Наумов А. В.
Спецзона для бывших

От автора

Герои этой книги на самом деле антигерои. Они отбывают наказание за особо тяжкие преступления в колонии строгого режима для бывших сотрудников силовых структур.

…Старшина патрульно-постовой службы расстрелял из табельного пистолета четверых прохожих. Убийцу приговорили к 25 годам заключения.

– Вы журналист? – спросил он меня. – Записывайте: человека очень легко убить. Достал пистолет, и – бах-бах! – убил. Совсем просто.

А затем выдал шокирующую подробность:

– Я только свои ботинки потом вытер: мозги убитых разлетелись в стороны.

Другой осужденный, бывший майор, издевался над женой. Сначала душил ее голыми руками, потом стукнул по голове гантелью, затем еще диском от штанги, а напоследок затянул на ее шее веревку. Потом затолкнул тело в спальный мешок, отнес в машину и увез в лес, где и закопал труп. Суд приговорил его к 12 годам лишения свободы.

– Почему так много дали? – почти искренне возмущается он. – Я никакой не монстр, я совершенно нормальный человек. – И потом добавляет: – Я ведь… любил жену!

Есть такое выражение: «Тюрьма тоже чему-то учит». А учит ли? Уйдя в самоволку, солдат-срочник прихватил автомат, совершил разбойное нападение, взял заложников. Сразу три группы захвата окружили его. Он стал по ним стрелять, ранил двоих. В воздух поднялся вертолет с группой собровцев, но солдат-беглец – невероятно! – подбил вертолет. А потом, как в кино, последний выстрел в себя. Аккурат в голову. Однако выжил, долго лечился и в колонию попал со второй группой инвалидности.

Сегодня его левое полушарие защищает не костная ткань, а пластмассовая полусфера, прикрытая кожей. Один глаз не видит. Половина лица парализована. Речь прерывистая.

Спрашиваю его, зачем же он пошел в злополучную самоволку. Отвечает:

– Да нужно было решить свои вопросы.

А потом, немного подумав, сообщает:

– До конца всего не решил. Как выйду из колонии, надо будет снова идти. Доделывать.

А ведь в таком самоубийственном упрямстве испокон веку и заключалась вся житейская философия русского мужика, которому если «втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттудова не выбьешь».

Сотрудник ППС задумал угнать машину, загруженную водкой. Вышел на обочину, взмахнул жезлом. Грузовик остановился. Ничего не подозревавшему водителю было приказано пересесть в служебный уазик, где находились еще трое участников преступной группы.

На свое счастье, водитель сумел вырваться, добежал до ближайшего поста ГИБДД, и была поднята тревога. «Оборотней в погонах» вскоре поймали. В свое оправдание они говорили:

– Ну а как еще жить? В наше-то время. Цены на все растут. А нам семьи кормить надо.

Как говорится, вот еще два русских вопроса: кто виноват и что делать?

Капитан Вооруженных сил, приняв в гостях «сто грамм», избил хозяина квартиры, а потом сбросил обмякшее тело с балкона четвертого этажа.

– Только не подумайте, что я какой-то отморозок, – поясняет бывший капитан. – Я в жизни не ударил ни кошку, ни собаку.

Каждый получивший срок пытается оправдаться: то ли бес попутал, то ли… начальник.

Находившийся при исполнении сотрудник отдела вневедомственной охраны совершил грабеж века, обчистив хранилище в коммерческом банке. Через три дня его поймали. Деньги вернули пострадавшим, а грабителя отправили в спецколонию. Отбывая срок, осужденный катит бочку на бывшего начальника:

– Он все время ко мне придирался по пустякам, но я отомстил: его сняли с должности после ограбления банка.

С конца девяностых тема «оборотней в погонах» будоражит российское общество.

Вопрос исследуют аналитики. Появляются статьи в газетах, сюжеты на телевидении.

Но сами преступники остаются за кадром, проблема – в повестке дня, а тема – по-прежнему не раскрыта. О преступниках в погонах пишут либо по материалам уголовных дел, либо со слов тех, кого привлекают к раскрытию подобных преступлений.

В этой книге приводится взгляд на проблему с «другой колокольни» – точка зрения самих осужденных. Бывший сотрудник спецслужбы на вопрос о том, что же толкнуло его нарушить закон, восклицает:

– А вы знаете, если один раз переступишь черту, то потом тебя уже ничего не удержит! – И добавляет: – Криминальный мир тоже пытается повышать квалификацию. Взять нож или пистолет и помахать ими в воздухе – это уже примитивно. Сейчас все больше ценится техника совершения преступлений. И бандиты специально ищут знакомства с сотрудниками правоохранительных органов.

Имена и фамилии в книге изменены.

Все высказывания обитателей спецзоны приводятся без адаптации под каноны литературного текста.

Осужденным я задавал одинаковые вопросы: о жизни до приговора, первом дне заключения, специфике отбывания наказания в колонии для б/с – бывших сотрудников.

– У нас в зоне отмечаются все военные праздники: День ВДВ, День пограничника, День Морфлота, – говорит один осужденный. – Потому что здесь сидят бывшие военные.

Другой осужденный, разжалованный опер, утверждает, что в колонии много порядочных людей:

– Вы можете не поверить мне. Я тоже не верил, когда раньше, по работе, сталкивался с такими случаями, если один за другого говорил: «Он там отсидел семь лет, он человек порядочный». А у меня не укладывалось в голове: как порядочный человек мог отсидеть в тюрьме? – И сам же объясняет этот парадокс: – Наверное, мы можем быть нормальными только тогда, когда у нас все плохо. – После чего выдает сентенцию: – Я даже скажу так: у меня круг общения с нормальными людьми в колонии шире, чем был на воле.

Ему вторит другой осужденный:

– Если человек попал в тюрьму, это еще не значит, что он какой-то моральный урод, что нет у него ни чести, ни совести, ни родины. – И совсем неожиданно: – Ведь чтобы совершить преступление – надо иметь определенный характер. Преступление – это поступок, из-за которого будешь страдать.

Герои книги – люди из прошлого, многие за решеткой с девяностых. По этому поводу один из обитателей спецзоны говорит:

– В отряде мы газеты читаем, телевизор смотрим, следим за новостями. Стараемся быть в курсе всех событий. Но все равно отстаем от жизни, помаленьку деградируем. – И далее: – Кого недавно посадили, их привозят в зону, начинаем с ними общаться, они спрашивают: «Ты откуда, парень, вообще свалился?» Начинаю объяснять ему, что я сижу с прошлого века. Что я уже – мамонт!

История знает, что случилось с мамонтами. Пока эта рукопись готовилась к печати, одного из героев книги не стало. Но это уже совсем другая история.

Глава первая
«Погоны к плечам не гвоздями прибиты»

Сокамерники и сослуживцы

На рабочем столе Ефрема Мурашова необычное издание – словарь уголовной лексики. На внутренней стороне обложки – надпись: «Ефрему Леонидовичу для расширения и без того широкого кругозора в этой области». Ниже чья-то размашистая подпись и дата: 09.03.93.

– В свое время эту книжку мне подарил прокурор области, – говорит Ефрем, долго смотрит в окно и тяжело вздыхает. – Разве мог я тогда предположить, что уголовный жаргон придется изучать не по книге. А на строгом режиме. Сменив костюм на робу с биркой.

Мурашов занимал должность помощника прокурора в одной из районных прокуратур в Забайкалье. Однажды к нему пришли «лица в штатском» и предложили поехать вместе с ними.

– Они показали мне свои красные корочки, проводили в машину и отвезли в следственный изолятор.

Неделю его держали в одиночке, а когда решили перевести в общую камеру, приготовили «сюрприз».

– В камере находилось двадцать два человека. Среди них замечаю несколько знакомых лиц, начинаю перебирать в памяти, где же раньше встречал их… Как вдруг – гром среди ясного неба! – отчетливо сознаю, что троих заключенных в свое время я сам отправил в тюрьму, – сказав это, Ефрем морщится, словно от зубной боли. – Все трое – бывшие милиционеры, которых я самолично арестовывал. Ситуация?! Ну, думаю, двум смертям не бывать…

Первое, что он услышал, было: «Раздевайся!»

Замешкавшись, он стал блуждать взглядом по сокамерникам. Пытаясь разглядеть в их лицах серьезность намерений. Как вдруг услышал новый приказ: «Трусы тоже не забудь снять!»

