаю это из-за самого чистого расчёта. Точно из-за такого же расчёта я строю школы для детей рабочих, строю для работников жилые дома, если они работают лучше, то выплачиваю надбавочные. Не из-за христианской любви я ввёл десятичасовой рабочий день, а из-за того, что так предприятие работает эффективнее. Люди меньше устают – меньше поломок – меньше травматизма – меньше несчастных случаев. Работники фирмы «Барсуковы» довольны и не устраивают мне стачек, что случается у моих конкурентов. А они этого не понимают. Ну, не может работник работать с прежней эффективностью в течение двенадцати часов. Русский народ уже сыт кнутом, пора ему и пряника отведать. Но не подумайте, что я так добр из-за любви к нашему народу. Нет, скажу вам честно. Здесь дело в экономической целесообразности.

Александр Константинович откинулся в кресле, стараясь держаться подальше от распространяющегося табачного дыма.

– Это очень хорошо, но какова цель вашей деятельности, вашей жизни?

– Цель моей жизни? – переспросил фабрикант. На его лице впервые появилось недоумение. – Как и вашей: славно погулять, достойно пожить и передать состояние наследнику. Дети – вот цель моей жизни. Я должен дать им хорошую жизнь.

– Дать им хорошую жизнь, – повторил Александр Константинович. – А для чего? Для смерти? Вы их родили, вырастили, ухаживаете за ними для того, чтобы они умерли сытыми и в дорогих костюмах? Вы выращиваете их для смерти. Точно так же, как выращивают на убой свиней.

– Что вы, право? Какая-то чепуха.

– Не-е-т. Это не чепуха, Михаил Аристархович. Это правда. Я верую в жизнь вечную, а вы – в вечную смерть. Умрёте, и прах ваш изгниёт в земле, и по прошествии времени навсегда исчезнет тело фабриканта Барсукова, превратившись в пыль…

– Прямо по Библии говорите, Александр Константинович, – улыбнулся собеседник, думая, что поймал оппонента в силки. – Не так ли сказал Господь Бог Адаму? По смерти своей обратится он в землю, из которой и взят был.

– В землю обратилось его тело, но не душа. Душа неистребима, неуничтожима и бессмертна. И после распятия Иисуса Христа, – при этих словах граф перекрестился. – … душа Адама вознеслась на небеса. Вот так-то. Вы верите, что обратитесь в ничто, а я верю, что душа моя будет существовать вечно.

– Ну, желаю ей не соскучиться. Мне порой невыносимо полчаса сидеть без дела, а вы приготовились вечность блуждать в райских кущах, – засмеялся Барсуков. – Не надоест вам на протяжении сотен веков кричать «Осанна»?

Сидевший рядом Отто Германович улыбнулся.

– Очень смешно, Михаил Аристархович, – с видом неподкупного прокурора произнёс граф. – Я бы посоветовал вам быть разборчивее в высказываниях. А то окажется, что Бог существует, и придётся за свои слова отвечать.

– Ну, хорошо, Александр Константинович. Вы знамениты на пол-империи своей безукоризненной логикой. Смотрите, Господь создал людей из-за своей любви – Адама и Еву. Он создал для них чудесный райский сад и запретил есть с одного-единственного дерева познания добра и зла. Что было дальше, нам всем хорошо известно. Но для меня тут же возникает множество вопросов: христианский Бог является Всемогущим, Всеведущим и знающим будущее мира, но не предусмотрел появления в саду дьявола, вселившегося в змею, не увидел, что дьявол искусит людей. Не таким уж и Всеведущим выглядит христианский Бог уже на первых страницах Библии. Для чего стоило, вообще, сажать это запретное дерево?

– Я понимаю ход ваших мыслей. И понимаю ваши вопросы…

– Странно, что они не возникают у такого логика, как вы.

