Е.И. Малето
Средневековая Русь и Константинополь. Дипломатические отношения в конце XIV – середине XV в.

Новейшие исследования по истории России

Институт российской истории Российской академии наук

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

Рецензенты:

д. и. н. В.А. Кучкин,

д. и. н. Г.А. Санин,

д. и.н., чл.-корр. РАН А.Н. Сахаров

Публикуется по решению ученого совета Института российской истории РАН

Введение

Одним из важных факторов, оказавших влияние на процесс объединения русских земель вокруг Москвы, стали международные связи Северо-Восточной Руси¹ с Константинополем в конце XIV – середине XV в.

Северо-Восточная Русь, ее князья и клир были активными участниками политической борьбы и вдохновителями политики «собирания русских земель», поэтому противоречия между церковной и светской (княжеской) властью, роль «византийского фактора» в политическом развитии удельной Руси представляют для специалистов интерес, что в полной мере относится ко времени правления великих князей Московских Василия I (1389—1425) и Василия II (1425—1462). Этот исторический период стал пиком дипломатической активности светской (княжеской) власти и представителей Русской православной церкви (митрополиты, епископы) накануне образования единого Русского централизованного государства.

Уже в XIV в. началось постепенное восстановление связей между русскими землями путем включения их в орбиту Москвы, которое еще не вело к осознанию общерусского государственного единства, но уже декларировалось в заключенных договорах Дмитрием Донским (1350—1389), стремившимся закрепить за своими потомками не только территорию вотчины Московского княжества, но и великое владимирское княжение. Подготавливалось оно и идеологически, о чем свидетельствует перенесение из Владимира в

Москву накануне Куликовской битвы главной святыни Владимирского Дмитриевского собора – иконы Дмитрия Солунского (1380); иконы Владимирской Божией Матери при сыне Дмитрия Донского Василии I (1395).

В XV столетии «собирание земель» приобрело устойчивый характер, совершенно ясно обозначилось руководящее значение Московского княжества в политической системе княжеств Северо-Восточной Руси.

Москва сумела перехватить инициативу в контактах с Константинополем у Твери, Великого княжества Литовского, так как там располагалась митрополичья кафедра, и добиться автокефалии (или независимости) от «ромеев» уже к середине XV столетия (1448).

Церковь с ее религиозным влиянием, используя многовекторные (дипломатические, церковные, культурные) международные связи с Константинопольским патриархатом, соперничала и с центральной, и с местной княжеской властью, но по мере укрепления великих князей Московских становилась слабее.

Феодальная война второй четверти XV в., заметно ослабив центральную власть, замедлила, но все же не смогла остановить объединительные тенденции.

Тема настоящего исследования относится к малоизученным страницам отечественной истории и ориентирована на изучение конкретных вопросов, связанных с дипломатической активностью Москвы, Твери, Нижнего Новгорода и Константинополя в один из переломных моментов отечественной и мировой истории – времени усиления Московского княжества и времени падения под ударами турок-османов некогда могущественной Византийской империи.

Исследование отчасти восполняет существующий ныне пробел в освещении церковно-политических взаимоотношений крупнейших региональных центров Северо-Восточной Руси (Москвы, Твери, Нижнего Новгорода) и Константинополя, создает фактические предпосылки для привлечения дополнительного внимания специалистов к изучению вопросов дипломатической истории русского Средневековья.

В течение долгого времени в трудах отечественных и зарубежных ученых затрагивался вопрос изучения участия иерархов Русской церкви (митрополитов, епископов) в политических процессах в период возвышения Москвы, ее борьбы с Тверью, Нижним Новгородом, Литвой (Пл.П. Соколов, о. И.Ф. Мейендорф)², но до сих пор нет специального обобщающего исследования, которое бы раскрывало коренные (дипломатические, церковные и культурные) тенденции этого участия.

Имеется в виду активная роль русской митрополичьей кафедры, которая находилась со времени Крещения Руси (988; 989 – по ультрамартовскому счету) в Киеве. Впоследствии при митрополите Максиме (1283—1305) резиденция митрополита была перенесена из Киева во Владимир-на-Клязьме (1299; 1298 – по ультрамартовскому счету)³, что подчеркнуло новый статус великих князей Владимирских, ставших со временем во главе процесса постепенного собирания русских удельных земель в единое Русское государство, а затем митрополит переехал в Москву (1325).

Переезд митрополита «всея Руси» Петра (1308—1326) во Владимир-на-Клязьме в 1308—1309 гг. закрепил выбор, сделанный Максимом. Перед кончиной Петр объявил о своей воле быть погребенным не в Киеве или Владимире, а в Москве, что явилось серьезным основанием для города стать новым и постоянным местопребыванием Предстоятеля Русской церкви.

Распространенное мнение, что именно Петр перенес резиденцию митрополитов «всея Руси» в Москву, ошибочно. «Мощи Петра как бы освятили будущую церковную столицу Руси, став стимулом для Москвы в ее настойчивых претензиях на роль нового государственно-политического центра русской державы»⁴.

Этот важный исторический шаг был поддержан новым митрополитом – греком Феогностом (1328—1353), который разделял политику Ивана Калиты, направленную на укрепление политического положения Руси и Русской церкви в условиях только еще начинавшегося процесса объединения княжеств, хотя противостояние между Москвой и Тверью в борьбе за главенство среди русских княжеств еще не было завершено.

Возвратившись из Орды в 1333 г., Феогност избрал своим постоянным местопребыванием в Северо-Восточной Руси не Владимир, а Москву, которая уже с середины XIV столетия крепко удерживала лидерство в своих руках, в том числе и инициативу общения с Константинополем.

Документальной основой работы стали как архивные, так и опубликованные материалы: летописи; актовые материалы; послания митрополитов и великих князей патриарху Константинопольскому; послания митрополитов русским князьям и великим князьям Литовским; окружные послания митрополичьим наместникам; духовные и договорные грамоты великих и удельных князей; записки русских путешественников XIV—XV вв. – так называемые хождения; произведения агиографической литературы (жития святых) и литературные памятники (повести и т. п.).

Важнейшие из них хранятся в Российском государственном архиве древних актов (РГДДА). Использовались материалы нескольких архивных фондов (ф. 179 – «Комиссия печатания государственных грамот и договоров»; ф. 180 – «Канцелярия МГАМИД»; ф. 196 – «Собрание Ф.Ф. Мазурина»; ф. 199 – «Портфели Миллера»), где содержится богатый фактический материал о политической истории княжеств Северо-Восточной Руси⁵.

Из источников, хранящихся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ), оказались востребованы «Исидоров Собор и хожение его» («Повесть Симеона Суздальца о восьмом Соборе»), а из фондов научного архива Института российской истории РАН – фонд № 4 В.О. Ключевского, в составе которого имеется рукопись знаменитого труда историка «Древнерусские жития святых как исторический источник» и другие аутентичные материалы, важные для изучения эпохи Сергия Радонежского и политики великих князей Московских в отношении церкви⁶.

Из рукописей Российской национальной библиотеки (СПб.) использованы следующие: «Послание великого князя Московского Василия II Васильевича Константинопольскому патриарху»; «Послание великого князя Василия II Васильевича на Святую гору»; «Послание от Святая горы на Русь благоверному князю Василию Василевичю по Сидоре еретике князю Василию II Васильевичу»; «Послание патриарха Григория III Маммы, патриарха Константинопольского князю Александру (Олелько) Владимировичу»⁷,

Источниковой базой по истории Тверского и Нижегородского княжеств послужили летописи. Наибольшее значение для изучения событий церковно-политической истории конца XIV – середины XV в. Твери имеют Московский летописный свод конца XV в.; Рогожский летописец; Львовская летопись; Ермолинская летопись; Симеоновская летопись; Софийские летописи; Тверская летопись; а также Никоновская летопись; Воскресенская летопись; Супрасльская летопись⁸.

Летописные записи по истории Рязанского княжества, которое располагалось на юго-востоке Руси и играло заметную роль в политических событиях конца XIV – середины XV столетия, также были привлечены в ходе исследования. Они дошли до нас преимущественно в списках XV—XVI вв. Использованы материалы Симеоновской, Новгородской I и IV, Софийской первой летописи и Рогожского летописца в силу их наибольшей достоверности и приближенности к интересующим нас событиям⁹.

Для изучения церковно-политической истории конца XIV – середины XV в. Нижнего Новгорода привлечены известия Симеоновской летописи; Рогожского летописца; Ермолинской летописи и Московского летописного свода конца XV в.¹⁰

В ряду опубликованных источников, важных с точки зрения проблематики исследования, оказались востребованы такие академические издания, как «Памятники древнерусского канонического права // Русская историческая библиотека» (РИБ. 1880; 1908. Т. VI); «Русский феодальный архив XIV – первой трети XVI вв.»; «Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI веков»; «Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI веков»; «Акты служилых землевладельцев XV—XVII вв. Сборник документов в 4-х т.» и другие¹¹.

Все документы представляют живой интерес для исследователя, поскольку помогают понять, насколько интенсивно велась дипломатическая борьба в русских землях и в Литве (особенно в период правления великого князя Литовского Витовта (1392—1430) при участии Константинопольского патриархата, римского престола, русских митрополитов, епископов, князей и какой международный резонанс она имела в конфессиональной, политической и культурной сферах.

Документальные источники по истории Византии представлены актовым материалом – так называемые акты Константинопольского патриархата и послания патриарха, которые сохранили официальную дипломатическую переписку патриарха в виде грамот и посланий с восточнославянскими правителями и представителями церкви.

Практически все архивы имперской и патриаршей канцелярий Византии погибли либо в 1204 г., когда город был захвачен крестоносцами, либо в 1453 г., когда его взяли штурмом турки-османы, но в двух томах, изданных Ф. Миклошичем и И. Мюллером в 1860 г. и хранящихся ныне в Австрийской национальной библиотеке (Вена), содержатся официальные документы патриархата последнего столетия византийской эпохи, включающие постановления патриархов и отчасти императоров за период с 1315 по 1402 г.¹²

Анализу были подвергнуты работы, в которых исследовался комплекс документов архива Константинопольского патриархата: патриаршие грамоты, соборные постановления, подписанные вселенскими патриархами и касающиеся поместных церквей и др.

Впервые они стали предметом научного рассмотрения в середине XIX в. Церковный историк протоиерей В.И. Григорович обнаружил в Греции два кодекса копий документов, составил их описание и опубликовал часть из них в «Журнале Министерства Народного Просвещения».

Всего же акты из архива Константинопольского патриархата издавались трижды: в Вене уже упомянутыми нами Ф. Миклошичем и И. Мюллером в 1860—1862 гг., в Санкт-Петербурге А.С. Павловым в 1880 г. (переизданы В.Г. Дружининым в Русской исторической библиотеке – РИБ. 1908. Т. VI).

В настоящее время группой австрийских ученых ведется работа над новым полным изданием актов в шести томах (вышли три тома)¹³.

Дополняют список документальных источников по теме путевые записки русских путешественников XIV—XV вв. – так называемые хожения в Византию, Малую Азию, Палестину и проч. Использованы тексты хожения Игнатия Смольнянина – 1389 г.; дьяка Александра – 1391 – 1397 гг.; инока Зосимы – 1419—1422 гг.; неизвестного суздальца – 1437—1440 гг.; Авраамия Суздальского – 1437—1440 гг. и др.¹⁴, а также житийная литература и повести: «Житие Сергия Радонежского»; «Житие епископа Тверского Арсения», «Житие Рязанского епископа Василия»; «Житие преп. Макария Желтоводского, Унженского» и проч.¹⁵

Что касается историографической традиции изучения русско-византийских отношений, то следует подчеркнуть, что она имеет давнюю и богатую историю. По справедливому замечанию М.В. Бибикова, «невозможно строго определить хронологическую грань «начала» освоения византийских сочинений в России. Эта традиция прослеживается уже в древнерусских исторических памятниках»¹⁶. Византийские хроники Иоанна Малалы, Георгия Синкелла, Георгия Амартола и другие греческие источники по древнейшему периоду всемирной истории и раннему христианству широко использовались задолго до XV столетия: еще составителями «Повести временных лет» (XII в.), «Еллинского и Римского летописца», «Хронографов» (вторая половина XV в.).

В XVII столетии интерес к русско-византийским отношениям прослеживается в таких трудах, как «Синопсис» (от греч. обозрение, общий взгляд, сокращенное изложение) или краткое описание «О начале славянского народа, о первых киевских князьях… до царя Федора Алексеевича», приписываемое игумену Псково-Печерского монастыря Иннокентию Гизелю (ум. в 1683 г.)¹⁷, где содержится оценка деятельности митрополитов Алексия, Киприана, событий Ферраро-Флорентийского собора, и, конечно, «Скифская история» стольника Андрея Лызлова (1682). Этот труд как бы завершил начальный этап освоения византийских источников с целью изучения русской истории. Значение этого периода заключалось в создании предпосылок научных исследований в области византийского источниковедения отечественной истории, которое получило свое подлинно научное развитие уже в следующем, XVIII столетии, традиционно считающемся временем становления русской исторической науки.

