Эрин Уатт
Расколотое королевство

Erin Watt

CRACKED KINGDOM

Copyright © 2017 by Erin Watt

© Е.Прокопьева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Лили, свету жизни.

Глава 1

Истон

Все кричат.

Если бы не мое состояние шока – и факт того, что я пьян в стельку, – то мне, наверное, удалось бы распознать голоса в этой мешанине, уловить, кому они принадлежат, понять смысл колких слов и злобных обвинений, доносящихся со всех сторон.

Но сейчас все это кажется мне одной бесконечной звуковой волной, симфонией из ненависти, тревоги и страха.

– …вина твоего сына!

– Черта с два его вина!

– …подам в суд…

– Истон.

Я сижу, обхватив лицо руками, и потираю глаза огрубевшими от мозолей ладонями.

– …здесь вообще? …вас нужно вывести отсюда в наручниках, сукин вы сын… агрессия…

– …с удовольствием посмотрю на твои попытки… я тебя не боюсь, Каллум Ройал. Я окружной прокурор…

– Помощник окружного прокурора.

– Истон.

Глаза сухие и чешутся. И ко всему прочему, уверен, налиты кровью. Они у меня всегда краснеют, когда я напиваюсь вдрызг.

– Истон.

Кто-то шлепает меня по плечу, и среди общего гула голосов выделяется один. Я вскидываю голову и вижу перед собой свою сводную сестру, в голубых глазах которой застыла тревога.

– Ты сидишь без движения уже три часа подряд. Поговори со мной, – мягким голосом просит Элла. – Дай знать, что с тобой все в порядке.

Все в порядке? Как я могу быть в порядке? Вашу мать, да посмотрите, что сейчас происходит! Мы сидим в частной комнате ожидания главной больницы Бэйвью – Ройалам не приходится ждать в общей приемной реанимации с какими-то там нищебродами. Где бы мы ни появились, к нам особое отношение. Даже в больницах. Когда в прошлом году Рида, моего старшего брата, пырнули ножом, его мигом отвезли в хирургическое отделение, словно он сам президент, и, естественно, он занял операционный стол вместо кого-то, кто, возможно, нуждался в операции больше него. Но имя Каллума Ройала творит чудеса в этом штате. Да что там в штате – черт, по всей стране! Все знают моего отца. Все боятся его.

– …привлечь твоего сына к уголовной ответственности…

– Твоя чертова дочь виновата в…

– Истон, – снова доносится до меня настойчивый голос Эллы.

Я игнорирую ее. Сейчас она для меня не существует никто из них: ни Элла, ни папа, ни Джон Райт, ни даже мой младший брат Сойер, которому позволили выйти к нам после того, как наложили ему на висок несколько швов. Тяжелая автомобильная авария, а Сойер отделался лишь царапинами.

В отличие от его брата-близнеца, который…

Который что?

Черт, если бы я сам знал! О состоянии Себастиана ничего не известно с тех самых пор, как мы приехали в больницу. Его окровавленное изломанное тело быстро увезли куда-то на каталке, а его семью загнали в эту комнату, ждать новостей о том, будет ли он жить или умрет.

– Если мой сын не выживет, твоя дочь за это заплатит.

– А ты уверен, что это твой сын?

– Чертов ублюдок!

– А что? Я считаю, всем твоим мальчишкам не помешает сдать тест на ДНК. Может, сейчас и сделаем? Мы как раз в больнице. Возьмем у всех кровь и выясним, кто из них Ройал, а кто – выродок О’Халлорана…

– Папа! ХВАТИТ!

Полный муки голос Хартли вонзается в меня, словно нож. Для меня сейчас не существует никого, кроме нее. Хартли сидит в уголке комнаты на протяжении трех часов. Как и я, она за все это время не произнесла ни слова. До этого мгновения. И вот она вскакивает на ноги и бросается к своему отцу с пронзительными обвинениями. Глаза полыхают от ярости.

Я не понимаю, что здесь делает Джон Райт. Он терпеть не может свою дочь. Сначала отправил ее в школу-пансион. Потом, когда она вернулась в Бэйвью, не разрешал ей жить дома. Сегодня вечером он кричал на нее, сказал, что она больше не член их семьи, и угрожал, что отошлет ее младшую сестренку.

Но когда машины скорой помощи забрали Хартли, близнецов и их девушку, мистер Райт был первым, кто отправился следом в больницу. Может, он хотел позаботиться о том, чтобы Хартли никому не рассказала, какая он сволочь.

– Зачем ты здесь? – крики Хартли ворвались в мои мысли. – Я не пострадала в аварии! Со мной все нормально! Ты мне не нужен, и я не хочу, чтобы ты оставался здесь!

Райт что-то кричит в ответ, но его слова пролетают мимо меня – я слишком занят тем, что наблюдаю за Хартли. С тех пор как ее машина врезалась в «рейндж ровер» близнецов рядом с особняком ее отца, она всем повторяет, что с ней все нормально. Хотя лично мне она этого, конечно, не говорила – Хартли даже ни разу не посмотрела в мою сторону. И мне не за что ее винить.

Это моих рук дело: сегодня я сломал ей жизнь. Из-за меня она села в машину в тот самый момент, когда из-за поворота вылетел автомобиль моих братьев. Не будь она так сильно расстроена, может, успела бы заметить их вовремя. И может, Себастиан не был бы… на грани жизни и смерти.

Черт побери! Ну почему никто ничего нам не говорит?

Пусть Хартли и настаивает на том, что не пострадала, да и врачи разделяют это мнение, раз позволили ей прийти в комнату ожидания после обследования, я считаю, у нее неважный вид. Ее слегка шатает. Она тяжело дышит и выглядит бледнее, чем белая стена за ее спиной, от чего ее кожа резко контрастирует с иссиня-черными волосами. На ней нет ни царапинки. Облегчение от осознания этого отнимает у меня оставшиеся силы, потому что Себастиан был весь в крови.

К горлу подступает тошнота, когда перед моими глазами вспыхивают картинки аварии. Осколки лобового стекла, усыпавшие тротуар. Тело Себастиана. Красная лужица. Вопли Лорен. Слава богу, Донованы уже забрали ее домой. Девчонка кричала не переставая с той самой секунды, как приехала в главную больницу Бэйвью, до тех пор, пока ее не увезли.

– Хартли, – раздается тихий голос Эллы, и я понимаю, что моя сводная сестра тоже заметила ее мертвенную бледность. – Присядь. Ты не очень хорошо выглядишь. Сойер, принеси Хартли воды.

Младший брат молча исчезает. С тех пор как увезли его близнеца, он напоминает зомби.

– Со мной все хорошо! – яростно возражает Хартли, скидывая со своей руки руку Эллы, и, снова пошатнувшись, разворачивается к своему отцу. – Себастиан Ройал пострадал из-за тебя!

У Райта отвисает челюсть.

– Да как ты смеешь намекать…

– Намекать? – со злостью перебивает его Хартли. – Я не намекаю! Я констатирую факты! Истон не приехал бы к нам домой, не угрожай ты, что отошлешь мою сестренку! А я бы не поехала за ним, не отправься он к тебе!

Мне хочется возразить, что это все моя вина, но я слишком слаб и труслив, чтобы сделать это. Но от правды не скрыться. Я – причина того, что случилось. Авария произошла из-за меня, а не из-за отца Хартли.

Хартли снова пошатывается, и в этот раз Элла не церемонится – хватает Хартли за руку и заставляет ее опуститься на стул.

– Сядь, – приказывает ей моя сводная сестра.

В это же время мой папа и отец Хартли снова схлестываются взглядами. Я еще никогда не видел старика таким взбешенным.

– Сейчас, Ройал, тебе ничем не откупиться.

– Это твоя дочь была за рулем, Райт. Ей повезет, если свой следующий день рождения она не встретит в тюрьме.

– Если кого-то и отправлять в тюрьму, так это твоего сынка. Да всем твоим сыновьям там самое место!

– Не смей мне угрожать, Райт. Я могу сделать так, что мэр приедет сюда через пять минут.

– Мэр? Думаешь, у этого жалкого ничтожества хватит смелости уволить меня? Я выиграл в этом богом забытом округе больше дел, чем любой другой окружной прокурор за всю историю Бэйвью. Жители города спустят с него три шкуры, а ты…

Впервые за эти три часа я решаюсь заговорить.

– Хартли, – хрипло зову я.

Мистер Райт останавливается на середине фразы, резко разворачивается ко мне, глазами метая в меня молнии.

– Не говори с моей дочерью! Слышишь, маленький ублюдок? Не говори ей ни слова!

Я не обращаю на него внимания. Мои глаза прикованы к бледному личику Хартли.

– Прости меня, – шепчу я ей. – Это все моя вина. Авария произошла из-за меня.

Ее глаза расширяются.

– Не говори с ней! – Удивительно, но это произносит мой собственный отец, а не отец Хартли.

– Каллум! – Элла, похоже, изумлена не меньше моего.

– Нет, – грохочет его голос, ройаловские голубые глаза смотрят прямо на меня. – Истон, больше ни единого слова. Речь идет об уголовном преследовании. А он… – папа бросает на Джона Райта такой взгляд, словно тот является носителем вируса Эболы, – …помощник окружного прокурора. Ни единого слова про аварию, если рядом нет наших юристов.

– Как это типично для Ройалов! – презрительно усмехается Райт. – Вы всегда прикрываете друг другу задницы.

– Твоя дочь врезалась в машину моего сына, – шипит в ответ папа. – Вся вина исключительно на ней.

Хартли тихонько поскуливает. Элла вздыхает и гладит ее по плечу.

– Ты ни в чем не виновата, – говорю я Хартли, ни на кого не обращая внимания. Как будто в этой комнате нас всего двое. Я и эта девчонка. Первая девчонка, с которой мне хотелось проводить время и при этом не раздеваться. Девчонка, которую я считаю другом. Девчонка, с которой я хотел не просто дружить.

И из-за меня сегодня ей пришлось столкнуться с яростью моего отца. Из-за меня ее мучает чувство вины за аварию, которая не произошла бы, не появись там я. Мой брат Рид когда-то называл себя Разрушителем, считая, что ломает жизни всех, кого любит.