Потом один из заключенных подбежал к нему и стал внимательно оглядывать с головы до ног. «Все чисто, вшей нет», – подытожил осматривавший.

Новичку разрешили одеться.

…Скомкав мысли, Ефрем смотрит в окно, за которым – гнетущий пейзаж колонии. Серые стены, подпирающие такие же серые крыши. Полоска асфальта вдоль выбеленного забора.

– Кто знает, как человек поступит в той или иной ситуации, – медленно произносит он, отворачиваясь от окна. – Вон Леха в первый день чуть драться не полез… Алексей! Расскажи журналисту про свой первый тюремный день.

Высокий скуластый парень нехотя откликается:

– Чего рассказать-то?

У бывшего спецназовца Алексея есть орден Мужества, привезенный с чеченской войны. Сообщив об этом факте, Мурашов счел нужным пояснить:

– Судья сказала ему на суде: «Ты привык убивать на войне! Ты стал убивать и потом, вернувшись домой!» Верно, Алексей, привык ты убивать-то? – последние слова Мурашов произнес с особенной интонацией, очевидно, намекавшей на какой-то прежний разговор.

– Но это же не так, – скрипя зубами, выговаривает Алексей и в подтверждение слов припечатывает тяжелый кулак к столу. – Не так все было…

– У всех не так, – миролюбиво поддакивает Ефрем.

Его напарнику сидеть в зоне двадцать лет. Отвлекая от мыслей, клином застрявших в мозгах, Ефрем переводит разговор на другую тему.

– Ты лучше вспомни, как тебя встретили в СИЗО. Вшей искали?

– Искали.

– Ну?

– Чего «ну»?

– Как искали?

– Да никак.

Мурашов уже начал выходить из терпения.

– Ты не темни, Алексей, ты же мне рассказывал. Значит, когда тебя втолкнули в камеру и закрыли за тобой дверь, ты услышал разговор двух зэков. Верно? О чем они говорили?

– Один сказал другому: «Пробей новичка!»

– Камера была большая?

– Нары в три ряда…

– Что было дальше? – не унимается Мурашов.

– От стены отошел какой-то человек. И пошел на меня.

– Ну а ты что?

– Я подумал, что сейчас будут насиловать. И принял боксерскую стойку.

– Во как! – Ефрем с неподдельным восхищением посмотрел на бывшего спецназовца, потом повернулся в мою сторону. – Ну откуда же ему было знать, что на блатном жаргоне слово «пробить» означает «проверить»?

– На меня тут же закричали: «Ты чего, мужик?» – пояснил Алексей. – Понятное дело, что драться со мной никто не собирался.

– Так это ты только сейчас понял? – с иронией переспросил Мурашов и даже присвистнул. – Плохи твои дела, Леха, плохи. Для такого тормоза, как ты, время в колонии покажется вечностью.

– Угомонись, Леонидыч…

– Я-то угомонился, а вот ты… – и Мурашов на мгновенье задумался. – Сходи-ка, Леша, на свежий воздух, мне с человеком поговорить надо.

Перед тем как пойти во двор колонии, Алексей счел нужным завершить свой немногословный рассказ:

– Тот человек, что приказал проверить меня, потом сказал: «Оставь его», то есть меня в покое приказал оставить. Вот и вся проверка.

– Но учтите, – повернувшись ко мне, пояснил Мурашов, – если в камере сомневаются, что новичок без вшей, его тут же стригут, кхе-кхе… с головы до пят.

Алексей вышел из помещения. В тот же момент на рабочем столе Ефрема зазвонил телефон.

– Нарядная. Нарядчик Мурашов.

Ефрем недолго слушает абонента, произносит «Сейчас, узнаю», перебирает бумаги на столе, опять откликается в телефонную трубку.

Закончив разговор, он поднимает голову и неожиданно спрашивает:

– Хотите, расскажу, за что меня посадили? У меня трое детей от первого брака, на них идут алименты. И я задумался: как жить? где брать средства? Как прокурорскому работнику мне запрещена подработка. И тогда я решил продавать свои мозги. Я стал обеспечивать правовую основу коммерческих фирм – составлять для них документы, имеющие юридическую силу. Этим самым я, возможно, нарушил служебную дисциплину, поскольку таким образом подрабатывал, но я не нарушал своими действиями Уголовный кодекс. В суде мне говорили: «Ваши расходы превышают доходы». Я соглашался и отвечал, что готов объяснить, почему так происходит. И объяснял, но… Суды наши работают по принципу: «Покажи человека, и я подберу ему статью».

В очередной раз глянув в окно, мой собеседник сам себя прерывает:

– На обед пошли.

За окном тянется процессия осужденных. В общей колонне их робы сливаются в одну черную массу, двигающуюся живой рекой.

Я смотрю на часы.

– Не волнуйтесь, мне торопиться некуда. Я никуда не пойду, – говорит Мурашов. – Я обедаю здесь, в нарядной, мне разрешают. Сам готовлю, вот плитка. У меня, знаете ли, желудок… И что они там, в столовой, приготовят – это еще вопрос, гм… вопрос жизни и смерти, кхе-кхе… подсыплют чего-нибудь…

– Подсыплют? В самом деле?

– Да нет, это я так сказал.

– Слово не воробей…

– Согласен.

– Вас пытались отравить?

– Меня пытались убить. Здесь, в зоне. Специально этапом заслали сюда человека…

Сделав паузу, он продолжил:

– Вы знаете, на второй день, когда я попал в следственный изолятор, мне сообщили, кто из криминальных авторитетов контролирует СИЗО. И мне сказали: «Смотрящий за централом в курсе твоего дела». В том смысле, что криминальная среда не будет мне мстить как бывшему сотруднику правоохранительной системы. А мстить стали совсем другие структуры…

В отряде убийц

Живая река за окном потекла в обратном направлении – первые отобедавшие осужденные возвращались в свои отряды.

Глянув в окно, нарядчик воскликнул:

– Ну что, пойдем. В десятый отряд. Если хотите.

Нарядчик Мурашов выполняет распоряжение «гражданина начальника», который поручил ему показать зону.

Десятый отряд – простойный, или невыводной: обитателям десятого отряда не разрешают работать. Здесь сидят за особо тяжкие преступления, осужденные на большие сроки.

– Слушай, – обращается Мурашов к дневальному, – нужно кого-нибудь поразговорчивее… вот, журналисту показать – пусть побеседует, расскажет о своем деле…

Нарядчику можно ходить по территории всей зоны. Среди других осужденных, лишенных такой привилегии, он чувствует себя хозяином положения.

– Поразговорчивее? Сейчас найдем… кого-нибудь… найду, конечно, найду, – торопливо повторяет дневальный. – А вы пока проходите сюда, в помещение, проходите…

Мы заходим в тесный квадрат помещения для служебного пользования. Стол, табурет, лавка. На стенах – картинки с полуобнаженными красотками.

– Чай будете пить? – суетится дневальный.

Я отказываюсь, Мурашов неопределенно хмыкает.

– А? Нет? – продолжает дневальный. – Ну, тогда я вам другое предложу, погодите немножко…

Он скрывается в дверях, но уже через минуту опять появляется на пороге, в руках – две кружки.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Мурашов молча берет кружку, я снова отказываюсь.

– Да это же сок! – восклицает дневальный.

Стакан сока в зоне – роскошь большая, тем более в невыводном отряде. Брикет сока – это покупка в ларьке. На деньги, которые можно снимать с личного счета. Простойная бригада не работает, деньги на личный счет не идут… Брикетик сока могли прислать только в посылке из дома.

Я смотрю на Мурашова. Он пьет сок с таким невозмутимым видом, словно этот стакан – своеобразная дань нарядчику.

– А знаете, за что я на самом деле попал в колонию? – вдруг спрашивает меня Мурашов. – Обвинили меня в получении взятки! Которой я не получал…

Но договорить Мурашов не успевает.

– Вызывали? – в помещение заходит мужчина лет тридцати.

Руки вытянуты по швам. На голове «американское» кепи с большим козырьком.

Предлагаю ему присесть и рассказать историю своего преступления.

– А что тут рассказывать, до судимости я жил в Красноярском крае…

– Ты погоди, Паша, – вмешивается Мурашов. – Лучше сразу поясни человеку: раскаиваешься?

– В чем?

– В своем преступлении.

Павел молча смотрит на Мурашова.

