Игорь Осипов, Ольга Швецова
Метро 2035: Бег по краю

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

Оформление серии – Павел Бондаренко

© Глуховский Д. А., 2018

© Осипов И. В., 2018

© Швецова О. С., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя, запрещается.

***

«Обратили внимание, что в последнее время авторы серии «бьют дуплетом»? У нас снова прекрасный боевой тандем, Игорь Осипов и Ольга Швецова погружают нас в мрачный и брутальный мир Рейха. Темные своды подземки словно созданы для возрождения Зла. И это Зло настолько живуче, что шансов на избавление от него нет. Мало того, оно даже привлекательно. Нужно суметь пробежать по самому краю, чтобы не поддаться ему. А может, и победить…»

Дмитрий Глуховский

Глава 1
«Хайль!»

Она уже не ощущала себя частью чего-то большого и целого. С одной стороны, это давало свободу, и она могла быть где угодно, а не бурлить в темных подвалах за зубчатой стеной, развлекаясь лишь тем, что заманивала одиноких путников, посмевших взглянуть на сияющие рубины звезд. Но, вырвавшись на свободу из надоевших подземелий, она испытывала жуткую тоску, будто потеряла что-то очень важное. И вернуться уже не могла. Материнская сущность сама исторгла ее из себя, отправив бродить по темным туннелям, которые люди называли странным именем «метро». Теперь она сама вольна облюбовать себе дом. Где-нибудь недалеко от этих странных двуногих разумных существ, полных до краев ее любимыми блюдами – эмоциями: страх, зависть, злость. Боль!!! Это самое вкусное.

Она нашла место. Лучшего не стоило и желать. Оно было похоже на праздничный стол, накрытый специально для нее. Яркая беззвучная вспышка озарила метропоезд в глубине туннеля. Поезд наполняли боль и страдания. Черные кости и оскаленные черепа медленно поблекли и снова ушли в темноту, словно и не было их. Ослепительный свет тоже притворился спящим до поры до времени – нужно набраться сил.

***

Штольц шел по коридору. Рядом выстроились в ряд жилые палатки Пушкинской. Станция просыпалась под строгим взором штандартенфюрера, привыкшего не упускать ни малейшей детали, и в этот раз она ничем его не удивила: обычное утро Четвертого рейха. Загоралось все больше ламп, в закутке у колонны уже разминался крепкий обер-ефрейтор, голый по пояс. Он с энтузиазмом охаживал кулаками импровизированную грушу, сделанную из мешка, набитого песком и опилками. Заметив черную форму высшего офицера СС, обер-ефрейтор замер по стойке смирно, с обожанием провожая взглядом Георгия Ивановича.

– Продолжайте занятия, – офицер отсалютовал солдату и быстрым шагом спустился по эскалатору к переходу на Чеховскую.

Штольц шел из своей комнаты в кабинет, деловитым видом нагоняя страх на жителей станции. Да, у него была настоящая комната. Не палатка и не койка в казарме, а маленькое уютное жилище, стены которого были сложены из настоящего силикатного кирпича, а не сколочены из фанеры. Только вот бывал в ней штандартенфюрер Штольц крайне редко, больше ночуя не дома, а в рабочем кабинете, да и там приходилось не спать, а чаще бодрствовать. Правда он никогда и не считал эту каморку своим домом – так, кладовка для хранения личных вещей, причем совсем не дорогих ему и практически ненужных. Тех, которые не жалко и потерять. Все, что было Штольцу дорого, он или носил с собой, или хранил в кабинете аналитического отдела внешней разведки, хозяином которого он себя по праву и считал.

– Хайль, Георгий Иванович! – сама громкость приветствия, видимо, должна была обозначить высшее уважение к начальству…

Все, наводнившая станции Четвертого рейха мелкая шушера называла себя Гансами и Фрицами, мало у кого хватало фантазии на Иоганна или Вольфганга, для этого понадобились бы не столь поверхностные знания в области культуры или политики. Но в глубине души, если таковая вообще имелась у новых нацистов, все они так и оставались обычными Васьками и Ваньками. Благородные имена висели на них, как клички, коими они, по сути, и являлись. Среди этой повальной Гансо- и Фрицофилии, не отрекаясь брезгливо от своей сути, стоял особняком один человек. Георгий Иванович Штольц был настоящим этническим немцем, каковых на станции Чеховская среди сплошных подделок отыскать было невозможно. И, несмотря на вполне русское имя и отчество, происходил он из древнего рода поволжских немцев, которых пригласила еще императрица Елизавета II в конце семнадцатого века для, как она говорила, превращения Руси лапотной в Россию Великую. После похода ее армии, завоевавшей Восточную Пруссию, предки нынешнего Штольца перебрались в Москву да так и остались там на протяжении почти пяти веков. Они восприняли эту «дикую» и «варварскую» для них страну как новую Родину, полюбили и сроднились с ее народом. Георгий Иванович уважал свои древние немецкие корни и не собирался изменять традициям семьи. Он разговаривал на исключительно правильном, литературном языке, знал историю России лучше, чем эти огрызки-русофилы упрятанного в подземелья Четвертого рейха, получил хорошее образование на историческом факультете МГУ. Но все же он был немцем! Стопроцентным немцем по крови и темпераменту. Он знал язык своего народа в совершенстве, не козыряя этими знаниями, хотя изредка ставил на место новоявленных доморощенных нацистов, перевирающих великий язык Канта, которые, к месту и нет, вставляли в разговор модные для них словечки. Делал это слегка улыбаясь, словно учитель, с авторитетом которого не спорят. И, как истинный немец, он умел скрывать свои эмоции, свою неприязнь к этим недогерманцам, отринувшим русскую душу. Ради великой цели… ради работы.

Георгий Иванович знал все обо всех. Информация была его коньком. Он жил ради информации. Штольц был важной частью странной системы, где порядок поддерживался осведомленностью. Все считали главным фюрера… Да, фюрер правил Четвертым рейхом, но не был самым важным, определяющим звеном в системе. Им стали те, кто ведал информацией. Кто выбирал, в каком объеме ее предоставить правящей верхушке. Скромный штандартенфюрер Георгий Иванович Штольц держал в руках ниточки, которые позволяли влиять на решения великих. Хотя по серо-стальным глазам и плотно сомкнутым узким губам невозможно было угадать, что там творится в этой лобастой светлой голове. Подчиненные и равные ему по должности или званию одновременно побаивались и уважали его, уж слишком многое он знал про их дела. Многие их приключения, нередкие залеты и «подвиги» наверняка отложились где-то на полочках бескрайней памяти Штольца. Они ошибались: он знал не немного… он знал о них абсолютно все. И если бы они догадывались об объеме собранного на них компромата, Георгий Иванович не прожил бы и пяти минут. Феноменальная память позволяла ему не вести записей. Поэтому периодические проверки и обыски для контроля всех без исключения не приносили результатов. Компромата на самого штандартенфюрера не было, а значит, и не было способа повлиять на него. Начальство видело исполнительного, странного, но очень полезного немца, который иногда, как бы невзначай, подкидывал им идеи, позволявшие предстать перед фюрером в выгодном свете.

Занимаясь перекладыванием бумажек для видимости «кипучей деятельности», Штольц в который раз анализировал ситуацию на «фронте». Редкие позиционные бои в перегонах и коммуникациях с Красной линией затягивались, что было ему на руку. Где-то рубежи были отбиты на считаные метры, в другом месте – отданы. Война с коммунистами давно перешла в стадию окопной. Хотя она и подрывала экономику обеих сторон, в конечном итоге, как это ни грустно осознавать, станции Четвертого рейха проиграли эту войну. Сказывался больший экономический и людской ресурс коммунистов. С сосредоточенным видом, как будто решал шахматную задачу, Георгий Иванович обдумывал свой следующий ход. «Надо бы где-то их ослабить. Нужен второй фронт. Очень нужен, иначе через год от Рейха останутся одни воспоминания». Он покрутил в пальцах карандаш, словно собирался записать ускользающую идею. «Зреет недовольство в рядах чегеваровцев против инертной политики Москвина. Надо будет наверх – через начальника контрразведки – протолкнуть идею об их финансировании. Пускай даже не напрямую, а через посредников…» Он даже ухмыльнулся, оценивая изящество этой идеи. «Так даже лучше. Заставить коммунистов драться с коммунистами, как это по-иезуитски. Генералу это понравится… опять будет пыхтеть от удовольствия, когда фюрер поставит его в пример остальным. Как там говорил Шеф в «Электронике»: «У каждого должна быть своя кнопка».

Вот уже скоро десять лет, как он сам бежал с Красной линии. И много уже успел сделать: дослужился до штандартенфюрера, стал начальником аналитического отдела контрразведки. А с чего все начиналось? Тщедушный учитель немецкого языка и истории впервые был замечен нацистами у коммунистов. По информации неизвестного осведомителя, его описывали как очень талантливого аналитика, к тому же немца по национальности, и, ко всему прочему, имеющему весьма сложные отношения с вновь установившимся коммунистическим режимом. Была разработана сложная операция по вызволению нужного человека. И в последний момент почему-то все пошло не так. Почему-то… Георгий Иванович лучше всех знал почему. Это был его бенефис. С этой не вполне чисто проведенной операции фашистской разведки и начались первые серьезные столкновения двух режимов, в конечном итоге приведшие к столь затянувшейся войне.

Никто и не помнил, как этот худощавый человек с острым проницательным взглядом серых глаз появился на станции Театральная. Если бы кто-то в тот момент захотел проверить, то он не нашел бы ни одного свидетеля, как этот учитель прошел хоть один блокпост станции. Он появился из ниоткуда. Создавалось ощущение, что просто в какой-то момент вдруг на станции детей стали звать в школу, и у большой палатки их встречал учитель. Неслыханное дело: мир катится в тартарары, а тут неожиданно организовалась школа. Кусочек ушедшей жизни, словно магнитом, притягивал к себе всех жителей Театральной. И учитель пользовался всеобщим уважением.

Коммунистическая идеология набирала силу на Красной линии, а Театральная хоть и была под их протекторатом, но все же оставалась свободной станцией. Не было в ней желанного безропотного повиновения, поэтому появление нового человека, к которому потянулись люди, очень не понравилось партийным руководителям. А когда выяснилось, что привлечь его на партийную работу не выйдет, да и кроме всего прочего этот новоявленный учитель немец по национальности, среди верхушки стали ходить слухи о шпионах и диверсантах нового Рейха на соседнем станционном узле. Неприязнь усилилась и переросла в откровенную враждебность. Штольцу вначале запретили работать в школе как политически неблагонадежному, а после и вовсе арестовали по какому-то надуманному предлогу, обвинив его в антиправительственной агитации.

Предсказуемо, что ситуация вышла из-под контроля руководства. Привыкшие, единогласному одобрению коммунисты получили вдруг настоящую демонстрацию на станции Театральная, с транспарантами и громогласно скандируемыми под сводами станции лозунгами. Жители требовали немедленно освободить педагога, приносившего пользу. Скрывать это и дальше от Лубянки стало невозможно. Наверх доложили о протестах, и лично генсек Москвин распорядился доставить Георгия Ивановича Штольца в особый отдел. Возмутители спокойствия ему были не нужны, сколь безобидно они ни выглядели бы. А дальше произошло необъяснимое. При перевозке арестованного патрульная дрезина бесследно исчезла вместе с караулом и заключенным. Как это могло произойти возле самой Лубянки, никто так и не понял. Посреди туннеля обнаружили труп в форме штурмовика Четвертого рейха – и никаких объяснений, как из замкнутого пространства короткого перегона, в котором и испугаться толком никто не успевал, могла исчезнуть тяжелая моторизированная дрезина с десятком хорошо вооруженных охранников.

А когда Георгий Иванович объявился в Рейхе, все стало на свои места. Коммунисты объявили ультиматум с требованием выдать его, иначе… Как таковую войну никто между двумя государствами никто не объявлял. Просто на границе начали возникать вооруженные столкновения. Все чаще и чаще. И даже руководство обоих государств теперь не смогло бы с точностью вспомнить, что было той искрой, которая разожгла пожар войны. Драка шла уже десяток лет. То затихая до дипломатических конфликтов и оскорблений в адрес руководителей и мелких столкновений, то снова разгораясь до масштабов открытых боев.

Георгий Иванович машинально взял в руки книгу, лежавшую на столе. Проведя пальцами по корешку, он почувствовал под подушечками тиснение готического шрифта немецких букв.

«Mein Kampf». Пожалуй, единственный экземпляр на немецком языке, оставшийся у человечества и, по иронии судьбы, бережно хранившийся у врага фашизма. Портрет внутри еще раз вызвал недоумение… Георгий Иванович еще помнил отрывки хроник выступлений вождя Третьего рейха – Гитлера. Его живая энергетика сильно действовала на массы. Он аккуратно перевернул верхний лист и уставился в знакомый и уже почти заученный наизусть текст. В голове теснились собственные вопросы, которые нужно было решить побыстрее, но Штольц все равно медлил, возвращаясь к началу, к загадке, которую ему так и не удалось разгадать до конца. Аналитик не умел отдыхать и отвлекаться, его мозг трудился как всегда.