Именно тогда была проведена большая работа по сбору, публикации и переводам византийских источников, относящихся к русской истории, утвердился новый метод критического исторического источниковедения, что во многом определило в это время становление как русской исторической науки¹⁸, так и византиноведения в целом¹⁹.

В.Н. Татищев в «Истории Российской» опирался на труды таких византийских авторов, как Зонара, Евстафий, Никита Хониат, Михаил Глина (XII в.), Плифон, Ласкарь, Дука, Даниил Эфесский (XV в.). Их свидетельства даны в сопоставлении с русскими летописными известиями. В ходе работы ученый привлек большое количество новых и разнообразных исторических источников, в том числе дипломатические бумаги и акты, выписки из которых он делал в архивах Москвы, Казани, Астрахани и других городов²⁰.

Традиции конкретно-исторического изучения русско-византийских отношений были продолжены российскими учеными и в начале XIX столетия.

Идеи национальной самобытности Руси, общности развития византино-русского «Востока» в противоположность «Западу», сближение на этом основании судеб Византии и России были выдвинуты в обобщающей «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина²¹.

Значительный вклад в изучение многих аспектов внешнеполитической светской и церковной истории русско-византийских отношений XIV—XV вв. внесли труды С.М. Соловьева, В.О. Ключевского, В.С. Борзаковского и др.²²

Помимо общих работ по вопросам русско-византийских отношений, места Руси в международной жизни во второй половине XIX в. печатаются многочисленные статьи по частным вопросам изучения отдельных памятников, конкретным проблемам русско-византийских, в том числе церковных отношений. Обобщению этих наблюдений посвящены работы В.С. Иконникова, А.Н. Попова, А.С. Павлова²³.

Полную и объективную информацию по теме исследования можно найти в капитальных трудах специалистов по истории Русской церкви Т.В. Барсова, Е.Е. Голубинского, А.П. Зернина, П.П. Соколова; митрополита Макария (Булгакова); В.И. Саввы; А.В. Карташева; известного русского богослова-модерниста протоиерея о. И.Ф. Мейендорфа²⁴.

Таким образом, к началу XX в. в результате большой публикаторской работы в России и за рубежом была создана обширная источниковедческая база для фундаментальных исследований в области русско-византийских отношений. Сегодня в ряду многочисленных исследований по отечественной истории русско-византийским отношениям посвящен значительный комплекс работ А.П. Каждана, М.В. Левчеко, З.В. Удальцовой, Г.Г. Литаврина, И.С. Чичурова, М.В. Бибикова и др.²⁵

К сожалению, советских исследователей мало интересовали вопросы дипломатии и внешней политики, особенно связанной с церковной историей. Последняя долгие годы находилась в забвении, а период конца XIV – середины XV в., находящийся в центре нашего внимания, рассматривался в основном с точки зрения анализа социально-экономических и политических явлений, подготовлявших объединение Руси.

Особняком стоят труды Л.В. Черепнина, М.Н. Тихомирова, А.А. Зимина, византинистов З.В. Удальцовой и Г.Г. Литаврина, а также современных российских и зарубежных ученых – историков, филологов, богословов: Ю.Г. Алексеева, Н.С. Борисова, В.А. Кучкина, Б.М. Клосса, А.И. Плигузова, Г.М. Прохорова, Н.В. Синицыной, А.Н. Сахарова, Б.Н. Флори, Э. Клюга, Дж. Маджески, Г. Подскальски, Т. Ставру и П. Вайсенселя, Д. Оболенского, А. Золтана и других, значительно расширивших спектр научных подходов к дальнейшему осмыслению исторических событий изучаемой эпохи²⁶.

В частности, немецкий исследователь Э. Клюг – автор известной монографии «Княжество Тверское (1247—1485)» – полагал, что все предшествовавшие историки рассматривали историю России с московской точки зрения. Сам же автор попытался изучить ее с позиции Твери и тверских князей, что позволило по-другому взглянуть на многие проблемы политического развития Северо-Восточной Руси, в том числе на идею «тверского регионального самосознания», которому в средневековых источниках соответствует понятие «тверская великая свобода», московско-тверские договоры, составленные в XIV—XV столетиях и проч.²⁷

Принципиальное значение для изучения отечественной истории конца XIV – первой половины XV столетия имела уже упомянутая нами выше работа церковного историка протоиерея Иоанна Мейендорфа, а также труды Д. Оболенского, венгерского слависта Андраша Золтана, американских ученых Дж. Маджески, Г. Подскальски, Т. Ставру и П. Вайсенселя, которые касались изучения отдельных аспектов указанной дипломатической и внешнеполитической проблематики, а именно международных связей русских земель с Константинополем²⁸. В частности, изучая акты Константинопольского патриархата, И.Ф. Мейендорф отметил «усиленную административную активность в областях, непосредственно входивших в церковную юрисдикцию византийского патриарха, например, на территориях бывшей Киевской Руси, к тому времени политически разделенных между Польшей, великим княжеством Литовским и Монгольской империей»²⁹. Д. Оболенский ввел понятие «Византийское содружество наций», которым обозначалась конфедерация народов и стран, входящих в ареал культурного и политического влияния Византийской империи. А известный венгерский славист А. Золтан на основании изучения документов канцелярии митрополита Ионы 1448—1461 гг. и выявления западнорусской лексики в памятниках церковной дипломатии середины XV в., пришел к выводу, что «западнорусские писцы появились в московской митрополичьей канцелярии не вследствие подчинения митрополиту Ионе литовской православной церкви в 1451 г., а несколько раньше и, по-видимому, в связи с дипломатической деятельностью Ионы, направленной на воссоединение митрополии после его поставления в 1448 г.»³⁰.

М.Н. Тихомиров в книге «Средневековая Россия XIV— XV вв. на международных путях» в семи главах подробно рассмотрел вопросы, имеющие ключевое значение и для изучения нашей темы: «Международное положение России в XIV—XV вв.»; «Русские земли»; «Земледельческий строй»; «Городское ремесло»; «Торговля средневековой России»; «Общественный и политический строй»; «Культурная жизнь России». Немалое внимание ученый уделил русско-византийским церковным и культурным контактам. В последней главе он разместил параграф «Хождения и жития святых», где отметил источниковую ценность этих сочинений, явившихся ярчайшим образцом русско-византийских связей в указанные столетия³¹.

По наблюдениям Н.С. Борисова – автора нескольких монографий, освещающих роль церкви в политической борьбе русского Средневековья, митрополичья кафедра в XIV—XV вв. проводила свою политику и оказывала великокняжеской власти лишь такие политические услуги, которые отвечали ее собственным интересам. Византия, действуя по принципу «разделяй и властвуй», не была заинтересована в создании единого Русского государства, поэтому политика митрополичьей кафедры во многом определялась требованиями византийской дипломатии. Отсутствие эффективной помощи со стороны митрополии затрудняло объединительные процессы и централизаторскую политику великих князей Московских, однако не могло ее приостановить. Во второй половине XV столетия, уже после событий феодальной войны, зависимость митрополита от великокняжеской власти возросла³².

В 1999 г. специалисты Института российской истории РАН подготовили и опубликовали первый том пятитомного обобщающего издания «История внешней политики России. Конец XV—XVII вв. (от свержения ордынского ига до Северной войны)», который был посвящен внешней политике с древнейших времен до конца XVII в.³³, но и там не рассматривался интересующий нас дипломатический и внешнеполитический вектор: международные связи земель Северо-Восточной Руси с Константинополем. Таким образом, обзор существующей историографии показывает, что избранный нами ракурс исследования актуален и в той или иной мере рассматривался в трудах многих поколений исследователей (дореволюционных, советских, современных), но должного обобщения с учетом новейших достижений науки так и не получил. Правда, в последние годы ситуация стала постепенно меняться к лучшему.

Среди современных научных центров, особенно эффективно занимающихся изучением Византии и русско-византийских церковных, дипломатических и культурных связей, важных для настоящего историографического обзора, следует упомянуть Санкт-Петербургскую духовную академию; Санкт-Петербургский университет; кафедру византийской и новогреческой филологии МГУ им. М.В. Ломоносова во главе с Д.А. Яламас; музей им. Андрея Рублева (г. Москва) – единственный в России специальный музей, посвященный русской художественной культуре Средневековья; а также академические институты: Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, г. Санкт-Петербург; Санкт-Петербургский институт истории РАН; Институт всеобщей истории РАН, г. Москва; Институт российской истории РАН, г. Москва; Институт славяноведения РАН, г. Москва. В их стенах работают специалисты, которые своими трудами вносят важный вклад в изучение истории Северо-Восточной Руси, ее дипломатических и внешнеполитических связей, в том числе с православным Востоком и, в частности, русско-византийских церковных контактов (О.А. Абеленцева; Л.А. Герд; М.В. Бибиков; Г.М. Прохоров (ум. в 2017 г.); В.А. Кучкин; Б.Н. Флоря)³⁴.

Если говорить о конкретных работах недавнего времени, авторы которых наиболее близко подошли к исследуемой теме, то они немногочисленны. В контексте интересующей нас проблематики необходимо, прежде всего, выделить историко-богословский труд архимандрита Макария (Веретенникова) «Митрополиты Древней Руси (X—XVI вв.)», в котором подробно исследуется святительское служение всех предстоятелей Русской церкви с Крещения Руси по 1586 г. Этот отрезок времени автор характеризует как митрополичий период, который стал самым продолжительным в истории Русской церкви и предшествовал периоду патриаршему. Исследование снабжено обширной библиографией и публикациями рукописного наследия русских митрополитов – духовных грамот, окружных посланий, слов и поучений³⁵.

К актуальным исследованиям следует отнести также работы Б.М. Пудалова «Борьба за Нижегородский край в первой трети XV в. // Поволжье в Средние века»; Б.В. Кричевского «Митрополичья власть в средневековой Руси (XIV в.)»;

A. А. Горского Судьбы Нижегородского и Суздальского княжеств в конце XIV – сер. XV в. // Средневековая Русь»; Н.Г. Пашкина «Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438)»; Б.Н. Флори «Православный мир Восточной Европы перед историческим выбором (XIV—XV вв.) // Флоря Б.Н. Исследования по истории Церкви. Древнерусское и славянское Средневековье»;

B. А. Лапшина «Тверь в XIII—XV вв.»; С.Ю. Тарабрина «Тверские князья и русские митрополиты (вторая половина XIII—XV вв.): Эволюция отношений»; «История Русской православной церкви: В 2 т. / Отв. ред. Р.И. Авдеев; науч. ред. Т.Ю. Тимофеева. Т. 1. История Русской Церкви от начала распространения Христианства на Руси до учреждения Патриаршества в Москве (1589)»; «История русского православного зарубежья. Т. I. Русское православное зарубежье до 1917 г. Кн. 1. Русское православное присутствие на христианском Востоке X – нач. XX в.» – академическое обобщающее исследование, посвященное роли России в мировой истории и ее вкладу во всемирное духовное наследие³⁶.

Заслуживает упоминания в этом ряду и такое издание, как «Православная энциклопедия» (35 томов), создание которой началось еще в 2000 г. по благословению патриарха Алексия II, а затем было продолжено под руководством патриарха Московского и всея Руси Кирилла. В работе над энциклопедией участвовали Московские Духовная академия и семинария, институты Российской академии наук, Московский, Санкт-Петербургский и ряд региональных университетов, а также научные центры США, Греции, Италии. В каждом томе представлена обширная информация о церкви, церковных иерархах, святынях и проч., важная и для изучения русско-византийских дипломатических контактов XIV— XV столетий.

Также следует отметить труд известного британского историка-византиниста С. Рансимена «Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г.», который касается древней истории, богословия и внутренней организации византийской церкви (первая часть книги) и положения Константинопольского патриархата («Великой Церкви») после падения Константинополя в 1453 г. Особое место в исследовании уделено напряженным отношениям Константинопольского патриархата с Русской церковью³⁷.

Для реконструкции событий церковно-политической истории Тверского, Нижегородского княжества и местного епископата изучалась существующая научная литература³⁸. Знакомство с ней показало, что благодаря усилиям не одного поколения исследователей по истории удельных княжеств

Северо-Восточной Руси накоплен большой фактический материал. Большинство авторов изучали, прежде всего, их политическую историю, основой которой была борьба за лидерство над землями Великого Владимирского княжения, а затем его преемника – Великого княжества Московского. В результате такого подхода до настоящего времени все еще слабо разработанными остаются вопросы церковно-политической жизни Северо-Восточной Руси XIV—XV вв., в частности, ее связи с Константинопольским патриархатом.