Но он ошибался. Я единственный, кто все разрушает.

– Не беспокойтесь, мы уже уходим, – рычит Райт.

Я напрягаюсь, когда он сердито шагает к Хартли.

Словно пытаясь защитить, Элла обнимает ее одной рукой за плечи, но мой папа коротко качает головой.

– Пусть идут, – рявкает он. – Этот отморозок прав, им тут не место.

Паника сковывает мне горло. Я не хочу, чтобы Хартли уходила. Особенно, вместе со своим отцом. Кто знает, что он может с ней сделать, когда они останутся наедине?

Хартли, видимо, считает точно так же, потому что она уклоняется, когда отец пытается схватить ее. Но и руку Эллы она тоже с себя стряхивает.

– Я никуда с тобой не пойду!

– У тебя нет выбора, – отчеканивает он. – Я по-прежнему твой официальный опекун, нравится тебе это или нет.

– Нет! – Голос Хартли напоминает раскат грома. – Я никуда не пойду!

Она вдруг поворачивается к моему отцу.

– Послушайте, мой папа…

Но слова повисают в воздухе, потому что Хартли вдруг валится вперед и падает на пол. Звук, который раздается, когда ее голова ударяется о плитку, будет жить со мной до самой моей смерти.

К ней, кажется, тянутся сотни рук, но я оказываюсь рядом с ней быстрее всех.

– Хартли! – хватая ее за плечо, ору я. – Хартли!

– Не трогай ее, – рявкает мой отец и пытается отодвинуть меня в сторону.

Я вырываюсь, но отпускаю ее и ложусь на пол рядом с ней.

– Хартли. Харт. Это я. Открой глаза. Это я.

Но ее веки не шевелятся.

– Отойди от нее, подонок! – орет Райт.

– Истон. – Это Элла, и ее голос пронизан ужасом. Она показывает на голову Хартли, где сбоку сочится тоненькая струйка крови.

Меня начинает тошнить, и это не из-за алкоголя, по-прежнему присутствующего в моих венах.

– О боже! – выдыхает Элла. – Она сильно ударилась головой!

Я прогоняю страх.

– Все хорошо. Все будет хорошо. – Я поворачиваюсь к папе: – Найди доктора! Она ранена!

Кто-то хватает меня за плечо.

– Я сказал, отойди от моей дочери!

– Сам отойди от нее! – выплевываю я в ответ отцу Хартли.

За моей спиной начинается какая-то суета. Шаги. Снова крики. В этот раз я позволяю оттащить себя. Все повторяется, как с Себастианом. Хартли кладут на каталку, доктора и медсестры отдают друг другу приказы и увозят ее.

Я, совершенно подавленный, ошарашенно смотрю на пустой дверной проем.

Что сейчас было?

– О боже! – повторяет Элла.

Мои ноги больше не в силах удерживать вес тела. Я падаю на ближайший стул и хватаю ртом воздух. Что. Сейчас. Было?

Все это время Хартли чувствовала себя плохо, но не сознавалась? Или может, не понимала? Но санитары скорой помощи обследовали ее!

– Они сказали, что с ней все в порядке, – хрипло говорю я. – Они даже не стали ее госпитализировать.

– С ней все будет хорошо, – успокаивает меня Элла, но ее голос звучит не очень убедительно.

Мы оба видели кровь, наливающийся багровый синяк на ее виске, расслабленный рот.

Ох, черт, меня сейчас вырвет!

Стоит отдать Элле должное – она не отскакивает, когда я вдруг складываюсь пополам и блюю на ее туфли. Вместо этого она гладит меня по волосам и убирает их со лба.

– Все нормально, Ист, – шепчет Элла. – Каллум, принесите ему попить. Не знаю, куда запропастился Сойер, когда я отправила за водой его. А вы, – думаю, она обращается к мистеру Райту, – по-моему, вам пора. Можете подождать новостей о состоянии Хартли где-нибудь в другом месте.

– С радостью, – с отвращением отвечает отец Хартли.

Я понимаю, что он ушел, потому что атмосфера в комнате становится менее напряженной.

– С ней все будет хорошо, – снова говорит Элла. – И с Себастианом тоже. Со всеми все будет хорошо, Ист.

Но ей не удается убедить меня, и я снова блюю.

Я слышу, как Элла шепчет себе под нос:

– Господи, Рид, ну когда ты уже доберешься сюда?

И мы снова ждем. Я пью воду. Папа и Сойер молча сидят. Элла обнимает Рида, когда он наконец появляется. Ему пришлось ехать сюда прямиком из университета, и вид у него усталый. Но сейчас все-таки три часа ночи. Мы все устали.

Первыми нам сообщают новости о Себастиане. Наибольшие опасения вызывает его травма черепа. У него отек мозга, но врачи пока не знают, насколько это серьезно.

Мой самый старший брат, Гидеон, появляется почти сразу же вслед за Ридом, как раз вовремя, чтобы услышать про Себа. Гид блюет в мусорную корзину в углу комнаты, хотя, по-моему, в отличие от меня он не пьян.

Несколько часов спустя в дверном проеме появляется другой доктор, не тот, который оперировал Себа, и ему явно очень не по себе, когда он окидывает взглядом комнату ожидания.

Я неуверенно поднимаюсь со стула. Хартли. Он пришел, чтобы сообщить о Хартли.

Глава 2

Хартли

Я просыпаюсь от яркого света, бьющего в лицо. Сонно моргаю, чтобы разглядеть хоть что-то сквозь белые пятна перед глазами.

– Ну наконец-то! Спящая красавица проснулась. Как ты себя чувствуешь?

Снова вспышка света. Я поднимаю руку, чтобы закрыться от него, и чуть не теряю сознание от пронзившей меня боли.

– Ну хоть живая, а? – произносит тот же голос. – Давайте-ка введем ей тридцать миллиграммов торадола, но только проследите, чтобы не было кровотечения.

– Слушаюсь.

– Отлично.

Услышав металлический лязг, я мощусь, не понимая, откуда доносится звук.

Что со мной произошло? Почему мне так больно, что даже зубы ноют? Я попала в аварию?

– Осторожно. – Чья-то рука прижимает меня к чему-то мягкому… Видимо, матрасу. – Не вставай.

Раздается механическое жужжание, и часть кровати за моей спиной поднимается. Мне удается приоткрыть одно веко, и сквозь ресницы я вижу поручень, краешек белого халата и темное пятно.

– Что случилось? – охрипшим голосом спрашиваю я.

– Ты попала в аварию, – отвечает темное пятно рядом со мной. – Подушка безопасности раскрылась и сломала тебе пару ребер слева. Твоя барабанная перепонка лопнула. В результате нарушения вестибулярного баланса, а также диспноэ – это затрудненное дыхание – ты потеряла сознание и довольно сильно ударилась головой. У тебя сотрясение и небольшая травма головного мозга.

– Травма головного мозга?

Я поднимаю руку к груди, не переставая морщиться от боли, и прижимаю ладонь к сердцу: очень больно. Я медленно опускаю руку.

– Оно все еще бьется, если ты это хотела узнать, – говорит тот, первый, голос. Должно быть, доктор. – Таким невысоким девушкам, как ты, лучше сидеть подальше от руля. Сила сработавшей подушки безопасности сравнима с ударом однотонного грузовика.

Я вновь опускаю тяжелые веки и пытаюсь вспомнить, но безуспешно. Ощущение пустоты и одновременно наполненности.

– Ты можешь сказать мне, какой сейчас день недели?

День… Я мысленно перебираю их. Понедельник, вторник, среда… Какой из них правильный?

– Как… долго… я здесь? – удается вымолвить мне.

В горле пересохло, но я не понимаю, как на это могла повлиять авария.

– Вот, – произносит женский голос, подталкивая к моим губам соломинку. – Попей.

Вода кажется манной небесной, и я жадно глотаю ее до тех пор, пока соломинку не убирают.

– Пока хватит. Мы же не хотим, чтобы тебя начало тошнить.

Тошнить от воды? Я облизываю сухие губы, но у меня нет сил возразить. Остается лишь откинуться на подушки.

– Ты здесь уже три дня. Давай сыграем в игру, – предлагает доктор. – Можешь сказать мне, сколько тебе лет?

О, ну это просто!

– Четырнадцать.

– Хм.

Они с медсестрой обмениваются странными взглядами. Неужели мне дали слишком сильные для моего возраста лекарства?

– Как тебя зовут?

Я открываю рот, чтобы ответить, но в голове пусто. Я закрываю глаза и пробую еще раз. Ничего. ПУСТОТА. Я в панике смотрю на доктора.

– Не могу… – Я вздыхаю и лихорадочно трясу головой. – Это…

– Не переживай, – он непринужденно улыбается, как будто нет ничего особенного в том, что я не могу вспомнить собственное имя. – Дайте ей еще дозу морфина и бензо-коктейль[1] и позовите меня, когда она очнется.

– Хорошо, доктор.

– Подождите! – окликаю я, слыша, как его шаги начинают удаляться.

– Тихо. Все будет хорошо. Твоему телу нужен отдых, – удерживая меня рукой за плечо, говорит медсестра.

– Мне нужно знать… – начинаю я и тут же поправляю себя: – Мне нужно спросить.

– Никто никуда не уходит. Мы все будем здесь, когда ты проснешься. Обещаю.

Мне слишком больно шевелиться, и я позволяю уговорить себя, решив, что она права. Доктор будет здесь, потому что это больница, а доктора работают в больницах. Почему я здесь, как получила травмы – эти вопросы могут подождать. Морфин и бензо-коктейль – что бы это ни было – должны помочь. Я задам все свои вопросы, когда проснусь.

Но сплю я не очень хорошо: слышу шум и голоса – громкие и тихие, взволнованные и злые. Я хмурюсь и пытаюсь сказать взволнованному голосу, что со мной все будет в порядке. И еще все время Хартли, Хартли, Хартли… Это имя словно поставили на повтор.