Идеи простые и понятные для всех… и главное близкие во все времена и для всех народов. Например, чтобы нация могла вернуть себе величие и силу… Какая нация? Бритоголовых скинхедов, демонстративно одетых в черное? Пусть сами себе сначала человеческий облик вернут, а потом уж… Власть завоевывают. Создать себе такую славу на весь метрополитен, чтобы люди отплевывались через плечо при их упоминании, не лучший способ завладеть миром.

Впечатление из «Mein Kampf» Штольц вынес только одно: написано практичным человеком, которому лучше было бы остановиться на теории. А еще лучше – стать архитектором или художником, как и хотел. Ненависть и жажда власти капали со страниц вместе с неудовлетворенностью собственной жизнью. Тараканы из головы одного сумасброда расползлись слишком широко и начали пожирать мир. Но когда-то он старательно заучивал эти факты биографии и пропагандистскую теорию. Как обрабатывать массы… Врага надо знать, понимать, и даже более того: чем опасней враг, тем ближе к тебе он должен быть. Отфильтровав похвальбу автора и прочую мишуру, он пытался все-таки понять текст, но не принять… А ведь это знание открывало двери Четвертого рейха. Ему нужно производить впечатление человека, которому поведано откровение, который обрел новую цель в жизни, прочтя эту книгу. Не обрел, слава богу. Но мимикрия необходима. Это как опасный хищник богомол, прикинувшийся засохшим листиком… своим, милым, безобидным. Принять – нет, слишком скептический ум, и не приживались в нем чуждые идеи… Ну, хоть что-то было нужно! «Массы ведомы сильными мира». Пожалуй, и в этом Адольф Америку не открыл…

Это ж как надо гордиться собой, чтобы сделать из собственной биографии краткий курс молодого оратора! И хитро сослаться на будущее, которое оценит масштаб личности, недоступный пониманию современников. Потомки оценили. Да и современники тоже – Нюрнбергским процессом. Если сто раз повторить слова «великий замысел», он таковым все равно не станет.

Зацепиться было не за что. Принципиально нового в этой книге Штольц не нашел и ничего не вынес, кроме однобоко и криво поданного краткого курса германской и австрийской истории, совершенно не нужного для его личных целей, да и сам он мог бы написать об этом подробнее и объективнее. И о пользе обработки масс он знал и без Гитлера. Идея национализма вызывала отвращение, как на нее ни гляди… Но чтобы использовать слова, не обязательно с ними соглашаться. Главное правильно рассортировать информацию, и в нужный момент она всплывет сама. С этой мыслью Штольц отложил книгу. Хватит с него на сегодня чужих тараканов.

«Воля и сила»… Если придерживаться этого – стремиться в общество, где оба качества не порицаемы, а возведены в добродетель? Годится только для тех, кто названные качества на картинке видал. То есть делай, что захочешь, с тем, кто тебе жить мешает, и никакой ответственности – общество станет на твою защиту. Вот в чем тут дело! Стоило упростить для неграмотных – и все понятно. Он этот этап познания уже прошел, до конца, от действий до ответственности за них. И выводы для себя сделал совершенно другие. Но иной точки соприкосновения с печатным талмудом не нашлось. В книге было сказано, что тот, кто хочет завоевать на свою сторону широкие массы народа, тот, прежде всего, должен отыскать ключ, открывающий двери к сердцам народа. И этим ключом становились воля и сила, а объективность Адольф представлял слабостью. Слова истинного постапокалиптического вождя, хоть и не мог Гитлер даже представить себе подобное явление в далеком будущем. Или мог?

В такой глубокой задумчивости и застал его помощник, обер-лейтенант Фриц Шмольке. Осторожно протиснувшийся в дверь, высокий, широкоплечий, светло-русый, конопатый, курносый парень никак не соответствовал взятому имени. Типичные славянские черты лица были далеки от идеалов арийской нации. В «девичестве» Федор Шматков почему-то сильно обижался, когда его шеф забывал их компромиссное решение или специально, чтобы лишний раз подколоть нерадивого подчиненного, называл его не по званию, а по имени, данному родителями. И было это чаще всего в такие моменты, когда адъютант неожиданно отвлекал шефа от важных размышлений. Дождавшись, пока господин штандартенфюрер наконец-то обратит на него внимание, парень, желая угодить Штольцу, размашисто вскинул руку:

– Хайль! Какие будут распоряжения, господин штандартенфюрер?

Георгий Иванович внимательно посмотрел на помощника. «Чегеваровцы, вот что сейчас главное».

– Будут распоряжения, Федор… Хотя основное дело да и общее руководство операцией поручено Максу Вайзеру, но вы тоже в этом участвуете. Вы ведь неплохо знаете штандартенфюрера? Его обязанность курировать боевой отдел разведки с контрразведкой, а также внешние контакты. Но чаще он участвует во внешних разведывательных операциях, которые все чаще принимают форму диверсий. Идеологических или иных. И если бы я не приметил вас с самого начала для своего отдела, то именно в руки Вайзера вы бы и попали. Поверьте, Макс не самый лучший начальник и мало кто с ним уживается, но по-своему он полезен и незаменим. Я проверял вас сам, Федор. – Обер-лейтенант очередной раз поморщился, как от зубной боли. – Ну, хорошо-хорошо, Фриц. Макс мог сломать что-то в надежно и четко функционирующем механизме вашей личности. Иначе говоря, мне вы нужны не с отшибленной памятью и головой, а в здравом уме, и кроме отлаженной послушной машины, что требует Макс, я ценю еще и аналитические способности, а это подразумевает и некоторую степень свободы мышления. Все просто, как видите. Но я отвлекся, ведь кто не слышал о нашем Безумном Максе? Теперь вы прикомандированы к нему в качестве помощника. Он проследит за вами. На этот раз операция скорее коммерческая… – Штольц сделал паузу, задумавшись о чем-то, – чем боевая. Хотя, зная Макса, я бы не был полностью в этом уверен.

– Вы меня отдаете насовсем? – В голосе Фрица Шмольке прозвучали разочарование, обида и какой-то скрытый испуг. Видно, о Безумном Максе он уже немало наслышан, хоть и лично с ним почти не знаком.

– Нет, конечно. Я вас посылаю на задание… На ваше первое задание… Смотрите и учитесь, можете почерпнуть немало полезного. Сейчас он будет здесь, и я уточню задачу, но теперь только для ваших ушей. Вы с ним отправитесь в Бауманский альянс. Меня интересуют слухи, новости. Особенно все, что касается Первой интернациональной бригады имени Эрнеста Че Гевары или ее лидера комиссара Русакова. Впитывайте в себя все вокруг как губка. Бауманский альянс обеспечивает основные потребности в боеприпасах для всех, поэтому слухи туда стекаются, как дождевая вода в канаву. Конечно, вы должны выполнить основное задание, но и что касается моих просьб – не забудьте. Это мое особое пожелание.

Глава 2
Зверь-машина

Макс Вайзер выглядел настоящей белокурой бестией, то есть еще более светлым блондином, чем сам Штольц, а у того давно закрадывалось подозрение, что где-то тут в Рейхе наладили массовое производство перекиси водорода для окрашивания населения в модный белобрысый цвет. Давая штандартенфюреру характеристику полного отморозка, Георгий Иванович ничуть не преувеличивал. Опытного разведчика не обманывала обаятельная улыбка офицера СД, в его глазах угадывалось что-то родственное холодности и цинизму, свойственное всем национал-социалистам, которые достаточно высоко взобрались в иерархии фашистского государства. В Рейхе эти качества использовались в работе, для общего блага, а не для личных целей, и горячо приветствовались и культивировались в сотрудниках.

Место встречи с будущим напарником или, скорее, временным начальником для Фрица стало очень неожиданным – оружейка. И тем более наблюдать здесь целых двух штандартенфюреров было неуютно. Бедный оружейник, хозяин каморки, забился в угол и пытался не привлекать к себе внимание. Штандартенфюрер Макс Вайзер кивнул уже хорошо знакомому ему Фрицу Шмольке и обратился к коллеге:

– Где ваш зверь-машина? Покажите, давно его не видел. А тут такой случай, не хотелось бы упускать, хоть и не хрен гонять СД по такому делу…

Штольц улыбнулся и благосклонно кивнул оружейнику. Тот суетливо с лязгом открыл металлический шкаф и, с трудом вытащив оттуда что-то большое и явно убийственное, донес до стола и осторожно положил поверх промасленных бумаг.

– Знакомьтесь, Фриц, пулемет вермахта! Люблю эту железяку, но Георгий Иванович его на пост не отдает.

– И не отдам настоящий антиквариат и реликвию в грязные лапы. У вас там «Печенег» стоит, неужели мало?

– Выкосить потенциального противника рядами по всей ширине туннеля – хватит. Но как-то не то… Этот колоритнее смотрелся бы, сразу видно серьезную технику великой Германии.

– Еще бы сменные стволы к нему были германскими, а не с Кузнецкого Моста… – недовольно поморщился Штольц. – Пусть остается в оружейке, под моей личной печатью. Хотя бы на тот случай, если враг сумеет прорвать оборону и придется самим защищать оплот СС. Тут и пригодится зверь-машина, как вы его именуете.

– В деле его видел, вот и именую. Шмольке, а вы такое видели когда-нибудь? – восхищенный Вайзер провел рукой по металлу, почти с нежностью трогая странно квадратные контуры длинноствольного мощного оружия.

– Не имел удовольствия. Георгий Иванович скрывал свои ценности!

– Штандартенфюрер Вайзер, вы вроде не мальчик уже, чтобы забавляться. Фриц, это действительно редкая и дорогая вещь, из одной знаменитой личной коллекции… MG-42. Для того чтобы его сюда доставить, была проведена полномасштабная операция силами шталкерваффен. Я знал, где хранится оружие, но не каждый согласился бы отправиться так далеко ради охолощенного оружия, которое надо еще до ума доводить. Сейчас экземпляр, конечно, в отличном состоянии, боевой. Мастера привели его в порядок. Но в дело пускаем очень редко, потому что в наличии всего несколько лент к нему. Скорострельность высокая, короб на пятьдесят патронов у ручной модификации, поэтому удовольствия хватает ненадолго. Но для наших целей вполне достаточно.

– Для каких целей, если он стоит в шкафу? – заинтересовавшийся Фриц тоже подошел поближе, чтобы рассмотреть и пощупать железного монстра, о наличии которого в оружейной комнате рейхсканцелярии и не подозревал.

– Для игр штандартенфюрера, как он, видимо, думает. – Вайзер только фыркнул, привыкший к иронии по этому поводу. – Пулемет используется для массовых расстрелов. Когда нужно продемонстрировать истинную мощь и силу Рейха. MG-42 очень подходит для подобных случаев. Колоритно и красочно. А если дать волю Максу, то он бы каждый раз накапливал побольше пленных в камерах на Тверской, чтобы организовать себе развлечение.

Германский армейский пулемет действительно необъяснимо притягивал взгляд, и Штольц ничуть не удивился просьбе Вайзера установить его прямо на подходах к станциям, легко было вообразить, как он выплевывает огонь, и люди в панике мечутся под пулями, падая на пол один за другим.

– Да, господин штандартенфюрер, пленные воняют, а я знаю, как вы любите порядок и чистоту даже в тюрьме. Что ж, подожду нового захвата большой группы черных, чтобы опять одолжить у вас зверь-машину. И не уступлю никому командование парадом, должны же у СД быть привилегии! Да и у меня тоже… я же заслужил честной службой маленькое развлечение?

– Вы сначала боеприпасы к нему получите, Макс, я вас и вызвал, чтобы послать в Бауманский альянс за патронами. А обер-лейтенант Шмольке пойдет с вами.

Федор застыл от этих слов, хотя рука еще продолжала скользить по гладкому железу, и теперь прикосновения стали такими же ласкающими, как у садиста Вайзера. Оружие гипнотизировало.

– Груз-то немалый, и Фрицу не мешает немного сменить обстановку. С вами он будет чувствовать себя в полной безопасности. Триста восемьдесят шесть патронов… И цельтесь в толпу в следующий раз, Макс! Не разносите цель в клочья, гонясь за эффектом и острыми ощущениями – и без вас всех методично добьют. После последнего расстрела вся стена в туннеле в крошку разлетелась, пришлось ее замазывать. А гастарбайтеров для ремонта, как вы понимаете, вам не найдут! Еще раз подобное натворите, и заставлю устранять последствия своими руками.

– Да я готов, – улыбка на лице штандартенфюрера была скорее предвкушающей. – Был бы только повод.

Штольц перевел взгляд на Федора, стоявшего рядом с растерянным выражением лица. И махнул рукой.