Одним из центральных международных и политических событий средневековой Европы XV столетия, оказавших глубокое влияние на историю Руси, Византии и остального мира, стал Ферраро-Флорентийский собор 1438—1439 гг., который привлек наше внимание в контексте изучения международных отношений того времени (попытка европейцев и Рима создать европейскую блокаду в борьбе с усиливающимися турками-османами и использовать Русь как противовес с Востока), внешнеполитической активности княжеств Северо-Восточной Руси и их связей с Константинополем. Одновременно участие в соборе представителей Русской церкви было первым (если не считать Базельский собор 1431 г., в котором участвовал митрополит Исидор) официальным присутствием Московской Руси на таком крупном международном собрании. Итогом собора явилось подписание унии между Православной и Римско-католической церквями. Однако уже вскоре после того, как великий князь Московский Василий Васильевич II (Темный) и большинство православного клира – на Руси и во главе с Марком Эфесским – в Византии решения собора отвергли, стало очевидно, что союз между церквями не состоялся. Опыт Византии, ослабевшей под ударами турок-османов и спасовавшей перед напором католического Рима, для Московской Руси, сила которой благодаря процессам централизации, напротив, нарастала, оказался неприемлем.

В историографии изучению политического, идеологического и конфессионального значения Ферраро-Флорентийского собора 1438—1439 гг. посвящен значительный комплекс научных работ. Первые исследования по истории собора появились в отечественной историографии еще в XIX столетии. У истоков пробуждения интереса к указанному вопросу стояли такие видные специалисты, как Н.С. Тихонравов, И.Н. Остроумов, Е.Е. Голубинский, митрополит Макарий (Булгаков) и др.³⁹

Следующий этап научного осмысления Ферраро-Флорентийского собора и его итогов открыл комплекс работ советских и зарубежных специалистов уже XX столетия. В этот период заметно расширилась источниковая база исследования этого важного международного события. Еще в 1940—1950-х гг. XX в. представителями западной историографии были предприняты попытки собрать и издать все касающиеся деятельности собора латинские и греческие источники. Удачным обобщением результатов проделанной работы стал фундаментальный труд профессора Оксфордского университета иезуита Джозефа Джилла, изданный в Риме Папским институтом восточных исследований «Ориенталиа Кристиана», в котором главные аспекты деятельности собора получили всестороннее освещение⁴⁰.

В 1960-х годах были опубликованы регесты (или росписи документов) византийских императорских актов. (Подробнее см. Терминологический словарь настоящей работы. – Е. М.) Соответствующее издание было осуществлено Францем Дёльгером. Материалы, относящиеся к первой половине XV в., содержатся в пятом, последнем, томе этого издания⁴¹. Регесты фиксируют все документы дипломатических контактов, инициированных византийским императором, сведения о которых сохранились как в первичных, так и во вторичных источниках. Постепенное и последовательное возрождение интереса к истории начиная с 1950—1970-х и особенно интенсивно с середины 80-х гг. XX столетия привлекло внимание отечественных специалистов и к международным аспектам заключения унии, и к судьбам непосредственных участников собора. Рост научного интереса сопровождался не только новыми публикациями источников, но и значительным расширением спектра основных направлений научных исследований⁴².

Опираясь на достижения историографии прошлого, представители отечественной и зарубежной науки провели большую работу по изучению и систематизации фактов о ходе самого Ферраро-Флорентийского собора, его документальных источников и литературного наследия; сути богословских расхождений относительно «филиокве» (добавлении, сделанном Римской церковью к Символу веры об исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но «…и от Сына»); исторических персоналий и участников (Марк Эфесский, Виссарион Никейский, Исидор, Авраамий Суздальский, Неизвестный Суздалец и др.). Ключевую роль в актуализации изучения факторов дипломатического и внешнеполитического курса великих князей Московских и Русской православной церкви сыграли издания и публикации, подготовленные А.В. Карташевым, Н.А. Казаковой, Н.И. Прокофьевым, Н.В. Синицыной, Б.Н. Флорей и др.⁴³

В последнее время эта наметившаяся в историографии тенденция стабильно и динамично развивается: уния, как результат двустороннего компромисса и одновременно инструмент конфессиональной и внешнеполитической борьбы Запада и Востока в международных отношениях, все чаще становится центральным объектом научного исторического изучения. Многое современными исследователями уже сделано⁴⁴, но отдельные нюансы дипломатического и внешнеполитического курса Великого княжества Московского и его князей по отношению к собору и его результатам так и не прояснены и заслуживают внимания исследователей. В частности, до сих пор нет четкого представления о том, как проблема церковной унии была связана с политической сферой, внешнеполитическими тенденциями русской и общеевропейской политики.

Интерес к истории и событиям Ферраро-Флорентийского собора растет и в богословских кругах. Отчасти это связано с тем, что 12 февраля 2016 г. в аэропорту Гаваны (Куба) впервые в истории обеих церквей состоялась встреча папы римского Франциска и патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Спустя 1000 лет ветви разделенного христианства проделали важный шаг навстречу друг другу и невольно заставили вновь обратиться к истории отношений двух церквей.

Все вышеизложенное приводит к необходимости, опираясь на отечественные, в основном летописные, источники, сосредоточить внимание на особенностях дипломатических и внешнеполитических связей княжеств Северо-Восточной Руси с Константинополем и регионального самосознания главных оппонентов Москвы в борьбе за собирание русских земель – Твери и Нижнего Новгорода, поскольку каждая из них вырабатывала собственные принципы церковной внешней политики (различия в отношении к константинопольскому патриарху, к митрополитам, назначаемым из Константинополя, епископам и проч.), стремясь не просто установить дипломатические отношения с Константинопольским патриархатом, но и использовать его влияние и авторитет для утверждения своих позиций на Руси.

Структура исследования состоит из введения, четырех разделов, дополненных библиографией, терминологическим словарем и приложениями: 1. Русская митрополичья кафедра, конец XIV – середина XV в.; 2. Патриархи Константинопольские, конец XIV – середина XV в.; 3. Византийские императоры, конец XIV – середина XV в.; 4. Папы римские, конец XIV – середина XV в. При составлении приложений использовались материалы изданий, подготовленных Г. Подскальски, А.М. Величко, С.Б. Дашковым⁴⁵.

Как было показано, в различных источниках и научной литературе (отечественной и зарубежной) в той или иной мере отражены различные аспекты дипломатической и внешнеполитической истории княжеств Северо-Восточной Руси, в том числе связей с Константинопольским патриархатом, – что свидетельствует о необходимости их систематизации и проведения комплексного анализа.

Раздел I
Русь – Византия – Константинопольский патриархат: основные вехи истории

Крестившись (X в.), Русь вошла в семью христианских народов, стала полноправным субъектом международной политики и мировой истории. Так была подготовлена почва для расширения русско-византийских дипломатических, религиозных и культурных контактов, в ходе которых она активно усваивала систему духовных ценностей средневекового византийского мира. Церковь, находившаяся в постоянном контакте с Византией, открывала русскому обществу христианскую цивилизацию. И на всех этапах этого исторического взаимодействия отношения Руси и Византии во многом определялись расстановкой политических сил в Европе.

Территория Руси была одной из митрополий (греч. μητρόπολη – область, находящаяся в канонической власти митрополита). В древности она именовалась епархией (ἤ ἐπαρχία), которой он руководил. Как отмечал Г. Подскальски, «в константинопольском патриархате была учреждена Русская епархия – 62-я по счету (перед Аланией, где в 997/998 гг. известен митрополит Николай)»¹, а «на Русь из Константинополя от византийского патриарха – главы христианской церкви – был прислан митрополит, которому со временем были подчинены одиннадцать епархий: Белгородская, Новгородская, Черниговская, Полоцкая, Владимирская, Переяславская, Суздальская (Ростовская? – Е. М.), Туровская, Каневская, Смоленская, Галицкая. …В начале XIII в. от Галицкой епархии отделилась Перемышльская кафедра, а еще две кафедры – от Владимиро-Волынской епископии. Это были первые шаги на пути разделения Северо-Восточной и Юго-Западной Руси…»²

Если между епархиями и митрополитом возникали противоречия, то обращались для их разрешения к патриарху. «С V века патриархами стали именоваться архиепископы первенствующих церквей, т. е. Римский, Антиохийский, Александрийский, Константинопольский и Иерусалимский. Но преимущество константинопольского патриарха над прочими началось только с Халкидонского собора (451 г.), на котором отцы церкви издали специальное правило «Кормчую книгу Халкидонского собора, правило XXVIII», по которому константинопольский патриарх был поставлен одинаковым с Римским папой и получил верховную власть над всеми восточноевропейскими и малоазийскими епархиями, включая епархии у варваров по берегам Черного моря. Кроме того, патриарх получил право рукополагать всех митрополитов в подвластных ему епархиях»³.

Власть и могущество патриарха еще более возросли в период правления императора Юстиниана I. В грамотах и императорских указах он стал именоваться «Вселенским»; располагал собственной резиденцией в столице – Константинополе, которая стала центром определенной области или «патриархата», подобно Антиохии, Александрии, Иерусалиму; имел право «крестоводружения» (ставропегиум) при закладке церкви или монастыря; пользовался значительными преимуществами в праве высшего суда в делах церковных; созывал на соборы митрополитов своих диоцезов, а митрополиты, в свою очередь, приглашали на епархиальные соборы подвластных им епископов; наконец, при короновании императоров совершал миропомазание. Титул патриарха в византийские времена полностью звучал следующим образом: «милостию Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима и Вселенский Патриарх». Он был косвенным отражением представления о вселенской миссии патриархии⁴.

Митрополитами, присланными на Русь из Византии, по большей части были греки (с середины XI в. короткое время – русин Илларион). Выражение «приѣха на митрополию Русскую митрополитъ (N), родомъ Гречинъ» широко распространено в русских летописях. Император Византийской империи как глава христианского мира формально обладал властью и над русскими митрополитами. Однако, как отмечал А.А. Васильев, «осуществление полномочий митрополита в значительной степени зависело от князя, который на тот или иной момент времени занимал великокняжеский престол»⁵. Верховная власть и авторитет митрополита в глазах епископов и удельных князей были чрезвычайно высоки. Киевские, позднее владимирские, а также московские владыки не раз выступали в качестве посредников в разрешении дипломатических и военных конфликтов между князьями, способствуя сохранению мира на Руси. Их вклад в дипломатическую историю несомненен. Со временем православная церковь в лице митрополитов стала мощным инструментом дипломатии и объективным фактором центростремительных тенденций.

Византия, где церковь была подчинена императору, а отношения церкви и государства юридически регулировались «теорией симфонии», изложенной в VI новелле Кодекса императора Юстиниана, в сознании русских православных людей долгое время была высшим наставником и примером, ведь именно в Константинополе находилась резиденция патриарха. Это обстоятельство значительно расширило международные связи средневековой Руси, способствуя увеличению количества политических, торговых, культурных контактов, в том числе путешествий русских в Константинополь и на христианский Восток, главным образом в Палестину и ее религиозный центр – Иерусалим. Митрополиты посещали Константинополь для участия в соборах по приглашению вселенских патриархов и с другими целями. Не только церковные иерархи, но и представители княжеских семей отправлялись в паломничество в Царьград (например, княгиня Анна Всеволодовна, дочь киевского князя Всеволода Ярославича в 1089—1090 гг. и др.); брачные союзы русских князей и их дочерей с византийской правящей элитой, ставшие частым явлением в политической жизни Руси уже в XII в., предопределили еще один вид русского присутствия в Константинополе.

Развитию русско-византийских контактов во многом способствовала и разветвленная система речных путей сообщения. Заинтересованность Руси в торговых связях с Византией и иными странами средневекового мира по Волжскому, Донскому, Днепровскому, Днестровскому пути усиливала ее дипломатическую и внешнеполитическую активность в прилежащих к ним регионах. Благодаря коммуникативной подвижности купцов, паломников, дипломатов (светских и церковных) здесь постоянно завязывались узлы международных отношений, которые с течением времени сменялись новыми комбинациями политических интересов, не только рождая «друзей» и «врагов», но и расширяя сферы международного влияния Руси.

Черное море – перекресток евразийских торговых путей (Великого шелкового пути и пути «из варяг в греки») – приобрело для развития международных экономических и церковно-политических связей с Византией исключительное значение. На берегах Понта в результате взаимодействия различных культур (античной, средиземноморской, генуэзской, венецианской, византийской, степной) возникли крупные торговые центры, портовые города, привлекавшие купцов из различных стран (Судак – Сурож; Феодосия – Кафа; Азов – Тана и др.), развернувших активную торговлю восточными и европейскими товарами⁶. Северо-Восточная Русь не стала исключением и в силу целого ряда политических, экономических и конфессионально-культурных обстоятельств оказалась тесно связана с Черноморским бассейном.