– Она скоро поправится? – спрашивает глубокий мужской голос. Тот самый, что произносил имя Хартли. Меня так зовут?

Я тянусь на этот голос, как цветок к солнцу.

– Все указывает на это. Почему бы тебе не поспать, сынок? Если будешь продолжать в том же духе, то закончишь на кровати рядом.

– Было бы здорово, – хрипло отвечает первый голос.

Доктор смеется.

– Отличная позиция!

– Значит, мне можно остаться?

– Нет, вон отсюда!

«Не уходи», – мысленно умоляю я, но голоса не слушают меня, и вскоре я остаюсь одна в темной, удушающей тишине.

Глава 3

Истон

Крыло имени Марии Ройал главной больницы Бэйвью напоминает морг. У всех находящихся в роскошной комнате ожидания на лицах отпечаток скорби. Черная туча, нависшая надо мной, вот-вот поглотит меня целиком.

– Пойду глотну воздуха, – бормочу я Риду.

Он с подозрением прищуривает глаза.

– Не наделай глупостей.

– Это не я запихнул собственного ребенка в крыло, названное в честь его матери, которая покончила жизнь самоубийством, не так ли? – с вызовом спрашиваю я.

Элла, стоящая рядом с моим братом, устало вздыхает.

– Ну и куда бы ты отвез Себа?

– Куда угодно, но точно не сюда. – Похоже, эти двое совсем не чувствуют витающего здесь негатива. Эта больница всегда была для нас плохим местом: здесь умерла мама. Себ все никак не выйдет из комы, а моя девушка чуть не раскроила себе череп.

Рид и Элла как-то косо смотрят на меня, а потом разворачиваются друг к другу, чтобы начать молчаливый разговор. Они встречаются уже больше года и, похоже, научились понимать друг друга без слов. Но я догадываюсь, что речь идет обо мне. Элла мысленно передает Риду, что волнуется, как бы я не слетел с катушек, а Рид уверяет ее, что я не сделаю ничего, что могло бы поставить нашу семью в неловкое положение. Но стоит ей отвернуться, как брат одаривает меня мрачным взглядом, предупреждая, чтобы я не терял голову.

Я выхожу из этой комнаты грусти, тяжелые автоматические двери захлопываются за моей спиной, и бреду по одному из широких, отделанных белым мрамором коридоров больничного крыла, построенного на деньги моего отца. Здесь тихо, в отличие от приемной на первом этаже, где плачут дети, кашляют взрослые и царит вечная суета.

Персонал в чистейшей униформе бесшумно входит и выходит из палат, где лежат богатые пациенты. В конце концов, кто-то из них тоже может построить новое крыло, так что здесь за ними ухаживают с особенной заботой: удобные матрасы, дорогие простыни, дизайнерские больничные рубашки. Интернам и ординаторам вход сюда разрешен лишь в сопровождении квалифицированного доктора. Естественно, что за привилегию находиться в одной из этих VIP-палат вы должны хорошенько раскошелиться. Харт оказалась в одной из них лишь потому, что я обещал устроить настоящий ад, если ее переведут в общую палату. Папе это не нравится. Он считает, что это равносильно преступлению, но я пригрозил ему, что обращусь в прессу и скажу, что во всем виноват я. Отец сказал, что оплатит неделю, но я готов снова поругаться с ним, если ей понадобится больше времени. Посмотрим – буду решать проблемы по мере их поступления.

На полу возле мусорной корзины я вижу своего брата Сойера.

– Чувак, ты как? Хочешь перекусить? Или принести тебе что-нибудь попить?

Он поднимает на меня пустые глаза.

– Я только что проблевался.

Может, он все-таки хочет пить? Парень похож на ходячего мертвеца. Если Себ в ближайшее время не очнется, то следующим Ройалом, оказавшимся на больничной койке, будет Сойер, а не я.

– Что там? – спрашиваю я, заглядывая в корзину. Замечаю обертку от фастфуда, коричневые картонные коробки из VIP-буфета и парочку бутылок из-под энергетика. – «Гэторейд»? Давай принесу тебе еще одну.

– Я не хочу пить, – еле слышно произносит Сойер.

– Ну ладно. Просто скажи мне, чего хочешь. – Как будто он сам знает. Голос у него, как у безумного.

Брат, пошатываясь, встает на ноги.

– Ничего.

Я спешу встать рядом и кладу руку на его плечо.

– Эй, скажи, что тебе нужно.

Сойер скидывает мою ладонь.

– Не трогай меня, – шипит он во внезапном приступе гнева. – Себ не лежал бы сейчас здесь, если бы не ты.

Я хотел бы возразить, но он прав.

– Все верно, – соглашаюсь я, а горло сжимается.

На лице Сойера отражаются все его страдания. Он сжимает челюсти, чтобы губы не дрожали, но я знаю своего младшего братишку. Он в секундах от того, чтобы не сорваться, поэтому я притягиваю его в объятия и крепко сжимаю, хоть Сойер и сопротивляется.

– Прости.

Он сжимает в кулаке мою футболку, как будто от нее зависит его жизнь.

– Себ поправится, правда?

– Еще как! – Я хлопаю брата по спине. – Очнется и будет ржать над нами из-за того, что мы плакали.

Сойер не в силах ответить мне. Эмоции мешают ему нормально дышать. Он держится за меня добрую минуту, а потом отстраняется.

– Пойду посижу с ним немного, – отвернувшись к стене, говорит Сойер.

Себ вечно спасает каких-нибудь животных и злоупотребляет смайликами с сердечками вместо глаз, Сойер же – брутальный мужик. Мало говорит, почти не показывает своих эмоций. Но без своего близнеца он одинок и напуган.

Я сжимаю его плечо и позволяю уйти. Близнецы должны быть вместе. Если кому и под силу вытащить Себа из комы, так это Сойеру.

Сам же отправляюсь в конец другого коридора, где находится палата Хартли. Одна из бесшумных медсестер приветствует меня у двери.

– Простите, никаких посетителей, – говорит она и показывает на цифровой экран справа от двери, на котором мигает значок «Не беспокоить».

– Я член семьи, Сьюзен. – Я прочитал имя на бейджике, потому что пока еще ни разу не сталкивался с сестрой Сьюзен.

– Не припомню, чтобы у мисс Райт были братья, – медсестра взглядом дает мне понять, что прекрасно знает, кто я, и разгадала мою ложь.

Но не в моем характере сдаваться. Я обаятельно улыбаюсь.

– Кузен. Только что прилетел.

– Простите, мистер Ройал. Никаких посетителей.

Вот я и попался.

– Послушайте, Хартли – моя девушка. Мне нужно увидеть ее. Она подумает, что я последний козел, раз ни разу не пришел проведать ее. Она обидится, а мы ведь не хотим добавлять ей страданий, верно? – Я вижу, как медсестра смягчается. – Ей бы очень хотелось увидеть меня.

– Мисс Райт нужен покой.

– Я не задержусь, – обещаю я. Но сестра Сьюзен не сдается, и мне приходится обратиться к тяжелой артиллерии. – Мой отец хочет знать о ее самочувствии. Каллум Ройал. Можете проверить бумаги. Везде стоит его имя.

– Но вы же не Каллум Ройал, – замечает она.

– Я его сын и его доверенное лицо, – нужно было попросить папу вписать меня во все необходимые документы, чтобы мне можно было свободно посещать ее. Я впервые пытаюсь попасть в палату без него, так что даже не представляю, каким влиянием пользуется его имя. Но мне нужно попасть туда. И это крыло, в конце концов, построено на его деньги.

Сестра Сьюзен снова хмурится, но отступает в сторону. Все-таки есть преимущество в том, что твоя фамилия красуется на фасаде здания.

– Смотрите, не утомите ее, – говорит медсестра и, бросив на меня предостерегающий взгляд, уходит.

Я дожидаюсь, когда она скроется за углом, и только потом вхожу. Конечно, я хочу, чтобы Хартли отдыхала, но она сможет поспать и после того, как я увижу ее своими собственными глазами, убедившись, что с ней все в порядке.

Я тихо обхожу диван и кресла в гостиной зоне палаты. Как и Себ, она спит. Но в отличие от Себа бывает в сознании. Утром доктор сказал папе, что сегодня или завтра Хартли полностью придет в себя.

Я придвигаю одно из тяжелых кресел к кровати и беру ее за руку, стараясь не задеть датчик на пальце. При виде ее обездвиженного тела, окруженного трубками и проводками, тянущимися от тонких рук к капельнице и всяким аппаратам, у меня внутри все переворачивается. Хочется отмотать время назад, заставить земной шар крутиться в обратном направлении, чтобы мы снова оказались в ее квартирке, где я кормил ее буррито из передвижной закусочной на углу после тяжелой смены в ресторане.

– Привет, Спящая красавица, – я поглаживаю ее руку большим пальцем. – Если тебе так сильно не хотелось в школу, сказала бы мне. Мы могли бы просто прогулять уроки или подделать справку от врача.

Хартли не шевелится. Я поднимаю глаза на монитор над ее головой, сам не зная, что хочу там увидеть. Аппарат издает ровный сигнал. Ее палата не такая пугающая, как палата Себа. Он лежит в кислородной маске, а звук прибора, поддерживающего его дыхание, леденит душу похлеще музыкального сопровождения в фильмах ужасов.

Мне нужно, чтобы Хартли очнулась и взяла меня за руку. Я провожу свободной ладонью по лицу и заставляю себя настроиться на позитивный лад.

– Знаешь, пока ты не появилась, я хотел пропустить этот последний учебный год. Но теперь рад, что так и не решился. Нам будет весело. Поедем в Сен-Тропе на День благодарения. Здесь становится все холоднее, и я уже устал носить пальто и теплые ботинки. А на Рождество поехали в Андерматт в Альпах. Но если ты катаешься на лыжах, можно остановиться в Вербье. Там просто офигенные высокие склоны, хотя, может, тебе больше понравится Санкт-Мориц? – Я смутно припоминаю, как некоторые девчонки из «Астора» только и болтали о том, какой там классный шопинг.

