Вадим Кучеренко
Все возрасты любви покорны

Лаа

Его называли странным мальчиком.

Первой это признала воспитательница в детском саду, пожилая грузная женщина с проницательными глазами из-под почти лишенных ресниц век. Она задумчиво морщила массивный лоб, поднимала вверх указательный палец с неровно обкусанным ногтем и с придыханием произносила: «Неординарная в яркой индивидуальности личность. Со временем из него выйдет либо большой ученый, либо…» На этом она имела обыкновение загадочно обрывать свою фразу, и родителям Вити, не в первый раз выслушивающим это пророчество, вновь приходилось только догадываться, кем же станет в далеком будущем их единственное ненаглядное чадо. «Кем угодно, но не подлецом», – категорично заявляла мама, маленькая, хрупкая и очень эмоциональная преподавательница музыки. А папа, высокий, лысоватый и молчаливый кандидат философских наук, соглашаясь с ней, кивал. Впрочем, он имел обыкновение на все мамины заявления согласно качать головой, чаще всего даже не вникая в их смысл. Поэтому в семье всегда царили мир и покой.

А сам Витя сквозь толстые стекла очков, привычно сидевших на переносице, задумчиво созерцал мир, в котором жил и рос, и имел обыкновение, несмотря на свой юный возраст, давать всему увиденному собственную оценку. Но выводы свои он молча и бережно хранил в глубине души, а когда душа переполнялась через край, делился ими с пушистым мопсом, которого Вите подарили на первый день его рождения. Тот стоял на книжной полке, рядом с детскими книгами, которые мама читала Вите на ночь, и высказывал свое мнение блестящими пуговками глаз. Они понимали друг друга, и буквально во всем их взгляды сходились, что делало дружбу еще прочнее. Они были настоящими друзьями, этот забавный игрушечный мопс и мальчик, и даже скучали один без другого, когда расставались надолго.

Впрочем, несмотря на столь необычную дружбу, Витя был вполне современным ребенком. Например, он хорошо разбирался в новейших достижениях в освоении космоса. Но еще он верил в существование инопланетных цивилизаций и параллельных миров, в одном из которых, возможно, существует точно такой же Витя, как он, но наоборот. Зовут его не Витя, а Ятив, и родинка у него не на правом плече, а на левом. Витя мечтал встретиться с ним когда-нибудь, протянуть руку и сказать: «Здравствуй, Ятив! Как долго я ждал нашей встречи. Будем друзьями!» Потому что друзей у него, кроме мопса, не было. Он не любил шумных ватаг сверстников, с грохотом гоняющих консервную банку во дворе, когда не находилось мяча, или бегающих и прыгающих без всякой цели и смысла. А никто из сверстников не любил сидеть тихо и молча в его комнате, в которой Витя просиживал часами, сам для себя выдумывая разные игры и никогда не скучая. По сути, Витя жил двойной жизнью, в двух мирах. В одном мире были мама и папа, детский сад, будни и праздники, неукоснительные правила и законы, принятые еще до его рождения. Другой мир он придумывал сам, был творцом, и реальность в нем менялась в зависимости от фантазии мальчика. В своем выдуманном мире Витя совершал подвиги, спасал невинных и расправлялся с подлецами, которых так боялась мама, миловал и карал по собственному разумению, исходя из идеальных представлений о справедливости. Но никогда не переступал некой черты, за которой начинается абсолютная власть. Он не утвердил ни одного смертного приговора и никого не осыпал золотым дождем за все время существования «той» жизни.

Наступил очередной сентябрь, а с ним началась и новая, школьная, жизнь. Ранец и костюмчик были куплены задолго до этого волнующего дня. Пышный букет запыхавшийся, но счастливый папа принес накануне, объездив все цветочные магазины города. Перед началом учебного года цветы были почти неразрешимой проблемой, но папа ее решил, и гордился этим не меньше, чем своей диссертацией на тему «Актуализация социальных концепций метафизики всеединства в мире глобализации». А это о чем-то да говорило.

День первого сентября, как всегда, выдался теплым и солнечным. Мама с папой, взявшись за руки, плыли в потоке таких же счастливых родителей по направлению к школе и наперебой вспоминали забавные истории из своей собственной школьной эры, которая закончилась не так уж и давно. Витя был, что называется, «ранний ребенок», мама и папа учились в одной школе, в параллельных классах, и сочетались браком, едва им исполнилось восемнадцать, а вскоре появился и он. Поэтому сейчас они старались говорить как можно тише, чтобы Витя не услышал их и «не набрался ненужных впечатлений». А мальчик шел за ними, двумя руками с трудом удерживая огромный букет и задыхаясь от цветочной пыльцы, набившейся в его рот, нос и уши. А еще у него запотели от волнения очки, и весь мир окутал полупрозрачный туман. Но поскольку руки были заняты, то мальчик и не делал никаких попыток для облегчения своего положения, справедливо полагая, что бурлящий человеческий поток непременно вынесет его к земле обетованной, то есть к школе, и без его усилий.