Распад некогда единой Древней Руси и начало удельного периода русской истории (30-е гг. XII столетия) привели к перемещению древнерусской государственности из Киева на северо-восток (сначала во Владимир-на-Клязьме, а затем в Москву)⁷.

К сожалению, уже в XIII столетии динамичное развитие Руси было осложнено нашествием Батыя. Не сумев дать должного сопротивления и отпора кочевникам на юге, к 1240 г. большая часть Юго-Западной, Южной и Северо-Восточной Руси была завоевана ордынцами, которые оказали доминирующее влияние на весь последующий ход русской истории, в том числе и на русско-византийские церковные связи⁸. Благодаря политике веротерпимости и лояльности к церкви (ярлыки, выдаваемые ханами русским митрополитам, давали льготы и преимущества, освобождали от податей, создавали условия для сохранения имущества церкви, судебной власти в делах церковных и возрождения государственности)⁹ Орда невольно способствовала возвышению Москвы и укреплению власти митрополитов, одновременно ослабляя влияние патриарха Константинопольского на русскую иерархию.

С конца XIII в. Москва, Тверь и Нижний Новгород стали лидерами в смысле внешнеполитических, экономических, культурных амбиций и устремлений русских земель. Важно отметить, что в силу особенностей географического расположения эти политические центры Северо-Восточной Руси были удалены от мировых морских и океанских путей, что ставило их в невыгодное положение с европейскими странами (Германия, Швеция, Дания), чьи территории примыкали к теплым морям и испытывали на себе благотворное межцивилизационное влияние. Этим обусловлено постоянное стремление русских регионов-лидеров выйти на международную арену, пробиться к мировым центрам цивилизации, овладеть выгодными торговыми путями, наладить дипломатические контакты с Византией и ее столицей – Константинополем, с Балканами, со странами Передней и Малой Азии.

Разорение и общее ослабление русских земель после нашествия привело к тому, что Русь, за исключением, пожалуй, Смоленска, Новгорода Великого, Пскова, Полоцка, Турова и Пинска, оказалась втянутой в орбиту ордынской внутренней и внешней политики, играя роль «буфера» между Ордой и Европой. Одним из результатов этих процессов стало не только ухудшение международной обстановки, но и активизация политических противников Руси на юго-западе и северо-западе. Уже к началу XV в. Русь потеряла часть своих территорий: юго-западными землями овладели Польша, Литва и Венгрия; Литва присоединила Полоцкую землю и Смоленское княжество (1404 г.). Русь с трудом контролировала устье Невы и защищала Карелию, западную часть которой отторгла Швеция. Ценой больших жертв и усилий удерживали Псков, отражая вторжение рыцарей Тевтонского ордена. В сложившихся условиях набегов Орды, опасности нападения Швеции, Тевтонского ордена и Литвы великие князья Московские (Даниил, Иван Калита, Дмитрий Донской и их преемники) уже с 30-х гг. XIV в. инициировали процесс собирания русских земель. Объединительный процесс шел постепенно и сопровождался столкновением политических интересов Руси, Орды, Великого княжества Литовского.

Борьба региональных князей за лидерство в вопросе собирания и последующего объединения русских земель заняла целых два века и особенно активно велась между наиболее населенными и богатыми княжествами Северо-Восточной Руси – Московским великим княжеством и Тверским великим княжеством. Тверь при этом искала опору и помощь в Литовском государстве. К литовской же помощи прибегали в борьбе с московским влиянием не только северо-западные русские земли (Псков, Новгород, Смоленск), но и юго-восточная Рязань¹⁰. С самого начала XIV в. рязанские князья вступили в борьбу с московскими, потеряли Коломну (1301 г.) и вследствие своего взаимного соперничества, особенно борьбы Пронска с Рязанью, подпали под сильное влияние Москвы. С вступлением на великокняжеский стол Олега Ивановича (1351 —1402) началась эпоха наибольшего могущества Рязанского княжества. История Рязанского княжества при преемниках Олега Ивановича представляет собой постепенный переход от самостоятельности к окончательному подчинению Москве. В ходе этой борьбы представители Москвы и Твери активно опирались на политический и идеологический авторитет Константинопольской патриархии и патриарха.

На время с середины XIV и до середины XV в. приходится самый интенсивный период взаимоотношений, обмена документами, посольствами между Константинопольским патриархатом и Москвой, где к тому времени уже постоянно находилась резиденция митрополита, что стало решающим фактором в противоборстве с политическими соперниками великих князей Московских. Исследователи насчитывают не менее 125 путешествий в Византию русских в это столетие, известных по документальным свидетельствам¹¹.

Являясь основным проводником византийской политики за пределами империи, патриархат выступал важной политической силой, влиявшей на различные аспекты жизни как средневековой Руси, так и всей Восточной Европы. Имперские власти стремились выделить приоритетный центр, опираясь на который можно было бы влиять на ситуацию в восточноевропейском регионе. С момента крещения Руси таким центром была кафедра митрополита Киевского и всея Руси, постоянным местопребыванием которого с 1333 г. стала

Москва. Придерживаясь основной политической линии по сохранению единства церкви и централизации власти, Константинопольский патриархат чутко реагировал на все изменения политической и конфессиональной ситуации в подвластных ему регионах. Однако реализация этой политики проходила в сложнейших для Византии внешнеполитических и внутриполитических условиях: внутренние гражданские войны, нарастающие религиозные конфликты, а главное – усиление натиска со стороны турок-османов заметно ослабляли империю, заставляя проводить политику лавирования и часто идти на компромиссы. Церковь играла роль связующего звена между Византией, княжествами удельной Руси (Московским, Тверским, Нижегородским, Ростовским, Рязанским и др.), Великим княжеством Литовским, Золотой Ордой, поддерживая то одну, то другую «партию силы», а митрополия «Киевская и всея Руси» (1390—1460) рассматривалась в Константинополе не только как сфера влияния Константинопольского патриархата, но и как дополнительный источник ресурсов для слабеющей Византийской империи.

Известный исследователь истории Византии, историк и богослов отец Иоанн Мейендорф отмечал, что «в XIV— XV веках за власть на Руси боролось несколько политических центров, и каждый стремился поставить своего кандидата митрополитом Киевским, или, со временем, – выделиться в особую митрополию»¹². В течение указанного периода столкновение местных интересов с централизаторскими тенденциями Византии было основным содержанием исторического процесса в Восточной Европе. Смягчение церковной политики Византии по отношению к Руси не означало, что от принципа назначения греков на кафедру далекой, но важной митрополии совершенно отказались. По словам все того же И. Мейендорфа, «перечень митрополитов поражает этническим разнобоем: Алексий (русский, 1354—1378 гг.). Смута, последовавшая за смертью Алексия, привела к усилению византийского контроля при Киприане (из болгар, 1389—1406 гг.), Фотии (грек, 1408—1431 гг.) и Исидоре (грек, 1436—1441 гг.)»¹³. Стихийной формой протеста против влияния греков и произвола власти константинопольской иерархии стала ересь стригольников (Новгород Великий, Псков)¹⁴.

Со второй половины XIV в., то есть уже со времени княжения великого князя Михаила Александровича (1368— 1399) вплоть до присоединения княжества к Москве (1485), Тверь в ожесточенном противостоянии и соперничестве взяла курс на проведение самостоятельной политики (до 1375 г.) и по отношению к Москве, и по отношению к близкой к ней и географически, и династически Литве, но при этом поддерживая с последней активные внешнеполитические и торговые связи. Направляла она послов и в Константинополь, что в полной мере в своих интересах использовали и тверские князья, и патриархи. Напротив, союза с Литвой придерживался рязанский князь Олег Иванович (1351 —1402), а в первой четверти XV в. эту же политику продолжил его сын Федор Ольгович (1402—1427). Исследователь XIX в. Д.И. Иловайский писал об этом так: «Исторiя Рязани въ XIV и XV вв. представляетъ замѣчательную аналогiю съ историею Твери. Здѣсь вторую половину XIV в. также наполняетъ видная личность Михаила Александровича, выступающая съ такими же стремленiями, какъ Олегъ Рязанскiй; послѣ его смерти видимъ тѣ же усобицы между Тверью и Кашиномъ, какъ между Рязанью и Пронскомъ, то же колебанiе между Москвою и Литвою. Когда на время ослабла сила притяженiя со стороны Москвы, оба княжества примкнули къ Литвѣ, гдѣ еще властвовал грозный Витовтъ»¹⁵.

Нижегородское великое княжество (1341), территория которого включала в себя собственно Нижегородское, Суздальское и Городецкое княжества, с 40-х гг. XIV в. и вплоть до присоединения к Москве (1392), а также во время борьбы суздальско-нижегородских князей против Василия I поддерживало активные контакты с Великим княжеством Литовским и ханами Золотой Орды¹⁶. На северо-западе, севере и северо-востоке оно граничило с Владимирским великим княжеством, Галицким, Ростовским и Стародубским княжествами, на западе – с Муромским княжеством по реке Оке, на юго-западе и юге – с мордовскими землями, находящимися под контролем ордынцев. Развитие торговли в Поволжье, поддержка со стороны Орды и Новгорода Великого позволили нижегородским князьям Константину Васильевичу (правил в 1341 —1355 гг.) и его сыну Дмитрию вести борьбу с московскими князьями за великое княжение владимирское.

Дмитрий захватывал великое княжение в 1360 и 1363 гг., но ненадолго. С 1364 по 1382 г. он действовал уже как союзник московского князя. В 1347 г. великий князь Константин Васильевич добился учреждения самостоятельной Суздальской епископии. При нем возросла роль Нижнего Новгорода не только как крупного церковного, но и торгового и ремесленного центра на Волжском торговом пути. В 1392 г. московский великий князь Василий I Дмитриевич захватил Нижний Новгород. С этого времени московские великие князья удерживали Поволжье в своих руках, хотя нижегородские князья с помощью Орды и дипломатического влияния главы константинопольской церкви – патриарха не раз добивались временного возвращения Нижнего Новгорода под свой контроль (1395, 1411 —1414, 40-е гг. XV в.).

Между тем волнения в самой империи, начавшиеся в константинопольской церкви со времени воцарения Палеологов в Константинополе, во многом содействовали ослаблению авторитета патриарха на Руси. Этим не преминули воспользоваться великие князья Литовские (Ольгерд (1345—1377), Витовт (1392—1430), потребовавшие от патриарха поставления отдельного митрополита для Западной Руси: Ольгерд в послании 1371 г. к константинопольскому патриарху добивался поставления особого митрополита на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород, а Витовт в XV столетии предпринимал усилия по включению тверской епархии в планируемый комплекс западнорусских епархий, в том числе не из Великого княжества Литовского: Тверь, Великий Новгород, Псков¹⁷.

Патриарх Филофей оказался в центре настоящей дипломатической войны между Москвой, Литвой и Тверью. Поначалу он ответил дипломатическими попытками примирить митрополита Алексия с Ольгердом и тверским князем Михаилом Александровичем (в основе конфликта 1368 – 1399 гг. лежали противоречия между Михаилом Тверским и союзным Москве князем Василием Михайловичем Кашинским)¹⁸, а когда это не удалось и пришло осознание, что Ольгерд может самым разрушительным образом повлиять на православную церковь в своем государстве, если его политические интересы будут проигнорированы, в Константинопольском патриархате было принято решение о возобновлении в 1371 г. Галицкой митрополии и поставлении на эту митрополичью кафедру епископа Антония с подчинением ему Холмской, Туровской, Перемышльской и Владимиро-Волынской епископий¹⁹. Объяснение обстоятельств, которые вынудили патриарха совершить поставление Антония на Галицкую митрополию, содержится в грамоте, которую глава константинопольской церкви летом 1371 г. направил митрополиту Киевскому и всея Руси Алексию²⁰.

Несмотря на определенную неловкость сложившейся ситуации, чтобы удержать подвластную Литве Западную Русь в православии и создать условия для сближения ее с восточной частью Руси в будущем, патриарх Филофей в 1375 г. все же поставил для Киева и Литвы нового митрополита – Киприана²¹.

Это был временный компромисс с тем условием, чтобы по смерти митрополита Киевского и всея Руси Алексия Киприан стал бы его преемником на кафедре нераздельной митрополии. В дальнейшем «это канонически уязвимое действие привело к смуте, когда после кончины Алексия (1378 г.), вопреки Киприану, на митрополию был возведен Пимен (1380 г.), хотя сам по себе конфликт между двумя митрополитами в принципе не ставил под вопрос единства митрополии»²².