– Хоть я и не богослов, но попробую ответить. Первые люди были созданы чистыми, они не ведали греха и во всём слушались Господа. Они оставались послушными и праведными, словно маленькие дети. В них не было ни капли хитрости, пронырства и дурных мыслей, они не стеснялись своей наготы. И подобно малым детям Адам и Ева не имели ни малейшего представления о зле. Для этого, я думаю, и было посажено дерево познания добра и зла, для этого и случилось грехопадение, чтобы мы, люди, наделённые свободой мысли, свободой действий, на себе узнали, что такое зло. Чтобы наша любовь Господа, чтобы наш выбор был сознательным, добровольным, чтобы мы поняли какой дрянью, какими злыми мы можем стать, если удалимся от Него. Мы сами, заражённые греховностью и злом, отныне определяем границу дозволенного. Границу между злом и добром. И каждый человек устанавливает эту границу индивидуально. Вот, к примеру, у нас с вами эта граница расположена по-разному.

Михаил Аристархович с плохо скрываемым снисхождением внимал словам графа. Таким взглядом взрослые, умные, люди смотрят на маленьких детей, когда те торопливо болтают какую-то бессмыслицу. Барсуков медленно положил умирающую сигару на край пепельницы и задумчиво-печальным взглядом следил за её медленным угасанием.

– Странные методы у вашего Господа. Выходит, чтобы показать людям, что такое зло, его пагубность, Он устроил всё так, что мы лишились Рая, наполнились греховностью и остались здесь брошенными и растерянными.

– Мы не брошены, – серьёзно заметил граф Соколовский. – И некоторые из нас не растеряны. Михаил Аристархович, у вас двое детей, как и у меня. Вы лично занимались их воспитанием?

– Да. Вместе с супругой, разумеется.

– Разумеется. И скажите мне, какие два метода существуют для объяснения ребёнку любого явления, правила и всего чего угодно?

– Думаю, у вас уже готов ответ, – нахмурившись и погрузившись глубже в спинку кресла, ответил Барсуков.

– У ребёнка есть два пути, чтобы усвоить родительские слова: проверить или поверить. Редкие дети верят на слова. Я помню, говорил своему сыну, что нельзя касаться горячего чайника. Вы думаете, он поверил? Пока не обжёгся, он пропускал мои слова мимо ушей. Так была проверена правдивость отцовского слова. Так и весь род человеческий в целом. Не заражённый греховностью, злом, он не имел никакого понятия о том, что такое зло, что такое добро. И вот теперь мы проверяем это на себе. И я думаю, очень немногие понимают, что же такое зло до сих пор.

– Очень интересная история. Но, вы же понимаете, она не является доказательством существования Бога. Для меня не существует никаких убедительных доказательств Его существования.

– Конечно, не существует. Если для вас не являются доказательством наличие у человека души и удивительные устройства нашей планеты, Солнечной системы, Вселенной, вашего организма, в конце концов, то вас уже ничто не заставит поверить в Бога.

– Ой, граф, бросьте вы этот пафос, – отмахнулся Барсуков. – На место Творца всего Сущего претендуют множество богов, я же отвергаю их всех. И знаете, после этого разговора я готов душу продать дьяволу, лишь бы узнать правду.

Такие слова, если не напугали, то, во всяком случае, взволновали Отто Германовича. Он немедленно поднялся с кресла и поспешил к бильярдному столу, на котором играли Светилин и сын Барсуков. Граф Соколовский будто ждал чего-то подобного от фабриканта. Его глаза сощурились и посмотрели прямо в зрачки Барсукова. Сухие графские губы подёрнулись в трубочку.

– Михаил Аристархович, а вы уверены, что уже не продали её?

– Хм, не припомню, чтобы читал условия договора. Да и кровяными чернилами давненько ничего не подписывал, – опять подшутил фабрикант.

– Может оказаться, дьявол не использовал при сделке с вами кровяных чернил, а удовлетворился самыми обыкновенными.

– Проверим, проверим. Мне даже расхотелось в прах превращаться, но ничего не поделаешь. Всякая материя подвержена износу. Анечка, принеси мне ещё бутылку виски, – эти слова были обращены к молоденькой служанке, стоящей у входа в комнату. – И бутылку красного вина господину Соколовскому.