– Идите, выполняйте указания… вам на сборы два часа, а вас, Вайзер, я попрошу остаться на пару слов…

Сопровождение полковника-штандартенфюрера СД слегка беспокоило Шмольке, особенно после слов Штольца, но мысли о первом задании тревожили его намного больше. Макс Вайзер вопреки опасениям молодого обер-лейтенанта дружески ему улыбался:

– Штандартенфюрер не мог выбрать кандидатуру лучше. В прошлый раз пришлось явиться в Альянс в сопровождении явно татарской морды, что подумают о великом Рейхе, если мы допускаем в ряды избранных националистов инородцев и полукровок? Знаешь, Фриц, верхушке Рейха, по большому счету, насрать на идеологию, ну, может, только кроме рейхсфюрера. Они будут дуть в задницу любому еврею, лишь бы это им было выгодно… И от этого становится противно. По мне, или ты фашист и будь фашистом до конца… или уже не лезь со всей этой атрибутикой. – Он остановился и протянул напарнику увесистую сумку. – Возьмите пулемет, Шмольке, пока вы еще обер-лейтенант, придется побыть мальчиком на побегушках. Но не бывает плохих ролей, только плохие исполнители. Штольц скоро оценит вас по достоинству. Кажется, у него есть для этого основания, раз уж он настолько вам доверяет. А там, глядишь, и до тайных дел рейхсканцелярии дослужитесь. Еще я за тобой пулеметы таскать буду. – Он хохотнул и дружески хлопнул молодого парня по плечу.

Фриц оправил черную, удивительно похожую на настоящую немецкую, форму со знаками отличия обер-лейтенанта и непременной нацистской символикой, надел фуражку. Зеркалом ему послужил одобрительный взгляд Вайзера, не нашедшего, к чему придраться. А штандартенфюрер редко бывал настолько доволен кем-то.

– Все привыкли думать, что у нас тут сборище кретинов и отморозков. Поэтому следует почаще командировать офицеров на другие станции, пусть видят, что СС – настоящее лицо Рейха! И именно нам – элите националистов – должно управлять хаосом и всем своим видом показывать, насколько мы чтим завоевания цивилизации. Вот реально, понимаю я Есенина, был такой поэт, говорил: чем больше я знаю людей, тем больше я люблю собак. У Меня, Фриц, та же история. Знаешь, почему я чаще бываю в питомнике? Да потому что уже на рожи эти человеческие смотреть не могу. Они или лебезят перед тобой, или заискивают… все хотят чего-нибудь урвать на халяву. Вот реально, с собаками проще. Ты глаза наших овчарок видел – умницы. Если любят, то готовы жизнь за тебя отдать, а если ненавидят то… сам понимаешь. Нет у них полутонов… как и у меня. Поэтому повторюсь, Фриц. По мне, если ты фашист, то будь фашистом до конца… или уже не лезь со всей этой атрибутикой. Будь последовательным.

Федор уверенно кивнул, соглашаясь и с Вайзером и снова с Гиммлером, первым высказавшим эту мысль об элите, закинул на плечо чехол с MG-42 и направился к ожидавшей их дрезине в сторону Кольца, чувствуя себя далеко не представителем избранной расы… Всего лишь нерешительным молодым идиотом, тайно предвкушающим встречу с неизвестностью.

Пулемет вермахта оказался нелегкой ношей, а штандартенфюрер легко шагал впереди, пришлось поспешить, чтобы не отстать. И прекрасно, что оружие такое тяжелое – стоило оглядеться по сторонам, пока Вайзер выяснял, кто конкретно отвечает за спецзаказ лично от рейхсфюрера. Он не забыл задание Штольца. Вокруг сновало множество людей в грязных, промасленных спецовках. Рабочему люду было не до обсуждения сплетен… у всех были свои дела.

Федор поправил на плече тяжелый пулемет и осторожно осмотрелся из-под козырька форменной фуражки. Хотелось куда-нибудь присесть и положить оружие на колени. Ремень порядком оттягивал плечо. Возле стены стоял грубо сколоченный стол, который работяги использовали как комнату отдыха и клуб по интересам одновременно. В данный момент за ним сидели двое, потягивая из кружек горячий грибной чай. Федор присел с краю на скамью и невольно прислушался к разговору.

– А ты прикинь, реально турнули.

– Ты не путаешь? Не ганзейцы, и не фашисты, и даже не бандиты? Красный спецназ?.. И кого – чегеваровцев? Не… не может быть. Они ж и те, и те коммунисты все!

– Сам в шоке. Ты ж знаешь, что у меня дружок на Автозаводской. Так вот, он рассказывает, что ихний комиссар Русаков и остатки бригады у них сейчас обосновались.

– Ну, мало ли, чего они там, они ж по всему метро рыщут, как волки, все революцию делают.

– Делают, – передразнил собеседник своего товарища, – вот и доделались. Что-то там на Красной линии намутили, вот их и турнули, да еще и с Партизанской… Короче, они сейчас с Москвиным в контрах полных… и раньше-то были не особо… а теперь так и вообще до драки дело дошло.

Один из работяг покосился на Федора и пихнул дружка, после чего показал ему жестом, чтобы тот прикрыл рот.

– Ладно, пошли работать, а то бригадир нам сейчас устроит революцию, – он закатил глаза и многозначительно постучал пальцем по виску, мол, думай, что говоришь и при ком. Оба встали и, оглядываясь на Федора, направились в сторону гудящих станков.

Федор довольно улыбнулся. Вот то, что от него хотел Штольц. Он выполнил свое первое разведзадание.

Молодая красивая девушка прошла мимо и улыбнулась ему – высокому симпатичному парню, но разглядев эсэсовскую форму, брезгливо наморщила носик и быстро скрылась среди колонн, подпирающих высокие своды.

– Обер-лейтенант, что остановились? Мы здесь по делу. – Вайзер безошибочно определил, что подчиненный загляделся на девушку, но подначивать любимчика Штольца не стал, к тому же тот мог и ответить.

Федор промолчал, лишь поправил на плече сползающий чехол с MG–42 и безмолвной тенью неторопливо пошел вслед за Максом.

Бауманский альянс часто имел дело и с Рейхом, поэтому прием был хоть и не дружеским, но вполне дружелюбным.

– Готов ваш уникальный заказ. Несколько гильз все же испорчены, но остальные боеприпасы удалось снарядить заново.

– По моей описи значится триста восемьдесят шесть патронов, – возразил Вайзер человеку по фамилии Поповкин, представлявшему Альянс. – Значит, и получить для нужд Рейха я должен триста восемьдесят шесть штук.

– Гильзы деформированы! У нас в мастерских не волшебники сидят, – развел руками Поповкин. – Да и если у вас в стволе такой патрон заклинит, что делать будете – сами же к нам прибежите за неустойкой за порчу редкого экземпляра вооружения?

– Вы на этом настаиваете? Мы проплатили вам заказ в полном объеме. – Федор решил доиграть роль до конца и не сводил с бауманца холодного немигающего взгляда. Черная одежда и свастика с орлом лишь усиливали впечатление, и он теперь хорошо усвоил значение военной формы… Она показывает, что за силы стоят за твоей спиной и с кем придется иметь дело в случае несогласия.

– Да где я вам возьму недостающие-то?! – не выдержал Поповкин. Вайзер, наблюдавший за этой игрой в гляделки, одобрительно кивнул.

– Дополните обычной «семеркой» до нужного количества. Но рейхсфюрер будет очень недоволен. – Федор сел на конька и не собирался с него слезать, как сказал Штольц: «Информация, это, конечно, важно, но основное задание тоже никто не отменял».

– Хорошо, шт… – он перевел взгляд на Вайзера, как бы ища поддержки, но наткнувшись на холодные смеющиеся глаза, снова поглядел на Шмольке, – господин обер-лейтенант, – с трудом выговорил он непривычное звание. – Вы и опробовать тут же будете? Если захватили оружие?

– Естественно. Орднунг прежде всего!

– Шмольке, расчехлите пулемет, – Вайзер довольно ухмылялся, опасения, что новичок не справится, пропали. Не переиграл и не проиграл спор с вечно торгующимся Альянсом. – А вы подайте патроны и снарядите ленту. Порядок есть порядок.

Для проверки пришлось снова выйти на платформу, пересечь ее и спуститься вниз в туннель, где в свете аварийного красного фонаря Фриц Шмольке зарядил боеприпасы в ленту и уложил ее в короб. Запустил в лентоприемник, нареканий пока не возникло. Смазанный механизм принял патрон в ствол мягко, как родной. Каковы патроны в деле… Репутация Альянса не позволяла халтурить в работе. Кто-то торгует свинцовой смертью, а кто-то наводит страх на жителей метро, и оба – с успехом, помогая друг другу в нелегком деле. Штандартенфюрер протянул руку за оружием, взял на прицел далекую лампочку, но все же опустил ствол. Насколько Федор успел узнать Макса Вайзера, шутки у того всегда были мрачноватые, и он не упускал возможности проявить специфическое чувство юмора. Он не собирался изменять себе. Осветительный прибор ему было жаль, а стрелять в стену скучно.

– Обер-лейтенант, прикрепите мишень.

Федору пришлось пройти далеко в самый конец тупика, приспособленного под тир. Там в полумраке, между редкими лампами он нацепил на ржавый гвоздь в толстой фанерной фальшстене, соединяющий бетонные конструкции, заготовленный листок бумаги с традиционно нарисованными кругами и жирной десяткой по центру. Смысла во всех этих кругах на мишени, а уж тем более в цифрах, парень не видел, потому что пулеметная «семерка» разнесет все на мелкие кусочки, не поймешь, куда попал. Зато само попадание будет неоспоримым и весьма эффектным. Повернувшись, чтобы идти обратно, он увидел, что Вайзер уже взял MG-42 наизготовку и прицеливается с самым серьезным видом, хотя Федор все еще находился на линии огня, загораживая собой мишень. Ничего внутри Шмольке не шевельнулось. Он уже давно успел привыкнуть к постоянной опасности. Федор просто невозмутимо покинул сектор обстрела, глядя на утирающего лоб Поповкина. Похоже, тот сейчас готов был перекреститься в благодарность за то, что сам не пошел туда под дулом заряженного пулемета в руках явного маньяка в эсэсовской форме! Короткая очередь разорвала тишину, оглушительная стрельба заставила станцию умолкнуть, за спиной лишь слышалось гудение механизмов, а нарастающий беспокойный шум пробудился только через несколько секунд.

– Все в порядке! – крикнул представитель Альянса, оглянувшись. – Проверка боеприпасов.

Вайзер протянул пулемет Федору.

– Отлично работает. Но в мишень я сегодня, кажется, не попал. Обер-лейтенант, попробуйте сами.

Такую штуку Федору еще не доводилось держать в руках, да и вообще стрелять без всякого упора из пулемета! Но любопытство уже запустило в кровь пузырьки щекочущего адреналина, и Шмольке уверенно поднял эту почти пудовую хреновину, прижав удобно вогнутый приклад к плечу. В темноте он плохо видел, куда целится, и все же нажал на спуск. Отдача была мощной, пришлось отступить назад, тут же отпустив палец, не расходуя лишних патронов, едва разглядев в яркой вспышке дульного пламени, как на пол летят потемневшие клочки бумаги.

– Отлично, обер-лейтенант. – Вайзер одобрительно хлопнул его по плечу.

Федор опустил оружие, придерживая тяжелый ствол, и чуть не вскрикнул, обжегшись.

– А вот греется эта сволочь страшно! Будьте аккуратнее. Мы всем довольны, – добавил он, обращаясь к Поповкину. – Пойдемте рассчитаемся.

Надевать чехол на раскалившееся от коротких очередей оружие Федор не рискнул, так и последовал за начальством с пулеметом на плече. Станция встретила молчанием и проводила сдержанным боязливым любопытством. Согнутая рука и едва не прожигающий затылок медленно остывающий ствол надежно закрыли лицо. Спину жгло не только от горячего металла, но и от ненависти. Федор кожей чувствовал взгляды множества людей неодобрительно провожавших его, устроившего переполох на тихой станции, уносившего с собой оружие, чтобы убивать еще больше ни в чем не повинных людей по приказу Рейха. Ничуть не сомневался, что это ему удастся. Разве может парень с таким крутым стволом облажаться в чем-то?! Вайзер оглянулся и будто подмигнул, как сообщнику. Рейхсфюрер вряд ли одобрит, что офицеры позволили себе развлекаться, как пацаны, на стрельбище. Поэтому сейчас предстоит заставить Альянс взять на себя издержки по проверке боеприпасов, и штандартенфюрер намекал, что придется снова поддержать игру в неуступчивых отморозков. Федор чувствовал себя уверенно и, обретя, наконец, какое-то внутреннее равновесие, теперь был готов на что угодно!