Фасад школы украшал транспарант «Добро пожаловать!». Надпись была сделана белым по красному. Народа собралось много, и преобладали в толпе почему-то взрослые. Они волновались, переходили с места на место, переговаривались – словом, создавали всевозможную неразбериху, в которой безнадежно терялись маленькие виновники торжества. Школьники зримо делились по возрасту. Ученики с первого по третий классы, все до единого, пришли с цветами и стояли стройными колоннами в самом центре, напротив школьного крыльца. Начиная с четвертого класса, многие были уже с пустыми руками, и они, как более опытные школяры, строя не соблюдали, но теснились все вместе, не разбредаясь. А старшеклассники, снисходительно и свысока поглядывая на все происходящее, стояли в сторонке, словно их ничто и не касалось. Как-никак, мы выпускной класс, говорили они всем своим видом.

В самой гуще толпы одиноко стояло крошечное небесное создание с огромным алым бантом и тихо, но горько плакало. Снующие вокруг ноги безжалостно расправлялись с остатками рассыпавшегося от толчка букета, и когда они наступали на бутоны, то раздавались сочный хруст и новый всхлип, и еще одна слеза капала на землю. И столько неподдельного горя было во всем облике этой девочки, что сердце Вити дрогнуло. Он решительно протянул ей свой букет и сказал:

– Бери. Мне не надо.

– П-п-почему? – всхлипывая и еще не веря совершающемуся чуду, спросила девочка.

Почему? Витя не хотел, да и не умел обманывать. Букет ему был нужен, и еще как. Просто необходимо было подарить его своей первой учительнице, как объяснили ему вчера вечером папа и мама. Но еще более необходимым было для него сейчас вернуть этому крошечному человеку радость и улыбку. Так он привык поступать в «той» жизни, где никто, кроме него, не смог бы этого сделать. И Витя совершил единственно возможный для себя поступок.

– Бери же, – настойчивее повторил он. И строго добавил: – Не спрашивая.

И девочка поверила в чудо. Она бережно и нежно прижала к своей груди огромный букет, почти скрывшись за ним, из широко раскрытых голубых глаз выкатилась последняя слезинка, а затем и Витю, и этот школьный двор, и весь мир озарило несказанное счастье, просиявшее, как солнце, в ее глазах. Как легко сделать счастливым маленького человека, и как трудно – большого. Но пока они этого еще не знали, разбегаясь в разные стороны, туда, где их ждали родители, уже начинавшие беспокоиться за своих потерянных из вида чад.

– Витя, где твои прекрасные цветы? – всплеснула руками мама.

– Отдал, – просто пояснил он. – Она плакала.

Мальчик подумал, что разговор исчерпан, и улыбнулся. Но мама, бедная мама! Она пришла в ужас.

– А как же ты? Без цветов! Первой учительнице! Хуже всех! – слетали с маминого языка обрывки фраз. – А папа? Как он вчера устал, пока искал этот букет!

Это был запрещенный прием. Витя знал это и почувствовал, что ему стыдно за маму. Однако сожаления о случившемся в нем не шевельнулось. Душа его была еще слишком чиста, чтобы уметь жалеть о последствиях своего поступка и желать переиграть. Но впервые Витя подумал, что делая кому-то добро, можно другому этим доставить неприятности. Это был настоящий переворот в его сознании. Событие, требующее тщательного обдумывания и вечернего обсуждения с мопсом.

– Да, сын, нехорошо, – осуждающе качнул головой папа.

И опять-таки впервые Витя подумал, что папе на этот раз лучше было бы промолчать. Ведь будь сам папа на его, Витином, месте, он сделал бы то же самое, потому что он – его папа, самый лучший, самый благородный, самый бескорыстный человек на свете. Но зачем же он тогда сейчас соглашается с мамой?

Но нить размышлений Вити прервал первый в его жизни школьный звонок. Сердце мальчика будто оборвалось и, упав, забарахталось в животе, когда, переступая высокий порог школы, он оглянулся и отчетливо, среди множества других, увидел мамино лицо с текущей по щеке слезинкой. Витя вступал в новый этап своей жизни, а, может быть, даже начинал новую жизнь, и эта мамина слезинка ставила точку на прошлом. Ему стало жалко ее, ту, прежнюю свою жизнь, но лишь на миг, потому что впереди открылась дверь в большой светлый класс, комнату с тремя рядами парт и одиноким учительским столом напротив них, на который проходившие мимо мальчики в темных костюмчиках и девочки в белых фартучках складывали свои букеты…

