Кузя, Мишка, Верочка… и другие ничейные дети
Татьяна Губина

Художник Олег Майоров

© Татьяна Губина, 2018

ISBN 978-5-4493-6652-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Детский дом без детей»,
или предисловие автора

Психологом Службы по устройству детей в семью я стала совершенно случайно. То есть психологом-то я стала не случайно, а вполне целенаправленно. А потом жизнь привела меня в необычный детский дом. Детский дом «без детей». Нет, дети там были. Но они оставались в этом доме недолго – до того момента как им найдут новую семью. Такая у всех нас в этом доме была работа – найти каждому ребенку-сироте новую семью.

Тема детских домов вползала в мою жизнь медленно, но уверенно. Думать об этом было страшно. Не думать – не получалось. Какие-то фильмы, строчки в книгах. Газетные и журнальные статьи. Телепередачи. Как же они живут там, за заборами, эти дети? Надо к ним идти, надо делать хоть что-то. Как бы об этом не думать… Не получается, стучит в сердце, хватает холодной рукой за полу пальто – иди, иди сюда, все равно придешь…

Подруга сказала: «А я работала в детском доме, два месяца». Подруга была резкой, артистичной, и всегда производила впечатление человека, который знает, чего хочет. «А зачем ты пошла туда работать?» – «Не знаю. Просто я всегда считала, что должна это сделать». Рассказала, как это было. Пришла устраиваться на работу, директор спросила ее: «Зачем Вам это надо?» Ответила, что очень хочет. Директор сказала, что к ней таких много приходило, никто не остается, пусть пообещает, что хотя бы два месяца проработает. Подруга обещала. Работала нянечкой с малышами. «Почему тебя воспитателем не взяли, ты же психолог?» – «Я воспитателем не решилась, я же ненадолго». Два месяца мыла попы, одевала-раздевала, наливала суп в тарелки, мыла посуду. «А как дети?» «Я детей не видела, – сказала подруга, – я только попы видела. И грязную посуду. У меня никогда в жизни не было такой тяжелой работы».

Подругина история застряла, как заноза. Я знала, что, рано или поздно, придется идти туда самой. Ну что ж, теперь, по крайней мере, знаю, как это бывает. Два-то месяца по-любому выдержу. Детский дом мучил кошмаром. Длинный коридор, крашеный тусклой темной краской. Тихие дети, глядящие исподлобья. Ветхая одежда, худые ручонки. Шепот: «Не уходи». Детский дом, которого я никогда не видела. Я бы пошла к вам, дети. Только я ведь потом не смогу уйти. Как же мне быть? Все откладывала, откладывала…

Прошло два года. И я поняла – или сейчас, или нечего морочить самой себе голову. Решение было принято, и пора было приступать к конкретным действиям. Я всерьез прощалась со своей старой жизнью. Тогда мне казалось, что той жизни, что была прежде, больше уже никогда не будет.

Как же мне приступить к делу? Я понимала, что вряд ли смогу прийти просто так в детский дом и выразить желание быть нянечкой. На крайний случай – да, но вообще-то не хотелось, как-то не по мне. Может быть, воспитателем? Да, но какой из меня воспитатель. Перебирая возможные варианты, вдруг вспомнила, что вообще-то я – психолог. Почему-то раньше профессия психолога у меня никак не связывалась с работой в детском доме. Ну что ж, психолог, так психолог. Возможно, в детских домах нужны психологи. Во всяком случае, мне ничто не мешает позвонить и спросить.

Найдя в интернете список московских детских домов, начала обзвон. «Здравствуйте, вам психолог не нужен?» «Психолог?» – голос на том конце был молодой и радостный. Голос вселял надежду. Может быть там, в этих детских домах, не такие уж темные коридоры? И дети, которые слышат такие молодые добрые голоса, не такие уж испуганные? Голос попросил подождать и звонко крикнул кому-то: «Ты не знаешь, у нас ставка психолога не освободилась?» В трубку мне вежливо сказали: «Сейчас вакансий нет, попробуйте позвонить в начале лета». Я повесила трубку, пребывая почти что в эйфории. Ставка, вакансия – знакомые человеческие слова. Так может быть, это просто работа? Там, по ту сторону телефонного звонка, не было кошмаров и тусклой краски. Там была вакансия, которая освободится к лету. И – да, в детских домах нужны психологи.

Воодушевленная, я набрала следующий номер. «Психолог? – голос был пожилой, интонации немного подозрительные, – а какой у вас опыт?» Бодро отбарабанив свое резюме, я выразила всяческую готовность осваивать новые для себя области знаний и повышать квалификацию. «Вообще-то у меня есть психолог, – я поняла, что разговариваю с директором, – но я давно собираюсь ее уволить. Возможно, я возьму вас на ее место».

Устройство на работу в детский дом входило в разумное русло. Страх исчез, былые кошмары и пугающие видения растворялись в лучах реальности. Я набрала еще один номер.

– Так и так, – начала я уже ставшую привычной речь, – хотелось бы поговорить о вакансии». Голос на том конце звался Надежда Петровной. Это я выяснила у вахтера, который соединил меня с тем, «с кем нужно разговаривать».

– Вы ведь со взрослыми работали, – ласково сказала та.

– Да, я работала только со взрослыми, но я очень, очень хочу работать с детьми! – я вспомнила, как на четвертом курсе проходила практику по возрастной психологии, и решила записать ее себе в актив, – я могу с детьми!

– Знаете, что я вам скажу, – собеседница продолжала все так же ласково и спокойно, – вам, с вашим опытом, надо работать со взрослыми.

У меня упало сердце. Мне отказывают! А ведь у них точно есть вакансия психолога! Я решила быть упорной.

– Надежда Петровна, понимаете, я готова учиться. Я действительно решила работать в детском доме. Позвольте мне начать работать с детьми, я быстро учусь, я ответственная и добросовестная.

– Вам надо попробовать работать со взрослыми

Я уже была готова повесить трубку. Ну что ж поделаешь! Почему-то мне было особенно жалко, что меня не берут именно в этот детский дом. Третий, в который я дозвонилась. Чем-то они меня успели зацепить. Открыв рот, чтобы сказать «спасибо, до свидания», я вдруг остановилась. Что-то было не так. Слишком настойчиво эта Надежда Петровна повторяла слова про «взрослых». Многовато для вежливого отказа. Я не могла ухватить, в чем тут дело, но на всякий случай спросила:

– Надежда Петровна, а когда вы говорите про взрослых, вы что-то конкретное имеете в виду?

– Ну наконец-то, дошло, – ее голос потеплел, нарочитая ласковость исчезла, тон стал почти ворчливым, и я поняла, что произошло что-то хорошее, – я уж было решила, что безнадежно.

Оказалось, что в этом детском доме нужен психолог, чтобы работать со взрослыми людьми. «С персоналом?» – спросила я. «Не совсем, – ответила она, – нужно работать с патронатными воспитателями. Когда вы сможете к нам подъехать?»

Потом, вспоминая тот разговор, я подумала, что ситуация поначалу действительно была безнадежной. Ну не могла я предположить, что в детском доме нужен психолог, который работает со взрослыми людьми. Который умеет вести тренинги. Такой, как я. Так не бывает.

Слово «патронатные» я тогда не расслышала. На следующий день, в разговоре с директором, Марией Феликсовной, я это слово расслышала, но не поняла. Хотя она мне пыталась объяснить. Но это было не важно, я знала, что обязательно все пойму и во всем разберусь. Когда я сидела в овальном светлом коридоре и ждала разговора с директором, я поймала себя на странной мысли. Мысль была о том, что я должна была прийти работать именно сюда – в этот ладный домик с черепичной крышей. Меня тут ждали. А я все тянула, и тянула, и мучилась никому не нужными кошмарами…

Меня взяли на работу психологом Службы по устройству детей в семью детского дома номер девятнадцать. Следующие пятнадцать лет моей жизни я проработала с приемными семьями. Порой вспоминала, что хотела – два месяца, и улыбалась. Или усмехалась. Или материлась. Уходила. Потом возвращалась. Годы работы… Сотни семей, которые хотят взять ребенка. Сотни детей, у которых нет родителей. И – радость: для ребенка нашлась семья! Такая вот работа – искать семьи для детдомовских детей.

Директор детского дома, Мария Феликсовна Терновская, физик по образованию, тоже стала директором детского дома случайно. То есть, не совсем случайно. Просто она жила и никак не могла смириться с тем, что столько сирот живет за заборами, и нету у них близких людей, нет семьи. И она решила бросить физику, получила специальное образование и стала создавать патронат. Она создала этот детский дом с нуля – такой специальный детский дом – патронатный, один из первых в Москве, где дети жили не подолгу, и уходили оттуда в новую семью. Проект «Наша семья».

Каждый наш ребенок находил семью. Малыши, и школьники, и даже подростки. И каждая семья была «счастлива по-своему». Иногда такие «повороты» случались, что просто сердце замирало – ну надо же, ну как же это… и ведь справились, пережили. А потом появилась мысль, что надо об этом рассказывать. Так и были написаны эти истории. Все истории основаны на реальных событиях, но это не биографии. В этом предисловии (и только здесь) упоминаются реальные имена.

Это 3-е издание книги.

Книга была написана в 2009 г., впервые издана в 2011 г.

Татьяна Губина,

Москва, 2018 г.

История 1
Музыкальный Кузя

Жил-был мальчик Кузя. Вообще-то он не Кузя… Но как-то его назвать надо. Родился он в прекрасной, глубоко интеллигентной московской семье. Так случилось, что на его маму вскоре после родов накатила депрессия. Самая настоящая депрессия, когда человек ничего делать не может, а может только лежать на диване. Правда, она еще могла разговаривать по телефону, что и делала целыми днями и, вероятно, долгими зимними вечерами. Ребенок ползал где-то рядом и маму не беспокоил.

Еще в семье была бабушка – прекрасная, образованная женщина. Больше всего на свете она любила музыку, которую и преподавала в… скажем так, в некотором высшем музыкальном учебном заведении. Ребенком ей заниматься было абсолютно некогда, поскольку музыка, как известно, забирает человека целиком. С Кузей никто особо не разговаривал, что вполне объяснимо – о чем можно разговаривать с маленьким мальчиком, ползающим по квартире? Он так и привык к своим пяти годам – не разговаривать. Судя по тому, что ребенок рос здоровеньким, его как-то кормили. Иногда, наверное, мыли. Соседи забеспокоились, когда неприкаянный молчаливый Кузя начал бить соседские окна. Наверное, они красиво и мелодично звенели, когда разбивались.

Идею, что Кузю могут забрать из семьи, поскольку отсутствие ухода и присмотра угрожает здоровью и жизни ребенка, бабушка встретила с энтузиазмом.

Мама не возражала. На попытки обратить маму и бабушку «лицом» к своей кровиночке, и та, и другая отвечали недоуменным возмущением. «Я же ничего не могу, – говорила мама, – я болею». «Я преподаю музыку студентам, – гордо провозглашала бабушка, – у меня нет времени вытирать ему сопли». Кузя оказался в нашем детском доме.

Сначала никто ничего не понимал. Физически хорошо развитый, веселый ребенок. На все живо реагирует, любопытный. Только не разговаривает. Хотя, очевидно, человеческую речь понимает. Вскорости Кузя заговорил. «Я Кузя, – радостно кричал он, – я – Кузя». Бабушка приходила его навещать. Мама не приходила, но по телефону давала рекомендации, как нужно растить ее ребенка. На консилиуме детского дома¹ приняли решение, что мальчика нужно побыстрее определять в патронатную семью.

Какую семью искать для Кузи? Желательно полную и активную. А главное – такую, которая примет Кузю со всеми его обстоятельствами – с мамой, которую он, конечно, помнит и забывать не собирается. С бабушкой, которая хочет с Кузей встречаться и, в силу своего возраста и характера, обязательно станет «поучать», как Кузю воспитывать. Бабушке сказали, что для Кузи ищут семью. Реакция бабушки несколько ошеломила даже закаленных социальных работников, которые всякое видели и слышали. «В этой вашей семье обязательно должен быть инструмент, – категорично заявила бабушка, – музыкальный. У ребенка хороший слух, ему нужно учиться музыке!»

Привыкшие ходить нелегкими путями сотрудники детского дома попытались «уцепиться за ниточку». «Конечно, ему надо заниматься музыкой, – покорно согласились с бабушкой социальные работники, – но ведь лучше вас никто с ним заниматься не будет. Вы бы из него такого музыканта сделали!». «Мне некогда, – бабушка была непреклонна, – а эту вашу семью я проконтролирую, как они с ребенком заниматься будут». Требования к уровню музыкального образования Кузи были, увы, далеко не единственными…

Семья для Кузи нашлась на удивление быстро. Они у меня тренинг проходили. Хорошая такая пара, хотя наперед никогда не знаешь, кто на что согласится. Иногда люди, которые, казалось, костьми готовы лечь за «счастье сирот во всем мире, вдруг начинают капризно «перебирать» детей, требуя «кого поумнее». А иногда – вроде боялись всего, сомневались, а потом раз – и такого сложного ребенка возьмут, а любят-то его как! С этой парой – ну просто повезло. Во-первых, они почему-то хотели ребенка такой вот национальности. Во-вторых, они сказали так: «Это нормально, что у ребенка из хорошей семьи много родственников. Мы готовы встречаться с его родственниками и делать все, чтобы его кровные связи не прерывались».

Кузя переехал в патронатную семью². Кровную маму его должны были ограничить в родительских правах. Новые Кузины родители видались с его бабушкой. Остались немножко в шоке, но оказались людьми с чувством юмора. «Вы, главное, нам скажите, на каком инструменте должен Кузя играть, – сохраняя серьезное выражение лица, спросила патронатная Кузина мама у его кровной бабушки, – мы готовы идти навстречу вашим пожеланиям». Бабушка долго думала. Результат раздумий не очень удивил: «Да мне, в общем-то, все равно», – сказала она, закрывая тему.