Но к возвращению на Чеховскую кураж успел развеяться, и Шмольке ощутил себя остывшим куском металла, как ствол древнего MG-42 после всего лишь кратковременного пробуждения к жизни. Он огляделся, темные стены, исписанные готическими буквами, вроде не давили, а были родными. Главное, что он выполнил задание и заимел полезные связи. Кое с кем полезные: Вайзер, еще недавно, доверяющий ему лишь по рекомендации Штольца, теперь успокоился, оценив обер-лейтенанта в действии. Черная шкура СС сидела удобно, как влитая, ни морщинки, ни складочки, будто он был рожден для этой роли.

Глава 3
Мертвый поезд

– Дернул меня черт попереться в этот перегон до Боровицкой. Сидел бы сейчас с сестрой, воспитывал ее…

Все шло, как всегда, и, как всегда, Серый задавал себе привычный вопрос: а стоит ли овчинка выделки? И так же привычно ответил: никогда и ни в коем случае. Штольц вечно подкидывал ему задания, для выполнения которых приходилось изгаляться и выпрыгивать из собственной шкуры, а расплата, хоть и щедрая, заканчивалась так быстро, что брат с сестрой не успевали даже почувствовать себя хоть немного богачами. Тем не менее вот уже добрых пятнадцать минут он пробирался по запутанным лабиринтам подземных туннелей, а до этого, чтобы перехитрить охрану, наверное, «целую милю», кряхтя и вздыхая, полз по вентиляционной трубе. И почти столько же времени ему понадобилось на то, чтобы преодолеть последние пятьдесят метров до основного туннеля по темному вспомогательному коридору на целых два уровня ниже, чем ему было надо. Зато она, эта труба, на добрых сто метров обошла внешний блокпост. Парень стал карабкаться наверх по завалам из переплетенных проводов, проржавевших труб, лестниц и груд мусора. «Даже и не представляю, как придется возвращаться этим же путем». Мысли о возвращении домой прервались, когда он услышал шорох и характерное поскребывание по ржавому металлу прочными когтями. Сергей выключил тусклый фонарь и замер, затаив дыхание. Привыкшее к темноте зрение уловило красноватое сверкание глаз впереди. Еще немного, и он бы столкнулся с огромной стаей крыс. Суетливо забившись в старую трансформаторную будку, он едва успел прикрыть за собою такую ненадежную, как ему показалось, дверцу, как промелькнула тень первого огромного крысоволка. Затем еще одна… и еще… и… Затаив дыхание, он боялся даже мысленно посчитать тварей, чтобы не привлечь к себе их внимание.

Сергей все еще дрожал от страха, вспоминая, как близко от его убежища – узкой ниши в стене, где раньше стоял распределительный блок, – пронеслась стая. «Да их и было-то не так уж и много, наверное, не больше десятка», – стараясь приободрить себя, подумал Серый, прекрасно осознавая, что и одной из этих огромных, величиной с большую овчарку, бестий хватит, чтобы разорвать человека, особенно, если крыса-мутант голодна или чем-то напугана. А звери, которых он увидел, судя по всему, чертовски проголодались. Настолько, что вожак пожертвовал бы еще парочкой своих крысоволков – лишь бы набить свое брюхо. Несмотря на огромные размеры, когти и мощные зубы, сейчас эти животные представляли собой довольно жалкое зрелище: шерсть на их шкурах свалялась и местами даже начала выпадать, обнажая голую кожу. На многих крысах Сергей заметил страшные, сочившиеся кровью раны. Похоже, он стал невольным свидетелем возвращения стаи с не совсем удачной охоты. Даже после того, как визжащая свора в страшной спешке пронеслась мимо его укрытия и быстро скрылась в подземных лабиринтах и переходах, Сергей еще долгое время не решался покинуть свое убежище. Почти целый час он прислушивался к тишине, прежде чем решился приоткрыть дверцу и включить фонарик. Обычно крысы не нападали на людей – это он хорошо знал, так как охота на человека предвещала крупные потери в их сообществе, но сейчас животные, казалось, просто обезумели от голода и страха. Они еще не остыли от битвы, в которой только что участвовали, и были готовы броситься на все, что могло шевелиться.

Вряд ли на свете существовала тварь, которую Сергей ненавидел бы больше, чем крыс. Даже домашние крысюки, выращиваемые для бегов или откармливаемые для шашлыков, не вызывали у него симпатии. Один их вид заставлял парня чувствовать тошноту. А мысль о том, что одно из этих исчадий ада, проскочивших мимо, может прикоснуться к нему своими когтистыми лапами и он почувствует его жаркое зловонное дыхание, доводила парня почти до сумасшествия.

Выждав некоторое время и полностью удостоверившись в том, что крысы больше не вернутся, он вылез из металлического ящика и стал пробираться наверх к основному перегону. Он торопился. Выбранный им окольный путь и голодная стая крысоволков и так сильно задержали его.

Молодой человек шел по туннелю, освещая дорогу фонариком в нервно трясущихся руках, но упорно продолжая поиск заветных цифр. Дрожащий луч метался по стенам, ненадолго задерживаясь в нишах, ровно настолько, чтобы разобрать давно написанные стершейся от времени краской цифры, затем перескакивал на присыпанные песком шпалы.

Задание-то шеф дал плевое. Найти на стене вожделенное число «545» и заложить под шпалу пакет. Сказать, что он боялся… нет, не боялся – он был в панике. Все шло наперекосяк с самого начала. Судорожно крутя головой по сторонам и вздрагивая от каждого шороха, Сергей брел по дорожке между проржавевшими рельсами.

– Хорошо ему рассуждать: обойдешь, мол, по коммуникациям блокпост и в двухстах метрах положишь в тайник пакет. И сразу же назад. – Так, бубня вполголоса себе под нос, скорее, чтобы успокоиться, чем выказать недовольство, он прошел уже почти весь путь. Судя по цифрам на тюбингах, закладка должна быть где-то метрах в десяти от него.

– А то он не знает, что перегон плохой и по одному тут ходить не рекомендуется? А последнее время тут вообще волосы дыбом встают. Ну и ладно, что я не дойду до того поезда, но он-то уже недалеко. Совсем рядышком. – От высказанной вслух мысли стало еще страшнее, связной остановился и замер. Тишина… В свете фонаря на стене, почти напротив него возникли долгожданные цифры «545».

– И чего именно тут? Нельзя было, что ли, поближе сделать? Дались ему эти пять, четыре, пять. Лучше фюрера по носу щелкнуть, чем влезать в этот туннель одному. В следующий раз откажусь, пусть сам лезет или со мной идет. – Так, ворча, Сергей вынул из-за пазухи небольшой бумажный пакет, завернутый в целлофан, быстро разгреб руками мусор и землю под одной из шпал. Как-то чересчур торопливо, словно он совершает преступление, запихал в образовавшуюся нишу пакет и, привстав, ногами засыпал тайник, затем аккуратно положил плоский камень около рельсы, пометив шпалу, под которой зарыл контейнер.

– Вот и все. – Он посветил в сторону, где, по его мнению, стоял застрявший поезд. Кажется, даже заметил темный, неподвижный силуэт, но в этот момент до его слуха донесся звук шагов, приближающихся со стороны станции. Торопливо выключив свет, Сергей прижался к ребристому тюбингу, на котором было написано искомое кодовое число, и затаился.

«Может, пронесет? Чего им так далеко от поста делать? Развернутся и уйдут… Нет тут никого, одни крысы… и я – крыса».

Но звук кованых сапог неумолимо приближался. На стенах заиграли отсветы от фонарей, стали слышны голоса переговаривающихся между собой людей.

– Старшой, может, хватит… Уже прошли вторую сотню, нет тут никого. Показалось тебе.

– Точно тебе говорю – я слышал, что кто-то туда пошел. И потом, что сказал обер-лейтенант: «Чтобы крыса не пробежала. Есть оперативная информация…»

– Ты сам знаешь, чего я: поезд уже недалеко. А мне около него всегда очень жутко. Я там раньше даже что-то видел…

– Шнапс надо меньше в нашем баре жрать, и мерещиться будет меньше. Ладно, Ганс, уговорил, проходим еще десяток метров и разворачиваемся.

Сергей прикинул в уме, что десяток метров заканчивается как раз напротив него и скрыться за такой ненадежной преградой, как эта ржавая, дырявая железяка, вряд ли удастся. Осторожно переставляя ноги, он попятился в спасительную темноту, пытаясь отойти подальше от той черты, которую обозначил для себя патруль. И вот он – закон подлости… осторожно передвигаясь, Сергей не заметил торчавшую из стены арматуру и, зацепившись за нее штаниной, с грохотом рухнул на землю. Все три фонаря фашистов синхронно повернулись на громкий звук, осветив распластавшуюся на шпалах фигуру. Один из патрульных, до этого не проронивший ни слова, кинулся к нарушителю. Связной, от ужаса даже не заботясь теперь о какой-либо осторожности, рванул во чрево туннеля, слыша за спиной стук кованых сапог и громкое сопенье догоняющего его бойца.

Двое оставшихся на месте дозорных даже не поняли, что произошло в следующий момент. Яркая беззвучная вспышка ослепила, и беглец вместе с их товарищем в полной боевой амуниции бесследно исчезли… Испуганно попятившись назад, прикрывая глаза, которые нестерпимо болели, старший патруля посветил вперед. Ничего и никого. Хотя нет, в свете белого луча, казалось, стояли два еле видимых силуэта, как раз в том месте, где только что были живые люди, а еще дальше, почти на пределе мощности фонаря, поблескивал фарами застрявший поезд. Не сговариваясь, два мужественных бойца развернулись и, громко бренча оружием, помчались назад, в сторону мерцающего вдалеке костра блокпоста станции Чеховская.

Непонятный грохот и топот ног, подпитанный многократным эхом, порядком перепугал блокпост Четвертого рейха. Рубеж ощетинился стволами, зажегся, и прожектор тревожно зашарил лучом по кишке туннеля за спинами бегущих патрульных. В мире подземелий все может быть: и волна мутантов, и Полис может напасть, что само по себе, конечно, маловероятно, но чем черт не шутит. Так ничего и не высветив – в круглом жерле метроперегона сквозняк лениво гонял поднятую ногами пыль – караульные успокоились и дали отбой. Только тогда сообразили, что в патруль ушли трое, а вернулись всего два бойца, да и те закрылись в досмотровой и на все вопросы лишь бешено вращали глазами, хватаясь за оружие при любом резком звуке. Так ничего и не добившись от патрульных, старший караула вызвал начальство. В конце концов – это не его головная боль. Ему главное, чтобы на вверенном ему КПП был полный порядок, и челноки исправно платили пошлину, не забывая делиться патрончиками с ним. А что там творится в темных перегонах – не его ума дело.

***

– Господин штандартенфюрер, у нас ЧП на блокпосту! Требуется наше вмешательство.

Штольц внутренне напрягся. Пару часов назад он послал своего связного заложить в тайник отчет для центра, и, судя по времени, тот уже должен был вернуться к своей Катерине.

– На каком блокпосту? – сказал он, отодвинув томик стихов Артура Шопенгауэра, который постоянно лежал у него на столе.

– Да в том-то и дело, что в сторону Боровицкой. Там заметили лазутчика и погнались за ним… – Фриц многозначительно замолчал.

Вот только этого не хватало. Еще этот увалень замолчал, паузу держит, как будто Станиславского начитался.

– Ну, Федя, не томи… поймали?

– Шеф, мы ж договаривались…

– O, mein Gott, – от внутреннего волнения Георгий Иванович даже перешел на немецкий. – Ну, хорошо, обер-лейтенант, докладывай уже по существу.

Великий язык из уст Штольца ввел адъютанта в благоговейный трепет, но справившись с эмоциями, Федор опять затараторил скороговоркой:

– Да тут вообще не понятно, они, наверное, с ума там все посходили – такую чушь несут…

«Вот послал бог помощничка. Видимо, самому придется идти и разбираться».

– Где они?

– Да заперли мы их в досмотровой. Так они, шеф, представляете, сами туда забились, да еще и просили их запереть. Еле-еле у них оружие отобрали, – последние слова Шмольке произносил уже на бегу, так как Георгий Иванович быстрым шагом вышел из своего кабинета и направился в сторону туннеля, ведущего к Полису.

Досмотровая представляла собой небольшую комнату, где вместо двери была установлена прочная решетка с небольшим окошком. Заключенные в ней раздевались и передавали одежду и вещи для обыска. Нацистов такие мелочи, как неудобство «клиента», не волновали, а чрезмерная стыдливость, иногда проявлявшаяся при досмотре, даже забавляла постовых и служила поводом для развлечения в, общем-то, однообразной службе.

Два крепких бойца, понурив головы, сидели в комнатке, но при виде подошедшего офицера в чине целого штандартенфюрера подскочили, как на пружинах, и, синхронно гаркнув подобающее случаю: «хайль», замерли по стойке смирно. Не ответив на приветствие, Штольц внимательно посмотрел сквозь решетку на запертых патрульных. Хоть оружие у них и забрали, вся амуниция и знаки различия остались. Крепкие, здоровые парни, а в глазах застыл испуг… Это, конечно, не сталкеры, которых уже трудно чем-то удивить, но все равно, что же испугало таких закаленных в боях воинов?