По мнению его классной руководительницы, Ульяны Денисовны, высокой, худой, и даже немного костлявой, женщины средних лет в больших роговых очках, которая считала себя последовательницей Ушинского и Макаренко, Витя был странным мальчиком. Он прилежно учился, не дрался с мальчишками и не дергал девчонок за косички, но не был зубрилой и охотно давал списывать одноклассникам. Однако у него не находилось друзей в классе, потому что на переменах он повторял домашнее задание, а не бегал по коридору. «Яркий индивидуализм», – решила учительница и уже через год махнула на него рукой, поскольку для нее существовали только две категории учеников, на которые она обращала пристальное внимание и свой педагогический талант – хулиганы и отличники. Но однажды Ульяна Денисовна заметила, как в школьной столовой Витя отдал свой пирожок девочке, которая свой уронила на пол, и во время урока рассказала об этом ученикам. Разумеется, она хотела, чтобы все брали пример с Вити, но вышло все наоборот: его стали дразнить женихом, а девочку – невестой, и еще разными другими обидными прозвищами. И мальчик подумал, что добро иногда надо делать незаметно от всех, чтобы оно не обратилось во зло. У него была еще очень чистая душа, и он не додумался до того, что добро лучше вообще никому не делать, если не уверен, что оно не обернется злом для тебя самого. Это новое открытие необходимо было обсудить с мопсом, который все еще находился на книжной полке, только рядом с ним стояли уже не книги со сказками, а учебники.

Но бесконечно так длиться не могло, и вот однажды, уже в четвертом классе, Витю избили. Одноклассникам надоела его непохожесть на них, они захотели проучить задаваку, и сделали это в пятницу, после уроков, за школой. Били не все, только один, неумело и не очень больно. Но Витя страдал от сознания собственной беспомощности, а еще мучительнее были любопытные взгляды школьных товарищей, вчера еще приветливых, а сейчас злых, с любопытством пытавшихся рассмотреть на его лице следы боли и страха. Но он даже не заплакал. По лицу Витю не били, потому что могли разбиться очки, а это уже было нешуточным делом, и могло привлечь внимание взрослых. Поэтому сквозь толстые стекла очков на мир смотрели его застывшие в немом непонимании происходящего глаза.

Все разошлись, недовольные тем, что не было слез. А Витя одиноко побрел домой. Впервые в этот вечер он не излил мопсу свою душу, скрыл от друга обиду на одноклассников. Два последующих дня, субботу и воскресенье, он ходил задумчивый и более обыкновенного молчаливый, старательно отводя взгляд от книжной полки.

В понедельник он пришел в школу раньше всех, терпеливо дождался в раздевалке Сеньку Громова, того, кто его бил, и, предварительно сняв очки, влепил ему затрещину. Завязалась короткая борьба, в которой зачинщику порядком досталось, поскольку Сенька уже полгода ходил в секцию бокса, но после этого Витя приобрел небывалый доселе авторитет у ребят. Уже назавтра они с Сенькой помирились, и сообща через неделю отлупили Колю Петухова, за то, что тот посмел огрызнуться на Сенькину оплеуху. Бить слабого Колю оказалось легче, чем драться с хулиганистым Сенькой, а результат был потрясающим – Витю стали побаиваться одноклассники. И он понял, что если не хочешь быть избитым, то бей сам. Это откровение стало самым большим событием за все четыре года его школьной жизни. Но и про него не узнал безобидный мопс.

А Ульяна Денисовна с радостью отметила, что Витя перестал дичиться одноклассников, стал более общительным. Она искренне решила, что все это – закономерный итог ее педагогической методики, применяемой на протяжении нескольких лет к этому замкнутому мальчику. Опыт ее многолетней работы не подвел и на этот раз. И впервые не поднялся вверх указательный палец, не было произнесено рокового «либо…», и радостные мама и папа после родительского собрания ушли домой успокоенные и даже словно бы окрыленные. Им всегда казалось, что это пресловутое «либо», как нашедшая на солнце луна, затмевало словосочетание «большой ученый», но вот его нет, и будущее их сына ясно и обнадеживающе.

В общем, все были довольны. А Витя?

А он стоял на перепутье. С одной стороны на него печально глядели мопс и «та» жизнь. С другой – авторитет среди ребят в школе и во дворе. И их нельзя было свести воедино. «Та» жизнь не принимала эту, а мопс не соглашался на компромисс, и, казалось, пуговки его глаз блестят от слез. А глаза Сеньки Громова, наглые, смеющиеся, смотрели на него сейчас из темного угла его комнаты и проникали в самую душу, опустошая ее. Но вот комната закачалась, словно лодка на волнах, и Витя заснул, так и не придя ни к какому решению.