– Нет-нет, моя хорошая. Не стоит, – запротестовал граф. – Михаил Аристархович, благодарю вас за гостеприимство. Уже глубокая ночь, а я привык ложиться рано. Доброй ночи, господа.

Александр Константинович поклонился присутствующим и, простившись с хозяином дома, покинул душную задымлённую бильярдную комнату. В малой гостиной он застал за карточной игрой князя Пулева, игравшего в паре с господином Хитровым против Франца Карловича и баронессы Мыслевской. Марина Николаевна уделяла больше внимания разговору с зятем Барсукова, нежели игре, и из-за её невнимательности секретарь графа Соколовского терпел убытки. Судя по его исписанному цифрами листочку, Франц Карлович начинал играть в долг.

Незамеченный никем, кроме баронессы, граф Соколовский вышел в просторную прихожую и поднялся на второй этаж. Уединившись в своей комнате, Александр Константинович переоделся в ночную длинную рубашку. Сражаясь с сонливостью и лёгким опьянением, граф принялся читать вечерние молитвы. Он знал их наизусть почти все, но всё же изредка заглядывал в молитвенник, остерегаясь нечаянной ошибки. Закончив повседневное исповедание грехов, граф Соколовский перекрестился и поцеловал нательный крестик.

К раздражению графа сонливость улетучилась, и он решил усыпить себя чтением какого-нибудь романа. Взяв со стола не раз читаную книжку, Александр Константинович лёг в постель и мысленно поблагодарил Барсукова за газовый светильник, установленный вблизи от кровати.

Оставшиеся внизу гости в это время вздумали играть на пианино, затем решили припомнить громкие песни на французском. Всё закончилось звоном чего-то разбитого, и постепенно дом погрузился в тишину. Граф практически стал засыпать, когда его побеспокоил стук в дверь. Точнее, сначала кто-то пытался открыть замок ключами, а потом уже постучал. Александр Константинович сделал огонь в светильнике посильнее и взглянул на настенные часы в виде совы.

– Что за дурак? Уже три часа ночи, – проворчал граф. – Кто бы там ни был, пошёл прочь!

Ответа не последовало, но тихий стук повторился. Александр Константинович отогнал от себя дурные мысли. В голове отчего-то вспомнился предыдущий разговор с Барсуковым, в котором тот признался в подозрениях о готовящемся его убийстве.

– Кто там? Знайте, если я открою дверь, то ничего хорошего вам от меня ждать не стоит!

– Ваше сиятельство, впустите, – из-за двери раздался насмешливый женский голос.

– Марина Николаевна?

Граф поспешно выскочил из постели и повернул в замочной скважине ключ. Перед ним стояла с глупой, и оттого более обольстительной, улыбкой баронесса Мыслевская.

– Марина Николаевна, могу чем-то помочь? – вопросительно изогнул левую бровь граф.

– Я пыталась открыть свою комнату.

– Ваша спальня напротив, – сухо произнёс Александр Константинович и попытался развернуть баронессу.

– Ах, это ваша. Выходит, я обозналась.

Баронесса покачнулась и упала в объятья графа. Русые волосы, с изумительным огненно-рыжим оттенком, уткнулись ему в лицо, а нежные руки обняли его за плечи. В нос Соколовского ударил крепкий алкогольный запах.

– Вы пьяны! – констатировал лучший сыщик Санкт-Петербурга.

– Вас не проведёшь, – немного заплетающимся языком произнесла Марина Николаевна. – Алекс, я до сих пор люблю вас.

Горячие женские губы соприкоснулись с губами графа, и через мгновение они оба оказались в спальне Александра Константиновича.

– Марина Николаевна, вы понимаете, что вы творите? Давайте, я помогу вам найти свою комнату.

– Неужели я так стара, что ты меня больше не любишь? – с дрожью в голосе произнесла баронесса.