Постскриптум. Недавно встретила Кузину патронатную маму. Пришла в детский дом, а там они – Кузя у логопеда старается, а мама – в Службе сидит. Сидит она, значит, чай у нас пьет, Кузю поджидает. Водили, говорит, ребенка на концерт классической музыки. Во исполнение бабушкиных заветов. Хорошо, говорит, рядом пустой стул оказался. Кузя так и пропрыгал весь концерт по трем стульям. «И чего я его туда таскала, – говорила Кузина мама, – поставила бы дома три стула, он бы и прыгал». Сошлись на том, что отрицательный результат – тоже результат. Кстати, Кузина мама – женщина упорная и ответственная. «Маленький он еще, – сказала она в завершение музыкальной темы, – вот подрастет немного, будем музыке учить».

Еще постскриптум. Прошел год, а может два. Получаю я смс с поздравлениями на праздник, с подписью «Кузькина мать». Сначала я было не поняла, а потом сообразила, кто это может быть. Перезвонила, поговорили. Все у них хорошо, и Кузя растет богатырем, и папу с мамой любит, а с бабушкой музыкантшей встречаться вовсе не хочет. А насчет подписи под смс-кой… «Меня муж, как рассказ прочел, теперь так и называет – „Кузькина мать“», – сказала мне мама ребенка. Не кровная мама? Патронатная? – Настоящая…

История 2
Косолапый Мишка

Изначально он был отказником³. И не просто отказником, а с «отягчающими обстоятельствами». Рожденный от ВИЧ-инфицированной⁴ матери. В специальном родильном отделении, по специальной технологии принимают роды так, чтобы ребенок не заразился. Рождаются на свет здоровые детишки от больных мамочек. Отправляются жить в Дом ребенка. Усыновлять их не хотят – боятся. Чего боятся? Буковок, наверное. ВИЧ – страшные буквы. Ребенок здоров, но все равно – не по себе как-то…

Так Мишка оказался в нашем детском доме. Ха-а-ароший! Умный, шустрый. Даже слишком шустрый. Гиперактивный. Если вы не знаете, что такое гиперактивный ребенок, вам повезло. В новую семью Мишка попал почти сразу. Маленький, беленький мальчик, с тяжелой судьбой и большими, грустными голубыми глазами. Сердца молодой пары – Иры и Вовы – дрогнули и растаяли. Мишка уехал жить домой – к маме с папой и бабушкой.

Ира училась, Вова работал. Бабушка, предполагалось, будет воспитывать ново-обретенного внука. Ребенок метался по квартире. Бабушка металась вслед за ним, сжимая в кулаке флакон с валокордином.

Ира и Вова, конечно, проходили подготовку к принятию ребенка в семью. Они знали, что у гиперактивного ребенка период адаптации проходит очень тяжело. Что кому-нибудь из родителей на это время рекомендуется взять отпуск. Хотя бы месяца на два-три. Чтобы ребенок привык и постепенно успокоился. Чтобы быть с ним рядом все время. Ира и Вова были молодыми оптимистами. Они все знали, но решили, что «проскочат». Да и бабушка тут, рядом.

Бабушка не считала, что она «проскочит». Под бабушкины причитания о том, что «взяли ненормального», Ира бросила учебу. Ну, не совсем бросила, а оформила академический отпуск. Теперь она круглосуточно была при Мишке. Нервы сдавали. Бабушка «подливала масла в огонь». В детский сад Мишку не брали. Возиться с «косолапым» расторможенным мальчишкой? «Рабочий день» Иры заканчивался истерикой и скандалом с бабушкой. Мишка зверел и крушил все вокруг. Вова приходил с работы, как мог, успокаивал Иру, разбирался с бабушкой, играл с Мишкой, если тот еще не спал.

Страсти накалялись. Ира приезжала с Мишкой в детский дом – к специалистам. В надежде, что помогут. Детский психолог работала с Мишкой, «взрослый» психолог работала с Ирой. Вова тоже приезжал, если мог. Ира стала поговаривать о том, что она больше не выдержит, что ребенка нужно отдать обратно в детский дом. Так однажды и произошло. Ира привезла Мишку и уехала.

Ситуация, когда ребенка отдают обратно из принимающей семьи в детский дом – это страшная ситуация. Сказать, что всем плохо – это ничего не сказать. Всем очень плохо. Ира отказывалась говорить по телефону. Вова приезжал в детский дом. Замученный, раздавленный ситуацией мужик. Он хотел, чтобы Мишка жил с ним. Он считал его своим сыном. Но он не мог бросить работу и сидеть с Мишкой.

Когда открывалась дверь на детский этаж, Мишка поворачивал голову и смотрел. Большие глаза, обведенные черными кругами. «Мама, – говорил он, – мама?». В это время в другую семью забирали девочку, Мишкину ровесницу. К девочке приходила новая мама. Мишка не выдерживал. Он стал агрессивным. Воспитатели не справлялись. Мишку положили на обследование в клинику. В психоневрологическую.

Пока Мишка был в клинике, пытались что-то сделать, в чем-то разобраться. Пытались встретиться с Ирой, беседовали с бабушкой. Ира отказалась забирать Мишку наотрез. Передала через бабушку. Пытались понять, где была сделана ошибка? Отдали Мишку в слишком молодую семью? В семью, которая переоценила свои силы? Отдали гиперактивного ребенка? Но есть много позитивных случаев – гиперактивность у детей постепенно сходит на нет. Не работали с бабушкой «до» принятия ребенка? Вот это, пожалуй, да. Готовить нужно обязательно и будущих родителей, и того, кто будет непосредственно воспитанием заниматься. На бабушку все это обрушилось, как лавина. А она-то – хотела «внучка». «Сиротку», которого и пожалеть можно, и поплакать вместе с ним. А чтобы он «на ушах стоял» – это уж нет, извините.

На следующий день Мишка должен был приехать из клиники. Подходящей семьи для него на примете не было. В детском доме его оставлять было нельзя. Выход был один – найти Мишке временную семью. Такую семью, которая может принять ребенка, не зная заранее, сколько он там пробудет – может, один день, а может – месяц. Семью, которая сможет принять ребенка сразу. И стать для него – временным убежищем. Чаще всего в таких ситуациях патронатный детский дом обращается к тем, кто уже давно и успешно воспитывает детей.

Как же искать такую семью? Да очень просто – сел на телефон, и обзваниваешь всех, кто в списке. Тех, кто прошел подготовку, и собрал документы, но ребенка еще «не нашел». Всех подряд. Двадцать пять раз скажут «нет», на двадцать шестой – согласятся. Была в детском доме одна сотрудница, социальный работник. Гений общения, иначе не скажешь. Как-то так у нее получалось – и поговорит с человеком, и ситуацию быстренько объяснит, и спросит так ненавязчиво – мол, не согласитесь ли. Спросит так, что людям и согласиться легко, и отказаться не стыдно, если они – не могут. Только вот с Мишкой что-то никак не везло. Кому ни звонили – никто не соглашался. А директор сказала – домой не пойдете, пока не найдете семью. Потому что Мишке в детский дом возвращаться ну никак нельзя.

Она была права. Пока Мишка был в больнице, он все маму ждал. Маму Иру. Любил он ее очень. И, как всякий любящий человек, не мог поверить в то, что его бросили. Он убедил себя в том, что из больницы поедет – к маме. Я думаю, папа тоже подошел бы. Как же тогда отправлять ребенка к чужим людям, спросите вы? К чужим, конечно, хуже, чем к маме. Только вот в детский дом – еще хуже. Полный крах. Смерть надежды. Разбитое сердце.

Была у нас одна семья в списке. Не патронатная. Они только что подготовку прошли, и ждали ребенка. «Ждали» – в смысле на патронат. Девочку. Два мальчика у них уже были – взрослые. «Только девочку, – говорила Надя, – Коля так девочку хочет». Коля – это ее муж. Девочку – так девочку. Никто и не спорит. Позвонили Наде так, на всякий случай. От безвыходности. А она взяла и согласилась.

– На неделю можно, – сказала Надя, – я сейчас приеду.

– А как же Коля? Он-то не будет против?

– Коля на работе, – отмахнулась Надя. – Да не будет он возражать.

Мишка поехал к Наде и Коле. Оформляя временное помещение в семью, мы как-то так невнятно бормотали, что, может быть, это займет и две недели – найти Мишке постоянную семью. Надя не возражала. На следующий день, придя на работу, я трясущейся рукой взяла телефонную трубку и набрала Надин номер.

– Ну как вы там?

– Нормально, а что? – Надя явно не ждала звонка так скоро.

– Да нет, ничего… Ночью не спали?

Последнее время Мишка очень плохо спал по ночам, просыпался, кричал, стонал во сне. Надю мы предупреждали. Но одно дело – выслушать это как информацию, и совсем другое – провести бессонную ночь с чужим ребенком.

– Спали, – протянула Надя. – Прекрасно, крепко спали, – в ее голосе звучала своего рода гордость.

– А Коля как?

– Коля – нормально. Ладно, нам гулять пора, – Надя со всей ответственностью приступила к выполнению новых обязанностей.

Через неделю Надя позвонила сама. «Знаете, – сказала она, – мы тут вот что подумали…» Сердце упало – ну вот, сейчас она нам все скажет – и про нас, и про ребенка нашего. «Мы хотим сказать, – продолжила Надя, – чтобы вы не торопились с этой новой семьей. Понимаете, – она явно занервничала, голос стал сбиваться, – Миша – очень сложный мальчик. С ним не каждый справится. А вдруг эти люди – ну, те, кого вы найдете – вдруг они не будут справляться. И тогда они начнут кричать на него, – Надя чуть не плакала, – его понять надо. Он очень непростой ребенок».

Мишка стал жить у Нади с Колей. Вспоминал ли он Иру? Конечно, вспоминал. «Моя мама – молодая и красивая, – говорил он Наде, – а ты – старая». Надя потихоньку плакала. Сыновья Нади отнеслись к Мишке вполне благосклонно. Впрочем, их это особо не касалось. Ну, завела себе мама еще детеныша – ну и на здоровье, если ей нравится. Младший сын, девятнадцатилетний, иногда с Мишкой гулял и играл. Старший говорил: «Привет!», и шел по своим делам. От них, в общем-то, ничего другого и не ждали.

Коля Мишку терпел. Спокойный, работящий мужчина, хорошей деревенской породы, относился к внезапно свалившемуся на его голову мальчишке как к прихоти жены. А жену он любил – ну, знаете, как мужчина может любить женщину. А женщина завела себе – вот Это. Коля покряхтывал и молчал. Честно играл с Мишкой. Спокойно переносил громоздящиеся посреди квартиры «крепости». Кроме того, не забывайте, что ребенок-то был – гиперактивный. Так что Коле было, что терпеть.

Надя время от времени позванивала в нашу Службу. С облегчением узнавала, что подходящая семья еще не нашлась. Иногда приходила к нам, прихватив Мишку и дежурный тортик. Жаловалась на трудности. На то, что Мишка всех обижает на детской площадке. Что с ними никто не хочет играть. Что другие мамы смотрят на нее косо. Что соседи Мишку не любят, что его отказались брать в детский сад, что Коля не очень-то доволен жизнью, что старшие сыновья отказались с Мишкой заниматься, что… Нажаловавшись всласть, отдохнув и расслабившись, получив «законную» порцию похвал, восхищений, поддержки, советов, напившись чая с тортиком, Надя поднималась. «Вы ищите ему семью, ищите. Только это должна быть очень хорошая семья», – строго говорила она и прощалась.

Однажды Надя позвонила и сказала: «Я устала…» Она действительно устала. Иногда Мишка все-таки не спал по ночам. Днем квартира превращалась в «игровую площадку». «Я забыла, когда делала настоящую уборку», – с грустью говорила аккуратистка Надя. Но больше всего она устала, конечно, от неодобрения. Ей казалось, что ее не одобряет «весь мир».

Сказать по правде, Надя была далеко не единственной приемной матерью, у которой возникали подобные чувства. Многие наши семьи жаловались, что очень трудно выдержать внезапно хлынувший ливень осуждений. В детском саду или в школе – ребенок ведь «не такой, как все». На детской площадке – никто не хочет играть «с этим». А «этот», обижаясь и хорохорясь, показывает всем в ответ «кузькину мать». Вот недавно, в магазине, куда мама с ребеночком заскочили по дороге купить хлеба. «Мальчик, ты чего так орешь?» – неодобрительно спрашивает усталая кассирша. «Дура», – небрежно бросает в ответ чадо, закаленное в детдомовских перепалках. И легонечко толкает стеллаж с консервными банками. Всякое бывает. У всех, конечно, по-разному.

Тяжелее всего Надя переносила неодобрение соседей. Тихая, немного робкая женщина, она была из тех, кто заранее готовит на лице улыбку и всегда пропустит вперед того, кто «торопится». «Черт знает что у вас там происходит», – шипел сосед снизу, встречаясь с Надей и Мишкой в лифте. Мишка видел, что маме плохо. Мишка понимал, что если маму обижают, ее надо защищать. Он не мог иначе. «Заткнись, урод», – сказал он очень определенно, и ткнул игрушечным автоматом в соседский живот. Соседская «вендетта» вступила в острую фазу.

Надо сказать, что все это время с Мишкой раз в неделю работал детский психолог. Как можно «работать» с пяти- шести- летним ребенком? Например, играя. Играя в обычные игрушки, развивая разные сюжеты, придумывая истории, которые как будто происходили «с игрушками». «Смотри, Миша, паровозик уезжает, а мотоцикл остается. Если бы он умел говорить, что бы он сказал паровозику?» – психолог Маша ползала по ковру вместе с Мишкой, катая маленькие машинки. Мишка молчал. «Пусть убирается. Пусть убирается, он мне не нужен. Я уеду, далеко-далеко, и там мне не будет никто нужен», – Мишка говорил ровно, глядя в угол. Руки безвольно висели вдоль тела. Он поднял к Маше лицо, залитое слезами. «А он когда-нибудь вернется?» – спросил он Машу. И заплакал – горько-горько. Впервые с тех пор, как мама Ира привезла его в детский дом.

Со «взрослой» частью семьи тоже нужно было работать. Как работать? Взаимодействовать. Консультировать. И все время помнить о том, что ситуация – не совсем обычная. Во-первых, семья оставалась в статусе «временной». Они что, не могли решить, что они хотят? – спросите вы. Не могли. Если бы им пришлось решать прямо тогда, если бы на них давили – или-или, то, скорее всего, они сказали бы «нет». И кому от этого было бы лучше? Во-вторых, Мишка действительно был не совсем здоровым ребенком. Гиперактивность – раз. Задержки в развитии – два. Тяжелая психическая травма после разрыва с мамой Ирой – три. Ну и плюс физическое здоровье – не так чтоб очень, мягко выражаясь. Короче говоря, Мишка был ребенком, которому не так то просто найти постоянную семью, усыновителей.