– Где вы работали? – спрашиваю я.

– В Управлении по борьбе с организованной преступностью.

…История Павла похожа на киношный детектив. Его арестовали вместе с членами банды, в которой он был «своим среди чужих» – внедренным агентом УБОПа.

– У меня было оружие, за которое мне впоследствии вменили статью – за незаконное хранение. Арестовали меня сотрудники УВД. Я говорил им: «Позвоните в УБОП, я сам сотрудник, работал по заданию». А мне в ответ: «Оружие было?» – «Было» – «Незарегистрированное?» – «Нет, конечно». – «Ну вот и сиди». Хотя абсурд… кто же в банде пойдет оружие регистрировать!

– И это все ваше преступление?

– Нет, это было только началом моих злоключений. Девять месяцев меня продержали в СИЗО. Экспертиза показала, что мое оружие в преступлениях, совершенных бандой, не участвовало. Я не стрелял из него. Меня выпускают на подписку о невыезде. И тут оказывается, что из УБОПа меня уже давно уволили…

Пополнив армию безработных, бывший оперативник стал искать способ быстро поправить свое материальное положение.

– На подписку меня отпустили в сентябре, а суд был назначен на ноябрь. Мне нужны были деньги, чтобы кормить жену и малолетнего ребенка. И я стал искать способ разбогатеть. В один прекрасный день я знакомлюсь с человеком, который кажется мне во всех отношениях достойным доверия. Вдвоем мы разрабатываем план наших действий, который в скором времени претворяем в жизнь. Мы попадаем в квартиру одного коммерсанта, жену которого знал мой подельник, берем их деньги и уходим.

– А хозяева где были?

– Муж – в своей фирме, а жена – дома.

– И она спокойно отдала деньги?

– Да нет, конечно, она… сопротивлялась.

– Что было дальше?

– Я взял нож и зарезал ее.

– Вот так запросто убил человека?

– Да почему запросто? Она очень сильно кричала, и меня это просто раздражало. Поэтому я решил покончить с ней побыстрее.

– Ты погоди, Паша, не торопись, – вдруг вклинился в разговор Мурашов. – За «просто убил» двадцать лет не дают. Следовательно, ты убил с особой жестокостью.

– Ну да, сначала отрезал язык, чтобы не кричала, потом – уши…

Мурашов даже присвистнул:

– А уши-то зачем?

– Да шутка это. Просто убил. И точка на этом.

– Как же вас поймали? – спрашиваю я.

– Попались мы по глупости подельника. Он должен был кому-то отдать большой долг. Тот человек работал в милиции, и когда подельник пришел к нему, то вернул долг, дурак, крупными купюрами – теми самыми, что мы украли. А его приятель возьми да пошути, дескать, какие большие деньги, такие же купюры недавно исчезли из такой-то квартиры… Напарник тут же побелел, затрясся весь, словом, сам себя выдал. Его взяли на понт, а он клюнул. Ну в самом деле, откуда они могли бы знать, какие купюры исчезли. Мы вообще, кстати, имитировали в квартире убийство жены ее собственным мужем. Они часто ссорились, он нередко ей угрожал, мы все это знали… и я сказал подельнику: «Бери только деньги. Чтобы ни одна вещь из квартиры не исчезла!» Но он, идиот, стянул еще кольцо, снял с трупа. Потом кольцо нашли у него дома, и это стало уликой при обвинении… А тогда, сразу после кражи, оперативники первым делом задержали мужа, допросили как надо, и он тут же, в кабинете оперов, «чистосердечно» признался в убийстве собственной жены. Правда, он чего-то там пытался говорить о деньгах, что пропали, но о них вспомнили уже потом, позднее… когда через несколько дней появился мой напарник в кабинете у знакомого милиционера с деньгами. Мужа выпускают из СИЗО как несостоявшегося убийцу, а нас – на его место, в камеру. Потом был суд, и мне по совокупности двух уголовных дел – ведь я совершил кражу и убийство, будучи на подписке, – так вот, дают по совокупности двадцать два года лишения свободы. Три года я уже отсидел. Если повезет, на волю выйду, когда мне будет почти пятьдесят лет.

Павел берет свою кепку, мнет ее, прижимает к груди и неожиданно говорит:

– А вообще-то я ни в чем не раскаиваюсь. Коснись сейчас, я бы, не задумываясь, все повторил. Знаете, сколько мы взяли денег? Там хватило бы на полмерседеса. И главное, что я все просчитал – мы не должны были попасться… подельник, дурак, сдал.

Сделав паузу, Павел с шумом втянул в себя воздух, обвел помещение злым, помутневшим взглядом и вдруг выдал:

– А посадить в тюрьму можно любого человека. Даже вас! Вот вы сейчас сидите здесь, беседуете, а я потом пойду и скажу, что вы пронесли в зону наркотики. И вам «докажут», что это так.

Еще раз оглядев помещение, он продолжил тему:

– Это жизнь. Раньше в милиции как работали? Мозгами. А сейчас? Кулаками!

Сжав пальцы в кулаки, он посмотрел на эти аргументы доказательной базы.

Молчавший до сих пор Мурашов усмехнулся, провел ладонью по голове, приглаживая волосы, и проговорил, глядя на Павла:

– В 1991 году приняли закон, запрещающий получать пенсию работающим пенсионерам. Взамен в милицию пришел всякий сброд, которому доверили закон.

– Вот именно, – поддакнул бывший оперативник, – раньше ветераном считали того, кто прослужил десять лет, а сегодня уже через два года стажа сотрудника называют старослужащим.

– Не в этом дело, Паша, – решительно продолжил нарядчик. – Раньше человек шел на работу и думал, как ему принести пользу обществу, а сегодня подходит с иной меркой: какую выгоду он сможет иметь от своей должности. – И уже взглянув в мою сторону, Мурашов пояснил: – Вот у нас тут сидит один бывший следователь, он брал взятки «Крузерами», и еще поучает, чем нужно брать: не деньгами, а сразу машинами, словом, новый русский следователь… И таких много.

Разжав кулаки, Павел многозначительно произнес:

– Сотрудники правоохранительной системы – это тоже преступники. Которые еще не попались.

Мурашов неопределенно хмыкнул:

– Погоны к плечам не гвоздями прибиты… А? Как думаешь, Паша? Тяжело тебе в зоне отбывать срок?

– Все познается в сравнении. Я – осужденный, а наши охранники – свободные люди. Давай о них поговорим… Чем они лучше зэков? В чем они свободнее? Ладно, я – встаю с подъемом, ложусь по отбою, я так делаю по приговору суда. А он, охранник, после смены идет домой, ну, пообщался с семьей, а что дальше… дальше – ночь, утром – опять зона, он тоже живет по расписанию. Я это к тому говорю, что сотрудник колонии такой же несвободный человек, как зэк. Если повезет, я когда-нибудь выйду отсюда, а он – никогда…

– Ты не перегибай, Павел, – досадливо оборвал нарядчик. – Одно дело – сидеть в зоне, другое – работать в ней. Тебе за то, что сидишь, платят? Нет. А ему платят… Вопрос же в том, что зарплата не такая большая и не всегда регулярная. Вывод? Сотрудник зоны может быть неудовлетворен своим социальным положением. А это значит, что от своей должности он тоже может искать выгоду, о чем я уже говорил. Он идет к осужденному и просит, например, отремонтировать ему обувь. Понятно, что в зоне есть обувной цех, зэку нетрудно выполнить – он соглашается, ремонтирует. Офицеры тащат обувь из дома, не сознавая, что они уже попадают в зависимость от осужденных, не напрямую, а косвенно. Выступают в роли просителей. Зэку это льстит, он понимает, что может воспользоваться этим, тоже о чем-нибудь попросить. А тому неудобно отказать, это уже неуставные отношения. Тьфу, ты, прости господи, за державу обидно! Когда сотрудник колонии идет за зэком и несет его баулы. И такое бывает! Но вот о чем я подумал: при хорошей и регулярной зарплате разве пошел бы сотрудник в зависимость к зэку?

На пороге показался дневальный.

– Ну что, поговорили? Кого-нибудь еще пригласить? – немного замешкавшись, он предложил очередного кандидата на собеседование. – У нас тут сидит бывший преподаватель из Ленинграда. Одно время работал в Америке. Потом вернулся в Россию и устроился в милицию. Интересный человек, дает осужденным частные уроки английского языка… Могу позвать?