Византийские интриги обернулись серьезным обострением церковно-политических отношений на Руси и, в частности, осложнением отношений Константинополя и Москвы. Согласно житийной литературе, сам митрополит Алексий хотел видеть своим преемником на митрополии Сергия Радонежского, но тот не принял митрополичьего сана по «смирению своему»²³, но при этом предложил Дмитрию Ивановичу избрать в митрополиты суздальского епископа Дионисия. Однако великий князь Московский Дмитрий Иванович не исполнил просьбу игумена Сергия и поступил по-своему. Стремясь ослабить зависимость Русской церкви от Константинопольского патриархата и не желая сближения с Литвой, он отказался признать законность поставления Киприана и выдвинул в качестве альтернативного кандидата в митрополиты своего духовника и печатника, то есть хранителя княжеской печати и фактического главы придворной канцелярии – коломенского попа Митяя²⁴. Пострижение Митяя (он получил при этом имя Михаил) и поставление в архимандриты главного московского монастыря – кремлевской обители Спаса на Бору, приблизившее его к митрополичьему престолу, было, как полагают, реакцией великого князя на сообщение о поставлении в митрополиты Киприана. При этом, согласно выводам Г.М. Прохорова, стремительное возвышение Митяя произвело на русское духовенство негативное впечатление и положило начало недовольству, а после смерти митрополита Алексия (1378) и к открытому осуждению Митяя, как «узурпатора митрополичьего престола»²⁵.

Летописи свидетельствуют, что в период с 1376 по 1389 г. имели место поездки духовных лиц в Византию, вызванные необходимостью решения в Константинопольской патриархии вопроса о кандидатуре московского митрополита после смерти митрополита Алексия (1378)²⁶. В составе нескольких летописных сводов до нас дошла так называемая «Повесть о Митяе», рассказывающая об эпохе Куликовской битвы, о династической и церковно-иерархической борьбе на Руси и в Византии²⁷. Именно из нее известны содержание разногласий двух сторон и сущность церковно-дипломатических поездок.

Четыре года (1378—1381) митрополит Киприан, ставленник константинопольского патриарха Филофея, встречая сопротивление великого князя Дмитрия Ивановича, не мог занять московский митрополичий престол.

В отличие от Митяя, опиравшегося на московского князя, Киприан, как представитель монашеских кругов афонской исихастской традиции, нашел поддержку у троицкого игумена Сергия Радонежского, его племянника Феодора Симоновского, епископа Дионисия Суздальского и др.²⁸ Произошедшее таким образом размежевание в вопросе о преемниках митрополита Алексия было одновременно размежеванием политических течений²⁹. Митяй должен был стать первым митрополитом Великой Руси. После захвата Митяем митрополичьего места Киприан, снесясь со своими русскими сторонниками, решился сам, без ведома великого князя, явиться в Москву, чтобы стать здесь фактически митрополитом всея Руси. Но он потерпел неудачу и был изгнан из Москвы. Митяй же попытался получить сан епископа еще в Москве, прежде путешествия в Царьград, где он и так имел основания рассчитывать на успех. За три года до этого в Константинополе произошел переворот, инспирированный генуэзцами, в результате которого патриарх Филофей осенью 1376 г. был свергнут. Обмен посланиями между московским правительством и новым патриархом Макарием дал благоприятные для Митяя результаты. Патриарх поручил Митяю-Михаилу временное управление делами митрополии и вызвал в Константинополь для поставления.

В 1379 г., стремясь унаследовать митрополию всея Руси, Митяй наконец отправился в Константинополь, а «с ним вместе поидоша к Царюграду трие архимандрита: первый Иван, архимандрит Петровский, сеи бысть первый общему житию начальник на Москве, Пимин, архимандрит Переяславский, Мартын, архимандрит Коломенский, Дорофей печатник, Сергей Озаков, Степан Высокий, Антонеи Копие, Макарий, игумен Мусолиньский, Григорий диакон Спасский, и инии мнози игумении, Попове, диакони, черньци, и Александр, протопоп Московский, Давид, протодиакон Даша, и крилошане Володимерский, и люди дворныя, и слуги пошлыя митрополичи, и казна и ризница митрополичя. А се бояре: Юрьи Васильевич Кочевин Олешенский, то есть большой боярин, тоже и посол князя великаго, потому и старшиньство приказано; а се митрополичи бояре: Феодор Шолохов, Иван Артемьевич Коробьин, Андрей, брат его, Невер Бармин, Степан Ильин, Кловыня, а толмачь Василий Кустов, а другой Буило. И бысть их полк велик зело…»³⁰.

По дороге в Константинополь, имея при себе «харатии», то есть чистые листы пергамента, скрепленные великокняжескими печатями, на случай составления долговых обязательств от имени великого князя Московского или займа денег для подкупа патриарших и императорских чиновников, Митяй, проехав Коломну и Рязань, направился в Византию через контролируемые Мамаем территории, где и был задержан ордынцами. Однако вскоре оказался отпущен и даже получил митрополичий ярлык от хана Мамаевой Орды – Тюляка, дав какие-то обещания относительно своего посредничества с целью восстановить зависимость Москвы от подконтрольной Мамаю части Орды³¹.

Выданный ордынцами Митяю ярлык показывает, что Мамай пробовал дипломатическим путем восстановить подчинение себе Руси, нарушенное при «розмирье» 1374 г., а великокняжеская московская партия готова была пойти на это. Иными словами, политическому сближению с Литвой эта группировка предпочитала покорность Орде. В пути между Кафой и Константинополем «уже близ Царьграда бывшим, внезапно Митяй разболелся и умер на мори». Высказывалось предположение, что его отравили³².

Члены посольства, продолжая стремиться к созданию великорусской митрополии, в качестве нового кандидата в митрополиты самостоятельно выдвинули архимандрита Переславского Пимена (впоследствии в 1383 г. он стал митрополитом «всея Руси»), который также был в составе делегации.

На чистом листе пергамента с печатью великого князя была написана фальшивая грамота, содержавшая просьбу от имени Дмитрия Ивановича поставить Пимена митрополитом. Одновременно для достижения этой цели Пимен занял крупные суммы денег у генуэзских и мусульманских купцов под долговые обязательства великого князя Дмитрия³³.

Киприан, законно претендовавший на то, чтобы возглавить Русскую церковь как митрополит Киевский и всея Руси, в это время также находился в Константинополе (он принимал участие в церковном соборе, который осудил и низложил его противника, патриарха Макария, и избрал новым патриархом Нила), и между ним и новым претендентом на митрополию началась тяжба. В этой борьбе послы Дмитрия Донского израсходовали на подкуп участников собора большие наличные средства, которые они заняли в Константинополе, и наделали огромных долгов. Да таких, что московская казна не могла их оплатить в течение многих лет (20 тысяч гривен серебра). В итоге в июне 1380 г. Пимену удалось добиться в Константинополе принятия соборного определения, которое признавало незаконным поставление Киприана при патриархе Филофее³⁴. В этой ситуации Киприан отказался от прав на восточную часть митрополии, но за ним признавалась юрисдикция над епархиями в Литве и Малой Руси, то есть Галиции, а синод рукоположил Пимена в сан митрополита «всея Руси» с оговоркой, что в управление православной церкви в Малой Руси и Литве он вступит только после смерти Киприана.

Прежде чем русское посольство успело вернуться из Византии домой, произошла Куликовская битва (8 сентября 1380 г.). Мамай был разбит русскими и через некоторое время потерпел поражение от Тохтамыша. Победный исход кампании побудил великого князя Дмитрия Ивановича, возмущенного фальсификацией и долгами Пимена, пригласить в Москву Киприана (в то время митрополита Киевского) как митрополита «всея Руси» с предложением принять на себя управление великорусской частью Киевской митрополии. В новых условиях, когда миновала возможность создания литовско-ордынского союза, а Москва укрепила свой авторитет среди русских княжеств, Дмитрий Иванович надеялся, что Киприан будет не проводником литовского влияния в Москве, а наоборот – московского в Литве.

Первый митрополит Великой Руси Пимен по прибытии на Русь осенью 1381 г. был подвергнут опале: «Князь же великий не восхоти приати его… Приставиша к нему некоего боярина, именем Ивана, сына Григорьева Чюриловича, нарицаемого Драницу, и послаша Пимена в изгнание и в заточенье… на Чухлому (северо-восток Руси) и тамо бысть в оземствовании лето едино; но и от Чухломы веден бысть в Тверь»³⁵.

Однако Киприан управлял церковью «всея Руси» недолго (1381 —1382). Разгром Северо-Восточной Руси в 1382 г., втайне подготовленный Тохтамышем, принудил Дмитрия Донского вернуться к старой, выгодной для Орды политике дробления Русской церкви³⁶. Ни великого князя Дмитрия Ивановича, ни митрополита Киприана во время осады в столице не было. Первый уехал собирать войско в Кострому, а второй, спасая великокняжескую семью, отбыл в Новгород, а потом во враждебную Москве Тверь. Последнее обстоятельство вызвало подозрение и гнев Дмитрия Ивановича, который увидел в отъезде Киприана в пределы Тверского княжества не просто попытку спастись бегством от ордынцев, а новую интригу против Московского княжества с участием Твери и, возможно, Литвы³⁷. Вскоре после ухода орд хана Тохтамыша из русских пределов по приказу Дмитрия Донского митрополит Киприан был вторично выслан в Киев, находившийся в то время под контролем Великого княжества Литовского.

В сложившихся обстоятельствах великому князю вновь понадобился ссыльный Пимен, который «тое же осени» 1382 г. был переведен из Твери в Москву. Таким образом, очередное изгнание Киприана из Москвы возродило из политического небытия фигуру митрополита Пимена. А церковное деление Руси оказалось приведенным в полное соответствие с делением политическим: Галицкая Русь, принадлежавшая Польше, имела своего митрополита Антония; Западная Русь, подвластная Великому княжеству Литовскому, – митрополита Киприана; Великая Русь, вновь подчиненная Орде, – митрополита Пимена.

И еще об одном активном участнике описанных событий и современнике Митяя нельзя не упомянуть. Это его идеологический противник – Дионисий, епископ Суздальский (впоследствии митрополит Киевский и всея Руси). По преданию, Дионисий (в миру Давид) был постриженником Киево-Печерского монастыря и в подражание ему основал Вознесенский Печерский монастырь в Нижнем Новгороде. Известно, что в 1364 г. митрополит Алексий, осознававший важность союза Москвы с Нижним Новгородом, почтил Дионисия саном епископа Суздальского и Нижегородского, который стал одним из самых образованных и авторитетных архиереев Русской церкви своего времени, близким к Сергию Радонежскому, и, волею судеб, соперником Митяя-Михаила за митрополичий престол.

В 1379 г. Митяю удалось убедить князя созвать собор русских епископов для своего рукоположения на кафедру: «По повелению же княжю собрашася епископи. Ни един же от них дерзну рещи супротив Митяю, но тъкмо Дионисий, епископ Суждальскый»³⁸. С его мнением пришлось считаться даже великому князю Дмитрию: от епископской хиротонии нареченного митрополита в Москве отказались. Дионисий, выступив против, решил отправиться в Константинополь сам, чтобы сообщить патриарху о сложившейся в Москве ситуации. Митяй, опасаясь, что Дионисий преуспеет в своих попытках не допустить его поставления на митрополию, попросил великого князя Дмитрия задержать архиерея и не дать ему уехать в Византию. И великий князь отдал приказ воспрепятствовать его поездке. Чтобы освободиться из заточения, Дионисию пришлось пообещать, что он не поедет к патриарху без ведома великого князя и до возвращения из Царьграда Митяя-Михаила, а поручителем за него выступил Сергий Радонежский. После этого великий князь велел освободить Дионисия, но епископ нарушил обещание: бежал из Москвы сначала в Суздаль, потом в Нижний Новгород, а затем в Константинополь (Царьград). Этим он, по выражению летописца, причинил себе «поношение и негодование», а своему поручителю – много бед и неприятностей. Бегство Дионисия из Москвы побудило Митяя в июле 1379 г., не мешкая, также отбыть в столицу Византии³⁹.