Было еще кое-что. Мишка ведь тоже не совсем «принял» Надю с Колей. Пожалуй, папу ему было даже проще принять. А вот маму Надю… А почему? Да потому, что не может человек так легко заменить в своей душе одну любовь на другую. Это, как раз, – признак душевного здоровья. Миша был в целом здоровым, сохранным мальчиком, и ему нужно было много времени, чтобы оправиться от потери. Он очень старался. Старался почувствовать, что есть мама и папа. И что у них в семье все хорошо и правильно.

Надя рассказывала: «Коля вообще сдержанный человек. Он очень меня любит, но у нас никогда такого не было, чтобы он меня, например, поцеловал среди бела дня. Или обнял. Тем более, если рядом кто-то есть. Даже если я его просто за руку брала, в гостях, например, он всегда руку отдергивал и сердился, что я так себя веду». Когда Мишка первый раз сказал: «Папа, обними маму», Надя испугалась. «Ну, сейчас Коля ему задаст», – подумала она. «Ну давай же, папа, – Мишка был уверен, что делает все правильно, – давай, обними!» «Представляете, Коля подошел и обнял меня. Ну и Мишка тут подлез, втиснулся между нами, и мы так стояли», – Надины глаза сияли, когда она рассказывала. «Знаете, у нас вообще отношения с Колей изменились, – продолжала она. – Мишка нас учит. Учит любить», – добавила она, подумав.

И вот Надя устала. Конечно, она устала. Нужно было ей как-то помочь. Неужели отдадут Мишку? – такая мысль, конечно, приходила в голову. Хотя, надо сказать, в глубине души жила уверенность, что вряд ли. Но не можем же мы в патронатной службе работать, руководствуясь «глубиной своей души». Нужно было реагировать на то, что происходит в реальности. А в реальности – Надя и Коля откликнулись на нашу просьбу и приютили Мишку – на две недели. То, что они справляются с ним, воспитывают его уже несколько месяцев и готовы оставить его у себя на неопределенно долгий срок – за это мы должны сказать им огромное спасибо. А сейчас – надо помогать.

А как ребенку объяснить, что он отправится жить в другую семью, пусть ненадолго? На консилиуме детского дома решили, что Мишке можно предложить «съездить в гости к хорошим людям». Ездят же другие дети в гости – к родственникам, например. Надя встретила эту идею с энтузиазмом. Познакомилась с Мариной – нашей давней патронатной воспитательницей и мамой большого семейства, которая согласилась пригласить Мишку погостить на праздники. Младшие Маринины сыновья были приблизительно Мишкиного возраста. «Скучно ему у нас не будет», – сказала Марина и ушла, крепко взяв Мишку за руку. «Ну я побежала, – неуверенно проговорила Надя, – уборку надо делать, в парикмахерскую схожу…» Она смотрела на дверь, в которую вышли Мишка с Мариной. Казалось, она побежит вслед за ними.

Недели две меня не было. Придя на работу, я застала в курилке Марину.

– Как там Мишка? – спросила я, почему-то подумав, что он у Марины «загостился».

– Какой Мишка?

– Ну Мишка! Ты же его в гости брала, на выходные, и думали, может, он у тебя еще поживет…

– А, Мишка! Да он у меня тогда одну ночь переночевал, и все. Наутро его мамка приехала и забрала. Весь вечер мы с ней по телефону разговаривали – замучила меня звонками – что он там? да как он там? – Марина явно не придавала большого значения этому эпизоду из жизни своей семьи.

– Ну а как он тебе вообще? – может быть, она сама только полдня выдержала? Ребенок-то уж очень непростой. Может, он не спал там всю ночь? А вдруг он побил Марининых мальчишек?

– Как он мне? – Марина честно пыталась вспомнить, – Да не знаю, мальчишка как мальчишка… Аккуратный такой. Мои-то все вечно расшвыряют, а этот – собрал все вечером, сложил все аккуратно так, – Марина поглядела в окно, ее мысли явно ушли в сторону.

– Драк не было? – спросила я осторожненько.

– Драк? – В Марининых глазах блеснул огонек, она явно смутилась. «Ну вот, – подумала я, – все-таки он там „навалял“ кому-нибудь».

– Ну, мальчишки как начали… Ты ж знаешь.. Короче, мои там ему немножечко… Но только немножечко! Я уж рассказывала. Дети же! – Марине было неловко, что ее сыновья оказались такими «негостеприимными», – а он-то ничего, не обидчивый. Посидел немножко в углу, подулся, и пошел играть дальше, как ни в чем не бывало.

Удивительные дела! Мишка-то действительно стал меняться. По чуть-чуть, понемножку, каждый день в нем что-то успокаивалось, «выравнивалось». Угловатые движения сглаживались. Громкий, хриплый голос становился тише и мягче. Ему уже не так хотелось крушить все вокруг. Обычно так и происходит. Ребенок меняется каждый день. Совсем незаметно, «по миллиметру». Те, кто живет рядом с ним, этого не замечают. Это похоже на то, как ребенок растет. Вам кажется, что он такой же, как всегда. А бабушка, которая не видела внучка полгода, вдруг восклицает: «Как же ты вырос!», и вы вдруг понимаете, что ребенок-то – прибавил в росте несколько сантиметров.

Так и с детьми, что приходят в новую семью из детского дома озлобленными, «раздрызганными», «педагогически запущенными». Однажды семья со своим «кошмариком» приходит к нам, к людям, которые помнят, каким этот ребенок был несколько месяцев назад. «Как же Вася изменился!», – восклицают все вокруг, и немножко удивленные, но счастливые новые родители понимают: «А ведь действительно изменился!»

Мишку удалось устроить в детский сад. Удалось – это потому, что из предыдущего детского сада его выставили через несколько дней. «Мы не будем возиться с этим ребенком, – заявили в частном, дорогом детском садике, – ни за какие деньги». Ну что ж, они имели на это право. Детей-сирот обязаны брать в государственные детские сады без затруднений и без очереди. Проблем обычно не возникает, а если возникают, то их помогает решить социальный работник. Только вот есть, конечно, и другая сторона вопроса. Не каждый родитель будет настаивать на том, чтобы ребенка непременно взяли туда, куда его не хотят брать. «Они уже настроены против него, – говорят обычно родители, которые столкнулись с такой проблемой, – зачем же я буду отдавать туда ребенка. Обидят ведь».

В новом детском садике Мишка прижился. «Он неплохой мальчик, – говорили воспитатели, – кричит, конечно, и дерется иногда. Но его „переключить“ можно». То, что Мишка стал ходить в детский сад, вселяло надежду. Ребенку нужно, как говорят психологи, «социализироваться» – уметь ладить с окружающими, общаться, учиться дружить, ссориться и мириться. Маме нужно «вздохнуть» иногда – даже от самого любимого ребенка нужно иногда отдыхать. Ну и о школе нужно было думать заранее, что поделаешь. Конечно, у Мишки была так называемая ЗПР – задержка психического развития. Она бывает у большинства детей, живших в детском доме, перенесших стресс, психотравму. Задержка психо-моторного развития, психо-речевого развития и т. д. Задержка обычно со временем выравнивается. Как говорит мой любимый детский психолог Маша, всю свою жизнь посвятившая детям-сиротам, «все со временем проходит, именно поэтому называется „задержка“, а не „затычка“, например».

Была у Мишки еще парочка диагнозов. Сможет ли Мишка, со всем этим «букетом» диагнозов, учиться по обычной школьной программе – это был вопрос. Иногда ведь от хорошего обращения диагнозы как будто «рассасываются», оставаясь только на бумаге, в медицинской карте. Только вот заранее никогда не знаешь, как пойдет дело. Вот и радовались самой малости. Пошел в обычный детский сад – так, глядишь, и школу обычную осилит!

Жизнь семьи налаживалась. Надо сказать, что ситуация с Мишкиным семейным устройством была весьма неординарная. Иногда Надя заговаривала про «новую семью». Звучало это приблизительно так:

– Вы семью-то другую ищете?

– Ну… Мы об этом думаем. Пока, правда, не нашли. Вот сейчас новую группу тренинга набрали… Может быть, там кто-то будет.

– Я вот что скажу, – Надин голос звучал напряженно, она явно решилась сказать что-то важное, но неприятное, – вы семью ищите. Но я не уверена, что его отдам. Понимаете?

В общем-то, мы понимали. Надя любила Мишку. Она была к нему очень привязана. Она практически не могла с ним расстаться – даже собственные родственники, выражающие желание пригласить Мишку, не представлялись Наде достаточно «надежными». При этом она мучительно боялась будущего. Чего боялась? Прогнозы по поводу развития Мишки, его здоровья, как физического, так и психического, были весьма неоднозначны. Может быть, все «выправится». А может быть, в подростковом возрасте все, наоборот, обострится. А может, и не в подростковом. У Мишки бывали «хорошие» периоды, но бывали и «плохие».

В Надиной «нерешительности», конечно, играло роль и то, что изначально она не собиралась брать «тяжелого» ребенка. Не готовила себя к трудностям и испытаниям. Не настраивала себя и свою семью на то, что далеко не все будет гладко. Через наш детский дом прошло много семей, которые воспитывают и более сложных детей. Но они шли на это сознательно. У Нади же все получилось как бы «случайно». Надя понимала, что она может не выдержать. А больше всего она боялась, что не выдержит Коля.

Коля к Мишке относился снисходительно. Приняв его, как «прихоть» жены, он со временем привык, что в доме живет это не совсем понятное существо, шумное и не очень предсказуемое. Мужчина от природы спокойный и физически очень сильный, он легко справлялся с Мишкиными «всплесками». Но любить он его – не любил. Снисходительно принимал Мишкино восхищение. Вежливо терпел Мишкины «нежности». Когда «сынок» его «доставал», молча уходил в другую комнату. Мишка оставался для него чужаком.

Неизвестно, во что бы все это вылилось, да вот случилась в семье одна история. Неприятная – это мягко сказать. Однажды, когда Коле нужно было срочно куда-то ехать, его машина оказалась «запертой». Вдоль его жигулей аккуратно была припаркована соседская машина. Вплотную. Машина того самого соседа, которого Мишка когда-то «осадил» в лифте. Николай очень торопился. Он побежал звонить в дверь соседу. Дверь не открывали. Он пытался сдвинуть ту машину – она не сдвигалась. Коля кое-как забрался в свои жигули и попытался выехать. Раздался скрежет. «Соседа» он все-таки задел.

Расстроенный Николай выбрался наружу, и обнаружил рядом жену соседа. Женщина кричала. «Да пошла ты!» – не сдержался Коля, которому каждые две минуты названивали с работы. Дальше все развивалось, как по заранее заготовленному сценарию. Мгновенно приехал наряд милиции. Колю забрали в отделение. «Мы просто не понимали, что происходит, – рассказывала потом Надя, – у нас ведь как – человека убивают, а их не дождешься. А тут – машину поцарапал, выругался, и как понеслось!» «Нецензурная брань», «умышленная порча имущества» – на Николая завели уголовное дело. Соседи, последнее время уже привыкшие улыбаться Наде и похорошевшему Мишке, снова стали коситься. На работе к Колиной истории отнеслись с подозрением.

«Все к нему стали относиться, как к уголовнику какому-то, – говорила Надя, – чуть ли не шарахались от него». Конечно, не все так однозначно Колю осуждали. Кто-то верил, что он ни в чем не виноват. Но знаете, как в том анекдоте: «не то он украл, не то у него украли, но осадок остался». Как себя чувствовал Коля? Он никогда не говорил о своих чувствах – не было у крестьянского сына такой привычки. Можно только предполагать, что он чувствовал и о чем думал. Сильный, уверенный в себе мужчина, привыкший к тому, что окружающие его уважают. Сам ценящий в жизни и в людях честность, аккуратность и добропорядочность.

«Коля пришел домой, вечером, – вспоминала Надя, – на него было страшно смотреть. Для него это был – позор. Унижение. А этот шепот за спиной! Не будешь же к каждому подбегать и объяснять, что произошло на самом деле». Мишка Колю ждал. Впрочем, он ждал его каждый вечер, и этот раз для него ничем не отличался от других. «Папа, папочка пришел! – Мишка подбежал и, как всегда, со всего размаха уткнулся в Колю, – Папочка, пошли со мной. Папочка, я тебя ждал. Папочка, ты самый лучший. Я тебя люблю!» Понимал ли Мишка то, что происходит? Признавался ли Коле в любви горячее, чем всегда? Кто знает… «Знаете, – Надя говорила немного смущенно, – даже я ведь Колю немного осуждала. Нет, я его, конечно, поддерживала во всем. Но вот иногда мысли-то были – ну, мог бы и не ругаться, мог бы и „плюнуть“ на эту машину. А для Мишки всего этого просто не существовало. У него был – любимый папа. Папа, которого он любил – не смотря ни на что».

Я не буду рассказывать, что было дальше. Они так и живут… Мишка пошел в школу. В коррекционный класс, но его обещают перевести в обычный. Надя отдала его заниматься фигурным катанием. Через некоторое время его отчислили. «Почему?» – спросила я Надю. «Да не интересно ему эти кренделя выкручивать, – сказала Надя, ничуть не расстроенная, – ему надо так – по прямой».

История 3
«По-христиански»

– Не знаю, что делать. Дома-то он нас «папа-мама» называет, никаких проблем. А вот как на улицу выйдем.., – звонкий голос Арины звучал как-то недоуменно-весело, – Вчера видит – девочка идет, с бабушкой. Так он ей на всю улицу кричит: «Это не моя мама! Моя мама – Оля, я к ней скоро поеду!»

– И как Вам было, когда он кричал?

– Я сразу начинаю думать, что я не так делаю.

Ну что еще можно ожидать от ответственной Арины?

Арина и Саша – патронатные мама и папа маленького Дениса. Денис – отказник. Его кровная мама отказалась от него сразу же, в роддоме – мальчик родился с недоразвитием мочевыводящей системы. Что это значит? Это значит, что он ходит с трубочкой, выведенной наружу. Денискиной судьбой занимались хорошие люди из фонда «Отказники», они же и на наш детский дом вышли, чтобы найти Дениске новую семью. Патронатную.