Хартли не отвечает. Вдруг ей вообще не нравятся лыжи? Тут меня осеняет, что мы едва ли успели узнать друг друга до аварии. Я почти ничего не знаю о ней.

– Или можем поехать в Рио. У них потрясные новогодние вечеринки. Паш ездил туда пару лет назад и сказал, что там было не меньше двух миллионов человек.

Ну да. С ее-то травмой головы ей вообще может быть не до вечеринок. Блин, Ист, иногда ты такой тупица!

– Или давай лучше останемся здесь. Сделаем ремонт в твоей квартире. А может, найдем новое место для тебя и твоей сестры Дилан, если тебе удастся уговорить ее жить с тобой. Как тебе план, нравится?

Но даже ее веки остаются неподвижными. Внутри разрастается страх. Себ и Хартли, оба без сознания – это выше моих сил. Так нечестно. Рука, которой я держу ладонь Хартли, начинает дрожать. Такое ощущение, словно я стою на краю обрыва, который вдруг начинает обрушаться. Бездна зовет меня, обещая мирный покой во тьме, если я упаду в нее.

Опустив голову, я кусаю ворот своей футболки, пытаясь взять эмоции под контроль. Я отлично понимаю отчаяние и безнадежность Сойера. Хартли появилась в моей жизни в тот самый момент, когда я находился в глубочайшей депрессии, и заставила меня смеяться, заставила подумать, что за всеми этими пьянками, тусовками и беспорядочным сексом есть будущее. А сейчас ее свет потух.

С ней все будет хорошо. Соберись, парень. Слезы в футболку ни черта не изменят.

Я делаю глубокий вдох и подношу ее руку к своим губам.

– Ты скоро поправишься, детка. – Я говорю эти слова главным образом для того, чтобы успокоить самого себя. – Ты скоро поправишься, Харт.

Она должна поправиться – ради себя и ради меня.

Глава 4

Хартли

Сердце. Сердце. Это слово все время крутится в моей голове. Что-то насчет моего сердца. Нет. Харт[2]. Хартли!

Распахнув глаза, я хрипло говорю:

– Хартли. Меня зовут Хартли Райт.

– Золотая звездочка прекрасной пациентке в синем, – произносит знакомый голос.

Я поворачиваю голову на бок и смотрю на доктора. Мы улыбаемся друг другу – я, потому что он здесь, как и обещал, а он, потому что его пациентка очнулась и назвала свое имя.

Передо мной появляется стакан с водой с трубочкой, который подносит Сьюзен (так написано на бейджике): кругленькая медсестра, чей затылок едва достает до нагрудного кармана доктора.

– Спасибо, – благодарю я, и на этот раз бумажный стаканчик не убирают от меня почти сразу, позволяя высосать воду до последней капли. Сьюзен поднимает изголовье моей кровати, механизм жужжит.

– Ты знаешь, где находишься? – спрашивает док и светит фонариком мне в глаза. На его бейджике написано: «Дж. Джоши».

– В больнице. – Мой ответ – всего лишь догадка, но присутствие доктора и медсестры, а также отвратительная синяя рубашка в розовый цветочек вселяют в меня уверенность в том, что я права.

– В какой именно?

– А в Бэйвью их несколько? – Здорово. Я даже знаю, где я. Откидываюсь назад, чтобы устроиться покомфортнее. Теперь понятны мои провалы в памяти, когда я очнулась в первый раз. Видимо, у меня были серьезные травмы, раз мне потребовалась госпитализация, и, наверное, из-за них я не понимала, что происходит.

Доктор постучал кулаком по деревянному изножью кровати.

– Два из трех – это не так уж и плохо.

– Что случилось? – Я уже задавала этот вопрос? Кажется, да, но, видимо, ответа в тот раз не получила. По крайней мере, на ум ничего не приходит. Когда я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как сюда попала, передо мной лишь черная пустота. У меня болит все тело, так что, похоже, повреждения серьезные. Меня сбил грузовик? Я выпала из окна второго этажа? Или покупала продукты и меня сильно ударили по голове?

– Ты попала в дорожно-транспортное происшествие, – говорит доктор. – Твои физические травмы заживают прекрасно, но вот судя по тому, что ты говорила, когда приходила в сознание до этого, у тебя ретроградная потеря памяти, вызванная травмой, которую ты получила, когда упала в больнице.

– Погодите, что? – Он только что вывалил на меня столько всего!

– У тебя потеря памяти из-за…

– В смысле амнезия? – перебиваю я его. – Это по-настоящему?

– По-настоящему, – соглашается док Джоши с едва заметной улыбкой.

– И что это значит?

– Если в двух словах, то все твои сформировавшиеся воспоминания типа первого дня в детском саду, первого поцелуя или крупной ссоры со своим парнем, вероятно, к тебе вернутся.

У меня открывается рот. Он шутит, не иначе.

– Значит, моя память может ко мне никогда не вернуться? Такое возможно?

Я оглядываюсь вокруг в поисках камеры, ожидая, что сейчас кто-то выпрыгнет и заорет: «Сюрприз!» Но ничего подобного, конечно же, не происходит. В палате нет никого, кроме Сьюзен, доктора и меня.

– Возможно, но ты молодая, так что едва ли все будет настолько серьезно.

Я останавливаю свой взгляд на докторе Джоши.

– Настолько серьезно? – В моем голосе начинают звучать истерические нотки. – Я же ничего не помню!

– Это тебе сейчас так кажется, но на самом деле ты помнишь многое. Судя по тому, что мы наблюдали – когда ты спала и сейчас, пока мы с тобой разговариваем, – похоже, у тебя сохранилась процедурная память. Это моторные навыки и все то, чему ты научилась в своем развитии, типа способности говорить. О некоторых своих способностях ты не узнаешь, пока не попробуешь. Например, ты не представляешь, что умеешь кататься на велосипеде, но лишь до тех пор, пока не сядешь на него. Но что самое важное, через пару недель отдыха и курса восстановления ты будешь в полном порядке.

– В полном порядке? – пустым голосом повторяю я. Как я могу быть в полном порядке, когда мои воспоминания пропали?

– Да. И не зацикливайся на плохом. – Он записывает что-то в карту и отдает ее сестре Сьюзен. – А сейчас я расскажу о самом сложном, что ждет тебя в процессе восстановления.

– Это хорошо, что я лежу, раз потеря памяти еще не самое страшное.

Док Джоши улыбается.

– Видишь, зато ты не потеряла чувство юмора. – Но его улыбка тут же угасает, а лицо становится серьезным. – Очень вероятно, что твои автобиографические воспоминания вернутся к тебе. Однако не делай поспешных выводов, когда будешь общаться с людьми. Их воспоминания о тех или иных событиях отличаются от твоих. Ты меня понимаешь?

– Не очень.

Это правда. Я мало понимаю, как могу помнить свое имя, но не иметь ни малейшего понятия о том, что случилось со мной? Почему я помню, что это больница, а трубка в моей руке – капельница, или что гармонический ряд – это сумма бесконечного количества членов, но не свой первый поцелуй?

Доктор стучит по поручню кровати, чтобы привлечь мое внимание.

– Я доктор? – спрашивает он.

– Да.

– Почему?

– Потому что вы одеты в медицинский халат. И у вас эта штука, – стетоскоп, услужливо подсказывает мне мое сознание, – на шее, и говорите вы как доктор.

– А если бы мой халат и стетоскоп были на Сьюзен, не решила бы ты, что доктор она?

Наклонив голову, я смотрю на медсестру. Сьюзен улыбается и прижимает ладони к лицу. Я мысленно надеваю на нее халат и стетоскоп и вижу ее в точности, как он описал – доктором.

– Видишь ли, истина – понятие переменное и зависит от суждений того или иного индивида. Если бы ты увидела Сьюзен в коридоре, то могла бы сказать, что видела доктора, хотя на самом деле это одна из наших самых опытных медсестер. Воспоминание твоей матери о том, как ты одолжила платье у своей сестры, которое та тебе пообещала, будет отличаться от воспоминания об этом событии этой же сестры. Если ты поссорилась со своим парнем, его представление о том, кто виноват, будет не таким, как у тебя. Я посоветовал членам твоей семьи и друзьям не говорить с тобой о твоем прошлом до тех пор, пока не будет подтверждено, что ты полностью утратила эти воспоминания. Я напишу тебе записку в школу, а ты, в свою очередь, должна будешь предупредить об этом своих одноклассников. Их рассказы о прошлом могут изменить твои воспоминания или даже заменить их.

Меня начинает бить дрожь, когда я осознаю предостережение доктора. Поговорка «у каждой истории две стороны» начинает казаться страшной.

– Мне это не нравится, – говорю я доктору.

– Знаю, мне бы тоже не понравилось.

Я решаю, что должна скорее сама все вспомнить.

– Как много времени займет процесс восстановления памяти?

Может, мне удастся спрятаться ото всех до этого момента?

– Дни, недели, месяцы или даже годы. Мозг до сих пор остается великой загадкой, даже для врачей и ученых. Прости. Хотелось бы ответить тебе как-то получше. С другой стороны, как я уже говорил ранее, кроме ушибленных ребер, ты в отличном физическом состоянии.

Медсестра достает маленький флакон и вводит в него иглу шприца. Я наблюдаю за этим с легким беспокойством.

– Вы можете дать мне какое-то лекарство, чтобы помочь вспомнить?

– Конечно, – Сьюзен стучит по шприцу.

– А сообщить мне хотя бы незначительные детали о том, что произошло? – умоляю я. – Кто-то еще пострадал из-за меня? – Сейчас это самое важное. – В машине были другие люди? Кто-нибудь из моих родных?

Я стараюсь вспомнить свою семью, но четкой картинки не выходит. Только какие-то тени. Одна, две… три? Доктор упоминал маму и старшую сестру, а значит, я должна быть самой младшей в семье из четырех человек. А может, моя мама развелась и у меня трое братьев и сестер? Как я могу не знать этого? Кровь стучит в висках. Незнание убивает меня.

– Ты ехала одна. В другой машине было трое молодых людей, – говорит док Джоши. – Двое не пострадали, но один парень находится в критическом состоянии.