Отправившись по церковным делам к вселенскому патриарху и не желая попасть в руки Мамая, Дионисий поехал в Константинополь более длинным кружным путем: по Волге через Сарай. Прибыв в столицу Византийской империи, Дионисий выступил с резким обличением против московских послов и заявил, что «все случившееся с Пименом есть зло для Русской церкви, ведущее к расколу, смуте и разделению вместо того, чтобы поддержать согласие, мир и единство». Но приехал он в византийскую столицу слишком поздно. Где и по какой причине Дионисий задержался, мы не знаем, так как источники не сохранились. В те времена Константинополь был одним из крупнейших центров христианского мира. Не зря русские называли его Царьградом, в городе было большое число соборов и монастырей. В каждом из них имелись святыни: в Апостольской церкви – мощи основателей святого града Константина и Елены; в Влахернах – покров Богородицы, сокрытый в ларце; в Святой Софии – мощи Иоанна Златоуста, и икона Богородицы, заплакавшая при взятии Царьграда в 1204 г. фрягами (французами, итальянцами), и животворящий Крест Христов, и многие другие реликвии. Епископ, попав во «второй Рим», долго поклонялся святыням, но не забыл и о собственных интересах. В 1381 г. из Царьграда он выслал на Русь две большие иконы Богородицы Одигитрии (греч. «Путеводительница»), одну – для суздальского собора, другую – для храма Спаса в Нижнем Новгороде. Вселенский патриарх Нил по достоинству оценил заслуги Дионисия и возвел его в более высокий архиепископский сан. В 1382 г. Дионисий возвратился из Константинополя на Русь уже в сане архиепископа Суздальского, Нижегородского и Городецкого. Патриарх вручил ему священные ризы с четырьмя крестами и стихарь с источниками. Для церквей своей епархии Дионисий вывез из Царьграда «страсти Спасовы и мощи многих святых, и кресты и иконы». Это было неординарное событие, имеющее большое значение для возвышения Нижегородского княжества. Перед выездом Дионисия на Русь патриарх Нил снабдил архиепископа патриаршей грамотой и поручил разобраться с возникшей в Новгороде Великом и Пскове ересью. Это была ересь «стригольников», отвергавших законность и необходимость высшей церковной иерархии. Осенью 1382 г. Дионисий возвратился на Русь уже не беглецом, а уполномоченным лицом константинопольского патриарха Нила и сразу же направился в Новгород Великий и Псков, где ему удалось на время примирить еретиков-стригольников. А в конце 1382 г. наконец вернулся и в свою Суздальско-Нижегородскую епархию, где отсутствовал свыше трех лет.

Между тем высшее духовенство и русские князья были недовольны разделением русской митрополии на две (восточную и западную) и поставлением в восточной ее части митрополита Пимена. Под их давлением Дмитрий Донской был вынужден уступить и заменить митрополита. Вернуть из Киева в Москву Киприана он не мог, так как дважды выгонял его и даже был предан анафеме за бесчестье его святительства. Достойной кандидатурой на этот пост мог быть только архиепископ Дионисий, заслуживший благословение самого патриарха Нила и прощенный великим князем за бегство в 1379 г. В 1383 г. Дионисий в сопровождении игумена Симонова монастыря Феодора Симоновского, бывшего духовником Дмитрия Донского, выехал из Москвы в Константинополь, чтобы добиться суда над митрополитом Пименом и его низложения, а также собственного поставления в сан митрополита, и принял этот сан в 1384 г. Но на обратном пути из Константинополя в Киеве Дионисия задержал литовский князь Владимир Ольгердович, не признававший его в качестве митрополита. Дионисий был арестован, посажен в «поруб», то есть в тюрьму, где в заключении и скончался в октябре 1385 г. Погребен в Киево-Печерском монастыре.

Другой посол великого князя игумен Феодор Симоновский на несколько месяцев задержался в столице Византийской империи. За это время он был возведен в сан архимандрита, а его обители были предоставлены права ставропигии, то есть подчинения непосредственно патриарху. Известно, что он покинул Константинополь осенью 1384 г. в сопровождении послов патриарха, митрополитов Матфея и Никандра, направленных в Москву с целью разобраться в деле митрополита Пимена, низложить его с митрополичьего престола и вызвать в Константинополь к патриарху Киприана.

В связи с предстоящими разбирательствами патриарха с митрополитами в 1386 г. Феодор был снова послан Дмитрием Донским в Константинополь с новыми доказательствами виновности Пимена. Но неожиданно архимандрит Феодор «сошелся с Пименом и бежал к туркам». Пимен возвел Феодора в сан епископа Ростовского, а тот гарантировал Пимену лишенное проблем возвращение в Москву. Оба спешно покинули Константинополь и в июле 1388 г. благополучно прибыли в Московскую землю.

Обращаясь к событиям внутри церковной борьбы за пост митрополита, отметим, что поездка Пимена 1379 г. не была единственной. Митрополит ездил в Константинополь еще два раза – в 1385 и 1389 гг. В последнюю поездку он умер, а митрополитом Киевским и всея Руси после его смерти стал Киприан (1390—1406), болгарин по происхождению и византиец по воспитанию и взглядам⁴⁰.

Таким образом, суть развернувшейся церковно-политической борьбы состояла в том, что на протяжении XIV – первой половины XV столетия несколько раз создавались и упразднялись особые митрополии для Литовской и Галицкой Руси; иерархи, поддерживаемые Москвой, Литвой, соперничали друг с другом и искали союзников при императорском и патриаршем дворах в Константинополе. Положение дел было таково, что требования об отдельной митрополии для западнорусских земель возбуждались едва ли не каждый раз при замещении кафедры митрополии «Киевской и всея Руси». Для сохранения мира и стабильности Константинопольскому патриархату приходилось лавировать и принимать компромиссные решения (например, посвящение Киприана на Киевскую кафедру и др.).

Утверждение самостоятельной Литовской митрополии (1315—1317 или 1300 г., согласно А.С. Павлову)⁴¹ с резиденцией литовских митрополитов в Новогрудке, а позднее в Вильне фактически означало образование на землях Великого княжества Литовского нового центра церковно-политической и религиозной жизни, способного конкурировать с кафедрой митрополита Киевского и всея Руси (такое определение имело место с 1375 г.). Для Константинопольского патриархата взаимодействие с правителями Великого княжества Литовского было важно с точки зрения возможного православного крещения Литвы, поскольку существовал высокий риск обращения великих князей Литовских к папе римскому с просьбой о католическом крещении, что для Константинополя было неприемлемо. В случае подобной «переориентации» принявшая православие Вильна, по замыслу Константинополя, могла бы стать центром для установления церковного контроля над литовскими и восточнославянскими землями, включенными в состав Великого княжества Литовского, подобно тому как таким центром для восточно- и северорусских земель стала Москва. Стремясь найти компромисс и как-то сгладить остроту противоречий между Москвой и Вильно, а главное – утвердить единство православной церкви в восточноевропейском регионе, патриарх издал и отправил на Русь целый ряд актов и посланий⁴². «В целом и для константинопольских патриархов, и для византийских императоров «единство Киевской митрополии» представлялось идеальной нормой, и в случае ее разделений, вынужденных обычно политическими или, реже, собственными церковными обстоятельствами status guo ante [лат., буквально – «возврат к исходному состоянию»], как правило, восстанавливался при первой возможности»⁴³.

Со второй половины XIV в. главенствующее положение в экономических и церковно-политических отношениях Северо-Восточной Руси с Византией перешло к Москве. Отношения эти не ограничивались торговыми операциями, в которых принимали участие не только крупное московское купечество, но и великокняжеская власть, духовные лица. Особое значение приобрели церковные связи⁴⁴.

Другим важным направлением русско-византийских контактов была материальная помощь Византии. С первой половины XIV и до середины XV в. русские митрополиты и многие архиереи посещали Константинополь по служебным делам и с целью поклонения цареградским святыням. Константинопольским патриархам и византийским императорам посылалась добровольная денежная помощь – так называемая «милостыня».

Под 1398 г. летописи сообщают о русском посольстве в Константинополь с целью оказания материальной помощи византийскому императору Мануилу II Палеологу. Во главе посольства стоял инок Троице-Сергиева монастыря и Симонова монастыря преподобный Андрей (Родион) Ослябя, облеченный доверием московского великого князя Василия I Дмитриевича и святителя Киприана. Послал к вселенскому патриарху Матфею I и императору византийскому Мануилу II своего доверенного человека – протопопа Даниила с «милостыней» и великий князь Михаил Александрович Тверской, активизируя самостоятельную политику. «В лѣто 6906 злочестивыи царь Турьскыи сынѣ Амуратовѣ, брат Чалибѣевѣ, именемъ Баазытъ, събравъ воя многы и пришед оступи Царь-город съ всѣ стороны и пути переня по морю и по суху и стоя под градом 7 лѣтъ, надѣяся взятии его, а прочия окрестъныя многы грады и страны гречьскыя взяша и поплениша, – сообщает летописец. – Тогда же сущии въ Царѣградѣ царь и патриархъ и прочии людие бяху в печали велице и во истомѣ и въ оскуд ѣнии. Слышав же то князь великыи Василеи Дмитреевичь и съжалися зѣло и объмысливъ съ отцем своимъ митрополитомъ Киприяномъ и съ своею братьею и с прочими князьми Русскыми и послаша въ Царьгород много серебра в милостыню с черньцомъ Родионом Ослебятемъ, иже преже былъ бояринъ любутьскы. А князь Михаило Тферьскы тако ж послал протопопа своего Данила с милостынею. Донесшемъ же имъ сию милостыню въ Царьгород, и царь и патриархъ и вси людие велико благо дарение въздаша богу и много хваление и благословение всылаху Руси, и прислаша поминокъ к великому князю на благословение икону чюдну, на неи же бѣ написанъ Спасъ в бѣлоризцех. Стоитъ же икона та въ церкве его въ Благовѣщении на его дворѣ и до сего дне на лѣвои странѣ на поклонѣ»⁴⁵. Полученный в ответ на щедрые дары образ Спаса занял почетное место в Благовещенском соборе Московского Кремля. С тех пор отправка помощи в Византию из Москвы и других городов, как и регулярные приезды греков на Русь «за милостыней», становятся основной формой русско-византийских контактов.

Посылка «многого имения», или «милостыни», из Руси оказала поддержку слабеющей Византии перед лицом надвигающейся опасности со стороны турок-османов. Такую финансовую помощь русские князья оказывали многим православным патриархатам Востока, монастырям Афона и Синая. В благодарность тверскому великому князю, московским государям и предстоятелям Русской церкви с православного Востока присылали чудотворные иконы, святые мощи божьих угодников, почитаемые кресты и богослужебные книги на греческом языке. В этот период усилился приток на Русь всевозможной церковной утвари, а сотрудничество русских, византийских, южнославянских и афонских монастырей способствовало интенсивному взаимному обмену не только материальными и культурными ценностями, но также богословскими идеями⁴⁶. О небывалом авторитете Афона красноречиво свидетельствует то обстоятельство, что с середины XIV в. святогорские монахи возглавляли вселенскую патриархию на протяжении практически целого столетия (патриарх-святогорец Афанасий I и др.). В это время исихазм (см.: Терминологический словарь настоящей работы. – Е. АТ) стал центральным фактором не только церковной, но и светской истории Византии.

Документы подтверждают, что между Византией и Русью велась оживленная дипломатическая переписка. При этом в переписке с византийским императором и патриархом состоял не только великий князь Московский, который добивался поставления своего кандидата на митрополичью кафедру, но и другие князья, например великий князь Тверской, «проводивший политику тверского регионализма»⁴⁷. Так, «Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», автор которого тверской поп Фома (Матвеевич) – доверенное лицо, посол великого князя Тверского Бориса Александровича и непосредственный участник Ферраро-Флорентийского собора 1438 – 1439 гг., посвященного вопросам объединения католической и православной церквей и созванного в связи с растущей турецкой агрессией, сообщает, что отправке тверского посольства на собор предшествовала интенсивная переписка между византийским императором Иоанном VIII Палеологом и Борисом Тверским. Участие Твери во Флорентийском соборе историки оценивают как «весьма активное»⁴⁸. Текст охранной грамоты папы римского Евгения IV послу русскому Фоме на право беспошлинного проезда по всем территориям, подвластным римской курии, от февраля 1439 г. для возвращения на Русь также косвенно указывает на дипломатическую активность великого княжества Тверского⁴⁹.

Возможно, подобная переписка была и у рязанских князей, но Рязанская земля – многострадальное пограничье между Русью и Диким полем – не смогла сохранить летописи и иные документы по истории края, что предопределило многочисленные споры в историографии по вопросу их существования в целом. Факты из политической истории княжества, как правило, военно-оборонительного характера, включены, например, в Никоновскую и Воскресенскую летописи⁵⁰. Сведения из других сфер, включая церковно-религиозную историю, довольно редки, хотя и позволяют проследить некоторые важные события: последовательность пребывания на епископской кафедре рязанских владык, их основные дела, взаимоотношения с митрополитами и проч.51 В XIV столетии Рязанская земля еще сохраняла относительную независимость, хотя находилась в сложном политико-географическом положении между Золотой Ордой, с чьей территорией она непосредственно граничила, и Северо-Восточной Русью, а со второй половины XIV в. – и подступившим с запада Великим княжеством Литовским. Столица княжества еще в XIII в. переместилась из разоренной старой Рязани выше по реке Оке в Переяславль-Рязанский, через который проходил важный торговый путь в Крым и на побережье Черного моря. По нему шли купцы, паломники и митрополиты, отправлявшиеся по церковно-политическим делам в Константинополь, Сурож и другие города средневекового мира. Источники свидетельствуют, что с конца XIV – начала XV в. рязанские князья признавали великих князей Московских «старейшими братьями»⁵².