– Выведите их, – коротко распорядился Георгий Иванович.

Лязгнув ключом, охранник открыл калитку, и бойцы по одному протиснулись в узкий проем двери, замерли во фрунт перед большим начальником. Еще раз окинув взглядом провинившихся, Штольц остановился на унтер-офицере, который был в патруле старшим.

– Ну, рассказывай, что ж могло так напугать неустрашимых солдат Четвертого рейха. Или, может, вы не хотите носить это гордое имя? Так я могу похлопотать перед фюрером. Будете сидеть в тепле – в тупике, да свиньям хвосты накручивать, напевая: «Милый Августин». – Голос Штольца был спокойным и даже немного убаюкивающим, но холодный изучающий взгляд не предвещал уцелевшим бойцам патруля ничего хорошего.

Бойцы даже не сомневались, что если штандартенфюрер поставит себе такую цель, то роль свинопасов покажется весьма привлекательной, по сравнению с тем, что их может ожидать. А Георгий Иванович, хотя внешне это никак не проявлялось, был очень зол на двух ретивых служак. Потерять единственного связного… тупо… по глупости… по воле случая.

– Ну что, орлы, молчите, как курицы ощипанные? – Штольц еще раз окинул взглядом проштрафившихся и, ткнув пальцем в старшего по званию, коротко произнес. – Ты.

Унтер-офицер с посеревшим от ужаса лицом, заикаясь и запинаясь, начал рассказывать о событиях, случившихся с ним и его людьми в туннеле, ведущем на Боровицкую. Его теперь пугало не произошедшее, а ужасно каменное, непроницаемое лицо штандартенфюрера. Он уже мысленно распрощался с успешной карьерой, да и что там говорить, с жизнью тоже. Дезертирство – это самое страшное, в чем можно обвинить солдата Рейха. И наказание за это – смерть, долгая, мучительная и не искупающая позора. Закончив повествование, унтер-офицер замер, боясь даже дышать, чтобы не нарушить мыслительный процесс грозного начальника.

А Штольцу, конечно, было о чем подумать. «Связи-то с центром у него теперь нет. Как ни крути, а связного он лишился, и замены ему не было. Кроме всего прочего, неясная и какая-то мистическая опасность, раньше жившая среди людей станций в виде слухов и баек, которые разве что подростки рассказывали по вечерам, теперь обрела реальную, вполне ощутимую сущность. Жуткую и, он согласен с бойцами, вполне способную ввергнуть любого сильного человека в панический ужас. Забыть обо всем, кроме одной мысли: поскорее убраться с этого места, способного превратить человека в ничто… в облачко пара и даже в меньшее… в одну видимость этого облачка. «Что же теперь делать с донесением? Еще не известно, попал ли отчет в тайник. А если и попал, то возможно ли его забрать со стороны Боровицкой? Пауза затянулась. Конечно, допроса в службе безопасности им не избежать, но… Сейчас этот дылда в обморок рухнет».

– Солдат показать медику. Пусть им даст что-нибудь успокоительное. А туннель заблокировать. Наглухо! Впредь, до особого указания, туда никого не пропускать. Никого! Понятно? Ни при каких обстоятельствах. Ни туда, ни оттуда. При любой попытке – огонь на поражение.

Распоряжение штандартенфюрера будто отпустило до предела сжатую пружину нервов. Несмотря на его присутствие, постовые расслабились, а задержанные патрульные вымучено заулыбались и с раскрасневшимися лицами направились в лазарет, пока господин большой начальник не передумал и не решил их судьбу иначе. Среди этого праздника жизни только начальник блокпоста стоял грустным. Ведь закрытие перегона означало только одно – конец стабильному доходу. Пускай небольшому, но так согревающему душу.

Штольц сквозь пальцы смотрел на это послабление дисциплины. Он молча направился в сторону своего кабинета, даже не замечая следовавшего за ним как тень обер-лейтенанта. Помощник боялся нарушить ход мысли своего начальника и даже не догадывался, в каких далях бродит его разум. А вот Георгий Иванович был сейчас как раз недалеко. Все его мысли были о связном. Он так и сяк прокручивал ситуацию и не находил выхода. Остаться без связи было равнозначно катастрофе, нет, не провалу, но… «Черт, у Сергея же есть сестра. Катьку надо спасать. Она сейчас брата хватится – шум поднимет. А служба безопасности быстро два плюс два сложит: не зря они свой хлеб едят. И начнут девчонку крутить. Она-то ничего не знает, дуреха, а пропадет ни за грош. Банный, хоть и заплыл жиром, но далеко не дурак. А если до нее доберется Вайзер, то… Девчонку надо брать под крыло разведки, иначе защитить ее будет трудно. Может, потом, с оказией, можно будет ее переправить в Полис и весточку с ней передать».

Когда они вдвоем почти достигли дверей кабинета аналитического отдела разведки, Георгий Иванович, неожиданно остановился и, повернувшись к адъютанту, сказал:

– Федор, у меня к тебе дело. – И было в этом столько силы, что Шмольке даже не посмел поправить Георгия Ивановича.

– Слушаю, господин штандартенфюрер?

– Сейчас пойдешь на Пушкинскую. Найдешь там гауляйтера Вольфа. Передашь ему мою просьбу. – Он на весу, на клочке бумаги быстро написал записку, закончив ее размашистым росчерком, после чего отдал обер-лейтенанту. – С его разрешения, в жилом секторе найдешь Катарину Гордееву. Приведешь ее ко мне. И поторапливайся. Это очень важно.

Дождавшись, пока адъютант скроется на лестнице перехода на станцию Пушкинская, Георгий Иванович тяжело вздохнул и зашел в свой кабинет.

Глава 4
Нацистская штучка

Вспышка ослепила его. Парень зажмурился, но продолжал видеть, как его преследователь визжит от страха, отбиваясь от чего-то, как сгустился вокруг фашиста густо-лиловый цвет, потемнел до фиолетового, чернильный сгусток скоро рассеялся, но человека там уже не было. Как он мог видеть сквозь веки – не знал. И тут его осенило. У него нет век. Нет век, нет рук, ног, головы – ничего нет, но он сам есть. Вот он, тут!.. Где тут?

Он почувствовал, как его тело исчезло, растворилось до атомов и превратилось в поток частиц. Это была уже не материя, а лишь сознание, из которого та же непостижимая сила, разрушившая его тело, создала нечто новое. Казалось, что он на беспредельно короткий миг и одновременно бесконечно надолго стал частью чего-то огромного, включающего в себя все мироздания, естества, частью могучей силы Бытия, силы, присущей каждой даже самой мельчайшей частице Вселенной.

Теперь Сергей почувствовал, что кто-то смотрит на него самого. Смотрит издалека и в то же время разглядывая в упор. Множество любопытных глаз наблюдают за ним, но не видно ни одного! Кто-то, спрятавшись за туманом, просвечивал его насквозь, разглядывал со всех сторон, обнажая душу, читал мысли, как будто перелистывая страницы его памяти. В обратном порядке… Теперь еще раз, словно перечитывая интересный момент, потом снова назад, назад, назад… «Сергей?.. Знакомое слово». Родное, но что оно обозначает, парень уже не мог вспомнить. Он уже не помнил себя самого, но кто-то добирался до дна его памяти. Словно мокрой тряпкой стирая со стола ненужные крошки, оставляя только саму суть. Ничто не могло сравниться с этим ощущением: у него не осталось никаких тайн, никаких! Хоть бы и ему рассказали… Что это? Он попал на Страшный Суд? Так это происходит? Или все намного проще? Невиданное явление просто парализовало разум. Он уже не хотел думать, ничего не осталось, кроме ощущений: он смотрел на радужные переливы красок и полностью поддался их гипнозу. Только один образ оставался в голове: «Катя». Нет, еще цифры: «545». Что же они обозначали? Не так давно для него это что-то значило. Что-то очень важное. Недавно… или бесконечно давно. Он уже не мог отделить даже для себя, что и когда произошло в его жизни и что важно, а что второстепенно.

Его окружала пустота, не представляемая человеческим разумом бесконечность… Ее нельзя было увидеть, и не было у нее границ, он это как-то знал, хоть и не находилось этому знанию никакого объяснения… Сделал шаг, но ног не чувствовал. Как же тогда можно было двигаться? Не повернуть головы, не моргнуть. Не ощущая себя, он почему-то перемещался. В пространстве? Или он стоит на месте, бестелесный призрак, уменьшившийся до одной точки, а пустота вокруг движется? Непрозрачная, как туман, красиво переливающийся разными цветами. Она… Большинство слов, которыми он пытался назвать. Это, были женского рода. Пусть будет Она. Пустота. Изменчивая. Красивая…

***

В кабинете ждал сюрприз. Записка от рейхсфюрера, канцлера Рейха Константина Сергеевича Ширшова с приглашением своего старого друга Штольца в допросную. «Что еще придумал этот неугомонный? Опять какая-то нацистская изюминка?» Но отказаться Штольц не мог. Не принято было в Рейхе пренебрегать дружбой второго человека в государстве, да еще и с таким трудом завоеванным доверием. Слишком долго подбирался к Ширшову. Слишком долго добивался от него этого доверия. Этот человек нужен был резиденту с того момента, как заработала агитационная типография, которой тот заведовал. Агитки были очень опасным оружием. Намного опасней, чем патроны или пулеметы. Этого он, как профессиональный разведчик не мог не понимать, поэтому так дорожил «дружбой» рейхсканцлера. Время до прихода Федора с Катей еще оставалось, поэтому Георгий Иванович закрыл дверь и быстрой походкой направился в сторону Тверской.

«Нацистская штучка» оказалась интереснее и удивительнее, чем мог предположить даже и один из ведущих аналитиков Рейха! Вместо привычного крепкого бритоголового молодца с измазанными кровью кулаками и его жертвы посреди комнаты сидели друг напротив друга миниатюрная девушка и перепуганный постовой из туннеля. Он уже осознал, что бить его не будут, и немного расслабился. Девушка улыбалась и задавала вопросы тихим приятным голосом, поглаживала по руке допрашиваемого и смотрела прямо ему в глаза, ни на секунду не отводя взгляда.

Штольц тоже поддержал эту игру в гляделки, вопросительно просигнализировав бровями Ширшову. Тот, усмехаясь в усы, молча поднес палец к губам и следил за беседой с самым довольным видом. Допрос больше напоминал романтическую встречу влюбленных. Постовой перестал заикаться и даже начал отвечать на мягкое рукопожатие. Это девушке вовсе не понравилось, и она, вежливо поблагодарив его за откровенный разговор, стряхнула со своих рук чересчур осмелевшие лапы, вытянулась в струнку перед начальством и доложила, что объект говорит правду, даже если она покажется остальным каким-то безумным бредом. «По крайней мере, все, что он рассказал, он считает правдой». Ширшов, поразмыслив, распорядился вернуть парня в камеру для наилучшего освежения памяти и скомандовал привести следующего. А пока решил познакомить Штольца с этой интригующей барышней в форме, но без знаков различия. Рейхсфюрер был исключительно вежлив, когда этого хотел, и не забыл, что представлять следует мужчину даме, а не наоборот, несмотря ни на какие чины и звания.

– Георгий Иванович Штольц, на случай, если вы еще не встречались… А это Елизавета Мурашова, наша новая сотрудница, подающая большие надежды.

– Приятно познакомиться, Лизхен, – сдержанно кивнул штандартенфюрер, отметив, что девушку приятно удивило собственное имя, произнесенное на немецкий манер.

«Хорошенькая… Хорошенькая дрянь! Такую девушку не обезвредить комплиментами и ласковым словом – это профессионал двадцать четыре часа в сутки, как и он сам». Штольц уже три часа присутствовал на допросе. «Для чего Ширшов позвал его? Опять проверка? Не устал ли он сам от этих проверок? Или просто хочет поделиться впечатлениями от нового приобретения? Детектор лжи в виде человека. Интересно, а как она это делает? Физогномика?»

Георгий Иванович внимательно присмотрелся к действиям девушки. Сидит, внимательно рассматривая допрашиваемого, но смотрит скорее внутрь себя, чем на испытуемого. Штольц подумал, что не хотел бы сейчас сидеть напротив этого детектора лжи. Нет – это что-то другое… Чуждое… Хорошо, что десять лет назад Лизхен не было… точнее ее не было у Ширшова, иначе проверку на лояльность он бы не прошел. Штольц еле подавил желание отодвинуться от девушки подальше. Но сильно отдаляться не стоило, иначе Лиза решит, что он чего-то боится. Все-таки смотреть на нее было приятно, почему бы не получить хоть эстетическое удовольствие? Девушки Четвертого рейха Георгию Ивановичу не нравились, в них не хватало чего-то… Или, наоборот, было что-то лишнее, неприемлемое. Женщина и нацизм оказались несовместимы в его понятии, совместив их, Штольц вывел для себя понятие «фрау», обозначив им сразу всех, несмотря на возраст и внешние данные. К фрау его вовсе не тянуло. Да и постоянная настороженность забирала все силы.