– Если тот согласится, – подсказал нарядчик. – Погоди, впрочем… Сколько лет ты в колонии?

– Два года, третий идет…

– А сколько в органах проработал?

– Год в уголовном розыске.

– До милиции чем занимался?

– Был водителем.

– За что вас осудили? – спросил я.

– После работы зашел в бар, выпил пива, ко мне подсели двое…

– Ваши приятели?

– Нет, совершенно незнакомые люди. Выпили. Один предложил поехать на его дачу, продолжить «банкет». Вызвали такси, сели, сразу заплатили. Выехали за город, хозяин дачи сказал: «Останови здесь». И в тот же момент прозвучал выстрел. Водитель повалился набок. Убийца вытащил его из салона и предложил добить, стреляя по очереди. Передал «пушку» подельнику, и он тоже выстрелил в таксиста. А потом пистолет дали мне: «Стреляй». Ну что я мог сделать? Либо стрелять, либо лечь рядом с водителем. Я выстрелил.

– Какой вам срок дали?

– Шестнадцать лет. Хотя на суде я заявил, что у меня не было причины убивать этого человека. Но мне сказали, что я избрал выгодную позицию, чтобы уменьшить вину. Однако я признал, что стрелял. Так в чем же я хотел уменьшить вину?

– Ладно, зови своего «американца», – включился в разговор Мурашов.

Через несколько минут в помещение зашел тщедушной внешности, совсем невысокий молодой человек и сразу ввел меня в курс дела.

– Девятнадцать лет сроку. За убийство. Убил чиновника мэрии Санкт-Петербурга, я его… затоптал!

– В каком смысле?

– Мы изрядно выпили, я работал в мэрии переводчиком. Он просто валялся, пьяный, на полу, я его запинал до смерти.

– Зачем?

– А у меня негативное отношение ко всем этим сексуальным меньшинствам, их надо вешать на первом суку. Он был одним из них.

– Почему же вы с ним пили? Если так ненавидели.

– Это уже другой вопрос. Там пить больше не с кем.

– Где, в мэрии?

– И в мэрии тоже. Я работал одновременно в мэрии и университете, преподавал американскую литературу, так половина студентов у меня были педерастами, детки богатых родителей… Они даже ездят на каникулы в Швецию и регистрируют там свои однополые браки.

– Неужели в Санкт-Петербурге так много «голубых»?

– Очень много, считайте, полгорода.

– И что, всех нужно убивать?

– Я же говорю – был пьян. На суде у меня был адвокат из Международной амнистии. Мои друзья из Америки…

– Из Америки?

– Да, я четыре месяца преподавал в Бостоне шекспироведение.

– И что дальше?

– Я вот и говорю, что мои друзья из Америки приехали на суд, пытались защищать меня. Оказалось, бесполезно. Девятнадцать лет за убийство педика! Впрочем, меня не волнует, что посадили. Срок большой – вот что волнует. Я был не готов к такому сроку. Вот если бы раньше меня посадили, я бы не удивился.

– Почему?

– Потому что раньше я работал в милиции, был оперуполномоченным. И тогда, в милиции, я был готов сесть в тюрьму в любое время. У меня было три убийства при задержании, каждый раз заводили дело… На мне было уже три трупа, и я готов был сесть. А в этот раз – нет. Случайно все вышло. Неожиданно для меня самого, стечение обстоятельств… Впрочем, я не считаю, что сделал что-то сильно плохое. Жалко другого – времени, которое теперь идет впустую. А я хочу работать, преподавать, мне интересно живое общение, я даже написал заявление в школу при колонии, что могу вести уроки английского языка. Оказывается, нельзя. Из РОНО пришла бумага: осужденный не имеет права на преподавательскую деятельность. Странно… в законе на этот счет оговорок нет. Тем более что в суде меня не лишили права на преподавание в будущем. Обращаются осужденные, консультирую их, даю задания. У меня уже тут частным образом образовалась группа по изучению английского. А вообще, знаете, что в зоне главное? Быть самим собой. Займешь свою нишу, и тебя никто не тронет. Когда я сидел в СИЗО, ожидал от зоны чего-то ужасного. Оказывается, жить можно.

Странная история Мурашова

Оставляя убийц в отряде, выходим с Мурашовым на плац – небольшой двор перед дежурной частью. Глядя под ноги, нарядчик возвращается к прежней теме:

– Я вам недосказал, за что меня посадили.

– Вы уже говорили – за взятку.

– Да не-ет, это совсем другая история…

Растягивая в задумчивости слова, бывший помпрокурора проводит ладонью по лбу, как бы проверяя температуру.

– Только в зоне я узнал, за что попал в колонию. Из-за одного коммерсанта, которого сотрудники ФСБ припутали на связях с чеченскими боевиками. Коммерсант отказался сотрудничать с ФСБ, и тогда с него потребовали откупные, которые он отказался заплатить.

– Ну а вы тут при чем?

– У меня были вторая жена и приемная дочь, которой в 1997 году исполнилось двадцать лет. Этот коммерсант был ее женихом. Ему сказали: не заплатишь деньги – посадим в тюрьму отца твоей невесты. Он не заплатил, меня посадили, а потом он пришел к моей жене и покаялся. Оказалась темная история. Сам он чеченец. В Чечне у него остались жена и двое детей. Он уехал в Сибирь, завел свое дело. Познакомился с моей дочерью. Моей жене он, кстати, сказал, что хотел собрать откупные для ФСБ и даже обратился к чеченской диаспоре в Забайкалье с просьбой собрать такую-то сумму денег…

– И что же диаспора?

– Отказали. Ему ответили: «Кто тебе эта девушка? Жена? Нет! Невеста? Тоже нет». Когда моя жена рассказала все это дочери, с той случилась истерика. Потом жена приезжала ко мне на свидание и тоже все пересказала. Я, конечно, сразу не поверил, только вот… Ну действительно, при чем тут Чечня, какие-то бешеные деньги, фээсбэшники – и все это каким-то образом крутилось вокруг меня. Потом я стал сопоставлять факты. Арестовали меня фээсбэшники. Дело вел следователь ФСБ. На одном из допросов он даже назвал срок, на который меня посадят, и этот срок впоследствии совпал с решением суда. А потом произошло нечто такое… такое, что заставило меня поверить во всю эту темную историю.

Понизив голос, он продолжил:

– Я вам расскажу совсем о другом случае, на первый взгляд мало относящемся к моему делу. Я уже сидел в этой колонии больше года, как однажды сюда пришел новый этап. И один человек с этого этапа, находясь еще в карантине, просит: «Позовите Мурашова». Прихожу, вижу: совсем незнакомый парень. А он едва ли не прощения у меня просит: «Это я, Ефрем Леонидович, вашу дочь в тюрьму посадил». Как – посадил? В какую тюрьму? Я-то ничего не знаю, живя в зоне. И вот парень рассказывает, что больше года назад он вел дело моей 14-летней дочери от первого брака. Она с матерью живет под Пензой, откуда я уехал после развода. Этап прибыл с запада, сам парень – пензенский, служил в ФСБ. Дочь арестовали за подозрение в убийстве. Называет день ареста, который совпадает с моим днем ареста в Забайкалье. Совпадение? Два ареста – отца и дочери – в один день в разных концах России! И в том и в другом случаях аресты проводили фээсбэшники. Ну что делать, поговорили мы с ним по душам. Спрашиваю, за что попал в зону. Отвечает, что три года служил в милиции, попал под увольнение, устроился в ФСБ, через год уволили за взятку. Одним словом, он сделал свое грязное дело, потом об него вытерли ноги – и выкинули.

Вздохнув, Ефрем опять потрогал лоб.

– Вот с того времени я и не хожу в столовую… всякое может быть, – глядя под ноги, он продолжил. – Не знаю, конечно, может, они рассчитывали, что я его убью. Ведь он тоже попал в эту зону неслучайно! Может, они думали избавиться таким образом от свидетеля, а меня – на новый срок…

Надолго замолчав, он, казалось, погрузился в свои мысли.

– Послушайте, – спросил я, – почему вы рассказываете мне все это?