А наутро был его день рождения. И среди множества подарков он увидел каучукового пса с отвислыми щеками. Это был чудесный бульдог, и старому потрепанному пыльному мопсу пришлось уступить свое почетное место на книжной полке, а затем, по настоянию мамы, которая вела неустанную борьбу за чистоту и порядок в комнате сына, и вовсе отправиться в кладовку. Несколько дней что-то исподволь беспокоило Витю. Но затем непонятная тревога прошла, и все позабылось. Вскоре каучуковый бульдог куда-то исчез с книжной полки, но Витя о нем даже не вспоминал, не испытывая к нему никаких чувств и не успев привязаться.

Шло время. Уже никто не называл его странным. Вместо очков Витя теперь носил линзы, и это многое изменило в его восприятии окружающего мира. Он был обычным подростком, или казался таким, что для многих, а тем более посторонних, людей зачастую одно и то же. Прогуливал уроки и втайне от родителей иногда затягивался сигаретой, но учился хорошо. Не был ни сорви-головой, ни паинькой, но и безликим средним человеком никто бы его не назвал. Его место было там, в сторонке, словно он мимикрировал и затаился, слившись с окружающей средой, в ожидании, когда придет час стать самим собой…

После уроков Витька пошел домой самым дальним путем. Настроение было неопределенным. В шесть часов вечера его ждал Сенька Громов. Его родители уехали на дачу, и у него «на хате» намечалась, как он выразился, «дружеская вечеринка с девочками», пообещав при этом, что «все будет классно». Сейчас Витька уже жалел о своем обещании прийти. Девчонки все еще оставались для него неприкосновенной тайной. Какое-то почти детское восхищение «прекрасными незнакомками», принесенное из «той», уже почти забытой, жизни, не позволяло ему слишком близко сходиться с ними.

Кроме того, не мог он никак понять своей дружбы с Сенькой. Все вокруг называли их закадычными друзьями, «неразлейвода», а между тем он точно знал, что Сенька всегда злорадно радовался его неудачам. Только радость эта была тихой и неприметной, словно камень, брошенный в спину. И если по-настоящему, то давно бы уже надо было им поссориться и раздружиться навсегда. Но, может быть, этому мешал его страх остаться один на один с теми, кого они обидели когда-то вдвоем с Сенькой. Витька знал, что пока они вместе, расплата за прошлое ему не грозит.

Витька прошел по узкой доске, перекинутой через канаву возле обшарпанной панельной девятиэтажки. Это был самый короткий путь из школы до его дома. За этой девятиэтажкой проходила широкая прямая улица, полная людей и автомобилей. А здесь, во дворе, было грязно и тихо. «Сыро и гадко, красота!» – так он выразился бы «на публику». Острить для самого себя казалось глупо.

Посреди двора была разбита детская площадка с качелями и песочницей. На расписанном грубыми мазками красно-желтом грибке над песочницей сидели воробьи. При появлении Витьки они шумной стайкой взвились в небо. А из подъезда напротив вышла Ледяная принцесса. Так Витька окрестил про себя эту неприступно-надменную девчонку с длинными льняными волосами, которую иногда встречал, возвращаясь из школы. Она проходила мимо, не поднимая глаз, а он злился от ее нежелания признать его видимым и достойным ее внимания. При встречах Витька старательно делал равнодушно-волевое лицо, небрежно сплевывал сквозь зубы и не уступал дороги прохожим. Все было напрасно. Ледяная принцесса не замечала его.

Сегодня ее гордый вид вызвал у Витьки еще большее, чем обычно, раздражение. А когда она, проводив взглядом воробьев, перелетевших на чахлое дерево неподалеку, вновь обошла Витьку, словно фонарный столб, он твердо решил пойти вечером к Сеньке на вечеринку. Назло Ледяной принцессе.

Витька пришел с опозданием, все уже были в сборе. Дверь ему открыл сам Сенька. Радостно улыбаясь, он закричал:

– Поздний гость – радость в дом! – И пояснил девушке с крашеной седой прядью в темных, коротко стриженых волосах, которая выглянула в прихожую из комнаты и с любопытством, словно он был музейный экспонат, рассматривала Витьку: – Это, Мариночка, народная татарская пословица.

Девушка, насмешливо сверкнув из-под челки глазками, ответила:

– Тогда русский вариант этой пословицы будет звучать так: поздний гость – хуже татарина.

Все засмеялись. Сенька с гордостью посмотрел на друга. Провожая его в комнату, шепнул:

– Не завидуй, старик! Но эта – моя. А тебя познакомлю с другой девочкой. Тоже высший класс!

Войдя в комнату, он громко, перекрикивая шум, позвал:

– Наташа!