Семья нашлась быстро. Когда мы предложили Арине и Саше взять Дениса, они думали недолго, но «сильно». Даже на богомолье ездили, чтобы дух укрепить и ответ правильный в душе найти. Нашли. Дениса они любят, и приняли его, как родного сына. Мальчишка он симпатичный, умный. Когда в одежде – трубочку не видно. Говорят, если сделать правильную операцию, то проблему можно решить. Правильные операции делают в Америке, и Оля старалась найти возможность отправить мальчика туда – та самая Оля из «Отказников», про которую и кричал Денис, что она его мама.

С Ариной мы подробно разговаривали на следующий день. На самом деле, большой беды нету в том, что ребенок, который всего два месяца живет в семье, не называет своих новых папу с мамой так, как «полагается». Причем независимо от того, усыновили ребенка, «опекли» или «упатронатили». Почему не называет? Ну как вам сказать… Не привык. Не понял. Не верит. Не разобрался пока, «кто кому Вася». Это нормально для периода адаптации. Что такое адаптация, понятно, да? Это когда все привыкают к новым условиям. Мысли другие. Чувства другие. Поведение другое. Телесные реакции, и те…

Поговорили мы с Ариной. Пять лет Дениске. За эти пять лет кого только в его жизни не было! Помнит он, например, «бабушку в красной кофте». Арина сказала, что, скорее всего, это была волонтер – сиделка, которую Дениске «Отказники» нашли. Но для малыша-то она – бабушкой осталась. «Потом она на меня обиделась, и больше не приходила», – рассказывал Денис маме Арине. Это он так решил, что «бабушка на него обиделась». А что еще может подумать маленький мальчик? Потом Оля была «главной мамой» в жизни Дениса. Он жил у нее какое-то время. Самые лучшие подарки получал от Оли. Впервые почувствовал себя дома – у Оли. Дочку ее полюбил. Была еще Наташа. Тоже одна из «мам». А потом уже Арина появилась.

«А сейчас, – сказала Арина, – Оля ищет Денискину кровную маму. Есть информация, что кровная мама – вполне благополучная женщина, с высшим образованием. У нее семья, двое детей. Говорят, отказалась от Дениски, потому что в роддоме уговорили оставить «ребенка-урода».

– И что же, есть вероятность, что кровная мама заберет Дениску себе? – спросила я Арину.

– Да, есть такая вероятность, – выдохнула Арина. На минутку показалось, что расплачется. Нет, не расплакалась. – Мы вот так сейчас и стараемся… По-христиански…

История 4
Сестрица Аленушка и братец Иванушка

– Там не просто грязно! Там вонь такая стоит, вы бы видели! – социальный работник Галя даже чуть подпрыгивала и взмахивала рукой, тщетно стараясь изобразить все «в звуках и красках».

– Галь, ну как можно вонь увидеть? – укоризненно поправила Люда, работающая с Галей бок о бок в нашем патронатном детском доме, в Службе, занимающейся неблагополучными семьями⁵ – но воняет там действительно…

– А дедушка вышел к нам – пьяный, еле на ногах держится. Голый весь.

– Как – голый? Ужас какой… Что, прямо голый вышел?

– Ну, не совсем голый. На нем повязка какая-то набедренная была. Посмотрел на нас, и ушел спать дальше. А комнаты нам бабушка показывала. Мебели почти нет, тряпки какие-то на полу. А стены чем-то таким испачканы… ну прям не знаю, чем.

Отчет о посещении социальными работниками кровной семьи детей Ивановых проходил как-то излишне эмоционально. Видимо, запах повлиял…

Дети Ивановы поступили в наш детских дом накануне. Прямо из семьи, от бабушки с дедушкой. Таких детей у нас в детском доме почти половина – тех, кто прямо из семьи… Еще вчера ребенок ночевал в своей не слишком чистой, но родной постельке. Смотрел на мир из своего окошка. А сегодня – казенный дом, изолятор.

Почему их забрали? Нет, никаких «душераздирающих» подробностей не было. Школа неоднократно жаловалась на то, что дети запущены. Плохо, грязно и не по сезону одеты. При очередном медосмотре обнаружили педикулез. Соседи при опросе подтвердили – да, пьют бабуля с дедулей, ох, пьют! Ну и разные другие обстоятельства учитывались органом опеки и попечительства.

Есть в нашем детском доме Служба «Кровная семья». Ну да, та самая, что посещала бабушку с дедушкой. У службы «Кровная семья» задачи какие? Вообще-то, строго говоря, их основная задача – помогать неблагополучным семьям. Делать что-то, чтобы вот этот вот ребенок не потерял своих не слишком путевых, но любимых родственников. Работа эта тяжелая и неблагодарная. Результатов мало. Часто, как ни стараются семье помочь, ребенок все равно рано или поздно попадает в детский дом.

Тогда Служба «Кровная семья» продолжает работать с семьей ребенка, попавшего в детский дом. Иногда ведь удается – ребенок к маме возвращается. А если нет никаких шансов для ребенка – вернуться? Тогда, все равно – работать. Поддерживать связь с кровной семьей ребенка, собирать информацию. Потому что это нужно ребенку. Потому что эти пьющие грязные люди – единственные на земле его близкие люди. Вот и ходят сотрудники «Кровной семьи» «в гости», поддерживают связи с теми родственниками, с которыми их можно поддерживать. И даже не морщатся.

Двенадцатилетняя Алена Иванова училась во втором классе. Десятилетний Ваня Иванов – в третьем. Спрашивается, чего ж в школе так долго думали? Почему спокойно смотрели, как дети ходят в школу чуть ли не босиком, а из школы отправляются неизвестно куда? Это ж сколько нужно было не обращать на детей внимания! Оказалось, что все не так просто…

Три года назад мама привела детей в эту школу. Девятилетнюю Алену и семилетнего Ваню. Первый раз в первый класс. Мама считала, что для девочки так будет лучше – пойти учиться не в семь лет, а в девять. Пусть подольше длится детство. Опять-таки – пойдет учиться вместе с братом. Так вот рассуждала мама, и хотела она своим детям только хорошего. Училась Алена неплохо, с удовольствием заучивая новые буквы и цифры. Только вот дразнили ее в классе. Два года разницы не шутка. Другим детям смешно – такая большая, а ничего не знает.

У шустрого и смекалистого Ваньки проблем не было совсем – его любили и приятели, и учителя. Особенно учителя физкультуры. Еще бы – быстрее всех бегает, выше всех прыгает, и в школьной футбольной команде играет. Да и вежливый такой мальчик, послушный.

Поздней весной умерла мама Алены и Вани. Смерть была внезапной, что-то с сердцем. В школе детей очень жалели, зная, что отца у них не было. Были бабушка с дедушкой, да только вот поговаривали, что с ними что-то не совсем в порядке. Не то болеют, не то что… Школа взяла на себя организацию маминых похорон.

Вскоре выяснилось, что бабушка с дедушкой внуков воспитывать вряд ли смогут. То, что дедушка попивает, сомнений не вызывало. По поводу бабушки сомнения были. Сама она все больше плакала, признавалась, что «иногда по чуть-чуть», но обещала бросить «ради детей». Те, кто должен был принять решение – оставлять детей в семье или забирать их в детский дом, – колебались. Уж очень жалко было отдавать Алену и Ваню в казенное учреждение, уж очень горько бабушка плакала и честно обещала не пить.

К большому облегчению всех, кто принимал участие в детях, появился родной дядя – брат покойной мамы, который и выразил желание взять детей под опеку. Дети были рады, дядю они любили, и готовы были ехать к нему. Ехать нужно было в другой город. На том и порешили. Долго ли, коротко ли, выполнив все формальности… десятилетняя Алена и восьмилетний Ваня уехали. Через полтора года они вернулись.

Что-то там у дяди случилось – не то жениться собрался, не то в командировку длительную. Детей вернул бабушке с дедушкой – а куда еще их девать? Бабка, утерев слезу, повела их в школу. Середина учебного года, кто опекун детей – непонятно, все не по правилам… Вспомнили, пожалели. Особенно учителя физкультуры обрадовались – по Ваньке соскучились. Почему «учителя» – да потому что там семейная пара работала. Муж и жена, и оба физкультуру преподают. Они потом рассказали, что Ваньку хотели сразу под опеку взять, когда мама умерла.

Ваня в третий класс пошел. Аленушка – во второй. Красивая одиннадцатилетняя девочка. Почти подросток. Как это деликатно выражаются – «формы» стали появляться. Третий класс не потянула совсем. Второй-то – еле-еле… Ну не в первый же ее сажать. «Не нравится учиться?» – молчит. Молчит все время. Лицо – не то что злое… Отрешенное какое-то. Красивое и отрешенное.

Так и шло все. Так как-то… Из школы «проверяющие» приходили – жалели. Бабка вроде не пьет, дед вроде болеет. У детей – комната. Ну, грязновато… Помогали, чем могли. Бабка все ходила куда-то, что-то на детей оформляла. Ваньку в школе расспрашивали. А Ванька что – пацан, ветер в голове. «Да все хорошо-о-о». Чипсов поел – и в футбол играть. У кого-то сердце за детей болело, конечно. Но вроде все молчат. Надо бы вмешаться. А может, и не надо? Чужая жизнь…

Так почему забрали в детский дом? Ну вот потому и забрали. Соседи, школа. Педикулез, опять-таки. «Семья не имеет возможности удовлетворять базовые нужды ребенка» – так это называется. «…что влечет за собой угрозу жизни и здоровью». «Базовые нужды» – это, кто не знает, – поесть, попить, поспать, согреться. Полечиться, если заболел. Младенцы от «неудовлетворения» этих самых базовых нужд – умирают. Те, кто постарше – выживают. Хотя тоже по-разному бывает…

Сначала все складывалось ну просто здорово. Почти одновременно с детьми в детский дом пришли те самые учителя физкультуры: «Хотим взять детей под опеку». Ну вот и хорошо, вот и ладушки… У них и документы готовы были, на опеку. Обследовать их только нужно было, и – вперед.

Интересная такая пара была, эти физкультурники. Выразительные. Высокие, красивые. На Ваньку-то они давно «глаз положили». Ну нравился им мальчик, когда еще все в порядке было, когда мама жива была. «Хотя, вы знаете, – покусывала губу Физкультурница, – мне кажется, и тогда что-то не так было… Мне кажется, мама там тоже попивала…» Поговаривали, что так и было. Только что теперь-то, о покойнице…

– Когда мама умерла, мы сразу документы на опеку собирать стали. У нас единогласие полное было в этом вопросе.

– А Лену вы тоже собирались под опеку брать?

– Лену? – минутная пауза, потом бодрым голосом, – конечно, как же иначе, они же брат и сестра!

Снова пауза. Ждем. Через пару минут Физкультурник по-мужски берет на себя неприятную часть разговора:

– Лену мы брать не собирались. Ваня нам нравился. А Лена – нет. Мы подумали, что ее кто-нибудь другой возьмет.

– Кто, например?

– Откуда я знаю, кто? – в голосе появились нотки обиды, – мы же не могли за всех думать. Парня взять хотели. Воспитали бы его, как сына.

– Ну, а сейчас? Вы же хотите обоих детей под опеку брать?

– Ну, нам объяснили, что брата с сестрой разлучать нельзя.

– Вы же сказали, что Алена вам не нравится?

Разговор явно заходил если не в тупик, то в область весьма неопределенную. Получалось, что по-настоящему они хотели взять только мальчика. Сестра шла «до кучи». В практике нашего детского дома был похожий случай. Там, правда, разница между детьми была гораздо больше. Люди пленились очаровательным большеглазым «карапузом» трех лет, у которого была двенадцатилетняя сестра. Они взяли обоих детей, потому что «им так сказали». Девочка им не нравилась, новоиспеченные родители ее как-то побаивались.

Отношения в новой семье не сложились напрочь. Карапуз привык считать старшую сестру «мамкой», и на новых «претендентов» на роль мамы и папы реагировал с опаской. Девочка тоже не могла взять в толк, с какой стати она, такая взрослая, должна слушаться этих «тетю и дядю», а уж о том, чтобы признать их мамой-папой, и речи не было. Дети вернулись в детский дом.

Теперь сотрудники детского дома боялись, что история повторится. Не то чтобы кто-то считал, что детям лучше остаться в детском доме, нет. Просто надеялись, что вот-вот появится другая семья, которая примет обоих детей с открытой душой. Детдом-то был известный, за детьми к нам сотни людей приходили, и практически для всех детей рано или поздно находились новые мамы-папы.

Физкультурница встрепенулась и уставилась на нас умоляющим взглядом:

– Не слушайте его. Я всегда о девочке мечтала. Правда, о маленькой, конечно… Я думаю, смогу я с ней найти общий язык. Мне она, правда, нравится. Она красавица, тихая такая.

Разговаривали мы долго, часа три. Понятно было, что проблем много. Дети немаленькие. «Физкультурники», конечно, опыт общения с детьми имеют, но ведь опыт тот – все больше «по свистку на старт». Договорились, что пройдут у нас тренинг подготовки к принятию ребенка. Отнеслись они к этой идее достаточно скептично, но спорить особо не стали. «Пройдем ваш тренинг, обязательно пройдем», – приговаривали они на прощанье, явно полагаясь больше на собственные силы. Ну что ж, неплохо иметь дело с людьми, которые знают, чего хотят.

Наступали майские праздники. «Мы собираемся на дачу на десять дней, – позвонили нам Физкультурники, – давайте мы детей с собой возьмем. Позанимаемся там с ними».

Новости я узнала, вернувшись на работу после праздников.

– Ну как там Физкультурники поживают?

– Вещи вчера привезли…

– Какие вещи?

– Детские, какие еще…

– А дети?

– Дети здесь, уже несколько дней, – старший воспитатель Ира устало махнула рукой, – подрались там, на даче.

– Кто с кем подрался?

– Ой, не то дети подрались, не то Алена с Физкультурником… Все разное говорят, сам Физкультурник к телефону не подходит. Жена его сегодня не то приедет, не то звонить будет.

Физкультурница действительно приехала. Привезла какие-то забытые детьми мелочи. Детей они решительно передумали брать. Женщина не то обвиняла кого-то, не то оправдывалась. Сожалела о разбитых надеждах.