– Почему? Если молчать, как говорят здесь «гнать» – держать мысли в себе, переживать, думать о неприятностях, то на это здоровья не хватит. Пища в зоне низкокалорийная, витаминов нет. И так на здоровье скажется. Да еще переживать, нервничать? Ни за что! О плохом в зоне нельзя думать – станет еще хуже. Можно впасть в такую депрессию, из которой потом не выйдешь. Я вам так скажу: тюрьма, конечно, это вещь нежелательная. Но если оказался здесь, то не для того, чтобы остаться, а чтобы достойно отбыть срок. Здесь свои законы.

И добавил, продолжая тему:

– Помните, я рассказывал, как встретил в СИЗО троих бывших милиционеров, которых лично арестовывал? Именно они и помогли мне адаптироваться в тюрьме. Приняли в свою семейку[1]. Хорошие оказались ребята.

Глава вторая
Три уголовных дела, которые потрясли Россию

Суд в Лефортово

Мой собеседник явно волнуется и оттого поминутно машинально приглаживает свою тюремную робу.

– Если вы это опубликуете, будет шок, – говорит он. – Это взорвется «бомба», от которой в Москве полетят самые высокие чины!

На зону бывший полковник МУРа попал по самому громкому уголовному делу начала XXI века – делу «банды генерала Валеева». Семеро высокопоставленных сотрудников столичных правоохранительных органов обвинялись в целом букете преступлений: вымогательстве денег, перевозке наркотиков, оружия, злоупотреблении служебным положением. Всех членов организованной преступной группы приговорили к длительным срокам заключения. И вот теперь один из них утверждает: не было ни преступлений, ни самой банды. Все дело от начала до конца шито белыми нитками. Снять с постов и подвести под статьи УК сразу семерых руководителей правоохранительной системы Москвы было чьим-то заказом.

Спрашиваю напрямую:

– Чьим заказом?

В который раз пригладив свою робу, бывший полковник Сергей Чатов решительно произносит:

– Эти люди сейчас работают в Думе!

– Расскажите обо всем по порядку.

– Меня арестовали 23 июля 2003 года. Это был обычный рабочий день. Я пришел на службу, где мне сказали: «Тебя вызывает начальник Управления кадров». Как только я зашел в его кабинет, меня прижал к стене амбал в форме омоновца, вывернул мне руки и надел наручники. Помню, я еще сказал ему: «Сынок, ты ключик-то не потеряй». Так нет ведь, сукин сын, все равно потерял…

Его отвезли в Лефортово. Там же прошло и первое судебное заседание. В специальной комнате судей и подсудимых разделяли только столы, поставленные в один ряд.

– Когда меня завели в эту комнату, то я первым делом увидел коренастого мужчину в гражданской одежде. Спросил его: «Вы кто?» Он ответил: «Я – Валеев». Я тоже назвался. Так состоялось мое знакомство с человеком, которого впоследствии назвали главарем нашей «банды».

В милиции Чатов прослужил двадцать пять лет. Последняя должность – заместитель начальника одного из отделов МУРа.

– У меня агентура была одна из лучших в Москве. Мы раскрывали самые запутанные преступления. И я никогда никого не боялся. Потому что у нас была нормальная репутация. Если мы ловили кого, то это были такие люди… – Сергей Васильевич пытается подобрать верное слово. – Это были люди авторитетные, которые не держали обид на нас. Потому что мы действовали всегда по закону. Приведу вам такой эпизод. Проводится обыск в одной квартире. Хозяин – крупный мошенник. В какой-то момент открываем антресоль – там доверху стодолларовые купюры. И все это при открытой дверце начинает сыпаться на пол. В прямом смысле золотой дождь. Мы не поленились – скрупулезно все запротоколировали. И впоследствии ничего никуда не исчезло – ни одной купюры. Потому что если бы кто взял что-нибудь себе – он сразу бы стал изгоем, которому не место в нашем отделе.

Вспомнив о прошлой жизни, Чатов никак не может успокоиться. Вскакивает с казенной табуретки и начинает ходить по комнате взад-вперед.

– Понимаете, мы честно работали…

Пожалуй, в нашей беседе наступил кульминационный момент. «Банду Валеева» обвинили в совершении тяжких и особо тяжких преступлений: злоупотреблениях служебным положением, перевозке наркотиков, оружия, вымогательстве денег у задержанных.

– Да не было ничего этого, – без обиняков заявляет бывший полковник. – Меня самого обокрали. Во время обыска. В служебном кабинете. Исчезли мой китель, спортивная одежда (после работы я ходил в спортзал), пропали кроссовки «Найк». И это не всё. Как только меня и так называемых подельников задержали, то в интернете появились наши адреса, и по всем адресам были совершены кражи. Однако крупные вещи не брали. В моей квартире взяли мой паспорт, дочкину золотую цепочку и… утюг! Возможно, искали какие-то бумаги. Но и это тоже не все странности в нашем деле. После нашего ареста по Москве кто-то растиражировал книгу, где раскрыл всю нашу агентурную сеть. Что это значит? Только одно: кто-то целенаправленно «сливал» информацию про нас: адреса, агентов… Фактически это служебные данные. И этот кто-то хорошо владел всей этой служебной информацией.

Следствие длилось четыре года шесть месяцев.

– А вы представляете, что значит провести такой срок в СИЗО? – восклицает Чатов. – Это все время находишься в одной маленькой камере, где ты либо сидишь, либо лежишь. Раз в месяц парикмахерская, два раза в месяц по часу свидания, один раз в неделю – душ на пятнадцать минут. Вот все «прогулки», разрешенные распорядком дня. Через каждые полторы минуты на двери камеры открывается-закрывается «зрачок» – за вами следят круглосуточно! И все время на вас давят стены закрытого помещения, отчего развивается фобия на замкнутое пространство. Когда меня после суда наконец повезли в зону и сажали в автозак, то я первым делом посмотрел на небо и так удивился, оттого что вдруг увидел самолет. Я даже непроизвольно воскликнул: «Смотрите, летит!»

– На суде вы признали вину?

– Да ничего не признал. Хотя и следствие, и суд очень старались доказать нашу вину. Сначала у нас были одни следователи, потом другие. Все московские следователи отказались вести наше дело, поняв, что это политический заказ. Тогда набрали следователей с периферии, пообещали всем московскую прописку. А потом их всех «кинули»…

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Дошла информация.

– Что на суде вам конкретно вменяли в вину?

– Якобы мы занимались вымогательством. Задерживали коммерсантов, возбуждали уголовное дело, а потом за деньги отпускали. Хотя в действительности по нашему делу не проходило ни одного коммерсанта.

– Тогда на чем же строились обвинения?

– Потерпевшими в нашем деле были уголовники. Один из них оказался наемным убийцей. Он был в федеральном розыске. Нам из УВД Татарстана прислали на него ориентировку. Сообщили, где он может скрываться. Два дня мы его караулили. Задержали. При нем были восемь тысяч долларов и оружие. Отправили его в ИВС[2]. Утром его забрали опера и увезли в Питер по каким-то своим делам. Потом его осудили на двадцать лет зоны. А затем начался торг. К нему то и дело приезжали прокурорские и предлагали: дашь нужные показания – мы тебе сократим срок. В итоге через три года отсидки он вдруг «вспомнил», что МУР у него вымогал за освобождение пятьдесят тысяч долларов. Другим потерпевшим по нашему делу был чеченский боевик, который приехал в Москву лечиться. Нам поступила информация на него. Мы выехали и задержали его. Нашли у него пистолет, поддельный паспорт и поддельный техталон. А потом нам вменили в вину незаконное задержание. Якобы мы подкинули ему пистолет. И якобы незаконно применили наручники. Хотя ясно было, что он скрывался. Все следствие по нашему «делу» было фальсификацией от начала до конца. Следователи не знали, что с нами делать. Поэтому следствие и длилось так долго – больше четырех лет.

Тяжело вздохнув, мой собеседник выдает наболевшее:

– Я до сих пор не знаю, зачем нас посадили. Кому мы мешали? Впрочем, догадываюсь…

– Какой вам срок дали?

– Четырнадцать лет строгого режима. Это очень много. Одним из так называемых подельников по моему делу проходил мой коллега, у которого произошла страшная драма. Накануне ареста он отдыхал где-то за городом, катался на лыжах и сломал себе позвоночник. Его арестовали и тоже привезли в Лефортово, где он пролежал на койке четыре с половиной года. На суд его приносили на носилках. В итоге осудили на тринадцать лет. У меня тоже произошла трагедия. Через два месяца после того, как меня арестовали, погиб мой сын. На него набросились на улице хулиганы, жестоко избили. И я сам потом читал в одной из московских газет: мол, сами «оборотни в погонах» убили сына Чатова с той целью, чтобы он не смог дать в суде показания против отца. Ну не подонки ли могли все это придумать?