Рейхсфюрер был доволен результатом теста. Он то и дело поглядывал на штандартенфюрера, и во взгляде его читалась нескрываемая радость ребенка, получившего желанную игрушку. В итоге и второго испытуемого отправили на Тверскую к Максу Вайзеру для продолжения допроса с пристрастием. Объект уже был не интересен рейхсканцлеру. Пускай с ним разбирается служба безопасности. Главное сделано. Штольц одобрительно улыбнулся «другу», разделяя его радость.

– Поздравляю вас, герр канцлер. Хорошее приобретение.

– Да, Георгий, какая экономия времени! И никаких растрат людских ресурсов. Не надо восстанавливать испытуемого после допроса… я даже не ожидал, что физиогномистка так сильна. – Он улыбнулся девушке: – Лизхен, вы свободны.

Штольц не стал разочаровывать Ширшова, что эти способности так же далеки от физиогномики, как и сам Георгий Иванович от идей национал-социализма. Жаль, что он не обладает способностями Лизы, а то попробовал бы выяснить – как она это делает.

***

Ну, и где этого оболтуса носит? Старший брат, называется. Хуже маленького ребенка. Сам сказал: я на часок, а ты стол накрывай, приду, поообедаем. А вид напустил, как будто мир спасает. Ну, накрыла – и где он? Два часа уже прошло.

Девушка подвинула кастрюлю с похлебкой чуть ближе к центру стола, как будто это место предпочтительней, чем какое-либо другое для скорейшего возвращения брата домой, и скептически оценила убранство стола. Грибной суп, две железные миски и две алюминиевые ложки.

– Да-а, не на приеме у английской королевы. – Катерина вспомнила потерявший лоск глянцевый журнал, который она листала у подруги. Почему-то больше всего ее впечатлили не разодетые, ухоженные девицы, а стол, накрытый серебряной и золотой посудой с блюдами, о которых она даже и не слышала, да и прочитать не смогла. Вот что такое лоб-сте-ры? При упоминании этого названия представился почему-то страшный лобастый мутант, которым пугали детишек на станции, а никак не еда. Нет, что греха таить, наряды на женщинах тоже производили сильное впечатление. Особенно удивляло, как они любили ходить раздетыми, по поводу и без него. Представить себе, что она будет ходить по станции в столь открытом платье… Катя даже поежилась, представив, как это холодно, неудобно, да и просто стыдно.

Мысли ее прервали два голоса, приближающихся к палатке. Незнакомый мужской голос произнес: «Катарина Гордеева». После чего полог откинулся, и в палатку заглянул довольно симпатичный голубоглазый парень в форме обер-лейтенанта. Он строго посмотрел на девушку, сидевшую на корточках перед ящиком, служившим ей столом.

– Катарина Гордеева, – в его уверенном голосе звучало скорее утверждение, нежели вопрос. – Вам надо пройти со мной.

Сердце девушки екнуло: «С Сергеем что-то случилось? Вот как чувствовала, куда же ты, братец мой, влез?»

– Пойдемте со мной, вам все объяснят, – офицер был вежлив, но за сухими служебными фразами не скрывался его интерес к девушке.

Катя торопливо засобиралась. Накрыв кастрюлю крышкой, она убрала ее подальше. Окинув последний раз взглядом какой-никакой, а дом, девушка всхлипнула. Почему-то у нее было такое чувство, что сюда она больше не вернется. Она поднялась с колен, легким движением стряхнула с юбки невидимые пылинки, расправив подол простенького платья, и уверенно вышла из палатки.

В свои семнадцать с небольшим лет Катя была весьма привлекательной девушкой. Большие темные глаза ярко контрастировали с ее бледным, не знающим загара лицом, и обрамляли всю эту прелесть густые каштановые волосы. В отличие от своего брата, который был старше ее на пять лет, родилась она уже в метро. Дети рано осиротели: когда Кате было около шести лет, умерла от рака мать, а через год пропал отец, и воспитание сестры взял на себя брат-подросток. Понятно, что Катя очень любила своего несуразного родственника и многое ему прощала. Если бы не он, что бы сейчас с ней было – страшно подумать. Да что тут думать, не было бы ее сейчас. Брату рано пришлось повзрослеть, взвалив на свои хрупкие плечи непосильный груз. Катя это понимала и была ему за это безгранично благодарна.

Погруженная в тягостные мысли, она шла рядом с обер-лейтенантом в переход на Чеховскую, не замечая, что офицер уже, наверное, целую минуту не отрывает от нее взгляда. Девушка ничего не замечала. Не обратила внимания и на то, что, как только они с обер-лейтенантом дошли до ступенек перехода, спускавшихся к Чеховской, комендант жилого сектора, проводив их равнодушным взглядом, быстрым шагом направился в другой переход – на станцию Тверская.

– Нам сюда. – Они остановились возле двери серо-стального цвета, на которой значилось: «Аналитический отдел». После чего адъютант, приоткрыв ее, доложил: – Господин штандартенфюрер, задержанная Гордеева доставлена.

Невысокий светловолосый офицер с колючими проницательными глазами, посмотрев на входящих, кивнул и тихим, располагающим к себе голосом произнес:

– Проходите, Катя, присаживайтесь. – С этими словами он встал и услужливо пододвинул девушке стул, после чего, обращаясь к помощнику, сказал: – Вот вечно ты события торопишь, не задержанная, а приглашенная… пока.

Девушка от этих слов побледнела еще больше. Глядя на мужчин огромными полными слез глазами, она вот-вот уже собралась разрыдаться, но собрав остатки выдержки, спросила.

– Это из-за Сергея я здесь? Что с ним, где он?

– А почему вы решили, что тут из-за брата? – Штольц сел за свой стол напротив Катерины.

– Потому что он должен был час назад вернуться… обещал мне… А его нет. А тут вы приходите. И потом, я о вас ничего не знаю, а вы вот обо мне все знаете, значит, осведомлялись и не просто так… наверное. – После столь глубокомысленных заключений девушка гордо вскинула голову и посмотрела на офицеров.

– Ну, это не показатель. Это моя работа – все про всех знать. – Георгий Иванович с хитрым прищуром глянул на Шматкова, мол, учись, девчонка только из люльки вылезла, а уже тебе фору может дать по анализу ситуации. Это у них, видимо, семейное, что «котелок» хорошо варит. – Знаешь что, Федя, принеси-ка нам чайку.

Адъютант открыл, было, рот, чтобы очередной раз возмутиться упоминанию его имени, да еще и при посторонних, но, посмотрев на девушку, покраснел, кивнул и скрылся за дверью.

– А пока он там бродит, мы поговорим. Девушка вы, я вижу, сообразительная, поэтому скрывать я от вас ничего не буду. Вы видели при входе табличку? – Катя, молча, кивнула. – Так вот, сударыня, вы находитесь в отделе разведки, а брат ваш, Сергей Гордеев, работал на меня. Выполнял всякие поручения, негласно, так сказать. Где-то с час назад, как вы правильно заметили, он пропал при загадочных обстоятельствах…

– Как пропал? Погиб?!! – огромные глаза Кати, хотя казалось, что это просто невозможно, распахнулись еще шире.

– Нет, тела мы не нашли, – задумчиво произнес Штольц. – Поэтому более точное слово «пропал». Так вот вопрос: что вы знаете по этому поводу и вообще о делах брата? Подумайте, я вас не тороплю, от вашего ответа будет зависеть ваша дальнейшая судьба.

После минутной паузы Катя произнесла:

– Да нечего мне думать. Сергей всегда говорил мне, что подрабатывает. Приносил иногда патроны или сразу еду. Теперь я понимаю, где он это брал, больно уж дефицитный был товар. Но чем он занимался я, до этого момента, не знала, а он отшучивался вечно… или отмалчивался, ну, я и не лезла. Я понимаю, что, может быть, мне нельзя рассказывать, но, что с ним? Может, сходить туда, разузнать?

– Ой, Катенька, кабы я знал… – Георгий Иванович задумался.

«А девчонка права. Ведь, это чертово место стало более активным. Раньше ну померещится там кому чего… Но так, чтобы кто-то явно исчез, – не было этого. И что-то мне подсказывает, что в этом явном оживлении виноваты мы – люди. Правильно, что я закрыл перегон. Мало ли кто туда сунется, кроме того, что это небезопасно, так и следы могут от Сергея остаться, улики какие… только этого сейчас мне и не хватало. Катерину надо прятать, если она вернется в свою палатку, служба безопасности сразу возьмет ее в оборот. Уже сейчас, наверное, кто-то бежит к ним в комнатушку доложить, что девчонку разведка забрала. Надо им придумать достоверный ответ, чтобы они успокоились и лишних вопросов не задавали».

– Знаешь, что, красавица? Как видишь, я остался без помощника… – Фразу прервал Федор, без стука, спиной вперед зашедший в помещение. Развернувшись, он продемонстрировал всем горячий чайник, но, оценив напряженные лица, разочарованно произнес:

– Я так понимаю, с чаем я опоздал?

– Нет, как раз вовремя. Вот, обер-лейтенант, познакомься с новым внештатным сотрудником нашего отдела – Катарина Гордеева. – Штольц широким жестом указал на сидевшую напротив него девушку. Катя серьезно посмотрела на мужчин и, осознавая, что так будет, наверное, лучше всего, соглашаясь, кивнула.

– Ну, я как бы знаком, – стушевался Федор и опять неожиданно покраснел.

– В этом качестве, ты ее еще не знаешь. – Георгий Иванович широко улыбнулся и обратился к Кате: – С этого момента ты под покровительством нашего отдела и моим лично. Палатку твою мы снимем. Жить будешь… да хотя бы у Федора. Как, приютишь молодого сотрудника, сам ведь все равно в отделе целыми сутками пропадаешь?

Такое ощущение, что от адъютанта можно было прикуривать. Он кидал взгляды то на Катю, то на шефа и постоянно пытался пристроить куда-то мешающий ему горячий чайник, отчего тот описывал вокруг парня сложную траекторию, оставляя за собой след из пара, словно это была не кухонная утварь, а реактивный самолет с инверсионным следом. В конце концов, не зная, куда лучше деть посуду, он поставил его прямо на пол перед собой и осипшим от волнения голосом, но с каким-то наигранным равнодушием произнес:

– А че, пусть живет, не жалко.

– Этого недостаточно.

Федор стушевался.

– В каком смысле?

– Екатерина, вам сколько лет?

– Семнадцать… уже.

– Вот. А вы знаете, что по законам нашего государства все женщины, достигшие семнадцатилетнего возраста, не находящиеся на иждивении у родственников, обязаны выйти замуж или поступить в статус солдатских жен. Вы хотите в солдатские жены?

Катя зарделась, как майская роза.

– Нет, не хочу.

Штольц надвинулся на девушку через стол и пристально посмотрел ей в глаза.

– Беда в том, Катенька, что судьба солдатской жены покажется вам за счастье, если мы вас не защитим. Брат ваш пропал при невыясненных обстоятельствах, и мало того, что вы потеряли опекуна, так еще этим занялась служба безопасности. Вас ждут застенки Тверской, по меньшей мере, до выяснения всех сомнительных обстоятельств. А там вас будет иметь любой надсмотрщик, пока не превратитесь в безвольную куклу, а потом, скорее всего, если вы выживете, вас отдадут в публичный дом. Вот такая картинка.

Глаза Кати расширились от ужаса.

– Так я же ничего не сделала!!! – почти прокричала она.

Штольц развел руками, как бы извиняясь за законы общества, в котором они проживают.

– Вот поэтому я вам предлагаю очень неплохую партию. Офицера Рейха. Молодого, в меру симпатичного балбеса. Вы же понимаете, что я не могу вас поселить к нему в палатку без веского основания.

Катя открыла было рот, но штандартенфюрер ее перебил:

– Разумеется, я не настаиваю, чтобы брак был натуральный. Мне достаточно и фиктивного, но думаю, в этом вы и сами без меня, старика, разберетесь.

– А… – Она кокетливо покосилась на «жениха». – Согласен?

Штольц улыбнулся. «Вот чертовка, маленькая, а как глазками стреляет. Нет, спекся Федя, не устоит его защита».

– Обер-лейтенант Шмольке, вы согласны?

Федор совсем стушевался. Он никак не ожидал, что его жизнь так круто даст зигзаг.

– Ну, если надо…

– Ты, Федя, не юли. Прямо давай ответ. Офицер СС обязан иметь безупречный моральный облик, а меня твое неопределенное семейное положение давно напрягает. Хочешь, чтобы тебя рейхсканцлер поуговаривал привести свой статус в надлежащее для национал-социалиста состояние?