– О боже, – у меня вырывается стон. Хуже не придумаешь. – Кто это? И что с ним? Это моя вина? Почему я не помню, что произошло?

– Так твое сознание хочет тебя защитить. Это часто бывает с пациентами, пережившими тяжелый психологический стресс. – Он похлопывает меня по руке перед тем, как уйти. – Меня это не очень беспокоит, значит, и тебя не должно тоже.

Не беспокоит? Чувак, я лишилась рассудка в прямом смысле слова!

– Готовы принять парочку посетителей? – спрашивает медсестра после того, как доктор ушел.

Она вводит лекарство в пластиковый мешочек, висящий на крючке рядом с моей кроватью.

– Не думаю…

– Она очнулась? – щебечет голос из двери.

– Ваша подруга ждала несколько часов, чтобы увидеться с вами. Мне ее впустить? – спрашивает сестра Сьюзен.

Сначала у меня возникло желание сказать «нет». Я еле жива. Все тело болит, такое ощущение, что ушиблены даже пальцы на ногах. Меня совсем не привлекает мысль о том, чтобы улыбаться и притворяться, что со мной все хорошо, ведь обычно перед другими людьми нужно держать лицо.

Но еще хуже то, что любое общение с моими друзьями и семьей может привести к тому, что мои воспоминания могут оказаться чужими, а не моими собственными. Я утратила часть себя, и лучше бы мне держаться в полной изоляции, иначе моя память никогда не восстановится.

– Да, – я смогу собирать воспоминания по кусочкам. Сравнивать и сопоставлять факты. Когда они будут подтверждаться более чем одним источником, то их можно считать правдой. А с физической болью я справлюсь – меня гложет лишь неопределенность. Я киваю и повторяю: – Да.

– Она очнулась, но поберегите ее.

Я наблюдаю, как к моей кровати приближается блондинка с длинными блестящими волосами. Не узнаю ее. От разочарования мои плечи никнут. Если она ждала несколько часов, значит, должна быть моей близкой подругой. Так почему же я не помню ее? Думай, Хартли, думай!

Док сказал, что я могу помнить не все, но он ведь не имел в виду, что я забыла дорогих мне людей, правда? Такое вообще возможно? Разве те, кого я люблю, не должны быть высечены в моем сердце, врезаны в него так глубоко, что их никогда не забыть?

Я ныряю в темную бездну своего сознания, чтобы попытаться выудить имя. С кем я близка? В голове вспыхивает образ хорошенькой рыжеватой блондинки с веснушками по всему лицу. Кайлин О’Грэйди. После имени возникает целый коллаж картинок: гуляем в парке после школы, шпионим за мальчиком, вместе ночуем в ее комнате футбольной фанатки, идем на уроки музыки. Я удивленно сжимаю кулак. Уроки музыки? Я вижу себя склонившейся над скрипкой. Я играла на скрипке? Придется спросить об этом у Кайлин.

– Давай, иди сюда, пожалуйста, – говорю я, стараясь не обращать внимания на боль, которая появляется при малейшем движении. Плевать, главное – мои воспоминания возвращаются ко мне. Док Джоши ничего не знает. Я широко улыбаюсь и протягиваю руку к Кайлин.

Она игнорирует ее и останавливается в шагах пяти от кровати, словно я заразная. Но достаточно близко, чтобы заметить нулевое сходство с образом, всплывшим в моей памяти. Лицо этой девушки овальное, брови разлетаются резкими черточками, волосы гораздо светлее, и на лице нет ни единой веснушки. Кайлин могла, конечно, перекрасить волосы, но с ее милым конопатым лицом ей никогда не превратиться в эту холодную недружелюбную блондинку с красивой фигурой.

И ее одежда… Кайлин всегда любила носить джинсы и фланелевые рубашки на размер больше. На девушке, которая сейчас стоит передо мной, кремовая юбка длиной до колен с черно-красными полосками и блузка в тон с длинными рукавами с кружевами на манжетах и воротничке. На ее ногах красуются стеганые балетки с блестящими черными носками, украшенными золотистыми буквами «С». Волосы с одной стороны убраны назад и закреплены заколкой с теми же самыми буквами, усеянными стразами – черт, а может, это даже бриллианты.

Она выглядит так, словно сошла с рекламы на страницах дорогого журнала.

Я хмурюсь и опускаю отвергнутую руку на колени.

– Погоди, ты не Кайлин, – прищурившись, говорю я. Девушка кажется смутно знакомой. – Ты… Фелисити?

Глава 5

Хартли

– Она самая, – блондинка осторожно приподнимается на цыпочках, чтобы посмотреть на мешочек капельницы. – Хм, морфин. Тебе хотя бы дают приличные наркотики.

Фелисити Уортингтон я знаю в основном благодаря ее репутации – типа как какую-нибудь знаменитость – наверное, поэтому мне удалось вспомнить ее саму, а не то, общались мы с ней или нет. Уортингтоны – видные фигуры в Бэйвью: живут в огромном доме на побережье, ездят на дорогих машинах, а их дети устраивают грандиозные вечеринки, фотографиями с которых пестрят аккаунты в «Инстаграме» и которые вы ни за что не захотите пропустить.

Я даже представить себе не могу обстоятельства, при которых мы с Фелисити могли бы подружиться, что уж говорить о том, почему она сидела в больнице и ждала, чтобы повидаться со мной.

– Поверить не могу, что я первая, кто тебя навестил, – говорит Фелисити, перебрасывая светлые волосы через плечо.

– Я тоже, – что-то в ней вызывает во мне смутную тревогу.

Она выгибает идеальную по форме бровь.

– Слышала, ты частично потеряла память. Это правда?

Мне бы хотелось сказать «нет», но подозреваю, что моя ложь будет тут же раскрыта.

– Да.

Фелисити вытягивает руку и щелкает украшенным кристаллами ногтем по трубке моей капельницы.

– И еще твой доктор сказал, что нам нельзя восполнять твои пробелы в памяти, потому что это может слишком сильно запутать тебя.

– Тоже верно.

– Но ты уже умираешь, как хочешь все узнать, правда? Почему я здесь? Как мы стали подругами? Что с тобой произошло? Эти дыры в твоих воспоминаниях необходимо заполнить, разве не так? – Она обходит кровать, а я наблюдаю за ней, как за крадущейся змеей.

– Почему ты здесь? – Какое-то шестое чувство подсказывает мне, что мы далеко не подруги. Наверное, это из-за того, как Фелисити смотрит на меня, словно я часть какого-то научного эксперимента или опытный образец, а не человек.

– Моей бабушке сделали операцию на бедре. Она лежит через две палаты от твоей, – Фелисити показывает на дверь.

Звучит логично.

– Ого, надеюсь, она скоро поправится.

– Я передам ей твои пожелания, – отвечает Фелисити и смотрит на меня так, словно ждет еще вопросов.

Я чуть не закусываю язык, чтобы удержаться и не задать их. У меня накопилась целая куча, но мне не нравится, что отвечать будет именно Фелисити.

Она не выдерживает первая.

– Разве ты ничего не хочешь узнать?

Много чего. Я перебираю вопросы, чтобы задать самый безопасный.

– Где Кайлин? – Я осторожно двигаю шеей, стараясь не обращать внимания на пронзительную боль.

– Какая Кайлин? – Фелисити хмурится, по-настоящему растерявшись.

– Кайлин О’Грэйди. Маленькая, рыженькая. Играет на виолончели. – Фелисити продолжает тупо смотреть на меня, и я добавляю: – Она моя лучшая подруга. Мы вместе учились у мистера Хейза в Центре искусств Бэйвью.

Похоже, проблемы с памятью не у меня одной.

– О’Грэйди? Мистер Хейз? Ты в каком веке живешь? Этот педик сбежал из города два года назад, примерно в то же самое время, когда О’Грэйди переехали в Джорджию.

– Что? – Я ошарашенно моргаю. – Кайлин живет в доме по соседству с нами.

Лицо Фелисити приобретает странное выражение, которое я не могу разгадать, но от него у меня по спине пробегают мурашки.

– Сколько тебе лет, Хартли? – спрашивает она, наклонившись над изножьем моей кровати, и в ее золотисто-карих глазах сверкает что-то похожее на ликование.

– Мне… Мне… – В голове вспыхивает число «четырнадцать», но чувствую я себя старше. Как мне не знать свой собственный возраст?

– Мне пят… семнадцать, – быстро исправляюсь я, в то время как у Фелисити округляются глаза.

Она прижимает руку ко рту и тут же опускает ее.

– Ты не знаешь, сколько тебе лет? Невероятно!

Фелисити вытаскивает свой телефон и начинает что-то печатать. Похоже, он новый, но опять же у нее всегда были гаджеты самой последней модели, дизайнерская одежда, дорогие сумки.

– Кому ты пишешь? – требовательно спрашиваю я. Звучит грубо, но и она ведет себя соответственно.

– Всем, – отвечает Фелисити, бросив на меня такой взгляд, словно моя голова пострадала куда больше, чем диагностировал доктор.

Я нажимаю кнопку вызова медсестры.

– Можешь уходить, – сообщаю я девице. – Я устала и не заслуживаю такого обращения.

Поверить не могу, что у этой пигалицы хватило смелости прийти ко мне в палату и насмехаться из-за того, что у меня травма головного мозга. От злости на глаза наворачиваются слезы, и мне приходится украдкой смахнуть их. Я не собираюсь проявлять слабость перед Фелисити Уортингтон. Пусть у нее больше денег, чем у меня, но это не значит, что я заслуживаю такого бестактного отношения.

Видимо, лед в моем голосе привлек ее внимание. Она опускает телефон и дует губы.

– Я пытаюсь помочь. Сказала всем нашим друзьям, что мы должны беречь тебя.

Очень сомневаюсь. Я указываю на дверь.

– Можешь помогать снаружи.

– Ладно. Тогда пришлю к тебе твоего парня.

– Моего кого? – Получается почти крик.