Нюансы острейшей политической и дипломатической борьбы за митрополичий престол раскрывает послание великого князя Василия Васильевича II (Темного) к константинопольскому патриарху Митрофану, в котором великий князь Московский писал об отступлении от православия митрополита Исидора на Ферраро-Флорентийском соборе 1438—1439 гг. и требовал согласия патриарха на избрание и рукоположение русского митрополита Ионы⁵³. Ответил ли патриарх великому князю Василию на него, неизвестно. Но из другого документа, адресованного Василием Васильевичем II уже императору Константину Палеологу, видно, что «ромеи» не хотели предоставить Русской церкви права свободного избрания митрополита, так что великий князь вынужден был без согласия патриарха, собрав собор русских епископов, поставить митрополитом епископа рязанского Иону (1448—1461 )⁵⁴.

Следует отметить, что при назначении на должность русские митрополиты зачастую платили патриарху каноник («поминки»). Существовали документы, на которых патриархи основывали свои требования, например, материалы Халкидонского собора, деяние VI; 123-я новелла императора Юстиниана и другие, но многие не сохранились из-за многочисленных пожаров, разорений Константинополя во время Крестовых походов и войн. По крайней мере, митрополит Иона в посланиях к патриарху Геннадию упоминает о такой традиции. В частности, Иона писал: «Благословение отъ твоея великыя Святыни требовати хощемъ; также отъ всѣхъ, кто ли ни будетъ патриархъ на патриаршествѣ, соблюдая Церковь Христову и держа истинное великое православие, и что коли у насъ найдется, и за Христову любовь посылати хощемъ. Нынѣ, господине, сынъ мой князь великий послалъ къ твоей великой святыни своего посла человѣка честна, ближняго и приступнаго своего, на имя Ивана Володимировича (Головин. – Е. М.), по твоему къ намъ приказу и писанию; и что, господине, у насъ нашлось, то есьмы отъ вѣры, за духовную великую любовь, съ тымъ же великаго князя посломъ къ тебѣ послали и твоя великая святыня за тыя наши малыя поминкы на нась не помолви, занеже, господине, по грѣхомъ, и наша земля отъ поганьства и междособныхъ браней вѣсьма истощала и потомилась. Да пожалуй, господине, еще покажи къ намъ совершенную свою духовную любовь: обошли сына моего великаго князя посломъ честнымъ твоимъ писаниемъ о всемъ и укреплении и въ душевную ползу великому нашему православию, и за божью церковь, и за святительскую намъ честь; занеже, господине, колькое у насъ было прежнихъ святыхъ патриархъ честныхъ грамотъ держали есмы за земьскую честь, къ своей душевнъй ползѣ, поминая тыхъ святыхъ патриарховъ, да тыя всѣ грамоты, по грѣхом за наша земьская неустроения въ пожары истерялися. Да что, господине, твоей великой святыни тотъ великаго князя посолъ и отъ насъ иметъ говорити, тому бы твоя великая святыня, всему вѣрилъ: иже бо то суть наша слова, послана съ нимъ. А Вседержитель Господь Богъ да сподобитъ насъ святыхъ твоихъ молитвъ въ безконечные вѣки»⁵⁵.

После превращения Русской церкви в автокефальную, то есть самостоятельную организацию, независимую от Константинопольского патриархата, позиции светской княжеской власти укрепились. С этого времени в сам процесс избрания митрополита активно включается русский клир под решительным влиянием московского князя. Однако прямое вмешательство великого князя в дела церкви и разрыв отношений с Константинопольской патриархией, на которую церковь опиралась в своих конфликтах с великокняжеской властью, беспокоило церковников все больше. Это было время длительной феодальной войны второй четверти XV в., развернувшейся в московском княжеском доме. Причиной смуты стали притязания на великое княжение со стороны сына Юрия Звенигородского – Дмитрия Шемяки.

После падения Константинополя (1453) Византийская империя, так и не получившая обещанную военную помощь от Запада, была завоевана турками и прекратила свое существование. Греческая церковь пришла в упадок. Константинопольская патриархия хотя и сохранилась, но потеряла прежний авторитет и использовалась османами в своих политических интересах, а единая митрополия «Киевская и всея Руси» раскололась на две – «всея» и «Киевскую и всея Руси» (1458), расположенную в пределах Литовского государства. Москва же стала духовной наследницей Византии. Со временем появились идеологические концепции, согласно которым Москва рассматривалась как новый Царьград – Третий Рим: с конца XV столетия она выступала как единственная защитница православия и от «басурман», и от «латинян». Чтобы лучше понять все этапы этого большого и сложного пути, обратимся к событиям 1389 г.

Раздел II
Княжества Северо-Восточной Руси и Константинополь в правление великого князя Василия I Дмитриевича (1389—1425)

В 80-е гг. XIV столетия в Константинопольской патриархии произошли большие изменения. В январе 1389 г. на патриарший престол избрали Антония IV, которому в наследство от предыдущего патриарха Нила досталось утомительное дело Пимена и Киприана, которые не прекращали борьбу за власть и митрополичий престол¹.

Киприан в это время в очередной раз появился в византийской столице и, возможно, повлиял на возобновление рассмотрения этого затянувшегося конфликта. В результате в феврале 1389 г. патриарх созвал в Константинополе собор, на котором было принято решение о низложении Пимена. Собор также подтвердил указание патриарха Филофея на то, что после смерти митрополита Алексия Киевская митрополия должна объединиться под властью митрополита Киприана и впредь всегда сохранять свое единство².

Пимену, в связи с этими событиями, пришлось 13 апреля 1389 г. вновь поспешно отправиться в столицу Византии. Подробности его путешествия из Москвы в Константинополь обстоятельно описаны в Хождении Игнатия Смольнянина³. По пути Пимен был схвачен своими кредиторами – генуэзскими купцами из Кафы, у которых он прежде занимал значительные денежные суммы на имя великого князя Дмитрия Ивановича (Донского) для своего поставления в митрополиты. Пимен был вынужден заплатить требуемое, после чего остался практически без средств.

Однако путешествия своего не прервал и уже летом 1389 г. прибыл в Константинополь, где все еще находился и другой претендент на митрополичий престол – Киприан.

Пимен планировал начать переговоры по своему делу, но 10 сентября 1389 г. неожиданно скончался в предместье византийской столицы Халкидоне, «тамо и положен бысть, а именье его разъята инии»⁴.

2.1. Княжества Северо-Восточной Руси, митрополит Киприан (1390—1406) и Константинополь

Между тем и в Москве произошли значительные события, решительно повлиявшие на дальнейший ход русской истории. 19 мая 1389 г. скончался великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Иванович Донской, не желавший принять Киприана в качестве митрополита. Новым великим князем стал его старший сын – восемнадцатилетний Василий I Дмитриевич (княжил в 1389—1425 гг.). Несмотря на юный возраст, он многое в жизни уже испытал. В 1383 г. отец послал его вместе с московскими боярами в Орду к хану Тохтамышу за ярлыком на великое княжение. Это было требование нового ордынского хана. Тохтамыш выдал Дмитрию Донскому ярлык, но задержал молодого княжича в качестве заложника в Орде, где наследник московского престола провел два с лишним года. И лишь по счастливой случайности смог бежать из Орды со своими соратниками. Боясь идти через волжские степи, контролируемые ордынцами, где он мог попасть в плен, Василий направился в Литву. Там его принял великий литовский князь Витовт (1350—1430), двоюродный брат Ягайло. Только в 1388 г., за год до смерти отца, Василий вернулся в Москву.

В самой Литве тоже было неспокойно: поворот Ягайло в сторону католической Польши, с которой долгие десятилетия враждовала Литва, закончился в 1385 г. так называемой Кревской унией. Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и стал польским королем. Он обратился в католичество и принял имя Владислав. Вскоре он насильно ввел католичество в языческой и православной Литве. Это сразу же поставило в подчиненное положение православных русских – подавляющее большинство населения Литвы того времени. Действия Ягайло с возмущением были восприняты в соседних удельных княжествах – Полоцком и Смоленском.

Последнее из них стало все больше склоняться в сторону Москвы, а не Литвы. Недовольна пропольским и прокатолическим курсом Ягайло была и литовская знать, которая объединилась вокруг двоюродного брата Ягайло и внука Ольгерда – Витовта. В конце концов Ягайло и Витовт достигли соглашения. Литва становилась под управлением Витовта вместе с входящими в ее состав русскими землями независимым государством. А в случае смерти Витовта – переходила под управление Ягайло и его наследников. Отношения Литвы и Московского княжества осложнялись тем, что во время своего пребывания в Литве после бегства из Орды Василий I подружился с Витовтом и обручился с его дочерью Софьей. И теперь Софья Витовтовна стала великой княгиней Московской, женой Василия I. С этого момента государственные (политические, экономические, дипломатические и, конечно, церковные) интересы Литвы и Москвы постоянно сталкивались с личными симпатиями и родственными связями.

Уже в первые годы своего правления, продолжая политику своего отца, Василий I присоединил к Москве (1392) Нижегородское княжество, «выкупив в Орде ярлык на Нижний Новгород, Городец, Мещеру, Тарусу и Муром»⁵. Оказал давление и на Псков, который стал принимать в качестве князя лишь того кандидата, кого предлагала Москва. Рязанский князь, после острейших конфликтов с Москвой при Олеге Рязанском, как в прошлом Тверь, был уже вполне подчинен великому московскому князю при его преемниках – сыне Федоре (1402—1427) и внуке Иване (1427—1456).

Разрешил Василий Дмитриевич и церковные споры. Перед юным князем были два пути возможного решения вопроса в отношениях с церковью. Либо принять опального митрополита Киприана, либо попытаться поставить своего кандидата и тем самым возобновить конфликт с церковью, которая обладала большими политическими, материальными и духовными возможностями. На это у Василия не было ни сил, ни решимости, а кроме того, этому противоречила расстановка сил внутри русского клира. К тому же признания Киприана требовала внешнеполитическая обстановка (необходимость союза с Литвой), поэтому, желая укрепить наметившийся московско-литовский союз, он согласился с решением патриархии, принял митрополита Киприана, который был восстановлен в своих правах на митрополию, и установил канонический порядок, положив конец многолетней церковной смуте. По справедливому замечанию историка церкви Н.М. Никольского, «пока существовали удельные княжества, а Москва была еще слабым подростком, зависимость московской церкви от Константинопольского патриархата московские князья терпели молча. Но в конце XIV в. их терпению пришел конец. Трения стали увеличиваться все больше и больше, возникая по самому важному для Москвы вопросу – о кандидатах на митрополичий престол»⁶.

Из Москвы было незамедлительно направлено в Константинополь к Киприану посольство с приглашением занять митрополичью кафедру. В начале октября 1389 г. Киприан выехал из Византии на Русь. К концу 1389 г. он прибыл в Киев, а 6 марта 1390 г. – в Москву, где его торжественно встретил сам великий князь. Вместе с митрополитом Киприаном прибыли греческие митрополиты Матфей и Никандр и архиереи Русской церкви: архиепископ Ростовский Феодор (племянник Сергия Радонежского, бывший Симоновский архимандрит), епископы Михаил Смоленский, Иоанн Владимиро-Волынский и Иеремия Рязанский. Сразу же после приезда Киприан поставил новых архиереев: Евфросина на Суздальскую епископию, Исаакия на Чернигово-Брянскую епископскую кафедру, Феодосия на Туровскую епископию⁷.

И хотя на Руси еще формально и не помышляли о выходе из-под константинопольской юрисдикции, но постепенно отношение к былому центру восточнохристианского мира менялось: сделали свое дело бесконечные «смуты», и денежные аферы с поставлением русских митрополитов, и та легкость, с которой в столице Византии буквально жонглировали Киевской митрополичьей кафедрой, поставляя и низлагая ее обитателей. Многолетний церковный разлад, начало которому было положено еще при митрополите Алексии, быстрая смена русских митрополитов и их вражда друг с другом также отрицательно сказались на авторитете иерархии Русской церкви, включая ее предстоятеля.

И иерархам, и князьям стало ясно, что необходимость решать дела в Константинополе существенно осложняет внутреннюю жизнь общества и церкви. После прибытия в Москву Киприана формально единство Русской церкви было восстановлено: вне юрисдикции митрополита Киевского и всея Руси оставалась лишь Галиция, входившая в то время в состав Польского королевства. Свою деятельность Киприан начал с обустройства епархий, расположенных на территории Северо-Восточной Руси. В июне—июле 1390 г. он вместе с двумя греческими митрополитами Матфеем Андрианопольским и Никандром Гайянским, прибывшими с ним из столицы Византии, а также русскими епископами Михаилом Смоленским, Даниилом Звенигородским и Стефаном Пермским направился в Тверь, где епископская кафедра пустовала уже несколько лет.