Перебив сам себя, Сергей Васильевич вдруг спрашивает:

– Вы пьете воду?

Заметив мой недоуменный взгляд, он поясняет:

– Извините, волнуюсь, мне надо выпить воды.

Судорожно пьет. Понемногу успокаивается и продолжает свою исповедь:

– Изоляция от общества накладывает свой отпечаток. Замкнутое пространство. Узкий круг общения. Нет средств для расширения своего лексикона. Через три года пребывания в Лефортово я вдруг понял, что разучился… говорить! Ко мне приходил адвокат, а у меня язык не поворачивался – в прямом смысле – отвечать на его вопросы. Я спросил адвоката: как мне быть? Он посоветовал нанять репетитора.

– Где, в тюрьме?

– А где же еще.

– Наняли?

– Да, нанял.

– И его пропускали?

– Он приходил под видом адвоката.

Спрашиваю Чатова, чему может научить зона. Отвечает не задумываясь:

– Зона ничему не научит, если сам не захочешь учиться.

В будущее он смотрит с оптимизмом:

– Я выучил в колонии английский язык. Научился работать на персональном компьютере.

О прошлом говорит безапелляционно:

– В отношении меня был вынесен преступный приговор преступной группой под видом суда. Я не считаю виновным ни себя, ни своих товарищей. Нам хотели доказать сто тридцать эпизодов преступных действий, но вменили (а не доказали) только четыре преступления.

По дороге в ад

Осужденный Владимир Мишин – самая зловещая фигура в колонии. На его счету больше всего убийств. И срок у него тоже самый большой – 25 лет заключения.

Эта дикая история произошла 12 июня 1997 года в городе Грязи Липецкой области. Два патрульных милиционера обратили внимание на компанию молодых людей, пристававших к двум девушкам. Подошли разобраться…

А потом старший патрульной группы Мишин достал пистолет и начал убивать. Убил одного, второго, третьего… Закончились патроны. Сменил в пистолете обойму и убил четвертого. Впоследствии судебно-медицинская экспертиза установит, что милиционер выстрелил каждой жертве в брюшную полость, грудную клетку и… в голову.

Спрашиваю убийцу: за что он так с ними? Отвечает не раздумывая:

– Об этом уже писали в газетах.

Кажется, разговор закончен. Меня предупреждали, что Мишин – замкнутый человек. Редкие письма из дома он сразу рвет. Друзей в колонии не завел. Живет «в одного», как говорят на зоне. Но иногда на него что-то находит, и он покупает «на отоварке» конфеты, а потом раздает их всем желающим: «Угощайтесь, мужики!..» Одним словом, странный тип, о котором можно сказать, что он себе на уме.

И вдруг Мишин произносит:

– Они меня оскорбляли…

– Кто оскорблял?

– Убитые.

– И что же, так сильно оскорбляли, что вы потянулись к оружию?

– Они меня оскорбляли полчаса. Нецензурной бранью. Глаза в глаза. В мой адрес. Я все это сначала терпел.

– Почему вы не сообщили об этом в свой отдел милиции? Вызвали бы кого-нибудь на помощь. Наверняка у вас была рация.

– Даже две рации были: у меня и напарника. Но они, как всегда, не работали. Я был старшим патруля, поэтому дважды отправлял напарника бегать звонить в РОВД[3] из телефонной будки. Полчаса мы ждали, что к нам из РОВД кто-нибудь приедет, – не дождались. А когда уже все было кончено, когда я убил их, то через три минуты к нам подъехали сразу три машины, опоздали…

У осужденного Мишина цепкая память. Особенно на свои ощущения:

– Помню, я поразился: оказывается, человека так легко убить! Я раньше об этом никогда не думал. А когда стрелял в них, так быстро все произошло. Достал пистолет, и – бах-бах! – убил. Очень просто. Только свои ботинки потом вытер: мозги убитых разлетелись в стороны… И мне после этого сразу очень легко стало. Думаю, ну вот как здорово все закончилось. Потом на место убийства приехал начальник РОВД, спросил: «Ты пил?» Отвечаю, что нет. Он говорит: «Тогда поехали в больницу – снимать стресс». Я отдал ему пистолет. Помню еще, что начальник РОВД сказал мне: «Все нормально, ты не переживай, если что, я сяду вместе с тобой».

– Сколько всего патронов вы расстреляли из своего пистолета?

– Две обоймы, шестнадцать патронов. В последнего потерпевшего я вообще всадил восемь пуль.

– Зачем так много?

– Потому что он был последним. И я просто разряжал в него обойму. Хотя его, по большому счету, можно было бы и не убивать. Меня оскорбляли только двое из всей компании. Остальные молча наблюдали.

– А раньше когда-либо вам приходилось с ними встречаться?

– Только с одним из них, Царство ему Небесное, пять лет уже гниет в земле. Однажды я выводил его пьяного из бара. Ко мне подошла директор бара, со слезами, и сказала, что он ее оскорбляет. Я подошел к нему, стукнул об стенку мордой и вывел на улицу. Там его подхватили дружки. А потом я встретился с ним 12 июня. Сначала он просто оскорблял меня, а потом стал кричать: «Ну что, стрелять будешь? На, стреляй!»

– Это и спровоцировало вас?

– Нет, не это. В тот момент я еще не собирался стрелять.

– А что же стало переломным моментом в вашем конфликте?

– Они угрожали мне.

– Чем?

– Серьезными неприятностями по службе.

– И это вас задело?

– Да ну, как задело, они вообще в кабинет начальника милиции дверь пинком открывали. Они были своими людьми в его кабинете…

– Откуда вы это знаете?

– Да у нас все это знали, городок-то маленький. Всего пятьдесят тысяч население, как в большом колхозе. Начальник РОВД у них был свой, прокурор – свой, городская администрация – своя. Они делали в городе все, что хотели…

– Чем они занимались?

– Темными делами. Их одно время разрабатывал 6-й отдел по борьбе с организованной преступностью. Но потом на них глаза закрыли и перестали разрабатывать. Я не жалею, что убил их. Но у родственников убитых я попросил на суде прощения. Я сказал в своем последнем слове: «Это, наверное, судьба: так получилось, я убил людей. Кровь можно смыть только кровью. Поэтому прошу применить ко мне смертную казнь». Суд совещался неделю. Меня приговорили к двадцати пяти годам заключения.

– Вас признали вменяемым?

– Да, вменяемым.

– Вы говорили, что сразу после убийства вас отправили в больницу.

– Меня отправили в больницу УВД снимать стресс. Хотя лично мне этого не было нужно, поскольку никакого стресса у меня не было. Я прекрасно себя чувствовал, потому что, когда я убил, у меня гора с плеч свалилась. Через месяц я вышел из больницы, и меня отправили в отпуск. Три дня я успел отгулять. Потом меня вызвал следователь прокуратуры и предъявил обвинение. Психиатрическое обследование мне проводили в областной психбольнице, где я провел сорок пять суток. Потом меня направили на психиатрическую экспертизу в Институт имени Сербского в Москву, там я пробыл двадцать восемь дней. Экспертиза дала ответ на три главных вопроса, интересовавших следствие. Был ли я в момент совершения преступления вменяемым? Да. Совершил ли я преступление в состоянии аффекта? Нет. В данный момент вменяемый? Да.

– Как вели себя на суде родные убитых?

– Сначала все были против меня, а потом некоторые стали уже за меня и даже поддерживали.

– У вас семья была?

– Только сожительница.

– Родители живы?

– Матушке семьдесят восьмой год идет. Когда шло следствие, я сказал ей: «Не ходи ко мне».

– И вы с ней больше ни разу не виделись?

– Один раз виделся. Следователь предложил выехать на место преступления, провести следственный эксперимент. При этом пообещал, что на обратном пути заедем ко мне домой…

– Заехали?

– Ну да. Повидался с матушкой.

– Домой письма пишете?

– Иногда.

– А из дома – получаете?

– Получаю, но сразу их рву.

– Почему?

– А зачем хранить? Только себя расстраивать.

– У вас есть братья-сестры?