Из стайки девчонок, рассматривающих большой фотоплакат на стене с изображением какого-то зарубежного поп-идола во всей его лохматости, выпорхнула одна, рыжеволосая, в короткой джинсовой юбке и такой же курточке, одетой на майку с вызывающей надписью «Вот так выглядит самая лучшая девушка в мире». Глядя на ее быстро приближающиеся полные ноги, Витька ощутил обычное чувство неловкости, которое у него возникало при мыслях о девчонках. Но отступать было поздно и некуда.

В комнате, кроме Марины, Наташи и Сеньки, находилась еще одна парочка. Девушка лет пятнадцати, в джинсах и свитере и, как и Марина, с крашеными, только уже через прядь, волосами, делающими ее похожей на зебру, была незнакома Витьке. Звали ее Ольга. А вот ее парня, Олега, он встречал раньше. Это был приятель Сеньки из его жизни за пределами школы, которой Витька никогда не интересовался. Кажется, когда-то они ходили в одну секцию бокса, до того, как Сенька бросил ее в седьмом классе. Олег был года на два старше их, носил одежду спортивного покроя и стрижку «под бокс». У парня был узкий лоб, а из-под него – неприятный, какой-то скользкий, взгляд неопределенного цвета глаз, и он никогда не нравился Витьке. По всей видимости, антипатия, возникшая уже при первом знакомстве, была взаимной. Но сейчас они вежливо поздоровались друг с другом. Время и место встречи не предполагало ссоры. Они собрались здесь, чтобы веселиться.

Парни и девушки небрежно перекидывались фразами, смысл которых Витька назвал бы «фетовским настроением», то есть крайне туманным. Было им от четырнадцати до шестнадцати лет, но все старались казаться более взрослыми. А потому взгляды были жесткими, жесты – развязными, шутки – бесподобными. Витька чувствовал себя не в своей тарелке, но старался ничем этого не показывать и не выделяться из общей среды.

– Спасибо мне, что я у вас есть! – весело провозгласил Сенька, входя в комнату с большой бутылкой текилы в руках.

Все закричали, заулюлюкали и захлопали в ладоши, приветствуя его.

– Орлы не охотятся на мух, – громко, чтобы перекричать общий шум, произнес Витька, и поймал на себе восхищенный взгляд Наташи.

Зато Олег взглянул на него с презрительной усмешкой на тонких бесцветных губах. Но промолчал. Он вообще редко говорил, возможно, стесняясь своих редких, желтых из-за никотина, зубов. Курил он часто, даже не выходя из комнаты, пепел стряхивал куда придется.

– Это для настоящих мужчин, – пояснил Сенька. – А для прекрасных дам – замечательное сухое вино!

– Это настоящая дискриминация по половому признаку! – закричала Марина. – Протестую!

– Девочки, предлагаю объявить настоящим мужчинам сексуальный бойкот, – произнесла глухим голосом Ольга, прикуривая от сигареты, которую ей с готовностью подставил Олег. – Пусть знают наших!

– Согласна, – сказала Марина. – А как ты, Наташка, присоединишься?

– У меня на сегодняшний вечер другие планы, – томно улыбнувшись, ответила Наташа и многозначительно посмотрела на Витьку.

– Изменница! – закричала Марина.

– Наш человек, – засмеялся Сенька. – Точно, Витек?

Витька промолчал, чувствуя, что невольно краснеет. А Олег снова презрительно усмехнулся.

Сенька поставил на середину небольшого круглого стеклянного столика, где уже стояли две бутылки сухого красного вина, четырехгранную, с вычурной прозрачной пробкой, бутылку текилы. Закуски было подчеркнуто мало, и она как-то терялась среди этого великолепия. Стульев вокруг стола не было совсем.

Сенька, на правах хозяина, закричал:

– Дамы и господа, прошу всех к столу! Господа наливают дамам!

Не дожидаясь, он сам разлил текилу по стаканам и провозгласил:

– Первый тост – за наших бесподобных и прекрасных девушек!

– Реабилитирован! – прокричала Марина и поцеловала его в щеку. – А это тебе награда, мой милый мальчик!

Все засмеялись и выпили. Витька только пригубил. Текила обожгла горло, он болезненно сморщился. Но, заметив насмешливый взгляд Олега, одним глотком допил стакан. Стоявшая рядом Наташа одобрительно улыбнулась, отсалютовав ему своим пустым бокалом, шепнула: «Да ты настоящий мачо!». Через некоторое время, когда жжение прошло, стало весело и легко. А главное, бесследно растаяла неловкость первого знакомства.