– Чего сразу рейхсфюрер? Согласен я, согласен. Делать ему больше нечего, только…

Что «только» Георгий Иванович не дослушал.

– Ну, вот и славненько. У нас товар, у нас же, как говорится, и купец. Все очень удачно получилось, – он потер руки, словно провернул только что хорошую сделку. – Теперь быстренько бегите к гауляйтеру Вольфу на Пушкинскую и оформляйте соответственным образом свои отношения, а там, Катерина, можете переезжать в палатку Федора.

Шматков был настолько обескуражен, что, пропустив мимо ушей свое имя, растерянно вышел вслед за Катей из кабинета, так и оставив горячий чайник на полу.

Штольцу многое приходилось делать во имя работы, но был ли он вправе решать подобные вопросы? Впрочем, как он и сказал, молодые люди разберутся сами. А Катерину после потери кормильца будет вынужден взять на попечение Рейх, и тут не церемонятся с девушками. Конечно, публичным домом он Катерину, скорее, пугал, но по распоряжению руководства ее выдадут замуж принудительно. И не факт, что за хорошего парня. Неженатых офицеров хватало, и всех нужно чем-то премировать да и обеспечить сохранение правильного генофонда. Накатила волна омерзения, редко с опытным разведчиком это случалось, но к некоторым вещам невозможно привыкнуть никогда. Можно притерпеться к смерти, убийствам, пыткам, но не к подобному цинизму и обращению с людьми, как с племенным скотом. Даже с людьми «чистой» расы. Рейх – бездушная машина, работающая четко и отлаженно, механизм. В этом его огромная сила. Но и в этом его слабость. Ведь каждый механизм можно разобрать до винтика, узнать, как он устроен, определить места, где конструкция наиболее уязвима. Годы и годы он изучал эти шестеренки и валы, то ускоряя их вращение, то замедляя, докладывая центру о своих результатах. И оставался здесь, потому что ни один агент не смог бы достигнуть тех же успехов. Только немец Штольц сумел проникнуть так глубоко в систему, он, агент Ментор, стал для центра незаменимым. Сожалел ли он об этом? Георгий Иванович порой и сам не мог ответить на этот вопрос. Одно знал точно: винтиком в механизме он не стал! Еще не стал. Пусть даже сумел убедить в этом недоверчивого рейхсфюрера, вжился в роль, но продолжал играть. Наверное, единственный профессиональный актер в этом любительском театре русских недогерманцев.

Глава 5
Кюхен, киндер, кирхе

Станция Пушкинская – самая ухоженная из транспортного узла Рейха – использовалась исключительно как жилой сектор государства. На сером полу стояло множество палаток и грубо сколоченных домиков, которые прижимались к белым – обложенным под мрамор плиткой – квадратным столбам, ютились в арочных проходах на перроны, почти полностью загромождая их собой. Под закопченным, некогда побеленным потолком тускло горели несколько лампочек накаливания, погружая станцию в полумрак. Открытый огонь на станции был запрещен, поэтому в самом дальнем ее конце стояла небольшая чугунная печь, на которой все желающие могли разогреть пищу, вскипятить воду для чая или просто посидеть погреться. Дым из печной трубы со свистом засасывался в зарешеченное отверстие вентиляции, за которым был слышен гул вентиляторов. Станция оставляла очень приятное впечатление. Кругом было чисто, и аккуратные ряды палаток и домиков подчеркивали, что люди здесь живут долго и никуда уходить не собираются. Обычная станция, может, чрезмерно чистая и ухоженная и слишком тихая для жилой, да люди ходят будто боятся, что их услышат: осторожно, бесшумно, как тени, скользят по станции. Сделают свои дела и быстро ныряют в свою палатку, не желая лишний раз обратить на себя внимание. Зато порядок кругом.

Уже через пятнадцать минут после того, как Катарину увел человек из аналитического отдела разведки, в жилом секторе станции Пушкинская появилась группа людей в черной униформе, возглавляемая толстым человеком с круглым лицом. Комендантша общежития стояла рядом с ним и заговорщицки шептала тому что-то на ушко, указывая на пустую палатку Гордеевых. Тучный мужчина, на животе которого даже униформа не сходилась, кивал с серьезным видом, зыркая маленькими и умными глазками на заплывшем жиром красном лице по сторонам, после чего распорядился двум своим сопровождающим обыскать палатку.

Один из подручных, худой, как палка, с остреньким личиком, похожим на крысиную мордочку, «нырнул» за полог и деловито осмотрелся. Быстрыми движениями ощупал вещи, проворно осмотрел скудную обстановку, не забыв заглянуть в кастрюльку с супом. Несколько секунд принюхивался, после чего, макнув палец в варево, облизал его и застыл, словно анализируя молекулярный состав неизвестного отвара. Хмыкнув, он закрыл кастрюлю крышкой и принялся исследовать матрасы, лежавшие на полу. Так ничего и не обнаружив, он вернулся к столу и, выудив из сапога ложку, размашисто зачерпнул прямо из кастрюльки самую гущу с черными наваристыми грибами. Запихав целую ложку в рот, он блаженно закатил глаза, но, будто бы опомнившись, вытер ее о лежащее на постели одеяло и выскочил из палатки.

– Ну, что так долго? – толстый начальник аж притоптывал от нетерпения. – Нашел что?

– Нет, шеф, – крысомордый с сожалением посмотрел на кастрюльку, оставшуюся на столе внутри палатки. – Чисто все.

Начальник отдела безопасности, гауляйтер[1] станции Чеховская Тарас Михайлович Банный скептически хмыкнул и одернул расстегнутый черный китель, из-под которого выпирало пузо в черной рубашке. Он сам лично решил поприсутствовать при обыске, как только услышал, что девчонку увели в отдел разведки, а брат ее исчез из Рейха при невыясненных обстоятельствах. А когда до него еще дошла информация об инциденте в туннеле в сторону Полиса – мозаика сложилась. Он прямо всем нутром ощущал, что Штольц мутит какую-то свою игру, и как минимум хотел быть в курсе событий. В кои-то веки у него появилась возможность прищучить этого верткого и скользкого немца. Слишком он правильный, не подкопаться, как начальник местной СБ ни старался, он не нашел на Георгия Ивановича ни одного компромата. Весь опыт работы в аналоге гестапо говорил Банному, что так не бывает. А значит это только одно: Штольц что-то скрывает, причем настолько профессионально и искусно, что бросает вызов профессионализму его – Тараса Банного. И гауляйтер Чеховской Тарас Михайлович Банный должен знать, что именно. Он даже завел на начальника аналитического отдела разведки целое дело, которое хранил в личном сейфе и скрупулезно собирал в него все, что касалось Штольца. Результат получался до тошнотворности благоприятным. Благоприятным для начальника аналитического отдела. Хоть на Доску почета вешай его фотографию, будь такая в Рейхе. Но вот, наконец, такая зацепка. Появилась ниточка – Гордеевы. Ниточка, за которую можно потянуть и вытащить огромный комок темных дел Штольца. Правда, пока у Банного, кроме внутренней уверенности, что тут что-то нечисто, ничего не было. Но будет… он докопается… землю будет рыть, до самого ада докопается, как эти… червепоклонники на Тимирязевской. Он строго посмотрел на своих помощников и тихо произнес:

– Искать. Опросить всех жителей станции, друзей-подруг этих Гордеевых. По результату доложить.

Гауляйтер Банный повернулся и столкнулся нос к носу с высоким человеком в такой же черной форме. Секундное замешательство отразилось у него на лице, но Тарас быстро взял себя в руки и, широко улыбнувшись, вскинул руку в эсэсовском приветствии.

– Гауйляйтер Вольф, извините, что вот так вот вторгся в ваши владения, но неожиданные события требуют экстренных мер.

Вольф угрюмо посмотрел на коллегу по цеху. Его прямо подмывало наплевать на корпоративную этику и двинуть по этой улыбающейся роже, но он стерпел и хоть через несколько секунд, но поприветствовал Банного и пожал протянутую ему руку.

– Чем обязан, Тарас?

– Да, слыхал, у нас ЧП на Чеховской на блокпосту, так вот следы привели в твои владения. Ты уж не обижайся.

– Не обижаюсь, – Вольф покосился на гауляйтера соседней станции. Его прямо передергивало от западенского говора Банного. – Одно дело делаем. Так повторюсь – чем могу помочь?

– Да, мелочь. Гордевых твоих ищу. Не подскажешь?..

Вольф внимательно посмотрел, как подручные Банного быстро убрались со станции за спину своего шефа. Он терзался сомнениями: «Может, показать коллеге записку от штандартенфюрера…» Но еще раз взглянув на жирное, лоснящееся от пота лицо собеседника, лишь сухо произнес:

– К Штольцу обращайся, если смелый, – это его люди… Хайль! – он поприветствовал собеседника, как бы обозначая конец беседы.

Банный понимающе закивал головой, но взгляд его был злой. «Опять не успел. Штольц, паскуда, опять опередил его на шаг». Он развернулся в сторону эскалатора, ведущего к переходу в его вотчину, и тяжелой походкой, громко отдуваясь, стал спускаться. Не оборачиваясь, уже снизу, он крикнул за спину:

– Еве привет.

***

Где он оказался? Почему? Темнота, страх, учащенный пульс, который колотится боевыми барабанами в ушах, потом бегство. Инстинктивное, неосмысленное. Человек, преследующий его… И огонь, поглотивший обоих, холодный, не обжигающий, но после него он не ощущал себя во плоти, только разум и остался. Разум ли, может, душа. Какое-то точечное существование, частичное. Отделенное от всего. От чего? Туман непреодолимой стеной кружился вокруг, не позволяя оглядеться. Но за ним ощущались необозримые дали, заполненные, вероятно, той же неощутимой белой мглой, в которой пробегали радужные искры. Вечность или бесконечность? Время или пространство? Почему-то это казалось очень важным.

Зачем думать об этом? Он хотел только одного: вернуться назад. Катя… 545.

***

Комендант Вольф достал из шкафа потрепанный талмуд.

– Предъявите документы. Не смотрите на меня так, Шмольке, знаю, что брак вы еще не регистрировали, но порядок установлен такой. И барышня! Фройляйн!

Катерина, до сих пор никогда не переступавшая порога резиденции гауляйтера, с любопытством осматривалась, будто забыла, зачем пришла. Огромный, как ей показалось, кабинет Вольфа поражал. Почти все его пространство занимал большой дубовый стол. В углу стояло несколько стальных сейфов, на одном из которых даже сохранился литой барельеф орла, сидящего на венке с четерехлучевой свастикой, а всю стену за спиной хозяина кабинета занимали развешанные знамена Третьего рейха. Катя даже невольно залюбовалась убранством комнаты, похожей на исторический музей.

Слова Штольца, что брак окажется фиктивным, будто заставили и отнестись к нему слишком легкомысленно. Но Федор был настроен серьезнее, хоть отчего-то смущался в несколько раз больше невесты.

– Катя… – напомнил он о себе и взял девушку за руку для убедительности.

– Катарина Гордеева, – представилась она коменданту, будто он и сам не знал.

– Год рождения у вас точно какой? Паспорта я вам еще не выписывал точно, не забыл бы, на склероз как-то не жалуюсь пока, – застыл в ожидании Вольф.

И полез искать новую «амбарную книгу», еще более древнюю и пыльную, куда заносились записи о рождении. Возраст Катерины он, разумеется, знал, но инструкция требовала проверить. До и новую пометку сделать из-за изменения семейного положения. «Неожиданно они как-то… Наверняка Штольц что-нибудь крутит. А эти два юных дарования лишь пешки в его игре». Но азартные игры аппаратчиков СС его не касались.

– Любовь с первого взгляда? – осведомился он, листая книгу записей новорожденных. Записей было много, что представляло предмет особой гордости для Рейха. Чистоплотность и, конечно, постоянный надзор за нравственностью жителей, хорошая медицина и стараниями сталкеров добытые медикаменты сильно повышали шансы семей обзавестись здоровым потомством.

– Ну… – протянул Шмольке, бросая косые взгляды на девушку.

Та молча смотрела в пол, будто уже предоставила право решать все проблемы супругу. Впрочем, комендант не настаивал на ответе, захлопнул книгу и открыл новую. Тут Федору стало несколько тревожно… И он следил, не отрываясь, как рука Вольфа выписывает столь крутой поворот его судьбы!

– Ну, как говорится: кюхен, киндер, кирхе, дети мои! – «Благословил» комендант обоих крепким рукопожатием. – Плодитесь и размножайтесь. Только не здесь, у меня и без вас дел по горло.

Он принялся убирать со стола лишнее, не обратив внимания, что странно рассеянная парочка вылетела из кабинета, даже не поцеловавшись.

– И что теперь делать? – смущенно спросил Федор, приведя новоиспеченную супругу в свою палатку.