– Сестра есть, тоже иногда пишет письма. А вот родной брат отказался от меня. Я еще когда в больнице лежал, он пришел ко мне и сказал: «Я тут посоветовался с женой и тещей, и мы решили, что ты – убийца. Поэтому мы тебя теперь знать не хотим».

– Брат младше или старше вас?

– Старше. Я самый младший ребенок в семье.

– Могли бы вы вспомнить какой-нибудь случай из детства, поразивший вас на всю жизнь?

– Случай из детства? Ну вот однажды что было. Мы увидели, как возле нашего дома тридцать человек одного били. Батя выбежал с топором… Когда все разбежались, мы завели избитого к нам, во двор, кровь смыли.

– У вас есть принцип, которому вы следуете всю жизнь?

– Батя говорил мне: «Никогда не связывайся с женщиной, а то сам будешь женщиной». Этот принцип для меня закон.

– С какого времени вы находитесь в колонии?

– Пока шло следствие, я полтора года сидел в СИЗО Липецка. А в колонию меня привезли 31 марта 1999 года.

– Чем в колонии занимаетесь?

– Сиднем сижу… Раньше о колониях ничего не знал, думал, что здесь – лесоповал. А теперь вижу, что делать здесь абсолютно нечего. Вот просто сижу и смотрю в окно. Вон забор, а вон дерево зеленое, за забором. Вдалеке гора, а на ней – дома. Ощущается ностальгия по дому. А вообще, в колонии одна рутина. День прошел, и ладно. Сейчас и на воле так живут. На воле даже тяжелее. Нас кормят, одевают, телевизор смотрим, а КПД от нас – ноль. Вот у меня иск на сто сорок тысяч рублей, должен выплатить родственникам погибших. Они еще ни копейки не получили от меня. Потому что я не работаю: не пускают меня на работу. У нас специальный простойный отряд. И вот мы весь день ходим по локалке, чай пьем, в шахматы играем. Скучно! Одни и те же лица надоедают. Я вообще работать хочу…

– Вы жалеете, что попали сюда?

– Я ни о чем не жалею. Что ни делается, все к лучшему. Другим людям свободнее будет дышать без меня. Так я считаю. Потому что я убил людей. За это и сижу. А вообще я не выдержу двадцать пять лет. На свободе я двадцать лет занимался по системе Порфирия Иванова, был абсолютно здоровым. А сейчас у меня давление поднимается, я стал гипертоником. Потому что здесь низкое атмосферное давление, это сказывается на голове…

Труп на обочине

Свою жертву патрульный милиционер Вадим Чиров убивал сорок пять раз – именно столько ножевых ранений обнаружила судмедэкспертиза на теле погибшего. Но осужденный считает, что в его уголовном деле много смягчающих обстоятельств. Совершению жестокого убийства предшествовала другая драма.

– Семья у меня была полностью благополучная. С женой я жил душа в душу. Ребенок был. Все было нормально. До тех пор, пока я не узнал, что жена мне изменяет.

– Она сама об этом рассказала?

– Получилось так, что с 31 декабря на 1 января я находился на дежурстве…

– Где вы дежурили?

– В отделе милиции, где я работал в патрульно-постовой службе. Когда я вернулся с дежурства, я от своей жены узнал о том, что она встречается с другим мужчиной. Вообще получилось так, что он подъехал на машине к нашему дому, был в нетрезвом состоянии, начал сигналить. Я увидел и… жена сама дальше все уже рассказала. Для меня это был стресс необычайный, до такой степени, что эти ощущения невозможно даже словами сказать. Я испытал шок! Потому что… когда я еще только познакомился со своей будущей женой, у нее была полностью неблагополучная семья. Все ее родственники не то что пили – это еще будет мягко сказано – а злоупотребляли спиртным. То есть пьянство стояло в семье на первом месте. Видно, от этого у моей жены было полное отвращение к алкоголю. Она не переносила тогда ни алкоголя, ни людей в алкогольном опьянении. Она даже скрывала, что у нее была пьющая семья. Однажды я подарил ей платье, очень дорогое. Потом пришел к ней в гости и узнал, что это платье ее родственники пропили.

– И что же, вас не отпугивала малоприятная перспектива породниться с пьющей семьей?

– Нет-нет, ведь я женился не на всей семье, то есть была девушка… она была нормальная девушка. Мы поженились. Мы жили уже полтора года, она была в положении. И вдруг у нее трагически погибает мать, и потом в течение двух месяцев умирают еще трое родственников – бабушка, дедушка и дядя. И больше у нее никого из близких людей, кроме меня, не было. Поэтому я говорю, что ее связь с другим мужчиной была для меня шоком. Я даже не стал выходить из дома, чтобы разобраться с ним. Потому что я видел, что он пьяный. А разбираться с пьяным человеком – это несерьезно. Потом я увидел, что он уехал. Я побеседовал с женой, и всё – мы разошлись по комнатам. На следующий день она уехала к моей матери за ребенком, потому что Новый год жена встречала с друзьями, с подругами, а ребенок был у моей матери. Когда она вернулась, у нас был долгий разбор полетов, после которого я решил пойти на такой шаг: я встретился с этим молодым человеком.

– Как вы его нашли?

– Я сказал жене, чтобы она ему позвонила. Он приехал к нам домой. Мы побеседовали. И после нашего такого разговора я решил: хотят жить они вместе – я не буду помехой. И я ушел из дома. Я уехал к своим родителям, но… ежедневно приходил к дочери, общался с ней.

– Сколько дочери было лет?

– Тогда ей было два года. В принципе, с женой я тоже общался. Конфликтов с ней не возникало. Этого молодого человека я не видел. А потом произошла такая ситуация: мы с ним встретились во второй раз, пообщались, и я понял, что за семью нужно бороться. Потому что никакой любви у них не было. Никаких чувств.

– Вы пытались выяснить, чем он оказался лучше вас?

– Не знаю, чем лучше. Обычный парень. Каждый день ездил из Щелкова в Москву, где он работал в пожарной части инструктором по вождению.

– У него была семья?

– Да, была семья: жена и дочь четырех лет. То есть получалось, что разрушаются две семьи. Я пытался это ему как-то объяснить. Он не хотел это понимать. Или не мог понять, не знаю. Вроде человек был неглупый. Потом я пытался поговорить с женой своей. У жены была полная неопределенность. Она не знала… и там ей хотелось, и здесь семья разрушалась. Все-таки мы с ней прожили довольно-таки долгий промежуток времени. И у нас было очень много общего. Ну а потом произошла наша третья трагическая встреча с этим молодым человеком. Я возвращался после вечернего дежурства домой. Это было около двух часов ночи. И решил дождаться его, попытаться с ним поговорить, чтобы не разрушать семью.

– Откуда вы знали, что он ночью куда-то поедет, да еще по этой дороге?

– Там была только одна дорога. Я знал, что других подъездных путей нет.

– Он должен был ехать к вашей жене?

– Наоборот, от нее. Он должен был возвращаться от нее на своей машине к себе домой. А я на своей машине ждал его на дороге. Он подъехал – я его остановил, предложил побеседовать. Он согласился, но предложил отъехать в другое место, чтобы не загораживать основную дорогу. Мы отъехали в переулок, остановились, и состоялся между нами разговор. Я просил его, чтобы он оставил нашу семью в покое, чтобы не разбивал и не разрушал. Потому что в тот момент все зависело от него. Он сказал, что у него другие планы, и собрался уезжать. Я пытался его как-то остановить, но потом… когда он стоял возле своей машины… то есть он развернулся, а я шел к нему… я смотрю: он уже стоит с ножом. И пока я к нему шел, я до последнего момента не был уверен в том, что он сможет ударить ножом. Потом смотрю, он уже замахивается – удар уже идет в область живота. Я поднял ногу, он попал мне в коленный сустав. Завязалась драка.

Даже не столько драка, сколько борьба… в снегу оба, февраль был, все так перемешалось, слиплось… ну а потом уже, когда я более-менее пришел в себя и стал контролировать свои действия и что-то соображать, смотрю – он уже мертвый. Оказалось, что я отобрал нож и зарезал его. Потом экспертиза установила, что я нанес ему сорок пять ножевых ранений. Ужас, шок! Я уже шестой год в заключении, но до сих пор не могу найти объяснения такому количеству ножевых ранений. Я сам себя знаю, я – спокойный человек, и вывести меня из состояния равновесия очень трудно. Я по своему характеру неконфликтный человек. И то, что произошло, было для всех моих друзей, знакомых, родных просто шоком. Моей первой реакцией после убийства было скрыть преступление! Тут же рядом стояли его и моя машины… я спрятал его труп, правда… ну, как спрятал, я делал все механически: я взял труп, положил его в багажник…

– В чью машину?