Сенька включил музыкальный проигрыватель, и все начали танцевать, сдвинув стол и остальную мешающую мебель в угол комнаты. Наташа сама подошла к Витьке, он обнял девушку, и они начали топтаться на месте, в окружении других пар. Комната была крошечной, и им приходилось тесниться. Тело Наташи было мягким и рыхлым, как вата. Но его было приятно чувствовать под своими руками. А когда Наташа, как опытная обольстительница, прижалась к нему грудью, животом и бедрами, стало еще приятнее. Однако вскоре, от непривычки к крепким напиткам, у Витьки закружилась голова. Он взял Наташу за руку и подвел ее к дивану, стоявшему в углу комнаты.

– Так вот и сразу? – насмешливо хихикнула девушка. – А чай-кофе-потанцуем?

Витька не ответил. Земля куда-то уплывала из-под его ног, медленно и тошнотворно. Он, забыв о девушке, и боясь того, что его стошнит, почти упал на диван, откинулся на спинку, закрыл глаза. Слышал над собой голос Наташи, но не мог разобрать слов. Да ему было и безразлично, что она говорит.

Когда, показалось Витьке, через минуту он открыл глаза, в комнате уже погасили свет. Мрак неярко освещало крошечное настенное бра. Раздавались тихие и нежные звуки музыки. Рядом сидела Наташа и держала его за руку. Было так хорошо, что хотелось плакать от счастья и обнимать всех, кто находился в этой комнате. Витька решительным жестом положил руку на колено девушки. Та доверчиво и сразу, словно только этого и ждала, прильнула к нему. Он почувствовал сквозь тонкую маечку тепло ее тела, и ему стало жарко. Витька поцеловал девушку. Он даже не искал ее губ, они, влажные и мягкие, сами приблизились к его пересохшим губам. И снова закружилась голова, и мир куда-то поплыл, покачиваясь, как будто на волнах…

А комнату уже наполняли резкие ритмы джаза, сменившие блюз. Размытые тени извивались по стенам, позвякивали, ударяясь друг о друга, пустые бутылки и стаканы на столе, и не существовало ничего реального. Они жили сейчас не своей, привычной и скучной, жизнью, а той, которую видели в кино, и о которой втайне мечтали. Той жизнью, в которой никто не мог заставить их поступать против собственной воли, не мог помешать жить, как им хочется. И от сознания этого сильно кружилась голова, и пробуждалось желание что-то делать. Пусть, и даже скорее всего, то, что обычно строго запрещалось…

Вверх-вниз! Взлетают и падают качели. Сердце учащенно бьется в груди, громко кричит Наташка, солнце слепит глаза. Хорошо! Витя смеется. Давно уже не было ему так хорошо, разве только в далеком детстве, когда он с таким же замирающим сердцем сидел на скамейке в лодке, а отец, молодой, сильный и ловкий, рывками, сгибая ноги, раскачивал ее, все выше и выше, под облака, и кричал ему: «Не трусь, сынок! Ты же мужчина!»

Время аттракциона закончилось. Взвизгнули тормоза. Заскрипела о дощатый настил, останавливаясь, металлическая лодка. Вите на миг показалось, что могучей птице отрубили крылья, и она тяжко рухнула на землю, издав жалобный стон.

– Наташ, – улыбнулся он девушке. – Давай еще разок!

– Вить, – ошалелыми от только что пережитого ужаса глазами смотрит та на него. – Тебя Сенька зовет, смотри, возле ограды.

Так и есть, Витька тоже уже увидел. Сенька семафорит рукой, рядом с ним – угрюмая физиономия Олега. Олег неприятен Витьке, ему неловко под взглядом бесцветных, с красными прожилками, глаз парня. Да и с Сенькой не хочется встречаться сейчас. Но никуда не денешься, и Наташка уже потянула его за руку. И чему она рада?

– Что, на бутылку не хватает? – спросил Витька, здороваясь с приятелями.

Олег криво ухмыльнулся в ответ, ему тоже не очень-то нравился этот заносчивый паренек. Но промолчал, по своему обыкновению.

– На этот раз угощаем, – подмигнул Сенька и показал горлышко бутылки, которую он прятал за пазухой.

Они зашли за будку кассы, в которой продавали билеты на аттракционы, сели на поваленное ветром дерево. Густые кусты надежно скрывали их от посторонних глаз. Откуда-то доносились смех и крики детворы, здесь же было сумрачно и тихо. И не скажешь, что это городской парк культуры и отдыха, подумал Витя, скорее, какой-то Затерянный мир. Недавно он прочитал эту научно-фантастическую повесть Артура Конан Дойля, и все еще находился под впечатлением приключений профессора Челленджера и членов его экспедиции.

Прервав его мысли, хлопнула выбитая из бутылки вермута пробка. Олег сделал жадный глоток из горлышка, его острый кадык дернулся снизу вверх, затем опять вниз, вернулся на прежнее место. Витьке стало противно. Он отвел рукой протянутую ему бутылку.

– Ты чего? – не понял Олег. – Пей, не тяни резину!