Прежний тверской владыка Евфимий Вислень, бывший игуменом тверского монастыря Св. Николая на Ручье, рукоположенный в 1374 г. митрополитом Алексием, рассорился с князем Михаилом Александровичем Тверским, «князь велики Михайло Александрович Тферский наипаче нелюбие со владыкою Еуфимиемъ Тферьскымъ, и не восхотЪ его князь велики»⁸, и в 1386 г. удалился в Николаевский монастырь в Твери, игуменом которого он был прежде своего поставления в епископы. Конфликт носил явно политический характер. Специалисты выделяют две возможные причины ссоры тверского князя с епископом⁹: предполагаемая связь Евфимия с ересью стригольников (подробнее см. Терминологический словарь настоящей работы. – Е. М.)\ желание избавиться от гаранта неудачного для Твери договора с Москвой 1375 г., согласно которому тверской князь признавался «младшим» по отношению к московскому¹⁰. Судя по всему, Киприан не испытывал враждебных чувств по отношению к тверскому князю: в 1382 г., во время нашествия Тохтамыша, он вынужден был бежать в Тверь, чтобы там искать помощи и защиты. Тверской же князь не просто заручился поддержкой Киприана, а строил в отношении его свои планы. После фактического отказа Евфимия Висленя от кафедры тверские князья не желали принимать нового архиерея, который был поставлен еще Пименом, зависимым от московского князя. Для решения конфликта тверской князь пригласил митрополита Киприана, который возглавил Русскую митрополию, и принял его в Твери с большим почетом, полагая, что он не станет покровительствовать московским князьям и будет расположен к союзу с тверичами. Летописи сообщают о торжественной встрече Киприана в Твери в 1390 г. Видимо, здесь рассчитывали на возобновление антимосковского союза с митрополитом (по аналогии с 1374 г., когда Киприан, в те годы сторонник великого литовского князя Ольгерда, во время пребывания в Тверской земле должен был принять участие в оформлении его союза с Михаилом Александровичем Тверским). Почвой для этого союза был общий замысел об устройстве особой Литовской кафедры, в которую должно было войти и Тверское княжество¹¹. Но Киприан уже не был заинтересован в таком союзе. События 1375—1390 гг. убедили его сотрудничать с московской великокняжеской властью. Ему было важно укрепить свои позиции в Москве после окончательного утверждения на митрополичьей кафедре в 1390 г. С другой стороны, открытый разрыв с Михаилом Тверским был нежелателен ни для митрополита, ни для московского великого князя. Поэтому смещение Евфимия и возведение на Тверскую кафедру Арсения стало компромиссом. Михаил Александрович освобождался от неугодного ему ставленника московского митрополита Алексия и получал «нейтрального» епископа из числа митрополичьих архидиаконов. Такое решение усиливало влияние митрополита Киприана во враждебной Московской митрополии Тверской епархии.

По приезде митрополита Киприана и других архиереев в Тверь здесь состоялся суд над прежним епископом Евфимием, против которого обвинения в «мятежѣ церковном» выдвинули «и архимандриты, и игумени, и священницы, и иноцы, и боаре, и велможи, и простии»¹². После судебного разбирательства Евфимий был признан виновным, низложен и отправлен в московский Чудов монастырь, где скончался в 1392 г.

24 июля 1390 г. Киприан возглавил поставление на Тверскую кафедру своего ставленника – архидиакона Арсения¹³, постриженника Киево-Печерского монастыря, пришедшего с митрополитом из Киева. Примечательно, что сам Арсений не испытывал большого желания становиться главой Тверской епархии «видь бо тамо вражду и брань многу, и смутися и ужасея»¹⁴. Лишь под давлением митрополита Киприана, а возможно, и Константинополя он был вынужден согласиться¹⁵. Став епископом Тверским, Арсений привел в порядок церковную жизнь епархии и способствовал прекращению междоусобиц в тверской княжеской семье. При нем начался расцвет тверской иконописной школы, книжности и летописания, ширилось церковное строительство: в 1394 г. была поставлена церковь «на Тмацѣ во имя святых Феодосиа и Антониа, и съгради манастырь»; в 1399 г. построена каменная церковь Михаила Архистратига в Городце и обновлена соборная церковь Спаса Вседержителя в Твери; активно развивалась иконопись и книгописание¹⁶. В частности, в марте 1406 г. в Твери была создана так называемая Арсеньевская редакция Киево-Печерского патерика – древнейшая сохранившаяся редакция этого сборника, инициатором составления которой стал сам владыка Арсений¹⁷.

После того как Киприан урегулировал церковную жизнь в Твери, он приступил к решению проблемы, которая оформилась еще в период церковной смуты, последовавшей за кончиной св. митрополита Алексия. Новгород Великий использовал как повод для усиления своей церковной автономии спорный статус митрополита Пимена и в 1385 г. заявил об отказе принимать митрополита для осуществления апелляционного суда. Вместо него высшей инстанцией был признан суд архиепископа Новгородского, что одновременно означало и невыплату Москве высоких судебных пошлин. Киприан в сопровождении епископа Рязанского Иеремии Грека 11 февраля 1391 г. прибыл в Великий Новгород и стал у «Новагорода суда просити», но новгородцы отказались признавать и за Киприаном право апелляционного суда. Киприан уехал, разгневанный «на владыку и на весь Новгород великое нелюбье держа», и наложил на его жителей во главе с архиереем церковное отлучение за непослушание своей воле как митрополита. Покорность митрополиту воспринималась в Новгороде как подчинение Москве, что для свободолюбивых новгородцев было неприемлемо. 29 августа 1392 г. митрополит Киприан направил архиепископу Новгородскому Иоанну грамоту о неприкосновенности церковных судов, земель и пошлин¹⁸. Новгородцы проигнорировали митрополичье послание. В споре с ними митрополита Киприана поспешил поддержать великий князь Василий, который, возможно, хорошо понимал политический подтекст конфликта. Осенью 1392 г. великокняжеские посланцы советовали новгородцам: «И вы грамоту к митрополиту отошлите, а целованье с вас митрополит снимаетъ». Однако новгородцы совета в очередной раз не послушали. Началось «розмирье»¹⁹, улаживать которое традиционно полагалось в Константинополе.

Киприан незамедлительно направил в Константинополь жалобу патриарху. Новгородцы тоже направили в столицу Византии своих послов, настаивая на полном освобождении от подсудности митрополиту, статус которого в их глазах оставался спорным, и даже угрожали иначе перейти в католичество. Патриарх Антоний вынужден был разбираться в ситуации и направил на Русь серию грамот²⁰, которыми подтвердил отлучение, наложенное на новгородцев Киприаном, и потребовал от них подчиниться церковной власти митрополита Киевского и всея Руси. В частности, сохранились тексты грамоты, которую патриарх Антоний в июле 1393 г. выдал архиепископу Вифлеемскому Михаилу, отправляемому в качестве патриаршего посла на Русь, и инструкций, составленных для владыки Михаила и императорского посланника Алексия Аарона, которые должны были направиться в Новгород и публично зачитать там грамоты патриарха²¹. О мерах, предпринятых патриархом Антонием по просьбе митрополита Киевского Киприана и великого князя Московского Василия против новгородцев, глава Константинопольской церкви сообщил в грамоте, адресованной Василию I Дмитриевичу²². Однако и это не заставило свободолюбивых новгородцев пойти на уступки. Только когда на Новгород выступило московское войско, посланное великим князем Василием, новгородцы изменили свою позицию и объявили, что признают Киприана своим митрополитом. Киприан взял у них «грамоту целовалную» 1385 г., что означало отмену принятого тогда в Новгороде решения отказаться от митрополичьего суда, после чего Киприан снял церковное отлучение. Казалось бы, противоречия были разрешены, но, когда в 1395 г. митрополит вместе с патриаршим послом прибыл в Новгород, ему вновь было отказано в праве апелляционного суда: «и запроси суда, и новгородцы суда ему не даша»²³. Киприан пробыл в Новгороде всю весну, ему оказывали «велику честь», но права суда он так и не добился. Церковная проблема в отношениях с Новгородом показала всем заинтересованным сторонам реальный расклад сил. Разрешение ее зависело от Москвы. Как отмечал А.В. Карташев, «вступив в союз с московским князем, митрополит Киприан, как и его предшественники, намеренно или ненамеренно своей иерархической деятельностью содействовал Москве в ее собирании земли русской»²⁴. Находясь в Великом Новгороде, митрополит Киприан воспользовался новгородско-псковскими противоречиями – так называемым «розмирьем» – и установил контакты с псковским духовенством и мирянами через голову их епархиального архиерея – архиепископа Новгородского. Митрополит направил в Псков грамоты, касавшиеся церковной жизни города, где шла речь о неприкосновенности церковных судов, земельных владений, пошлин и о запрете светским властям судить священнослужителей по церковным вопросам²⁵, что явилось серьезным вмешательством митрополита в церковную жизнь Пскова и послужило укреплению связей последнего с Москвой в пику новгородцам.

Другим беспокойным регионом и для Константинополя, и для митрополита Киприана являлась Галиция, где под влиянием Польского королевства постепенно распространялся католицизм. Здесь в 1391 г. скончался митрополит Галицкий Антоний, возглавлявший церковную жизнь галичан с 1371 г.²⁶ Вскоре после этого константинопольский патриарх Антоний IV поручил некоему иеромонаху Симеону из Малой Руси принять на себя временное управление Галицкой митрополией. Но польский король Владислав II Ягайло, не считаясь с патриаршим указом, самовольно передал ее епископу Луцкому Иоанну. Он управлял Галицкой митрополией почти два года, прежде чем летом или осенью 1393 г. принял решение отправиться в Константинополь для поставления на митрополичий престол. По вопросу поставления нового митрополита Галицкого в византийской столице был созван собор²⁷, однако Иоанн, не дожидаясь соборного суда, по каким-то причинам покинул Константинополь, так и не получив посвящения в сан. На многократные предложения вернуться епископ тоже не отреагировал, за что в итоге подвергся отлучению. Владислав II Ягайло не стал мириться с решением патриархата и сохранил за Иоанном Галицкую митрополию.

По данным летописей, в 1396—1397 гг. митрополит Киприан около полугода находился в западных епархиях Русской церкви и в Киеве, входивших на тот момент в состав Великого княжества Литовского. Возможно, этот приезд владыки Киевской митрополии был связан не только с традиционным объездом епархий ради устроения в них дел и поставления новых епископов, но и с намерением добиться возвращения в ее состав той территории, которая при поддержке Ягайло удерживалась епископом Иоанном. Уже весной 1396 г. Киприан прибыл из Москвы в Смоленск, приняв участие во встрече между литовским князем Витовтом и Василием I. Там Киприан на Пасху возглавил хиротонию нового епископа для этого города – Насона²⁸ и сменил на Смоленской кафедре епископа Михаила, поставленного митрополитом Пименом в 1383 г., когда Смоленск находился в союзе с Москвой. Во время этой же поездки Киприан поставил на подведомственную ему Луцкую кафедру вместо низложенного епископа Иоанна нового архиерея – владыку Феодора. Стремясь добиться скорейшего возвращения под свой омофор Галицкой митрополии, Киприан поставил архиерея также на одну из кафедр (полагают, что Перемышльскую), входившую в состав Галицкой митрополии, о чем сообщил патриарху Антонию в Константинополь. Но, вопреки чаяниям Киприана, патриарх этого поступка не одобрил, а объявил, что Галицкая митрополия сохраняет свою независимость от Киевской²⁹.

В связи с усилиями митрополита Киприана вернуть под свой омофор Галицкую митрополию Константинопольская патриархия уделила пристальное внимание проекту короля Ягайло созвать на территории Западной Руси церковный собор с целью добиться объединения православной и католической церквей. Предложение это было доведено Киприаном до патриарха Антония, о чем последний сообщал в своих ответных посланиях польскому королю и митрополиту Киевскому³⁰. Но патриарх Антоний по каким-то причинам признал созыв собора на Руси нецелесообразным и несвоевременным. В итоге, получив строгое послание из Византии от патриарха с упреками в превышении полномочий, Киприан был вынужден на время оставить попытки вернуть под свою юрисдикцию Галицкую митрополию. Последняя осталась на какое-то время под управлением Иоанна, канонический статус которого так и не удалось урегулировать. Но уже в ходе очередной поездки в западнорусские епархии весной—летом 1399 г. митрополит Киприан, похоже, сумел добиться перехода Галицкой митрополии под свой омофор, причем без одобрения Константинополя (официально Константинопольская патриархия объявила о воссоединении Галиции с митрополией Киевской и всея Руси только при преемнике Киприана – Фотии). Сохранилась жалованная грамота польского короля Владислава II Ягайло Перемышльской епископской кафедре, выданная по просьбе митрополита Киприана. В этом документе Киприан назван «митрополитом Киевским, Галицким и всея Руси»³¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.