– Да при чём тут это. Поймите, я женат…

– Раньше и я была замужем, но тебя это не останавливало.

– Раньше – это раньше. Я стал другим. То, чем мы раньше занимались – это грех.

– Ты меня разлюбил. Скажи, я постарела?

Баронесса так сильно схватила Александра Константиновича за шею и настолько отчётливо всё произнесла, что он заподозрил Мыслевскую в присущей ей хитрости.

– Нет. Ты осталась прежней. И я до сих пор восхищаюсь твоими волосами, твоими прелестными ручками, – в подтверждении сказанного граф поцеловал её пальчики. – Я никогда не перестану восторгаться твоей неземной красотой, но…

– Я видела тебя утром. Как ты бегал с вёдрами в одних штанах. Алекс, ты в превосходной форме. И эта бородка тебе очень идёт.

Граф ощутил прикосновение женских пальчиков, спускающихся вниз, к мышцам живота.

– Я соскучилась по тебе, – томно произнесла баронесса. От её недавнего хмельного поведения не осталось и следа. – Скажи, ты скучал по мне? По нашим ласкам?

–Нет, не скучал, – тихо прошептал граф. – Я никогда ещё так не врал.

Граф Соколовский не устоял перед чарами баронессы, своей былой любовницы, и заключил её в свои крепкие объятья. Вино, выпитое за продолжительный вечер, действовало против его воли и рассудка. Быстрым движением Мыслевская потушила свет, и спальня графа Соколовского погрузилась во тьму.

Глава четвёртая
Падение орловского Нарцисса

Третий день пребывания графа Соколовского в барсуковской усадьбе начался с прегадкого происшествия. Ранним утром, обнаружив в постели, рядом с собой, нагую, спящую сном рыжего ангела, Марину Николаевну, граф содрогнулся. То, что он принял за страшный, хотя в то же время и невероятно сладостный сон, оказалось явью. Дворянин до крови закусил губу и закрыл лицо худыми пальцами. Жилистое тело его охватило мелкими частыми судорогами, а пальцы с силой прошлись по лицу, едва не расцарапав кожу.

– Господи, что же я наделал, – в ужасе прошептал Александр Константинович.

Надо сказать, известный столичный франт и прагматик, редко сожалел о содеянном. Встречаются люди, которые, совершив какую-то оплошность или неверный поступок, начинают мечтать: «вот бы повернуть время вспять и сделать иначе. Было бы чудесно, второй раз я бы этой ошибки не допустил». Такое поведение Александр Константинович считал величайшей глупостью. Граф Соколовский каждый раз приучал себя делать выводы из любого неправильного поступка, чтобы в будущем не совершить подобной ошибки. Но на этот раз он дал слабину. Он готов был заплатить любую цену, лишь бы возвратить минувшую ночь. Граф убеждал себя, что непременно довёл бы Мыслевскую до её комнаты, где и оставил бы. Мечты, мечты, как вы сладки!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вы совершенно правы (франц.)

Вернуться

2

Отто фон Бисмарк – первый рейхсканцлер Германской империи

Вернуться

3

Лео фон Каприви (1831 – 1899) – второй рейхсканцлер Германской империи. Отказался продлевать военный договор между Германией и Россией, что послужило разрывом союзных отношений

Вернуться

4

Восхитительное вино (франц.)

Вернуться

5

Каменный уголь (франц.)

Вернуться

6

Русский фунт – единица измерения массы в Российской империи. Равняется 0,4095 кг

Вернуться

7

Ох, мой Бог! Какое чудо! (франц.)

Вернуться

8

Речь идёт о пьесе «Пер Гюнт» норвежского драматурга Генрика Ибсена, где главный герой оказывается в подземном царстве короля троллей

Вернуться

9

Династия Коноваловых – известные текстильные предприниматели

Вернуться

10

Эдвард Григ (1843 – 1907)– норвежский композитор, пианист и дирижёр

Вернуться