– Да что-то неохота сегодня, душа не принимает, – начал было Витька, но смолк на полуслове, подумав, что напрасно он все это говорит, Олег сочтет его объяснения проявлением слабости.

Так и случилось. Олег сплюнул на землю и презрительно произнес:

– Пижон! Сосунок! Маменькин сынок!

Витька напрягся, сжал кулаки. Но Сенька успел вовремя, встал между ними.

– Стоп, ребята, все свои, – улыбнулся он примирительно. – А ты, Витек, напрасно так. Дело святое, друзья угощают. Наташ, будешь? Давай, глотни!

Наташка выпила, высоко задрав голову и обнажив короткую полную шею. Передала бутылку Витьке, он тоже сделал глоток, затем еще один, чтобы не показаться маменькиным сынком. Почти сразу тошнота подступила к горлу, заливая недавнюю злость. Витька закрыл глаза, солнечный свет померк. Темнота всегда помогала ему справиться с головокружением. Услышал, как звякнуло стекло отброшенной и разбившейся о камень бутылки.

– Все, – удовлетворенно крякнул Сенька. – Пошли, ребята, погуляем. Витек, ты как, с нами?

Витька почувствовал на своем плече мягкую руку девушки.

– Вить, – сказала Наташка. – Пойдем с нами. Ну, пожалуйста!

– Иди ты к такой-то матери! – выругался Витька. Ему вдруг стала противна и эта невысокая рыхлая девчонка с мягкими безвольными губами и умоляющим взглядом, и весь окружающий мир, который требовал от него быть тем, кем он быть не хотел.

– Да что с тобой? – удивилась, но ничуть не обиделась Наташка. И даже засмеялась.

– Он сегодня с утра такой…, – запнувшись, Сенька все-таки подобрал подходящее слово: – Странный!

Солнце клонилось к горизонту. Из парка уже ушли бабушки с детьми. Закрылась билетная касса. Стало тихо и скучно. Они поднялись и пошли гулять по обезлюдевшим аллеям.

Витька шел позади всех. Выпитое вино застлало туманом глаза. Ноги предательски ослабели, и он слегка пошатывался, но не старался скрывать этого, наоборот. В этой демонстрации своего опьянения был особый смысл. Сейчас Витька мог оскорбить кого угодно и просто так, ни за что, ударить. Ему было можно все, потому что он пьян, и он не один, а с друзьями. Тех, кто не пожелал бы с этим считаться, ожидала скорая и жестокая расправа. В сущности, ради этого они и пили. Выпивка и драка были единственными развлечениями, которыми они пытались прогнать терзающую их скуку. Школа не отнимала много времени, и надо было как-то убить оставшиеся после уроков до ночи тягучие, как патока, часы. Когда-то Сенька занимался спортом, Витька много читал и даже пробовал писать рассказы, и тогда времени в сутках было в обрез, не хватало на все. Но это было в далеком уже прошлом. Как сказал бы с глубокомысленным видом Витин папа, нельзя в одну реку войти дважды. Папа часто цитировал Гераклита, который был одним из его любимых философов, а потому Витька запомнил, и даже сейчас, выпив вина, мог бы рассказать много интересного об этом древнегреческом философе, жившем в пятом веке до нашей эры. Вот только слушать его никто бы не стал. Сенька и Наташка просто не поняли бы, а Олег снова презрительно назвал бы его пижоном…

– Что вам от меня надо? – внезапно услышал Витька чей-то голос.

И – словно яркая вспышка света сквозь густой туман: он увидел цепкую, костистую руку Олега на хрупком плечике Ледяной принцессы. Девушке явно неприятна эта рука с синими, похожими на земляных червей, прожилками, она пытается сбросить ее, но Олег сильнее, он только нагло ухмыляется и дышит перегаром ей в лицо. Он издевается над девушкой, ему нравится чувствовать свою власть над ней.

Но тоненькая девушка с изящным футляром из-под скрипки в руках совсем не похожа на жертву. В ее глазах нет страха. В них только недоумение и нетерпение, а еще – бездонное небо с жарким солнцем в зените, и бескрайнее море с бешено накатывающим на берег прибоем, и радуга, раскинувшаяся над миром после летнего дождя… Ее глаза! Ненароком Витька заглянул в них тогда, когда они не были скрыты завесой густых ресниц. Это было сродни удару молнии, пробудившему в нем даже не любовь, а нечто большее – преклонение. Так первобытные люди поклонялись огню, видя в нем божество. В одно мгновение Витька стал язычником, избрав своим идолом девушку с льняными волосами и гордым взглядом, которую он видел до этого много раз, но по-настоящему разглядел только сейчас. Это бывает в пятнадцать лет…

– Стой, крошка, – прорезался сквозь морок, который все еще окутывал Витьку, скрипучий, словно ржавая пила, голос Олега. – Мы ведь еще не все сказали друг другу, верно?