– Мы и представить себе не могли, что дети так себя ведут! Они же взрослые. Мы же им объяснили, как нужно себя вести. Я один раз объяснила, муж объяснил. Не понимают… У них ведь задержки, да? – Физкультурница смотрела вопросительно, явно намекая на умственную отсталость детей.

Про драку Физкультурница рассказала честно. Сначала подрались Алена с Ваней. Да нет, ничего особенного не случилось, поспорили о чем-то… Алена постарше, ее «аргументы» оказались повесомее. Отведав кулака старшей сестры, Ваня тихо поскуливал в уголке. Физкультурник решил «защитить слабого» и вломил Алене. Не то он ее больно за руку схватил, не то пощечину ей дал, так толком и не выяснили.

– Он не со зла, он просто растерялся, он хотел ей объяснить, что она не права, – Физкультурница явно не одобряла произошедшего, но мужа «не сдавала».

– Ну «объяснил» -то он ей ровно противоположное, – старший воспитатель Ира с трудом подбирала слова, чтобы объяснить очевидное, – он еще раз доказал ей, что прав тот, кто сильней.

Драка была эпизодом «ярким», но не решающим. Гораздо больше незадавшихся опекунов поразило то, что дети их не слушались, убегали гулять и совершенно не хотели делать уроки. Дети ругались матом. Дети не желали чистить зубы. «Вы представляете, она не владеет навыками женской гигиены, – краснея и переходя на шепот, возмущалась Физкультурница, – это непозволительно для молодой девушки, я ей так об этом и сказала». А главное – дети огрызались на каждое замечание.

Физкультурников было как-то жалко, что ли… Ну хотели люди детей воспитывать. Искренне верили в то, что воспитание сводится к мягким увещеваниям и логическим убеждениям. Понадеялись на то, что дети – «взрослые». Привыкли, что в критических ситуациях достаточно прикрикнуть, и все «строятся в одну шеренгу». «Наломали дров», сами себя испугались, убежали…

Детей нужно было устраивать в семью. Кстати, драка дала пищу для размышлений – в одну ли семью Алену с Ваней устраивать? Надо сказать, это почти непреложный закон – братья и сестры должны жить вместе, в одной семье. Но иногда бывают исключения. Например, если детей «слишком много». Бывает ведь – четверо, например. Да и троим семью найти непросто. Кто возьмет троих сразу? А иногда двоих надо «расселять». Почему? Ну, например, один ребенок болеет, и ему нужен особый уход. Или дерутся так, что вместе их оставлять опасно. Чего мучить и детей, и их новых родителей? Но все же – чаще работает принцип «родных разлучать нельзя».

Примечательно, что, например, французские социальные службы смотрят на это дело совсем по-другому. Они считают, что братьев и сестер из неблагополучных семей нельзя помещать в одну принимающую семью. Потому что они будут «воспроизводить деструктивные взаимоотношения». Проще говоря, привык один унижать другого – и будет делать то же самое. Привык старший ребенок быть «за родителя» для младшего – так и будет воевать с новой семьей, не признавая авторитета «неизвестно кого». А если у каждого детеныша будут свои собственные новые папа с мамой – быстрее привыкнут они к тому, что можно быть «просто ребенком».

Короче, правильно или нет, но на тот момент в детском доме решили, что будут искать Ване семью, и Алене семью. Разные семьи. И желающие уже были – одна семья выражала горячее желание взять мальчика «лет десяти с ласковым характером». Ну с ласковым, так с ласковым… Алену спросили, не возражает ли она, если Ване отдельную семью найдут? Алена не возражала.

– Вань, тут с тобой одна тетя познакомиться хочет. Ты как, не возражаешь?

Ваня не возражал. Какой детдомовский ребенок будет возражать «знакомиться с тетей?» Что там за тетя – это дело десятое. Потом разберемся… А пока – сводят куда-нибудь, купят чего-нибудь. В гости позовут. Развлечение!

Знакомство семьи с ребенком – этот «процесс» в патронатном детском доме был давно отлажен. Сколько сотен ребятишек впервые встретились здесь со своими будущими родителями! Сколько взрослых людей с замиранием сердца ждали, когда же можно будет взять за руку долгожданное чадо. До того, как будущие приемные родители встретится с ребенком «вживую», они смотрят фотографии, им рассказывают его историю. Если у ребенка есть какие-то специфические проблемы, «кандидатам в родители» говорят об этом заранее. Чтобы семья могла подумать, взвесить свои силы. Чтобы не получилось так: «Ой, мы просто в него влюбились, и что-же-нам-теперь-делать, нас же не предупредили, что у него „это“». Жалко таких людей. А еще жальче ребенка, если его заберут в семью «на эмоциях», а потом вернут в детский дом, потому что «не подошел».

И вот Ваню познакомили с Анной и Сергеем. Средних лет пара, муж и жена, давно в браке. Несколько лет назад потеряли взрослого сына. Сергей, человек замкнутый, держался немного «в стороне». Анна, женщина эмоциональная, «горячая», быстро пошла с мальчиком на сближение. Может быть, слишком быстро.

– Ваня, ты на выходные поедешь к нам в гости. Я приготовлю салат.

– Я не люблю салат.

Анну было трудно сбить с толку.

– Это ты сейчас так думаешь. Ты попробуешь салат, и полюбишь. Он очень вкусный.

Для начала договорились пойти погулять. В ближайшую субботу. В следующий понедельник Анна пришла в детский дом. «Вы знаете, – рассказывала Анна, сама не зная, плакать ей или смеяться, – я ведь сначала сама поверила всему, что Ваня мне говорил!» По словам Анны, прогулка проходила в теплой, дружеской атмосфере:

– Тетя Аня, – проникновенно сказал Ваня, грустно глядя в стену, – у меня такая вещь случилась… – убедившись в сочувственном внимании Анны, он продолжил, – нам всегда в субботу деньги дают, чтобы мы купили себе чего-нибудь. А я эти деньги потерял.

– И много денег вам дают?

– Ну, рублей двести-триста…

Удивившись сумме, Анна тем не менее купила Ване «чего-нибудь». Подошло время обеда.

– Теть Ань, а мы обычно в ресторан обедать ходим, по выходным, – сказал Ванька убежденно. В душу Анны закрались сомнения. Пообедали в Макдоналдсе.

Конечно, Ванька «разводил» Анну. Несколько позже он сообщил ей, что у него есть брат. Не какой-нибудь, а совершенно родной брат. И без брата он в семью никак не пойдет, а вот с братом – хоть завтра. Анна помнила совершенно точно, что у Ивана есть сестра. Да, собственно, ее с Аленой знакомили. «Братом» оказался ближайший друг Вани, Тимур. «Да хочет ли Ваня к нам в семью?» – расстраивалась Анна, смущенная большим количеством «условий». Кто ж знал, хочет на самом деле, или не хочет…

Для Алены пока что никакой семьи на примете не было. Хотя, судя по всему, ей и так было неплохо. Она оттаяла, как-то подобрела. Злое, отрешенное выражение лица ушло. Теперь это была очень красивая девочка с лучистыми глазами и мягкой улыбкой. А с учебой дела у нее пошли просто фантастически. По правде говоря, так редко бывает. По возрасту Алена должна была учиться в шестом классе. За год она «перескочила» из второго в четвертый. Был шанс, что через пару лет она догонит своих сверстников, и сможет учиться в одном классе со своими одногодками. Ей понравилось учиться, получать пятерки. Ей хорошо давалась математика. Однажды она мне сказала: «Моя мама была художницей…» На брата Алена внимания почти не обращала. Да и какая девочка-подросток обращает внимание на младшего брата?

Ванька успел встретиться с Анной еще два раза, побывал у них в гостях. В очередную субботу, когда она пришла забрать его на прогулку, мальчик категорически отказался выходить. Объяснять ничего не хотел. Анна ждала. Иван спустился, буркнул, что больше к ним не поедет. Анна чуть не плакала: «Почему ты так со мной поступаешь? Я ведь хотела, чтобы ты у нас жил, я готовила тебе вкусные салаты…»

Потом он все объяснил. Почему это подействовало на него именно так? Анна сказала: «Мы сейчас пойдем в церковь и поставим свечку за упокой души твоей мамы». «Она не имела права обсуждать мою маму, – плакал Ванька, – я не просил ее ставить свечки!»

«Да, я предложила ему зайти в церковь, – рассказывала Анна, – о маме не я первая заговорила, он сам в прошлый раз сказал – вот, у меня мама умерла. Я хотела ему помочь, ведь у меня у самой – горе». Больше они не встречались.

Детдомовская жизнь шла своим чередом. Дети помладше находили свои семьи и переезжали из детского дома – домой. Их места занимали новенькие. Чаще – испуганные малыши. Реже – настороженные подростки.

«Тихий, вежливый, послушный ребенок» – как правило, докладывают воспитатели о вновь «прибывших» детях на консилиуме детского дома. Недельки две они – «послушные». Пока испуг не пройдет. Пока не поняли, к лучшему или к худшему такая огромная перемена в их жизни. Потом, когда ребенок немного освоится на новом месте, попривыкнет, наступает «всплеск» – новый обитатель показывает себя «во всей красе». Что ж, новая жизнь ставит новые задачи. Инстинктивно ребенок пытается определить «свою» территорию, иногда достаточно агрессивно отстаивая свои права.

Идет демонстрация своей независимости. Порой – отчаянное оплакивание прошлого, потерь. Ребенок, попав в детский дом, теряет все – дом, близких, привычки, все, что было родным и понятным. И захлестывает ребенка порой безудержная фантазия на тему «кто я?» «Может, меня просто потеряли родители? – богатые, счастливые, молодые… Ищут меня, а я тут сижу, в проклятом детском доме». Трудно ребенку, горько и одиноко. И страшно показать, насколько одиноко, страшно забвение и бесправие. «Я человек, – как будто пытается крикнуть ребенок, заброшенный судьбой в казенный дом, – я вам всем еще покажу!» Потом ребенок успокаивается, жизнь входит в привычную колею. Потом все это повторится в семье – снова потеря привычного, и страх, и обещание новой жизни…

Алена малышей любила. Помогала воспитателям с новенькими, успокаивала их, как могла, играла с ними, возилась, когда было свободное время. А свободного времени было не так много, училась она «изо всех сил». Ванька малышней особо не заморачивался, ну путается под ногами кто-то – и ладно. Новенький, «старенький», какая разница. Вот друг Тимур – это важно. Друг есть, значит, все хорошо. Все же знают, главное – чтобы тебя понимали…

Поток детей в детский дом «втекал и вытекал». Семьи для детей находились быстро. В ту же дверь детского дома втекал поток взрослых – тех, кто хотел взять ребенка в свою семью. Юлия пришла за девочкой. «Девочка-школьница не старше десяти лет» – работающие женщины часто хотят взять из детского дома девочку младшего школьного возраста. Юлия работала, хорошо зарабатывала. Двадцать пять лет прожила в счастливом браке. Одно маленькое расхождение было между супругами, вполне обычное – она детей хотела, а он – нет. В конце концов, Юлия решила, что дети для нее – главное. Они развелись. С мужем сохранились замечательные отношения, но всю ответственность за дальнейшие события Юлия взяла на себя.

Почему же Юлия решилась принять в семью не одну девочку-школьницу, а сразу двоих, брата и сестру, да еще и гораздо старше того возраста, который запланировала? Вот такая она оказалась – решительная. Так бывает – сплошь и рядом – мы не всегда знаем заранее, на что способны. Часто ошибаемся. И в ту, и в другую сторону… Ваня и Алена отправились жить к Юлии.

– У нас квартира такая – ну, роскошная квартира… – Ванька начал рассказ как бы нехотя, небрежно так, вальяжно. Правда, вальяжности ненадолго хватило, и он затараторил, торопясь рассказать о своей новой жизни: – Там дом такой, там мебель такая, а телевизор у нас – вот такой вот!

Приехав в детский дом теперь уже в гости, Иван не упустил случая поразить всех подробностями своей новой жизни. Недавние «товарищи по комнате» слушали с горящими глазами. Ваньку несло:

– У нас деньги – валяются везде. Я брать могу – ну сколько хочу! – заметив огонек недоверия в глазах слушателей, он немного сбился, поправился, – ну, иногда могу… нет, ну не везде валяются… там место такое есть, где деньги лежат… я знаю.

В том, что Юлия – женщина здравомыслящая, и деньги разбрасывать где попало не будет, мы были уверены. Да и на тренинге мы эту тему поднимаем, обсуждаем, как и что нужно изменить в быту, чтобы помочь ребенку понять, где проходит граница между своим и чужим. Как не спровоцировать подростка на «противоправные действия» тем, что ценности продолжают валяться где попало, ведь «неловко же запереть ящик с золотыми цепочками…»

Тем не менее, с Юлией решили поговорить на эту тему. Она была разговору рада, так как, с одной стороны, понимала, что принять меры – необходимо. А с другой стороны – боялась детей задеть, обидеть, проявив недоверие. Успокоилась, поняв, что дети вовсе и не ждут «доверия» такого рода, а неубранные деньги воспринимают как разрешение их взять. Ну как в детском доме – что лежит в общей комнате, тем ведь каждый может попользоваться, правда?

Договорились с Юлией, что она пока не будет приглашать Ваниных друзей в гости. Поговорили о том, что, учитывая Ванину «дружелюбность», оставлять детей одних в квартире – не нужно. Оказалось, что Юлия уже договорилась с одной женщиной. Та будет встречать детей из школы, помогать делать уроки. Юлия специально подчеркнула: «Эта женщина – очень деликатный человек, у детей не будет чувства, что за ними присматривают. А дальше – посмотрим».