– В его машину. Свою я отогнал на платную стоянку. Машина там всю ночь простояла, это недалеко… И вот я, не знаю почему, но я сел в его машину и поехал… не зная куда… просто сел за руль, и только потом сообразил, что еду в милицию. На чужой машине, с трупом в багажнике! Я ведь каждый день ездил этой дорогой – из дома в отделение милиции, на службу. И, видимо, все получилось автоматически, я поехал туда, куда ездил каждый день и откуда каждый день возвращался. Видно, за те годы, когда я работал в милиции, дорога от дома до работы настолько отложилась в голове… Я выкинул труп на обочину и бросил машину буквально в ста метрах от милиции. Машина была полностью вся в крови. А труп лежал на обочине недалеко от автобусной остановки. То есть в оживленном месте, где люди постоянно ходят. Потом я пришел в свой отдел. Ребята, конечно, были в шоке: я весь в крови! Спрашивают: «Что случилось?» Я говорю: «Подрался». – «Что нужно сделать?» Я говорю: «Отвезите домой». Они меня отвезли.

– Домой – куда? К жене? Или родителям?

– Нет, я вернулся к жене.

– Она удивилась?

– Да нет, наверное… не сильно удивилась. Ей было все равно.

– Все равно, что ваша одежда в крови?

– Я сказал ей то же самое, что в милиции: подрался. А на следующий день обратился в больницу: у меня было проникающее ножевое ранение в коленный сустав. Мне дали больничный, и я провел дома три дня.

– Кошмары не снились?

– Н-нет… не снились. Впрочем… мне пришлось пережить один очень неприятный момент. К нам домой приехали мать и сестра убитого, они искали его. Это было на второй день после убийства. Я лежал в комнате, слышу, звонок в дверь. Жена открыла, с кем-то разговаривает. А потом в комнату зашла мать убитого и спрашивает меня, знаю ли я, где он может быть. И я не смог ответить ей, что это я убил ее сына. Сказал, что не знаю, давно не видел его.

– Почему она пришла искать сына именно к вам? Она знала, что он встречался с вашей женой?

– Да, у нас город маленький, все обо всех всё знают… она и меня знала.

– Как раскрыли это преступление?

– Через три дня я сам пришел в отдел милиции и написал явку с повинной. Я уже говорил, что был на больничном и ко мне приехали ребята с работы проведать меня. Я говорю им: поехали в отдел. Они привезли меня, я зашел к начальнику уголовного розыска нашего управления. И написал явку.

– Родные погибшего были на суде?

– Да, в качестве потерпевшей стороны. Мать убитого называла меня убийцей, подонком, сволочью. Понять ее можно.

– А его жена была на суде?

– Да, жена приходила на суд. Когда судья спросил ее: «Ваше отношение к подсудимому», ее ответ был для меня очень интересен. Она на меня посмотрела и говорит: «К подсудимому у меня вообще претензий нет. Они, мужчины, разобрались. Что произошло, то произошло». И вот я в колонии… Жены у меня уже точно нет, она вышла замуж. А вот ребенок остался, дочке сейчас семь лет. Мои мать, отец и сестра с ней регулярно общаются, и девочка знает, что у нее есть папа.

– Случившегося не исправишь. Оглядываясь назад, какие вы делаете выводы?

– Задним умом все сильны… Конечно, в будущем я бы ушел от такой ситуации, но… в тот момент я думал, что боролся за свою семью! Понимаете?! А сейчас все перекипело, сейчас я думаю иначе: захотела жена так поступить – скатертью дорога… Если вмешиваться, то себе же выйдет дороже. Но это я сейчас осмыслил, а тогда… пускай это будет любовь. Молодые годы, горячая кровь.

– Можно в будущем зарекаться от совершения преступления?

– Нельзя. Не получится ни на что не реагировать. Человек, который не переживает, это психически больной. Какие-то чувства все равно должны быть: к матери, детям, друзьям. Ну как не переживать? Надо переживать! Может ли повториться такая ситуация в будущем? Может. Но… каждый человек поступит так, как ему душа велит. Кто-то сможет развернуться и уйти. Наверное, если повторится подобная ситуация, я тоже… просто уйду.

– Ценнее человеческой жизни ничего нет. Задумывались вы над тем, что по вашей вине нет другого человека, а вы живете?

– Если подойти с религиозной точки зрения, то, конечно, это грех – убийство. А если с другой стороны – Бог судья всем, на том свете рассудят нас: кто был прав, кто виноват. Это убийство совершил я… Суд посчитал, что убийство произошло на почве ревности. Бытовое убийство… Сначала, конечно, у меня был стресс. Как сейчас я к этому отношусь? Да, виноват. В том, что лишил другого человека жизни. Никакое сильное чувство – любовь, ревность – не стоят того, чтобы из-за этого лишать жизни. Единственное… за мать… Я в зоне сделал вывод: в этой жизни человека может поддержать только мать. Каким бы ее ребенок ни был. Это ее кровь и плоть. И ради матери, я считаю, можно лишить жизни… если потребуют обстоятельства. Я попал в зону, и все отвернулись от меня, а мать осталась. Вот как в жизни бывает.

– До зоны вы представляли, что такое колония?

– Нет. Это сейчас детективы пишут, а раньше тема была закрытой. Когда меня везли в СИЗО, была неопределенность: что ждет завтра? Вошел в камеру, и сильно удивился: здесь было много знакомых, тоже бывших сотрудников. Я жил в городе и не знал, что они сидят. Сразу поговорили. Мне объяснили, какие здесь порядки. А дальше, можно сказать, жизнь пошла своим чередом. Человек, как сказал один ученый, это такое существо, которое привыкает ко всему. И к тюрьме человек привыкает. Я себя не пытаюсь оправдывать. Знаю, что совершил преступление. Знаю, за что сижу. Единственное, с чем я не согласен, – со сроком наказания. Потому, что когда меня судили в первый раз, у меня был срок десять лет общего режима… Ведь было два суда. Первый раз меня осудили ровно через три с половиной месяца после ареста. И приговор огласили на мой день рождения. Потом была отмена. Отменил приговор председатель Московского областного суда. В связи с необоснованностью доводов суда. Оказалось, много чего не учли во время судебного заседания. Например, что возбуждалось уголовное дело против потерпевшего по статье 111-й, за нанесение тяжких телесных повреждений – ножевое ранение, которое он мне нанес. Этого не учли. Явку с повинной тоже не учли. А через два года был новый суд, все учли, нашли новое смягчающее обстоятельство – это активную помощь следствию, правда, явку с повинной не признали как смягчающее обстоятельство, и вынесли новый приговор – десять лет строгого режима. То есть срок оставили прежним, а поменяли режим. В нашем законодательстве существует понятие о презумпции невиновности, когда все обстоятельства, не доказанные по уголовному делу, должны трактоваться в пользу подсудимого. Но эта система – презумпция невиновности – у нас никогда не работала. И не работает. Я был свидетелем совершенно дикого, абсурдного случая. В одной камере со мной в СИЗО сидел абсолютно невиновный человек, который, тем не менее, получил девять лет общего режима. Правда, потом сократили до семи лет, но все равно он сидит. А за что? Он был экспедитором. Свою квартиру сдал знакомому. А когда приехал, в квартире – труп, еще теплый. Вызывает милицию. Приезжают, заводят уголовное дело. Квартира была на третьем этаже, а вот сосед на пятом этаже, оказывается, слышал, что у потерпевшего произошло внутреннее кровоизлияние. На основании чего следствие делает сногсшибательный вывод: ножевые ранения потерпевшему нанес… хозяин квартиры. Я сам читал это в приговоре. Там было указано, что потерпевший был убит с девяти до одиннадцати часов вечера. Но еще один сосед видел, как убитый выводил собаку в два часа ночи, то есть через три часа после своей смерти. И подобные «факты» фигурировали в уголовном деле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Семейка (жарг.) – группа из трех-пяти заключенных, связанных между собой доверительными отношениями.

Вернуться

2

Изолятор временного содержания.

Вернуться

3

Районный отдел внутренних дел.

Вернуться