– Отойдите от меня, – тихо ответила девушка.

И Витька увидел, что ее глаза повлажнели. Эти невыплаканные слезы потрясли его. Он резко рванул Олега за плечо, тот пошатнулся, разжал свои пальцы, и девушка освободилась из их капкана. Она удивленно взглянула на своего нежданного спасителя, который, судя по всему, был из той же компании пьяных парней, и замерла, не зная, как ей поступить. Поблагодарить? Но он тоже был ей противен, этот темноволосый юноша, с растерянным видом стоявший перед ней. Уйти прочь, а, вернее, убежать, потому что если она пойдет, то не сможет идти медленно, чувствуя спиной их наглые взгляды? Этого ей не позволяла гордость.

Дальнейшее разрешило все ее сомнения.

– Ха-а! – оскалившись, словно разъярённый дикий зверь, злобно выдохнул Олег, и его кованый каблук влип в живот Витьки.

Выпитое вино подвело парня, он промахнулся, не попал в солнечное сплетение, да и удар вышел не таким сильным. Только это и спасло Витьку от увечья. Острая боль пронзила его тело, дыхание пресеклось, и он согнулся пополам, не успев ничего осознать. Второй удар, уже кулаком, пришелся в челюсть. И Витька погрузился в теплую солоноватую тьму, не чувствуя боли от ударов ногами, которые наносил ему остервеневший Олег. Когда он прекратил избиение, Витька неподвижно лежал на земле и даже не стонал.

– Убил! – испуганно вскрикнула Наташка.

– Бежим! – схватил ее за руку Сенька. Он и не подумал помочь другу, стоял, усмехаясь, и с некоторым даже интересом наблюдал за расправой. – Олег, сматываемся! Ну, что же ты? Заметут!

И Сенька с Наташкой бросились бежать по аллее, часто оглядываясь.

– Беги, щенок, – злобно скривился Олег. Взглянул на лежавшего Витьку, затем на девушку, которая продолжала стоять, бледная, но не испуганная. Казалось, Олег сомневается и не может на что-то решиться. Наконец он сипло произнес: – Эй, ты! Не вздумай язык распускать, не то…

– Что – не то? – гордо вскинула девушка голову. Глаза ее блеснули презрением. – Бить беззащитного – это подло!

– Заткнись! – прошипел парень и даже сделал шаг в ее сторону. Но в конце аллеи, за деревьями, раздались чьи-то голоса, и он остановился. Вместо того, чтобы ударить, как собирался, только пригрозил: – Смотри, если что – достану из-под земли! И снова зарою!

Голоса приближались, и Олег, пригнувшись, быстро нырнул в заросли кустов. Ветви, как в немом кино, бесшумно сомкнулись за ним. И если бы не тихие стоны Витьки, который начал приходить в сознание, могло показаться, что ничего и не было. А всё то ужасное, что здесь минуту назад происходило, ей только почудилось.

Подумав об этом, девушка почувствовала, что уже не может сдерживаться. И она наконец-то разрыдалась…

Снег выпал неожиданно к вечеру. Густые мокрые хлопья облепили деревья, крыши домов, фонарные столбы, превратив город в огромный сказочный снежный городок, в котором только и могла жить Ледяная принцесса.

Витька с непокрытой головой сидел на качелях, установленных на детской площадке напротив подъезда, в котором жила Ледяная принцесса, и тающий снег стекал с его волос за ворот куртки. Он зябко ежился, но не покидал свой пост. В окнах квартиры, где жила Ледяная принцесса, горел свет. Конечно, она не выйдет из дома в такую погоду. А если бы и вышла, то что бы изменилось? Ничего.

В тот далекий уже вечер, когда он, избитый в парке Олегом, пришел в себя и, не спросив ни о чем, пошел провожать девушку, они всю дорогу до ее дома шли рядом и молчали. Свет фар проезжающих изредка автомобилей выхватывал из темноты ее гордый профиль и равнодушные глаза. Она не хотела с ним говорить. Впервые Витька почувствовал свое бессилие перед чужой волей. Он понимал, что не так, как надо бы, произошло их знакомство – и неизведанная прежде тоска теснила грудь, мешая дышать.

Они остановились около детской площадки.

– Все, пришли, – сказала девушка, не глядя на него. – Извини, я тороплюсь. Уже поздно, и мама волнуется.

Не дожидаясь его ответа, она повернулась и пошла по направлению к своему подъезду.

– Постой, – окликнул он ее внезапно охрипшим от волнения голосом.

Ледяная принцесса, как он мысленно продолжал ее называть, обернулась. А Витька, казалось, уже забыл, зачем остановил эту слишком явно презиравшую его девушку. И молчал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.