Разумеется, он догадывался, что надо делать… Но вот сделать это прямо сейчас или даже через несколько дней не решался. Как-то быстро все получилось. Нелепо. Даже для парня. Но вопреки его опасениям, девушка, окинув взглядом запущенное холостяцкое жилье, не растерялась.

– Как что делать? Приводить это логово в порядок, и немедленно! Я в такой грязи жить не собираюсь. Сейчас же принеси воды.

Обрадованный, что его освободили от неловкости первого момента, Федор бегом унесся с ведрами в другой конец платформы. К его возвращению «логово» приобрело уже совсем кошмарный вид: новая хозяйка выгребла на середину кучу дырявых носков, порвала на тряпки еще совсем вроде не заношенную рубашку, связала в узел его постельное белье, переместив его в дальний угол. Пока парень с опаской думал, к чему бы это, Катерина уже передвинула шкаф, разгородив помещение на две половины. Кровать она оставила себе, видно, в качестве компенсации. Пришлось уступить.

– Кать…

– Принес? А ну, замачивай свои носки! Пальцем не прикоснусь! И как только у вас в рейхсканцелярии такое терпят?

Федор понял, что хотя бы его внешний вид теперь будет образцом для других офицеров, раз уж спокойной жизни пришел конец. А если девушка еще и умеет готовить… То уж как-нибудь примирится пока и с тем, что спать придется на полу чуть ли не на коврике.

***

Стук в дверь был настойчивым, скорее не просящим, а требующим открыть. Полковник Юшкевич оторвался от отчета, присланного с бандитской Кожуховской, и почесал стриженый висок, на котором красовалась татуировка двуглавого орла.

– Да, войдите.

В приоткрытую дверь протиснулся крепкий мужчина, впустив с собой гомон перехода между станциями Боровицкая и Арбатская. Он быстрым шагом прошел в кабинет начальника разведуправления.

– Беда у нас, товарищ полковник.

– Какая беда? Ментор на связь не вышел? Закладка пустая?.. Или есть более точная информация с Чеховской? Да не томи, Василий Андреевич, у меня уже фантазия иссякла на плохие новости!

– Хуже, шеф. – Мужчина устало опустился на стул напротив собеседника. – Группа вообще не прошла по туннелю к закладке.

Полковник непонимающе уставился на гонца, принесшего плохую весть.

– Хуже? Куда уже хуже?.. Обвал?

– Нет, шеф, все гораздо необъяснимей. Прямо в середине перегона, ну, там, где застрял поезд, какая-то пелена… Она не подпускает к себе. Ребята говорят, что их необъяснимый ужас охватывает. Один оперативник набрался мужества и коснулся этой дряни. Так его так шандарахнуло…

– Током?

– А черт его знает чем. Вон, только в медчасти в себя и пришел. Короче, закрыт проход, – мужчина безнадежно развел руки.

– Черт побери! – Юшкевич в сердцах смахнул со стола лежавшие листы доклада, который он только что читал. – Значит, Ментор теперь без связи?

– Мы задействовали резервный канал, но он ненадежный… да и медленный. В общем, все теперь зависит от Ментора. Я думаю, что Штольц опытный резидент, найдет выход.

– Только на это и надеюсь… больше ничего не остается. Знаешь что? Сходи, поговори со Стариком. Он мужик с головой и все ходы-выходы знает в метро, может, что присоветует? – Полковник, кряхтя, нагнулся, собирая рассыпанные по всему кабинету листочки.

Старика майор нашел где тому и положено было находиться – в сталкерской школе. Небольшое помещение вмещало в себя класс с импровизированной школьной доской, которой служила одна из стен, тренажерный зал и казарму, включая двухъярусные сетчатые кровати. Ученики вскочили из-за парт, как только в класс зашел старший офицер, и замерли по стойке смирно. Старик, стоявший к ним спиной возле доски и что-то писавшей мелом, которым служил кусочек белого кирпича, повернулся на звук изуродованной стороной лица. Развороченная глазница явила незакрывающийся, но удивительно живой глаз, а разорванная и криво зажившая правая щека с саркастически искаженным углом рта внушали Василию Андреевичу иллюзию, что Старик сейчас разразится жуткой бранью, недовольный вмешательством в педагогический процесс.

– Майор Иванов… – Старик повернулся лицом. Левая неповрежденная половина лица преподавателя была неожиданно молодая. Глаз искрился озорными искорками.

– Вольно!

– Вольно, – повторил команду учитель. И, показав стальным протезом левой руки на «доску», на которой «мелом» была нарисована запутанная схема, произнес: – Даю вам пять минут на изучение.

Майор и Старик отошли к тренажерам.

– Как тебе новая выпускная группа?

– Хорошие ребята, старательные. – Старик улыбнулся одной половиной лица. – Только им не говори. Это пока большая тайна. Чем меньше они об этом будут знать, тем больше шансов вернуться домой.

Иванов понимающе кивнул:

– Много с последнего выпускного…

– Двое. – Старик неопределенно махнул своей железной клешней. – Никогда к этому не привыкну. Учишь, учишь. А потом бац… и тишина. Просто не вернулись. И где ошибся, чему не научил – уже не определить. – Он замолчал, но потом, что-то вспомнив, просиял: – Но зато один гнездо стрекозоидов нашел и уничтожил.

– Один?!

– Сам в шоке. Я помню, мы с Котовским пол-отряда положили, чтобы подобное гнездо выжечь. А тут… с одним автоматом… Повезло парню. Имя себе даже заслужил. Теперь Энтомологом кличут. Но ты же не за этим пришел?

Он жестом попросил открывшего, было, рот майора подождать и громко произнес:

– Дежурный, стереть схему с доски.

Молодой крепкий парень, сидевший за крайней партой, взял ведро с водой и жесткой мешковиной, с усердием, стал оттирать неподатливый кирпич с бетонной стены. Как только белые полоски исчезли, Старик критически осмотрел результат помывки и произнес:

– Воспроизвести схему восточных туннелей Курской. Десять минут. Время пошло.

– Сурово ты с ними.

– Им в пользу. Так что привело?

– Да, собственно, то, в чем ты специалист. Про аномалию в переходе на Чеховскую слышал? Вот надо как-то обойти ее.

Старик присел на скамейку тренажера и задумался.

– Обойти-то не сложно, но это смотря куда вы попасть хотите. Почти все коммуникации ведут от станций Рейха, а, как я понимаю, вам туда надо.

– Надо… Ой, как надо! Горим.

– Есть там один лаз… С Филевской линии. Но…

– Я так и знал, что будет «но».

– А как ты хотел? Филевская линия одно сплошное «но». И сам без нужды не полезу, и вам посоветую только, как крайний вариант.

– Ладно, рисуй свое «но». – Майор протянул Старику блокнот с карандашом, и тот уверенными штрихами расписал целую страницу схемы, в которой Василий Андреевич запутался уже через несколько секунд изучения. Поблагодарив преподавателя, он вышел из помещения сталкерской школы, услышав за спиной зычный голос старика:

– Всем сдать листки… Курсант, поторапливайся. Я и так вам дал лишних двадцать секунд, от библиотекаря вы такой щедрости не дождетесь.

Глава 6
Великие диктаторы

Как-то так исторически сложилось, что столицей Четвертого рейха стала станция Чеховская. Административные центры были распределены равномерно, и на каждой станции сидел комендант-гауляйтер, которому подчинялась местная служба безопасности, но верхушка осела именно на Чеховской. Наверное, это произошло ввиду самого глубокого залегания этой станции. Верхушка осознанно тянулась к безопасности, пытаясь зарыться поглубже в недра земли, подальше от ада, вышедшего на поверхность. Теперь тут – в этом месте – на глубине шестидесяти с лишним метров находилось черное сердце режима – его рейхсканцелярия. Почему черное? Да потому, что фюрером в последнее время был Марк Чёрный, а старший брат его Сергей значился начальником службы безопасности. У них было все черное: от формы и мыслей до фамилии. Теперь они, конечно, звучали по-другому – Шварцы, довольные общей модой на все немецкое.

А когда-то братья входили в небольшую группировку неонацистов-скинхедов в столице: младший Марк – мозгами, а старший, при нем – мощным кулаком.

Как это произошло? Как вообще появилось фашистское государство на станциях Московского метрополитена имени В. И. Ленина? Эти вопросы всегда интересовали Георгия Ивановича, и, покопавшись в «государственных архивах» Рейха, он выяснил, что, как всегда, на бытие повлиял его величество случай. В момент катастрофы на излюбленном всеми москвичами месте несогласия – площади Пушкина – прямо под ногами у взирающего на все это безобразие Александра Сергеевича проходил несанкционированный митинг неонационалистов. Добропорядочные граждане старались обходить стороной шумных и агрессивных крепких бритоголовых молодых людей, поэтому, когда прозвучал сигнал тревоги, конкурентов по спасению у них было не много, и все довольно организованно спустились на станцию Тверская, где впоследствии и осели, составив костяк будущего фашистского государства.

Стоит отметить, что, когда в первые годы во всем метро царили хаос и анархия, на пересадочном узле, который захватили неонацисты, поддерживался порядок и дисциплина. Заслуга в этом целиком и полностью принадлежала руководителям будущего Четвертого рейха. Поэтому одними из первых станций, на которых воцарилась государственность в понимании Марка, были «родные» станции.

С детства Марк засиживался за книжками, и в то время, когда старший пропадал в качалках, он штудировал «Майн кампф», зачитывая до дыр сшитые листочки, скачанные из Интернета. И когда Сергей буквально насильно приволок своего «хилого» братца в тренировочный зал, Марк сразу смекнул, чего не хватает этим горам мускулов – не хватает идеи и руководства. Идея – вот она, а руководство… он возьмет на себя эту тяжкую ношу и поведет за собой. Ведь смог же когда-то никому не известный художник повести за собой великий народ, а он чем хуже?

Двадцать лет он пробивался на этот «верест. Шел по трупам, как в прямом, так и в переносном смысле, и вот мечта сбылась – теперь он лидер. Фюрер народов. Да, в официальном руководстве до этого момента он не был, вначале предпочитал быть серой мышью – винтиком механизма, затем важной составляющей этой государственной машины, потом серым кардиналом и управлять с помощью множества «кукол». Очень умный ход – в течение становления фашистского государства и укрепления власти гнев противников был направлен именно на ничего не понимающую куклу, а кукловода никто не трогал, а иногда даже и не замечали. Сколько их было – Марк и не считал. Зачем ему заморачиваться на таких мелочах? Кого-то убрали противники, кого-то он убрал сам, посчитав, что ставленник слишком многого хочет, но теперь пришло время, и он сам вознесся до Великого фюрера избранного народа, не деля ни с кем власть. Он смог возглавить свой собственный Рейх, возводя его с самых низов, и тот существует дольше, чем государство его кумира Адольфа Гитлера. Не означает ли это, что он более велик? Есть цель – общество, где избранные не боятся показать свое лицо. Именно потому, что они избранные. И плевать, что плебеи их обзывают нелюдями. Избранные – это почти что боги – они могут себе это позволить. Общество, где можно не притворяться, не играть в человеколюбие, которое в действительности никому не нужно. Это все закончилось, стерто с лица земли, как лишнее и напускное, теперь выживают сильнейшие. И они собрались здесь. Пришли раньше и идут до сих пор по его зову.

Именно так Марк и считал. Это было его личной манией. Страдают ли тираны манией величия? Нет!!! Как может страдать самый умный и прозорливый человек в человечестве? Пускай даже если для этого от человечества должны остаться лишь жалкие огрызки. Он был полностью доволен собой и своей ролью в истории, пускай и маленького, но человечества. А брат теперь по его протекции заправлял всеми силовыми структурами. У Сергея было все, на что только хватало скудной фантазии, и он не помышлял о большем. Более того, он лично удавил бы любого, кто оспорил бы власть у его младшего братца, потому что понимал, что сам эту ношу никогда не потянет, и если Марк потеряет власть, то брат потеряет абсолютно все.

Прошедшие годы превратили их из амбициозных юнцов в зрелых, знающих себе цену мужей. Очищенный от экспонатов музей военной истории одел их в черную эсэсовскую форму, а над столом красовался орел на венке со свастикой, только свастика теперь была трехлучевая, согласно количеству станций. Марк понял одну простую истину. Только страх может держать порядок. Орднунг превыше всего! Да, страх… страх перед наказанием, страх перед смертью, страх перед ним. Ужас несет порядок, порядок дает спокойствие, спокойствие – приносит прибыль. В этом вопросе нельзя перегнуть палку. Чем больше страха, тем больше порядка. Чтобы все боялись, лучше демонстративно порезать на лоскутки невиновного, чтобы потом не уничтожать сотни потерявших страх. Марк с этими мыслями ощущал себя благодетелем человечества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гауйляйтер – партийный лидер, в Четвертом рейхе занимает практически должность коменданта станции, возглавляя местную службу безопасности.

Вернуться