На ее лице появляется ядовитая усмешка. Где-то вдалеке звучат тревожные колокольчики, но я почти не обращаю на них внимания.

– Моего кого? – повторяю я, в этот раз тише.

– Твоего парня. Кайла Хадсона. Ты же помнишь его, правда? Это была любовь с первого взгляда, ваш роман закрутился, как в диснеевских мультиках. – Она прижимает руки к груди. – Вы были так влюблены! Смотреть было тошно, как вы миловались у всех на виду, но потом случилось это.

Она ловко закинула удочку, и я, наперекор всякому здравому смыслу, спрашиваю:

– Что случилось?

– Ты изменила ему с Истоном Ройалом.

– Истоном Ройалом? Изменила? – Слова Фелисити звучат настолько нелепо, что я даже начинаю смеяться. – Так, ладно, это уже просто какой-то абсурд. Можешь идти.

Если ей так хочется сочинять истории, могла бы придумать что-то более правдоподобное. Рядом с Ройалами Уортингтоны кажутся белой швалью. Особняк Ройалов на побережье Бэйвью такой огромный, что его видно со снимков спутников. Помню свои восхищенные возгласы, когда побывала там в… В каком я тогда была классе? Шестом? Седьмом? Мы с Кайлин тогда говорили, что, хотя братьев Ройал аж пять, у них такой огромный дом, что, наверное, они целыми днями не видят друг друга. Даже шанс просто случайно столкнуться с Истоном Ройалом был таким мизерным, что о том, чтобы завести с ним интрижку, не могло быть и речи.

Понятия не имею, зачем Фелисити рассказывать мне такие небылицы. Наверное, ей просто стало скучно ждать, когда ее бабушка поправится. Буду думать так. В этом есть хотя бы какой-то смысл.

– Но это правда, – не унимается она.

– Ага, ну-ну, – внутренний голос не обманул меня насчет Фелисити, и я в нем уверена. Скоро все детали моего прошлого прояснятся.

– Тогда что ты на это скажешь? – Она пихает мне под нос экран своего телефона.

Я моргаю. Потом еще раз. И еще раз, потому что не могу поверить своим глазам. На фоне неоновых огней пирса передо мной стоит темноволосый красавчик, запустив руки в мои волосы. Я обнимаю его за талию. Наши губы слились в поцелуе, от которого впору покраснеть. Под фото стоят хештеги и, видимо, ник Истона: #сладкаяпарочка #ИстонРойал #простоРойалы @F14_flyboy.

– Не может быть, – качаю я головой.

– Может-может. Фотографии не лгут, – говорит Фелисити, убирая телефон, и шмыгает носом, как будто я серьезно оскорбила ее чувства. – Бедный Кайл. Ты его не заслуживаешь, но он простил тебе измену. Он тоже здесь, ждал, пока ты очнешься, но боялся войти. Я сказала, что пойду первая. Знаю, это трудно, но веди себя по-человечески, когда я позову его.

Бросив на меня испепеляющий взгляд, она разворачивается на пятках в своих балетках и направляется к двери.

Пусть идет, потому что сейчас я нахожусь в полнейшем смятении. Мой парень Кайл? Измена? Истон Ройал? Мысли останавливаются на его имени, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Откуда эти эмоции – из-за чувств к Истону Ройалу или потому что фотография, которую показала мне Фелисити, оказалась такой полной страсти? Чтобы я целовалась с кем-то из Ройалов – это просто невозможно! Что уж говорить про то, какие у нас на фото довольные лица.

Ройалы, можно сказать, владеют этим городом. С их богатством они в два счета утрут нос семье Фелисити. «Атлантик Эвиэйшн» – один из самых крупных работодателей в стране. Я могла сблизиться с Истоном Ройалом с той же ничтожной вероятностью, как выиграть в лотерею. Что там говорил доктор? Истина зависит от того, кто ее излагает, верно? Но, как сказала Фелисити, фотографии не лгут.

Дверь со скрипом открывается. Я поворачиваюсь на звук и вижу коренастого парня с волосами цвета зрелой пшеницы, маленькими глазками и тонкими губами. Должно быть, это и есть Кайл Хадсон. Вид у него такой, что ему хочется оказаться сейчас где угодно, но только не в моей больничной палате. Он нехотя подходит к гостиной зоне и останавливается в нескольких шагах от изножья кровати. Я подношу палец к кнопке вызова медсестры.

И тут же отчитываю себя: «Хватит вести себя, как ребенок».

– Привет, Кайл.

Непривычно как-то произносить его имя. Я роюсь в памяти, пытаясь отыскать какие-то воспоминания или чувства, но тщетно. Как он может быть моим парнем? Если бы мы были вместе, то во мне же должны были пробудиться какие-то эмоции, верно? Но в голове чернеет пустота. И зачем я изменила ему? Мы поссорились? Решили на время расстаться? Я была пьяной? Или может, я просто плохой человек? Нет, я не чувствую себя плохой, но, с другой стороны, как это можно почувствовать?

– Привет, – отвечает парень, старательно разглядывая плитку на полу.

– Как дела? – спрашиваю я.

Может, ему просто не нравятся больницы и сейчас он чувствует себя не в своей тарелке? Но все же странно, что именно я, у которой скоро появятся пролежни от того, что так долго валяюсь на больничной койке, задаю этот вопрос.

– Хорошо. – Кайл просовывает руки себе под мышки и бросает взгляд в сторону двери, как будто ждет, что кто-то войдет и спасет его. Чего, конечно же, не происходит, и он вновь опускает глаза в пол и бормочет: – Хм, рад тебя видеть.

Если его радость выражается вот так, то мне даже знать не хочется, какой он, когда ему скучно. И я встречалась с этим парнем? Влюбилась в него с первого взгляда? Меня влечет к нему так же сильно, как влекло бы к камню. Может, мы все-таки не встречались, а лишь сходили пару раз на свидания и поняли, что мы не подходим друг другу?

Но Истон Ройал? Ни за что не поверю, что встречалась и с ним. Нет-нет-нет. Да и как мы вообще познакомились? Он из богатой семьи, а значит, учится в частной академии «Астор-Парк», ну а я, насколько помню, учусь в Норте.

Я жду, пока Кайл скажет еще что-нибудь, но он продолжает молчать, а у меня с языка вдруг слетает:

– Прости, но я тебя не помню.

– Знаю, – он наконец поднимает взгляд на меня. Его глаза какого-то грязного сине-карего оттенка, и в них нет ни капельки тепла ко мне. – Все нормально. Фелисити мне все рассказала.

– И что именно она тебе рассказала?

– Что ты потеряла память, потому что упала. У тебя там под повязкой есть швы? – О, разговоры о моих травмах его оживили. Совсем не удивительно.

Я поднимаю руку к бинту на голове.

– Есть парочка.

– А что с тобой еще не так? Ну, типа, считать и все такое ты можешь? – Он скрещивает руки на груди и, прищурившись, изучает меня.

Мне больше нравилось, когда он изучал пол.

– Да, я могу считать, говорить и все остальное. Просто кое-чего не помню. – Например, что мы с тобой встречались. А мы целовались? Он видел меня голой? Эта мысль тревожит. Я натягиваю свое тонкое больничное покрывало повыше.

Кайл не только замечает этот жест, он словно читает мои мысли, как если бы они вспыхивали у меня на лбу.

– Да, мы трахались, если ты это хочешь знать. Тебе нравится делать минет, и ты вечно лезла к моему члену. Я не могу в люди с тобой спокойно выйти, так ты любишь распускать руки. Ведешь себя очень непристойно, знаешь ли. Мне не раз приходилось просить тебя поумерить свой пыл.

Я чувствую, как мое лицо заливается краской. Подумать не могла, насколько это унизительно, когда теряешь память.

– О, прости.

Кайл не обращает внимания на мои слова, он вошел в раж.

– Как-то раз ты разозлилась на меня и закрутила шашни с Истоном Ройалом, чтобы отомстить мне. Но я простил тебя.

Я разозлилась. Закрутила шашни с Истоном. Кайл простил меня. Я пытаюсь переварить услышанное, но это сложно.

– Мы ссорились?

– Не, ты просто шлюха. Может, ты вешалась и на других парней из «Астора», но Фелисити рассказала мне только про Истона… В смысле я знаю только про него.

Часть меня сгорает от стыда от одной мысли о том, что я могла «вешаться на парней», но другая – кипит от злости из-за того, что мой собственный бойфренд называет меня шлюхой. И еще я очень разочаровалась в себе: оказывается, у меня отвратительный вкус на парней. И он только что сказал, что единственным доказательством моей измены послужили слова Фелисити?

– Откуда ты знаешь, что Фелисити сказала тебе правду? – с вызовом спрашиваю я.

Истина – понятие переменное, верно? То, что рассказывала Фелисити, могло сильно отличаться от того, что произошло на самом деле. Может, она видела с Истоном кого-то другого… Однако на той фотографии определенно была я.

– И зачем бы она стала врать?

То, каким тоном Кайл говорит это, кажется мне странным, но у меня нет ответа даже на вопрос о том, откуда Фелисити вообще знает о моем существовании, что уж говорить о том, с чего ей распускать обо мне злобные сплетни.

– Не знаю. Но в таком случае расскажи мне, что произошло, – не сдаюсь я.

Раз уж мои воспоминания могут никогда ко мне не вернуться, как предположил доктор Джоши, я не собираюсь отгораживаться от внешнего мира до тех пор, пока не вернется память, и мне остается лишь постараться узнать столько информации, сколько возможно.

Ухмылка Кайла превращается в презрительную усмешку.

– Хочешь деталей? Вообще-то, вы миловались не прямо передо мной. Он приревновал меня к своей бывшей, с которой я переспал, и решил отомстить мне через тебя. Привез тебя на пирс и сделал несколько фоток, где вы лижетесь. Не знаю, перепихнулись вы или нет. Но скорее всего, да, потому что ты та еще шлюха, а этот парень повидал больше кисок, чем гинеколог. Ему стоит лишь дыхнуть в вашу сторону, и вы, девчонки, уже готовы спустить трусы. Но ты должна быть счастлива, потому что я простил тебя. Еще бы! Ты так старательно умоляла меня. – Он делает пальцами жест, ясно давая понять, что в знак извинения я сделала ему не один минет, а три.