Притирались друг к другу долго. Юлия иногда приходила к нам, рассказывала. Всякое бывало. И двери, захлопнутые с криком: «Не смей ко мне больше подходить» – и с «той», и с «другой» стороны. И слезы, и ссоры, и просто – совместная жизнь. Ваня стал называть Юлию – «мама». Алена так и продолжала называть «тетя Юля». Юлия говорила: «Я не обижаюсь на нее, что вы! Она помнит свою маму, продолжает ее любить». А что же Ваня – маму забыл, разлюбил? Нет, конечно. Кстати, наши дети часто называют «мамами» двух, а то и трех разных женщин – кровную маму, и ту, у которой пожил полгодика, и новую – все «мамы». Как-то так их души приспосабливаются…

Много в жизни этой семьи было разного. Интересного. Трогательного. Была семейная поездка в Тунис, когда повзрослевшая Алена, окруженная молодыми людьми – сыновьями Юлиных друзей, впервые почувствовала, что она – в центре внимания. И начала в ответ – … хамить. Откровенно хамить и оскорблять мальчиков, которые пытались за ней ухаживать. Откуда-то из темных глубин ее души поднялось забытое – «сильный – значит агрессивный». Юлия проявила такт и терпение. Друзья кряхтели, но тоже – проявляли… и помалкивали. Алене пришлось самой понять, что одной внешней привлекательности мало, чтобы нравится. Если человека обижаешь – он уходит.

Впереди было много открытий. Театралка и большая любительница балета, Юлия долго и безуспешно пыталась затащить детей в театр. Дети стояли насмерть, проявляя неожиданное единодушие: «Мы этого не любим». Юлия не сдавалась. «Я смогла уговорить их пойти на „Спящую красавицу“. Я им сказала – это самый короткий балет, с самыми красивыми костюмами». Сходили. Молча пришли, молча ушли. Впечатлений – ноль. Ждала месяца два, пока Алена не обронила как бы между прочим: «Тетя Юля, что-то мы давно никуда не ходили…»

На каждый наш тренинг подготовки принимающих семей мы приглашаем «опытных патронатных воспитателей». Приглашали и Юлию. Кто-то задал ей вопрос: «Скажите, а вы их любите?» Юлия задумалась. Надолго. Потом сказала: «Я не знаю. Иногда кажется – что люблю. Иногда – что тяну тяжелую ношу. Я их взяла, потому что понимала – или я, или никто. Они были слишком большие, их было двое. Одно я могу сказать твердо – у этих детей есть только я. И я их – никогда не брошу».

История 5
Здравствуй, сестра

Они познакомились в нашем детском доме. Старшая сестра, Надя, 7 лет. Младшая сестра, Аня, 5 лет. Надя попала в детский дом прямиком из семьи – из неблагополучной, пьющей семьи. Аня всю жизнь прожила в казенных учреждениях, потому что мама пять лет назад оставила ее в роддоме. Почему оставила? Да так просто. Никаких особых причин не было. Но мама рассудила так – достаточно в семье одного ребенка. До Ани была еще одна дочка, Катя. Ту мама тоже где-то оставила.

Сначала к нам попала Надя, старшая. Заплаканный, злой ребенок, каждые пять минут она хваталась за телефонную трубку, пытаясь позвонить домой. Дома телефон не отвечал. Она пыталась звонить соседям. Соседский телефон тоже не отвечал. Она держала возле уха трубку, в которой длились гудки, и делала вид, что разговаривает. С кем? С кем-то…

С кем-то, кому можно сказать: «Пусть мама меня заберет, мне очень плохо без мамы, я хочу домой».

Когда ребенок попадает в детский дом, социальный педагог проверяет, какие есть у ребенка родственники, а также есть ли братья-сестры в других детдомах. Если есть братья-сестры, тогда стараются сделать так, чтобы их перевели в тот же детский дом. Чтобы «объединить семью». Маленькую печальную семью. Так нашли Аню. К счастью, с ее переводом к нам проблем не возникло. А ведь бывает, что возникают проблемы, да еще какие… Но об этом в другой раз.

Ни та, ни другая девочка и не подозревали о том, что есть какая-то там сестра. Аня вообще не поняла, что за сестра такая. Ей сказали – «это твоя сестра», она и согласилась. Стала дружить с Надей. Держала ее за руку, повторяла ее слова. Надя скажет: «скоро мама приедет», и Аня вторит – «скоро мама приедет, и моя мама тоже приедет». То, что мама одна и та же, первой сообразила Надя. «Это моя мама, а не твоя», – сердито объясняла она Ане. «Нет, мама моя», – упрямо повторяла Аня, не очень представляя, о ком она говорит. Но упорства ей было не занимать. Сестры начали драться. «Мама тебя сдала в детдом», – кричала Надя, плача от злости. «Тебя сдала в детдом, тебя», – эхом повторяла Аня. Обе были правы…

Надя по маме тосковала страшно. По пьющей, опустившейся маме, которой не было особого дела до дочки. Надя маму любила. Надя скучала по дому. Дома было хорошо, весело. Собирались гости, веселые и шумные. Вкусная еда, праздник. Вечный праздник. Гости шумели, «играли» – так рассказывала Надя. Иногда ломали друг другу руки-ноги, но это ведь не нарочно. Надя ждала. Она не жила – она ждала. Ждала, когда придет мама.

С мамой девочек удалось установить контакт. С мамой, которую так ждала Надя, а за компанию – и Аня. Маму уговорили поехать в детский дом, повидаться с дочками. Повидаться удалось только с Надей. Аня в это время была в больнице.

– Мама, а ты уже работаешь? – первый вопрос, который задала Надя. Дети в детском доме очень хорошо юридически подкованы. Они знают, при каких условиях их мамы могут восстановиться в родительских правах. Всего-то нужно – бросить пить, устроиться на работу…

– Пока нет, у меня паспорт украли, – беспомощно лепечет мама, – старый паспорт, помнишь… Я новый делаю, сегодня поеду…

Надя отворачивается. Сегодня… Мама горько плачет, крепко обнимая Надю.

– Ты скучаешь по мне? – мама все плачет, все прижимает к себе девочку. Надя достает из кармана чистый носовой платок, дает маме.

Маму жалко. Она в слезах, и сквозь слезы пытается улыбаться, и держится за Надю…

– Сколько тебе лет сейчас? – спросила мама.

– Семь, – Надя ответила невозмутимо, как будто нет ничего особенного в том, что мама не знает сколько лет ее собственному ребенку.

– Мама, а я тут видела Аню! – сообщает Надя.

– Аню? – мама вроде растерялась. Хотя и поняла, о ком идет речь.

– Мама, я очень хочу отсюда уехать!

– Не получится…

– Почему?

– Потому…

Мама девочек потом сказала, что она снова беременна. В детский дом она больше не приезжала. Родился ли у нее ребенок, и какова его дальнейшая судьба, неизвестно.

Девочек нужно было устраивать в семью. Снова та же проблема – устраивать сестер в одну семью, или в разные? С одной стороны – сестры только что обрели друг друга, подружились. Важно, чтобы родственная связь не оборвалась. С другой стороны – дерутся, «делят маму». Получалось, что пока они вдвоем – тянутся друг к другу, заботятся. Как только речь заходит о маме – «той», или предполагаемой приемной – начинают жестко конкурировать, в ход идут кулаки и разные «непарламентские» выражения.

Было еще одно обстоятельство. Аня не просто так лежала в больнице. У нее были серьезные проблемы с сердцем. Девочке предстояла операция, ее жизнь была под угрозой. Значит, Ане нужна была такая семья, которая не испугается операции, сможет обеспечить послеоперационный уход. На второго ребенка ни сил, ни времени уже не оставалось бы. Приняли решение устраивать девочек в разные семьи, но такие, которые смогут поддерживать тесные отношения.

Иногда спрашивают, что ж, мол, люди такие «пугливые», не хотят брать ребенка, которому нужна операция! Вроде осуждают. На самом деле, «пугаться» люди могут по разным причинам, и к этим причинам стоит относиться с уважением и пониманием. Например, люди, которые потеряли своего ребенка, боятся испытать боль еще одной потери. Таким семьям мы даже не предлагаем принять детей, у которых есть серьезные проблемы со здоровьем. Иногда люди боятся какой-то конкретной болезни. Может, в семье что-то было, да мало ли…

Надо сказать, что сестры «удались» не очень похожими друг на друга. Надя – тоненькая, высокая, с темно-рыжими волосами и темными, задумчивыми глазами. Анечка в то время выглядела эдакой ярко-рыжей «оторвой». Это потом она станет больше похожа на цветок. Тихий, нежный, задумчивый цветок.

Первой в семью устраивали Надю. Кандидаты – семейная пара с двумя детьми. Анастасия и Валерий. Образованные, обеспеченные. Милые, аккуратные, доброжелательные. Загородный дом в Подмосковье. Старший сын двадцати лет, младший – пятнадцати. Изначально пришли за девочкой трех-четырех лет. Прошли тренинг, обследование семьи. Старший сын поддерживал намерение родителей. Младший – не возражал.

Анастасия и Валерий пришли в детский дом, в нашу Службу по устройству ребенка в семью. Сказали им, что есть для них девочка, приезжайте, говорим, расскажем про нее все, что сами знаем. Вот сидят они напротив, ждут. Вот мы им уже сказали: «есть у нас такая девочка», вот уже фотографию показали. Анастасия в фотографию взглядом впилась. Знаете, что в первую очередь говорят женщины, когда берут в руки фотографию ребенка? Ну, не все, конечно… Они говорят, тихо так, не отрывая взгляда от фотокарточки: «я вам покажу свои детские фотографии». Муж обычно «держит оборону»:

– Ты подожди, – трясет он жену за плечо, – ты подумай еще. Ты ведь не такую девочку хотела…

– Не такую.. – задумчиво вторит жена, явно не очень понимая, о чем толкует муж, – конечно, я подумаю.

Тут важно вовремя сказать – вы, мол, не торопитесь, вы подумайте еще. Дома подумайте, обсудите все. Сыновьям расскажете, фотку покажете. Обязательно говорим семье самое важное про ребенка, чтобы они решение принимали не абы как, второпях, или от жалости. А чтобы подумали, взвесили все. Это же на всю жизнь – принять в свою семью ребеночка из детского дома. А ведь ребеночек-то – не свой. И у него уже судьба есть, прошлое.

А что в судьбе детдомовского ребенка «самое важное»? Может, есть у него кровные родственники – родные люди, которые не хотят забрать свою кровь из казенных стен. Им судьба ребенка безразлична, а он о них знает, может, и ждет их… Что еще важно? Проблемы могут быть со здоровьем, с обучением. Все это нужно заранее рассказать, честно. Так, чтобы люди ребенка не оттолкнули потом, когда он уже в семье будет. Чтобы пожалели не просто так, «сиротинушку», а чтобы помочь захотели. В Надином случае особым обстоятельством была сильная привязанность девочки к своей кровной маме, требованием к семье – поддерживать тесную связь с будущей семьей Ани.

Семья уходит, Анастасия сжимает в руках фотографию, Валерий хмурится. Чего хмурится? Скоро узнаем…

Анечку взяла к себе Светлана, женщина самостоятельная, без мужа, средних лет. Светлана тоже рыжая. Так они смотрелись вместе – ну просто картинка. Проблемы с сердцем у девочки Светлану не испугали. Гораздо больше ее беспокоило, как ее пожилая мама воспримет новую «внучку».

Надя переехала в новую семью. Анастасию я увидела через несколько месяцев. С Надей занимался кто-то из специалистов, а мама Анастасия сидела у нас в Службе, рассказывала про Надю. Вот что она рассказала.

Начав жить на новом месте, Надя поначалу больше помалкивала. Стеснялась. Анастасию называла мамой, Валерия вообще никак не называла. Где-то через неделю попросила посмотреть кино «про маму» – было такое кино, которое снимала специальная съемочная группа, осторожно и аккуратно снимали, и удалось им уловить важные моменты – как девочка поначалу все ждет и ждет маму, то глядя в окно, то не отрывая взгляда от молчащего телефона. Как на несколько счастливых минут появляется в кадре мама, и обнимает свою дочку, и плачет. И как жизнь идет дальше…

– Она смотрела фильм, и рыдала, – вспоминала Анастасия, – потом снова смотрела, и снова рыдала. И так каждый день, несколько дней подряд. Я уж стала опасаться, как бы вреда не наделать, и убрала кассету. Придумала что-то, почему сегодня кино смотреть нельзя. Ну и отвлечь ее в тот день старались хорошенько, ездили куда-то.

Первое время Надя говорила про «ту маму» постоянно, спрашивала, когда они встретятся, рассказывала, как хорошо они с мамой жили.

– Если б не ваша подготовка, тренинг этот, я бы ни за что не выдержала, – улыбалась Анастасия, – вот она про ту маму говорит, говорит, говорит… а я закипаю, закипаю… Только понимание и спасало. Умом все понимаешь, а вот с чувствами справиться… И злость на маму эту, и бессилие, что ребенку тут помочь ничем не можешь.. Ну и ревность, наверное. Вот любви особой не было, а ревность уже была.

Анастасия рассказала «про любовь». Самое трудное, сказала она, это пока приемного ребенка еще не любишь. Любовь ведь сразу не приходит. Живешь и чувствуешь – не твой это ребенок, чужой. Тем более, когда есть с чем сравнивать, когда своих детей уже растил, и помнишь это ни с чем не сравнимое чувство – «мой ребеночек, мой сладенький!» А с приемным поначалу живешь, и постоянно на это «натыкаешься» – не мой, не мой… Запах чужой, смех чужой.

– Она все делала не так, как мои сыновья. Понятно, те – мальчики. Но все равно, подсознательно ждешь чего-то похожего. Голову повернула – не так. Спит по-другому, ест по-другому, – вспоминала Анастасия самое первое время новой жизни с новой дочкой. – Однажды пришлось уехать с мужем на два дня, с детьми бабушка осталась. Я вдруг поймала себя на мысли, что сердце не щемит в разлуке с новой дочкой. А должно бы щемить. «Не мой ребенок, не мой…»

Первые «проблески» любви стали появляться к концу второго месяца. До этого Анастасия ощущала себя просто воспитателем этой новой, чужой девочки. Просто жила и честно выполняла эту новую для себя «работу». Старалась быть хорошей мамой. И вдруг… Вдруг забрезжило, сердце ёкнуло, душа заболела.

– Сразу легче стало, – сказала Анастасия, – как-то сразу все встало на свои места. Вот ребенок, и я его люблю. Естественное такое состояние. Да и многие вещи легче переносить, когда ребенка любишь. Капризничает, плачет, набедокурила, разозлилась я на нее – любовь все сглаживает.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем отношения Нади с новой семьей окончательно «устаканились». Разговор о «той маме» заходил все реже. Анастасия как бы случайно «нашла» кассету с фильмом про «ту маму» и положила ее на видное место. Надя не проявила особого интереса.

– Хотя я знала, что она о маме продолжает думать, – рассказывала Анастасия, – у нее выражение лица такое особое становилось…

Однажды смотрели телевизор, там показывали свадьбу. Надя спросила: «Мама, а когда я буду выходить замуж, ты мне сошьешь такое же платье?»

– Это значит, она понимает, что теперь всегда будет жить с нами, – радовалась Анастасия.

Все окончательно встало на места, когда Надя рассказала маме свой сон. Там, во сне, она встречалась с «той мамой». «Я посидела с мамой на лавочке, – рассказала Надя, а потом говорю – ну все, мама, я пойду домой, меня мама ждет».

Сестры Надя и Аня часто виделись. Семьи встречались по выходным, девочки гостили друг у друга. Надя пошла в школу, Аня – в детский сад. Хотя у Светланы с Аней все складывалось не так безоблачно.

Первым испытанием стала бабушка, Светланина мама. Бабушка жила отдельно, и дочкиной затее взять ребенка из детского дома была не так чтобы очень рада. Не одобряла она подобных глупостей, и дочку не раз от всей души предупреждала, что «добром все это не кончится». Светлана сдерживалась, отдавая дань уважения возрасту и не желая разрушать отношения. Мать, она и есть мать.

В первый раз в гости к бабушке собирались вдумчиво и старательно. Купили тортик, который бабушка любила больше всех прочих. Аня надела самое красивое платье. Светлана с Аней договорились, что в гостях у бабушки все будут вести себя тихо. А вот громко кричать и бегать никто не будет. А если вдруг кому-нибудь побегать и покричать захочется, так ведь можно – потом, у себя дома. А у бабушки – ни-ни!

Не получилось. Аня разбила бабушкину вазу. Ну просто случайно задела, когда носилась по квартире. А носилась оттого, что было так весело, и хотелось бегать и кричать. А весело было потому, что громко сказала неприличное слово, и мама сделала та-а-акое лицо! И Аня все смеялась, смеялась без удержу…

– Что я выслушала от матери – это я передать не могу, – рассказывала Светлана, приехав к нам в Службу, – собственно, я и не ожидала, что она меня одобрит, или что нам обрадуется. Но как же она могла говорить такие вещи прямо при Ане! И самой Ане она много чего сказала…

Светлана с Аней уехали к себе домой сразу же, и к бабушке больше не ездили. Потом Светлана рассказывала, что ей было очень тяжело. Принимая решение взять Аню, она рассчитывала только на свои силы. Но где-то в глубине души теплилась надежда, что мать смягчится и будет помогать. Ну хоть немножко. Теперь с надеждой нужно было проститься. Да и просто сохранить отношения с матерью стало теперь непростой задачей.

– Аня маленькая, одну я ее оставлять не могу. А брать к бабушке, чтобы она там выслушивала все это – тоже не могу, – объясняла Света, – я позвонила матери и сказала, что пока не буду к ней приезжать. И звонить не буду. А если ей будет нужна моя помощь, если вдруг серьезное что-то – пусть тогда сама позвонит, я приеду.

Светлана настроилась на тихую, замкнутую жизнь вдвоем с Анечкой. «Ну и ладно, – думала она, – будем жить-поживать, любить друг друга. И никто нам не нужен». И тут в семье грянул кризис. Тот, что психологи называют «кризисом адаптации». Адаптация – это, проще говоря, процесс привыкания к новым условиям. Пока привыкнешь – время проходит. Не сразу все складывается. Бывает так, что все стараются-стараются, улыбаются, сдерживаются, плохие эмоции прячут. А оно вдруг возьмет – да как прорвется! Вот вам и кризис.

Наступил момент, когда Светлана пожалела о принятом решении. О том, что взяла к себе Аню. Ну не могла она больше сдерживаться и улыбаться. Это ведь у многих новых приемных родителей бывает. Только не все об этом говорят. А иногда и сказать-то некому. Одна женщина, много лет назад взявшая двух девочек из детского дома, вспоминала о первых месяцах новой жизни: «Вот просыпаюсь я утром, лежу с закрытыми глазами, и думаю – мне приснился страшный сон. Потом открываю глаза, и понимаю, что это не сон…»

Мы людей заранее предупреждаем. Как гласит народная мудрость, «предупрежден – значит вооружен». Предупреждаем, что придет момент, и нахлынет отчаяние. Появится ощущение, что жизнь стала просто невыносимой. Что так больше нельзя. В голову лезут мысли – «я не могу помочь этому ребенку, я делаю только хуже». А еще… Еще вот что. Ребенок иногда доводит до такого состояния, что новоиспеченный родитель может повести себя… ну, скажем так, неадекватно. Так, как он не ожидал от самого себя. Например, громко орать и обзывать ребенка всякими нехорошими словами. Потом становится очень стыдно. Приходит мысль – «я недостойна быть матерью».

Некоторым людям нужно поделиться своими переживаниями сразу же, пока все «кипит и клокочет». Светлана, человек очень сдержанный и не склонный «нагружать» других, рассказала обо всем, когда кризис уже миновал.

– В какой-то момент я сказала себе – все, отвожу Аню обратно в детский дом. Ей найдут другую семью, более достойную, – Светлана говорила спокойно, очевидно решив себя не щадить, – я не знала, что я такой монстр. Я просто орала на нее, я себя не контролировала. Я просто ее ненавидела в тот момент.

Светлана дала себе время. День, два. Она решала.

– Я совсем было решила, что отдам Аню. Мне было свободно и легко. Даже радостно. Я предвкушала, что спокойно вернусь на работу, вернусь к своему привычному, одинокому образу жизни. И вдруг, – Светлана задумалась, уйдя в свои мысли, – вдруг я поняла, что если сделаю это, то в моей жизни больше ничего не будет. Вообще ничего. Дальше – пустота. Нет, всяких таких «удовольствий» будет даже больше. А вот смысла больше не будет. И шансов на то, что он появится, тоже не будет.

Кризис миновал. Кризис всегда заканчивается, и делает людей сильнее. Если, конечно, человек не сдался. Если не дрогнул, и не совершил непоправимого, не отдал ребенка назад, не разрушил свою и его жизнь.

А потом Ане делали операцию на сердце. Какие чувства испытывает женщина, провожая в операционную пятилетнего ребенка, кричащего «Мама-а-а!»? Однажды Светлана написала об этом, и у меня сжималось сердце, когда я читала ее слова:

«Ты вдруг понимаешь, что ты у нее одна на всем белом свете. И сумасшедшие часы ожидания звонка из операционной: как прошла операция? Я читала все молитвы, которые знала. Я проклинала себя за слабость, когда хотела вернуть ее в детский дом. Какая я сволочь, и как она безоглядно любит меня! Ни за что, просто любит меня. Потому что в день нашей первой встречи я сказала, что хочу быть ее мамой. А маму ведь любят „ни за что“, а сердцем. Первое в жизни настоящее счастье: твой ребенок жив! Вот она лежит, еще не проснулась от наркоза, вся в каких-то страшных трубочках, живая. И я живая. Уже не сволочь. Я ее люблю, каждой моей клеточкой. Я теперь отвечаю за нее перед Богом».

Жизнь постепенно входила в колею. Светлана поменяла квартиру. Аня пошла в детский сад, Светлана вышла на работу, на полставки. Приближалось лето. На работе Светлане предложили отправить Аню в летний лагерь. Организация, в которой работала Светлана, имела хорошие возможности. И лагерь предложили хороший. Со всеми возможными «удобствами».

Светлана приезжала в лагерь часто, насколько позволяла работа. Лагерь ей понравился. Удобные комнаты, любезные воспитатели. Хорошая, вкусная еда. Ну и природа, конечно. Главное для ребенка – чтобы он дышал свежим воздухом, хотя бы летом.

Анечка грустила без мамы. У Светланы разрывалось сердце, но она себя уговаривала, что так и должно быть. Многие дети уезжают на лето, и скучают по родителям, а родители скучают по детям. Светлана надеялась, что через недельку Аня попривыкнет, а через две – и вовсе грустить перестанет. Подружится с кем-нибудь, в кружок ходить будет…

В очередной свой приезд Светлана застала Аню совсем расстроенной. «Мама, забери меня отсюда», – первое, что сказала Аня. «Ну что ты, Анечка, – Светлана говорила, как разумный родитель, который должен успокоить раскапризничавшегося ребенка, – что ты, Анечка, ты же знаешь, что маме надо работать. Что же ты, целыми днями будешь сидеть одна в квартире?»

Потом Светлана вспоминала каждую интонацию, каждый всхлип Ани. Пыталась воспроизвести в уме каждое слово, произнесенное Аней – можно ли было по словам девочки догадаться, что происходит? Когда Светлана уезжала, Аня рыдала: «Мама, забери меня отсюда! Мне здесь плохо!» До конца смены оставалась неделя. «Через неделю ты поедешь домой, Анечка, – успокаивала Светлана девочку из последних сил, – потерпи, доченька!»

Через неделю Аня была дома. «Она как будто изменилась, – рассказывала Светлана, – стала тихая, грустная какая-то. Спросишь – „что-то случилось?“ – нет, говорит, ничего». Светлана тревожилась. С другой стороны, то, что Аня стала потише и позадумчивей, ей даже нравилось. Исчезла Анина «лихость», она перестала быть той «рыжей оторвой», немного разбитной и грубоватой, какой была в начале их знакомства.

Однажды вечером Аня подошла к Светлане. «Мама, а хочешь, я тебе что-то расскажу», – спросила та, глядя в сторону. «Конечно, хочу», – ответила Светлана, не предполагая ничего особенного. «Когда я была в лагере, меня старшие мальчики привели в свою комнату, раздели и… и руками… лазили», – проговорила Аня, по-прежнему глядя в сторону и не меняя интонацию. Светлана застыла. Тут же на нее накатила волна ярости. Она отпустила своего ребенка в лагерь, доверила этим людям, а они допустили такое!

– Ты кому-нибудь говорила об этом? – спросила Светлана, еле сдерживаясь.

– Говорила…

– Кому?

– Тебе говорила! Ну помнишь, я же говорила, мама, мне тут плохо, забери меня отсюда!

У Светланы началась истерика.

Сопротивлялась ли Аня, когда мальчишки затащили ее в комнату? Нет, не сопротивлялась. Потому что сначала не предполагала ничего плохого, а потом было слишком поздно. Пыталась ли кричать? Нет, ей зажали рот. Почему не рассказала никому из взрослых? Потому что мальчики ей сказали – «убьем», и Аня им поверила. А еще потому, что никто из взрослых особо и внимания на нее не обращал. Ну, дети и дети. Играют…

Светлана решила наказать виновных. Она нашла юристов, которые не отказывались вести дело. Хотя отговаривали. Юристы объясняли – нужно будет доказать, что все это случилось. Опрашивать воспитателей, сотрудников лагеря. Опрашивать детей, а их родители могут не согласиться. Ане придется рассказывать много раз, что и как с ней произошло. «Вы всего этого не выдержите, – говорили Светлане, – ни вы, ни, тем более, ребенок. Да еще и вас обвинят в клевете и в чем-нибудь похуже.»

Светлана поехала в лагерь. Результат был приблизительно такой, как и предсказывали. «В нашем прекрасном лагере, – услышала Светлана, – ничего подобного быть не может. Вы все это сами придумали. Вы и ваш развратный ребенок. Как вы смеете вашими грязными наветами порочить доброе имя нашего лагеря!»

Аня прошла курс реабилитации. Есть такие специалисты, которые работают с детьми, получившими тяжелую психическую травму. С детьми, пережившими физическое или сексуальное насилие. Случилось ли все это с ней, потому что она была ребенком из детского дома? Потому что не могла сопротивляться насилию, не умела, не знала как?

Светлана ушла с работы. Я не буду здесь писать о том, что творилось в ее душе. Сколько боли, стыда, и раскаяния она пережила. Какое чувство вины испытывала. Какую ненависть и ярость на обидчиков ей пришлось преодолеть. Она расставила приоритеты своей жизни. «Аня – это главное в моей жизни, – объясняла Светлана, – я позволила себе забыть об этом. Я думала о себе, делала так, как мне удобнее, и вот что получилось». Всю вину за происшедшее Светлана брала на себя.

Мы не встречались со Светланой довольно долго. Она не работала, благо позволяли кое-какие отложенные средства. Все свое время посвящала Ане. Видеть ей никого не хотелось. Они завели собачку, маленького щенка. «Как с младенцем возились, – рассказывала потом Светлана, – подстилки, подкормки, „детские“ болезни».

Увидела я Светлану не скоро. Она изменилась. Не столько внешне, сколько… даже не знаю, как это объяснить. Было такое впечатление, что человек взял и отбросил все случайное, наносное. Перестал заботиться о том «что скажут». Нет, вы только не подумайте, что она себя как-то запустила, ничего подобного. Я увидела красивую, ухоженную, немного пополневшую женщину. Женщину, от которой исходило мягкое спокойствие. Какая-то нежная волна любви… Об этом трудно писать…

Потом Светлана нашла работу, которая позволяла ей проводить много времени с Аней. Аня пошла в школу. Собачка подросла. Светлана с Аней ездили в гости к Наде, помирились с бабушкой. Лето проводили у друзей в деревне. А потом в жизни Светланы и Ани появилась еще одна девочка. Но это будет уже другая история.

История 6
Прощай, сестра

…А потом в жизни Светланы и Ани появилась еще одна девочка. Пятнадцатилетняя Рита.

– Анечка, как ты думаешь… ну, если Рита поживет пока у нас?

– Здорово! С ней так весело. Мама, а она играть со мной будет?

С Ритой Светлана познакомилась в детском доме, куда пришла за какой-то надобностью. Последние шесть лет Рита жила в патронатной семье, и вот снова оказалась в детском доме. Ее вернули. Почему вернули? Это не так просто объяснить. Лучше рассказать все по порядку.