Фу.

– Почему ты простил меня? – Будь я на его месте, ни за что бы не захотела больше встречаться с такой ужасной девушкой. Не могли же мои минеты быть настолько хорошими.

– Потому что я хороший парень, а хорошие парни не бросают таких жалких созданий типа тебя. – Он показывает на кровать. – Тем более что ты можешь отплатить мне добром за добро, когда пойдешь на поправку.

Его плотоядный взгляд, устремленный на меня, не оставляет сомнений, как именно я должна буду отплатить.

По-моему, я собираюсь проболеть как можно дольше.

– Ну так что, Харт-лэй[3], когда ты собираешься выписываться отсюда? – Он коверкает мое имя, но трудно сказать, специально ли – быть может, упаси бог, Кайл дал мне такое ласкательное прозвище. Внутри у меня все сжимается.

– Понятия не имею.

– Ладно, – он вряд ли слушает, что я говорю, да и ему плевать. – Позвони, когда тебя выпишут. Мы снова начнем встречаться.

Я бы ответила Кайлу твердым «нет», но решила, что нет нужды ему что-то говорить. Он сам все поймет, когда я вернусь в школу и не позвоню ему. Лучше уж буду монашкой, чем окажусь на коленях перед этим придурком. Да и мой ответ ему, судя по всему, не так уж и нужен – он проходит через гостиную зону и проскальзывает за дверь.

Боже, прежняя Хартли совершенно не разбиралась в людях – ни в тех, кого выбирала в друзья, ни в тех, с кем встречалась.

Глава 6

Истон

Проторчав битый час у сестринского поста, я наконец замечаю свою жертву. Засунув руки в карманы, я степенно подхожу к стойке, пытаясь ничем не выдать свое отчаяние.

– Док Джоши, можно вас на минутку?

Он проносится мимо меня, полы белого халата развеваются, открывая под ним синюю униформу.

– Следите за потреблением жидкости в двести пятой палате и докладывайте о любых признаках боли в животе или повышении температуры. – Он передает медсестре карту. – Когда приедет доктор Ковентри?

– В течение часа, сэр, – отвечает круглолицая медсестра, делая какие-то заметки.

Доктор хмурится.

– Так поздно? Мне бы не помешало перекусить сейчас.

– Я могу принести вам бургер, – предлагаю я, пытаясь завладеть его вниманием, и это срабатывает, потому что он поворачивается ко мне.

– А ты кто такой?

Я открываю рот, чтобы ответить, но медсестра делает это первой:

– Это Истон Ройал, сэр. – И добавляет: – Сын Марии Ройал.

Спасибо, чудесная сестра! Потом я куплю вам цветы.

– Истон Ройал, значит? – Джоши чешет голову ручкой, на конце которой зажигается белый фонарик. – И в чем дело?

– Я бы хотел узнать о состоянии Хартли Райт. Моя сестра сказала, что вы приходили и рассказали все им. Но я был у своего брата, поэтому не могли бы вы повторить еще раз для меня? Хартли моя девушка, и я ни в коем случае не хочу облажаться. – Я улыбаюсь – или, скорее, пытаюсь.

– Твоя девушка, говоришь? – Он вздыхает и убирает ручку в карман. – Все непросто. Когда твоя подружка упала, то очень сильно ударилась головой и получила ушиб фронтальной доли головного мозга. Явных повреждений компьютерная томография не показала, но она не дает полной картины. – Доктор пожимает плечами. – Мы можем лишь констатировать у пациента потерю памяти, большей частью автобиографической, а значит, она не помнит конкретные эпизоды, например, как ты пригласил ее на школьный бал, ваш первый поцелуй, ну и все в таком духе. Она может даже не вспомнить, что вы встречались. Мы не знаем, насколько серьезна эта потеря памяти, но… – Джоши умолкает, как будет есть еще новости, похуже тех, которые он только что мне сообщил.

Я весь напрягаюсь.

– Но что?

– Но вчера Хартли сказала, что ей четырнадцать, так что, похоже, она потеряла память о событиях трех прошедших лет или около того. Вы встречались как раз в этот период времени?

Оцепенев, я лишь качаю головой. Себ никак не приходит в себя, а Хартли потеряла память. Поверить не могу во все это дерьмо!

– Вот такая невезуха, сынок. Но воспоминания могут вернуться к ней. Еще рано, но я бы порекомендовал тебе немного подождать, прежде чем рассказывать ей о тех славных днях, что вы провели вместе. Ну, а если в ваших отношениях имели место и плохие моменты, то потеря памяти – это даже хорошо. Хотел бы я, чтобы моя первая жена тоже потеряла память. Наш развод мог бы тогда закончиться не так печально. – Док подмигивает мне, толкнув кулаком в плечо. – Еще вопросы?

– Она очнулась?

– Была в сознании, когда я заходил к ней пару часов назад. Можешь лично в этом убедиться. И замолви за меня словечко перед своим отцом, хорошо? – преувеличенно весело говорит доктор и уходит.

Я опускаю голову на грудь и начинаю считать в обратном порядке от тысячи, чтобы не броситься за ним и не разбить ему голову о плитку.

«Избив доктора, ты не ускоришь возвращение памяти Хартли», говорит моя лучшая сторона.

«Нет, но зато мне станет легче», возражаю я сам себе, в отчаянии сжимая пальцами переносицу.

Могильная тишина больницы, нарушаемая лишь приглушенными голосами, механическими сигналами и щелчками аппаратов, сводит меня с ума. Я хочу уйти отсюда, но стоит мне выйти на улицу, как тревога становится такой сильной, что хочется содрать с себя кожу. Ничего не поделать. Мне нужно оставаться здесь, рядом с Себом и Хартли.

Я иду к палате Хартли, легонько стучу и открываю дверь.

– Мам? – доносится ее слабый голос.

– Это всего лишь я, детка, – отвечаю я, огибая диваны и кресла, отделяющие больничную койку от остальной палаты.

Внутри снова все сжимается, стоит мне увидеть ее – такую маленькую и беззащитную под белыми простынями. Я приседаю на корточки рядом с кроватью и беру ее за руку, стараясь не сдернуть зажим на ее пальце.

– Э-э-э… – Хартли смотрит на наши соединенные руки, затем на мое лицо.

Пустота в ее глазах выбивает почву из-под ног. Она понятия не имеет, кто я. Доктор предупреждал меня, и все же я не был готов, до конца не осознал, что она действительно потеряла память. Этот факт лишь маячил где-то на задворках моих мыслей как что-то малозначительное, не особо важное. Может оттого, что я был слишком самоуверен и думал, что она вспомнит меня несмотря ни на что? Нет, это потому, что я не хотел принять правду. Теперь она обрушилась на меня, и больше нельзя ее игнорировать.

– Это я, Харт. Истон.

Ее глаза округляются, и в них появляется узнавание. Стоп! Она знает меня. Я делаю долгий выдох. Наконец-то снова могу дышать. Почему-то ее присутствие действует на меня успокаивающе.

– Блин, Харт, я так рад, что ты в порядке!

– Ты все время называешь меня Харт. – Она продолжает смотреть на меня. – Это мое прозвище?

Я молчу, потому что до меня вдруг доходит, что никто никогда так не называл ее, и я сам стал называть ее так только после аварии. Мне кажется, благодаря такому обращению мы становимся ближе. Она для меня больше, чем просто Хартли. Она Харт, мое сердце.

Господи! Первый раз в жизни в голову пришли такие сентиментальные бредни. Ни за что и никогда не скажу ей этого вслух.

Так что я лишь пожимаю плечами и отвечаю:

– Это я придумал тебе такое прозвище. Не знаю, называет ли тебя так кто-то еще. – Тут я беру ее руки и подношу к своим губам. Кончики ее пальцев розовые, как у меня. Наверное, ей стало лучше. Правда, несколько ногтей короче остальных. Видимо, сломались во время аварии. Я провожу самым коротким по своей нижней губе. – Эти два дня были для меня настоящим кошмаром, детка. Хотя могло быть куда хуже. Все время себе это повторяю. Все могло быть совсем дерьмово. Ну, как ты себя чувствуешь?

Повисает тишина, и через мгновение она отнимает руку от моих губ. Я смотрю на нее: в широко раскрытых глазах Хартли отражается неподдельная тревога с примесью… страха?

– Хартли? – неуверенно спрашиваю я.

– Истон… Ройал? – она говорит это так, как будто раньше никогда не произносила мое имя вслух.

Черт. Черт!

Хартли действительно не помнит меня.

Ее розовая кожа становится такой же белой, как простыни на кровати.

– Меня сейчас стошнит, – хрипит она и начинает давиться.

Я поворачиваюсь в разные стороны в поисках какой-нибудь емкости. Ничего, кроме отставленного подноса с почти нетронутой едой, не попадается. Я ставлю его на колени Хартли как раз вовремя. Она старается, чтобы ее стошнило на поднос, но это оказывается не так-то просто. По ее бледному лицу струятся слезы.

Выругавшись, я нажимаю кнопку вызова.

– Хартли Райт нужна помощь.

Метнувшись в ванную, я выскакиваю с полотенцем и вытираю ей лицо. Хартли начинает плакать еще сильнее.

– Что мне сделать? – с мольбой спрашиваю я. – Хочешь воды? Или может, мне отнести тебя в душ?

– Уходи. Пожалуйста, просто уходи, – всхлипывая, отвечает она.

Дверь в палату распахивается, и влетает круглолицая медсестра. Ее недавно веселое лицо сейчас выражает предельную серьезность. Она одаривает меня испепеляющим взглядом.

– Можете идти, мистер Ройал.

Медсестра вызывает подмогу, и вскоре палата оказывается заполненной людьми, которые отталкивают меня, чтобы помочь Хартли. Я стою на месте, как идиот, с мокрым полотенцем в руке, в то время как остальные стягивают простыни, приносят салфетки для лица. Один из санитаров хватает меня за плечо.