Родилась Рита в маленьком городке. Были у нее и мама, и папа, и старший брат. Мама – шумная и яркая, вспыльчивая и необузданная. Папа – мягкий и покладистый. Родив дочку, мама села в тюрьму. Рита осталась с папой. Папа работал и растил ребенка. Кто-то ему, наверное, помогал. Все-таки новорожденная девочка, да еще братик пятилетний. Родственников у них, вроде, не было. Может, соседи «вахту несли», пока папа был на работе. Так или иначе, Рита росла здоровой и спокойной. Плакала, конечно, ну так все дети плачут…

Через год мама вернулась из тюрьмы. Была она, по рассказам очевидцев, не только вспыльчивой, но и очень самолюбивой. Не хотелось ей, чтобы соседи ее обсуждали. Не переносила, когда за спиной шушукались. Как соседи относятся к женщине, которая сидела в тюрьме? Странный вопрос – понятно, как… Правда ли она не хотела заниматься детьми, или досужие языки «замазали» все одной черной краской? Кто теперь скажет… Наверное, ей на самом деле хотелось уехать из тесного, пропитанного сплетнями городка. Говорили, что дочку она назло мужу забрала. Чего злые языки не скажут…

В том маленьком городке были люди, которые помнили семью Риты – и маму, и папу. Помнили, как Риту мама увезла, и братика прихватила. А вот о том, что было дальше, никто не мог ничего рассказать. Просто не знали. Уехала, и все… Осталось только то, что вспоминала Рита. Смутно помнила какую-то деревню, в которой они жили. Нет, не с мамой. Мама исчезла, оставив детей на попечение не то родной бабки, не то соседки. Больше Рита маму никогда не видела. Помнила она старшего брата, но потом он куда-то исчез. Помнила дом, чужую сердитую тетку. Смутные, обрывочные воспоминания. Не то явь, не то сон.

Потом были детские дома. Сначала один, потом другой. Ни людей, ни названий городов Рита не помнила. Когда ей исполнилось шесть лет, она оказалась в нашем детском доме. Крупная такая девочка, плотненькая. Немножко неуклюжая, но ласковая и улыбчивая. Смеялась весело, обнимала воспитательниц. Иногда, правда, нападали на нее приступы гнева. Нет, она не кричала, не ругалась. Она крепко сжимала кулачок и била. Иногда по стенке, а иногда по тому, кто оказывался рядом. Иногда доставалось другим детям, чаще – младшим. После этих «приступов» Рита грустила, долго сидела молча, глядя в одну точку. Потом плакала, просила прощения, и тут же забывала все, начинала хохотать и просить «чего-нибудь вкусненького».

Семья для Риты все не находилась. Как-то не складывалось. Вроде и внешностью она удалась – темненькая такая, миловидная. Развитие – по возрасту, со здоровьем все в порядке. И характер хороший – веселый, открытый. Ну, приступы злости случались, так ведь не часто. Да и что можно ждать от детдомовского ребенка, который столько за свою маленькую жизнь пережил. У каждого на ее месте злость будет. Поэтому на Риту никто и не обижался, и зла на нее никто не держал. Случилось – и ладно. Проехали, забыли…

Прошло три года. Несколько раз Рита ездила «в гости» к воспитателям, проводила в их семьях то выходные, то каникулы. Однажды прожила целое лето в большой семье, где было много детей – и «своих», и приемных. Рита уж совсем было решила, что останется в этой семье навсегда. Но нет, не сложилось. Почему? Да были там какие-то жизненные обстоятельства, не всегда же все гладко идет. Не то переехали, не то еще что…

Рите было уже девять, когда для нее нашлась семья. Марина и Семен пришли в детский дом за маленькой девочкой. Хорошая, дружная семейная пара. Оба работают. Вырастили дочку Наташу. Наташа поступила в институт, вышла замуж, переехала к мужу. Родительский дом опустел.

Надо сказать, что многие родители переживают уход повзрослевших детей довольно тяжело. Чувствуют себя вдруг постаревшими, никому не нужными. Их не радует, что появилось свободное время, стало меньше забот. Вдруг выясняется, что эти заботы и были их радостью и смыслом жизни. «Свобода» становится мучительной, жизнь – пустой. Называется все это «синдром опустевшего гнезда». Этот синдром часто приводит людей к решению взять приемного ребенка. Конечно, на одном «синдроме» далеко не уедешь. Чтобы воспитать приемного ребенка, из детского дома, нужно еще что-то. Какие-то еще причины, мотивы.

Марина и Семен давно мечтали о второй дочке. Да как-то все не складывалось. Родить не получалось, а потом и возраст «вышел». О приемном ребенке задумывались уже несколько лет. Но ведь это не так просто – пойти и «взять». Работа не отпускала, да и дочка Наташа пока росла, проблем подкидывала. А теперь вот, получалось, как раз. Комната освободилась – есть где ребенка разместить. Времени свободного много. Марина работала, но могла поменять график так, чтобы ей было удобно. Отгулы взять могла, если надо. У Семена график был пожестче, он занимал приличную должность, но готов был все свободное время посвящать приемной дочке.

Супруги прошли в нашем детском доме подготовку и обследование семьи, все как полагается. Правда вот с Наташей, с их выросшей дочкой, социальным работникам поговорить не удалось. Но это вроде и необязательно было. С родителями она не жила, в гости приезжала редко. Об их намерении взять ребенка из детского дома знала и, по словам Марины и Семена, вполне одобряла. Детский дом дал добро, и Рита переехала в новую семью.

Жили, как обычная семья живет. Рита – в школу, мама с папой – на работу. Всякое, конечно, бывало. В школе проблемы случались, дома иногда ссорились. Марина к Рите подход нашла без особого труда. Ее не пугала Ритина неуемная энергия. Сама человек живой, общительный, активный, Марина понимала, что излишней энергии нужно дать разумный выход. Марина находила для Риты разные занятия – кружки, спортивные секции. Главное, чтобы ребенку было интересно, чтобы он там «выкладывался».

С папой у Риты была полная любовь и взаимопонимание. Не очень активный по натуре, Семен порой ленился участвовать в семейных «мероприятиях», его было сложно вытащить на воскресную прогулку. Зато он подолгу «сплетничал» с дочкой, они теребили друг друга и радостно хохотали, давая маме повод для «воспитания».

В целом Марине казалось, что она хорошо понимает Риту. Правда, бывали моменты, которые ставили ее в тупик. Рита была такой открытой и дружелюбной девочкой, веселой и смешливой. Но иногда на нее нападали приступы какой-то непонятной злости. Дело не в том, что Рита могла хлопнуть дверью, или стукнуть кулаком. Марина сама была вспыльчивой, и вполне понимала, что гнев и ярость по-другому порой и не выразишь. Пугало Марину то, что она не всегда понимала, что вызывало у Риты такую злость. Еще Марине становилось не по себе, когда у Риты вдруг появлялся как будто «отупевший» вид. Редко, пару раз всего, но было такое. Взгляд остановившийся, ушедший даже не внутрь себя, а куда-то еще глубже. Потом все проходило, и Рита, как ни в чем не бывало, смеялась и ласкалась к маме. Объяснить, что с ней происходило, она не могла.

Бывали конфликты и вне дома. Иногда в школе говорили, что Рита кого-то больно стукнула, однажды – вроде толкнула кого-то слишком сильно. Марина не обращала внимания. У всех детей бывают такие случаи. Толкаются дети, да и дерутся часто – ну и что? Редкая семья, воспитывающая ребенка любого пола, возраста и «происхождения», обходится без подобных инцидентов.

Смутны и извилисты пути воспитания. Столкнувшись с «неадекватным» поведением ребенка, родители порой оказываются в недоумении – не то срочно «бить во все колокола», не то, как следует поругав и повоспитывав глупое чадо, забыть и жить дальше. Как правильно? Как правило, родители опираются на свой опыт. «Вот я же дрался до крови, – размышляет отец непутевого чада, – и малышей, было дело, обижал. Пиво пил в десять лет, и курил тайком, и матом ругался. И ничего – вырос порядочным человеком», – подводит итог родитель, и «наваляв» отпрыску, считает, что этого вполне достаточно. И порой оказывается прав.

Марина не знала, как правильно. Конечно, она ругала Риту за плохое поведение и хвалила за хорошее. Однажды был случай, который снова поставил ее в тупик. Они отдыхали с Ритой на юге. Как-то раз девочки долго не было, и Марина отправилась ее искать. Обегав все окрестные закоулки, Марина наконец-то нашла дочку. То, что она увидела, привело ее в ужас. Рита дралась. Вернее, не столько дралась, сколько из последних сил отбивалась от нескольких мальчишек. Молча, сцепив зубы.

Мальчишек Марина, конечно, разогнала моментально. Привела домой Риту, стала расспрашивать, что случилось. Рита ничего не скрывала. Оказалось, она подсматривала в щелку мужского туалета, за что и подверглась нападению мальчиков. Ситуация оставляла простор для педагогического воздействия. Одно только не давало покоя Марине, засело в ее памяти, как заноза. «Рита, а почему ты не звала на помощь, когда тебя стали бить? Почему не кричала?» – Марине вспомнила выражение дочкиного лица, и ей снова стало не по себе. Рита молчала. У нее опять появилось «отупевшее», отрешенное выражение лица.

Рита взрослела. Как говорят, «маленькие детки – маленькие бедки». Чем старше Рита становилась, тем труднее приходилось родителям. Дело обычное, воспитывать подростка – не сахар, это любой родитель знает. Марина с Семеном трудностей особо и не боялись, тем более опыт с Наташкой был. Хотя опыта не всегда хватало.

Рите очень хотелось заниматься синхронным плаванием. Марина радовалась, благо один из ее хороших знакомых был тренером как раз в этом виде спорта. В секцию Риту взяли без проблем, данные у нее были. Приходила она с тренировок усталая, не всегда довольная – ей пришлось тяжелее, чем ожидала. Так прошло полгода. Однажды позвонил тот знакомый тренер, и попросил Марину зайти.

«Рита ворует, – сказал он без предисловий, – мы должны ее отчислить». Марина стала спорить. С тем, что Риту обвиняют в воровстве, она сталкивалась уже не в первый раз. В основном, в школе. У кого-то пропадали деньги, у кого-то красивые вещи. Обвинение падало на Риту, но прямых доказательств никогда не было. Марина пыталась разговаривать с Ритой. Разговор каждый раз проходил одинаково. Рита плакала, смотрела на маму глазами, полными укора и слез. Ее голос звучал так отчаянно: «Мама, ну как ты могла подумать, что я такое сделала?» Марине становилось стыдно.

«Понимаете, – сказал Марине тренер, – это уже давно тянется. То одно пропадет, то другое. На кого думать, не знали. Решили камеру установить – дело-то серьезное. Мы клуб уважаемый, таких вещей позволить не можем». Марина посмотрела запись. Никаких сомнений быть не могло, картинка была отчетливая. Рита, оставшись в раздевалке одна, спокойно «пересмотрела» все сумки, кое-что доставая и пряча себе в карман. Позвали Риту. «Рита, ты воруешь, – повторил тренер то, что уже говорил Марине, – мы должны тебя отчислить».

То, что случилось дальше, стало для Марины самым большим потрясением. Глаза Риты наполнились слезами, она с укором посмотрела на Марину: «Мама, – сказала она, – как ты могла такое про меня подумать?» В голосе, как и раньше, звучала «искренняя» боль. «Значит, и раньше – врала», – подумала Марина. Рите показали запись. Она молча пошла собирать свои вещи.

Дома никакого выяснения отношений не получилось. Рита молчала, вела себя как ни в чем не бывало. Марина не понимала, что она должна сделать. Объяснять Рите, что воровать нехорошо? Но она это прекрасно знает. Говорить ей о том, что подорвано доверие, что она, Марина, очень переживает? Но как завести разговор? Да и сколько их уже было, этих разговоров… Марина ждала, что Рита рано или поздно сама заговорит. Что происходило у девочки в душе, не знал никто. Но ни словом, ни взглядом Рита не намекнула, что жалеет о происшедшем.

Расстраивало Марину не только Ритино поведение. У старшей дочки, Наташи, не все было благополучно. С мужем они ссорились. Приезжая в гости к маме с папой, Наташа натыкалась на Риту, которая чувствовала себя в бывшей Наташиной комнате полноправной хозяйкой. Наташа злилась и ревновала. Когда-то она не возражала против того, чтобы папа с мамой взяли «сиротку». Теоретически сирот жалко, да и родителям веселее будет, рассуждала она. Чем дальше, тем больше Наташе не нравилось, что «сиротка» фактически забрала у нее и маму с папой, и комнату, да и считаться с ней теперь приходилось, как-то налаживать отношения. Ведь она уже была не бедной малышкой, «родительской забавой», а взрослеющей девушкой. Рита и мнение свое не стеснялась высказывать, и ответить могла так, что Наташа терялась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Консилиум – совещание группы специалистов разных отделов, целью которого является выработка общего подхода к проблеме и составление общего плана действий. В детском доме консилиумы проводились раз в неделю. На консилиумах обсуждались текущие ситуации детей – общение с кровными родственниками, развитие ребенка, перспективы помещения в принимающую (патронатную) семью.

Вернуться

2

Патронатная семья – семья, в которой живет ребенок, оставшийся без попечения родителей. Патронатные родители считались сотрудниками детского дома и получали зарплату, при этом растили ребенка у себя дома, становясь для ребенка замещающими родителями.

Вернуться

3

Отказник – ребенок, которого мать оставила в роддоме, подписав документ, подтверждающий, что она отказывается от своих материнских прав на ребенка.

Вернуться

4

ВИЧ – Вирус иммунодефицита человека.

Вернуться

5

В детском доме работала специальная служба, которая поддерживала контакт с кровными семьями детей, попавших в детский дом (иногда родственников приходилось разыскивать). В задачу службы входило определить, сможет ли семья восстановиться и вернуть ребенка, помочь семье в этом. Если возврат ребенка был невозможен, сотрудники службы старались сохранить для ребенка информацию о его кровной семье и, по возможности, поддерживать контакт.

«Кровная семья» – термин, которым принято называть родственников ребенка, находящегося в детском доме.

Примечание автора. Это сложная тема, зачастую вызывающая споры – зачем поддерживать контакт с теми, кто отверг ребенка или даже причинил ему вред. Тем не менее, жизненные истории уже выросших людей показывают, что это важно по разным причинам. Наиболее весомы две: 1) человеку важна любая информация о его корнях и происхождении (ребенок станет взрослым и захочет узнать о себе); и б) в семье могут быть родственники, к которым ребенок испытывает привязанность.

Вернуться