– Прости, приятель, но мы вынуждены попросить тебя уйти. Пациенту нужны процедуры.

– Но я…

– Нет! – Он даже не дает мне закончить, и я вдруг оказываюсь в коридоре с грязным полотенцем в руках, пялясь на закрытую дверь.

– Ну что, навестил свою подружку? – раздается за моей спиной ехидный голос.

Я разворачиваюсь и сердито смотрю на Фелисити Уортингтон.

– Что ты здесь делаешь?

Она фальшиво улыбается мне.

– Моя бабуля сломала ребро и теперь восстанавливается после операции. Она могла бы умереть из-за своего почтенного возраста и хрупких костей, но спасибо, что спросил.

– Прости, – бурчу я.

Конечно же, и здесь я облажался. От неловкости переступаю с ноги на ногу, ощущая кислый запах рвоты.

– От тебя разит так, словно ты искупался в недельном самогоне и рвоте. Ты что, после аварии ни разу не принял душ?

Я принюхиваюсь: от меня и в самом деле разит. Не потому ли стошнило Хартли? Я сворачиваю полотенце. Рядом с комнатой ожидания есть душевые. Мне не помешает воспользоваться одной из них. Тогда можно будет вернуться сюда и извиниться перед Хартли.

– И чем вы занимались? – Фелисити идет за мной по пятам.

– Спасибо за твою притворную заботу, но я очень переживаю за Хартли и своего брата.

– Когда он очнется, снова впадет в кому, учуяв исходящую от тебя вонь. – Она машет рукой перед лицом. – Поверить не могу, что всерьез рассматривала тебя в качестве своего бойфренда. Ты любишь сквернословить и от тебя скверно пахнет. Бе-е-е.

– Ты перепутала меня с кем-то, кому действительно есть до тебя дело.

Фелисити морщит нос и отступает назад.

– Я бы посоветовала тебе пойти принять душ, прежде чем снова отправляться к Хартли, но это уже вряд ли поможет. Она все равно не узнает тебя. – Презрительно усмехнувшись, Фелисити поворачивается, чтобы уйти.

Как она узнала, что произошло в палате Хартли? Я хватаю ее за руку и разворачиваю к себе.

– И что, черт побери, это значит?

– Фу, не трогай меня! – Она смахивает мою руку.

– Повтори, что ты только что сказала, – требую я.

– Ты не расслышал? – приторно-сладким голосом спрашивает Фелисити. – У твоей девчонки амнезия. Хартли ничегошеньки не помнит, в том числе и то, почему вся твоя семья предпочла бы, чтобы она исчезла с лица земли. Но не волнуйся, милый, я разъяснила ей ситуацию.

– Ты разъяснила ей ситуацию? – в негодовании спрашиваю я.

Если Фелисити переступила порог палаты Хартли и навешала ей лапшу на уши, то я буду душить ее, пока она не задохнется.

– Ты что, еще пьяный? Боже мой, готова поклясться, что так. Вот умора! Наверное, ты до смерти напугал ее. Вонючий здоровый амбал, который признается в своей вечной любви. – Я из последних сил сдерживаюсь, а Фелисити заливается неподдельным дьявольским смехом. – Кто бы мог подумать, что Санта решит сделать мне подарок еще до Рождества!

Фелисити убегает по коридору, и ее длинные волосы развеваются за спиной, словно флаг.

От такой чертовской несправедливости во мне кипит злость. Я не пил ни капли спиртного с вечера аварии. Едва удержавшись от порыва броситься вслед за Фелисити и снести ее с ног, я слышу, как за мной открываются и закрываются двери. Обернувшись, вижу сердито шагающую по коридору медсестру. Бегу за ней.

– Сейчас никаких посетителей, – предугадывая мой вопрос, говорит она.

– Ладно, но скажите, что с ней произошло?

– У нее потеря кратковременной памяти, и то, о чем вы с ней говорили, вызвало нарушение вестибулярного аппарата, отчего ее и вырвало. Док Джоши сказал вам, чтобы вы не мешали ей вспоминать все самостоятельно.

– Но я ничего такого не говорил… – и тут же умолкаю, потому что держал ее за руку, целовал ее пальцы, сказал, что чертовски волновался за нее.

Этого промедления хватает, чтобы медсестра снова набросилась на меня.

– Что бы вы там ей ни сказали, из-за этого ее вырвало, так что в следующий раз будьте поосторожнее, или мы больше не позволим вам навещать ее.

– Хорошо, – говорю я сквозь сжатые зубы и позволяю ей уйти.

Мне хочется закричать, но медсестра и без того уже недолюбливает меня, так что не буду давать еще один повод не пустить меня к Харт в палату. Я пытаюсь собраться с мыслями и сосредоточиться. Сначала самое важное: Харт больна, мне нужно быть сильным ради нее; Себ в коме, ему нужно, чтобы я не падал духом. Я приказываю себе думать только о хорошем. Все живы. Пусть с травмами, но живы. И скоро все наладится.

Я возвращаюсь в гостиную для VIP-персон и удаляюсь в заднее помещение, где находятся душевые. Насухо обтерев себя полотенцем, надеваю ту же одежду, в которой был, и иду в палату Себа. Изо всех сил стараясь не шуметь, открываю задвижку двери и вхожу.

Сойер сидит ссутулившись в изножье кровати. Он находится в палате с тех самых пор, как Себа привезли из операционной. По-моему, он ничего не ел и не спал. Такими темпами Сойер присоединится к своему брату. Зная близнецов, я не стал бы удивляться, что он именно к этому и стремится. Эти двое неразделимы – даже встречаются с одной девушкой.

Я пересекаю комнату и кладу ладонь брату на плечо.

Сойер вздрагивает.

– Он очнулся?

– Нет, но я присмотрю за ним. Иди поспи нормально.

Сойер стряхивает с себя мою руку и бросает на меня свирепый взгляд.

– Отвали! Мы не хотим, чтобы ты был здесь. Это все из-за твоей подружки. – Он показывает большим пальцем на больничную койку.

– Себ поворачивал на скорости семьдесят, – огрызаюсь я.

– Да пошел ты! – выплевывает брат. – Иди ты на хрен вместе со своей девчонкой. Если бы не она, он бы тут не лежал. Мы ездили по той дороге миллион раз, и никаких аварий.

– Да вы чуть не переехали меня у того дома, – не подумав, вступаю я в спор.

– Ты хочешь сказать, что это вина Себа? – Сойер вдруг вскакивает на ноги и встает прямо передо мной. – Хочешь сказать, что он сам вогнал себя в кому? Это все та сука! Та сука! – повторяет он, покраснев от ярости. – Надеюсь, что она сдохнет!

Резко развернувшись, я выхожу из палаты. Лучше это, чем вырубить раздавленного горем брата.

Оказавшись в коридоре, я сползаю вниз по стене. Черт, ну и дела! Хартли не притворялась. Она действительно меня не помнит, а когда узнала мое имя, ее стошнило. Брат в коме, а его близнец молится о смерти моей девушки.

Мне ничего от тебя не нужно. С нашей первой встречи у меня от тебя лишь одни проблемы. Ты можешь только разрушать.

Слова Харт, те самые, которые она сказала мне прямо перед аварией, преследуют меня. Это моя вина. Напившись до потери пульса, я был уверен, что смогу решить все проблемы, но вместо этого сделал только хуже. Боже мой! Если кто-то и заслужил оказаться на больничной койке, так это я.

Глава 7

Хартли

– Скажите, а есть в медицине такой термин, когда забываешь то, что происходит прямо сейчас? – спрашиваю я у медсестры Сьюзен, когда она помогает мне лечь обратно в кровать на свежие простыни.

Ее щеки становятся еще пухлее, когда она улыбается.

– Это называется антероградной амнезией.

– Я могла сама ее вызвать? Ну, вроде как хотела засунуть себе палец в горло, чтобы меня вырвало, а вместо этого заехала себе в глаз? – От стыда мне хочется забраться под кровать и спрятаться там. Я только что заблевала колени самому красивому парню во вселенной. – Нет, лучше скажите, нет ли у вас специального аппарата, при помощи которого я могла бы вызывать амнезию у остальных?

– Ничего страшного, мисс Райт. Вас всего лишь стошнило. Такое с любым может произойти. Обычное явление. Дурнота, головокружение, потеря равновесия – все это вы можете испытывать из-за удара головой.

– Прямо корзина с ужасами. – Я прикладываю руку к голове, чтобы загородиться от света.

– Вы быстро идете на поправку, – уверяет сестра, прикрепляя ко мне трубки и аппараты. – Сказать по правде, так быстро, что доктор Джоши уверен, уже завтра вам можно будет отправиться домой. Разве это не здорово?

Похлопав меня по руке, медсестра шаркающей походкой выходит из палаты.

Не знаю, насколько это здорово. Когда родители пришли навестить меня, в палате воцарилась атмосфера осуждения, как будто они злились на меня за мои травмы. Хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь в деталях рассказал, как именно произошла авария или хотя бы свою версию событий. Интересно, как там второй пострадавший? Что значит «находится в критическом состоянии»? Нужно было спросить у сестры Сьюзен. Может, Фелисити или Кайл знают. Почему я не попыталась выудить у них полезную информацию вместо того, чтобы выслушивать о том, с кем я спала или не спала. Хотя, увидев Истона Ройала, я решила, что они оба просто морочили мне голову.

Ни за что не поверю, что Истон Ройал проявил ко мне интерес. Я неприметная. У меня обычные черные волосы и такие же обычные серые глаза. Заурядное лицо с маленьким носом, невыразительной переносицей. Иногда у меня может вылезти прыщик. Я среднего роста и моя грудь среднестатистического второго номера.

У Истона Ройала такая темная и густая шевелюра, что ему самое место в рекламе краски для волос. А его глаза такие голубые, что, клянусь, я слышала шум прибоя, когда он моргал. Видимо, у него тоже потеря памяти, раз он вошел в мою палату и прижал мою руку к своим созданным для поцелуев губам.

Я подношу пальцы к своим губам. В нос тут же ударяет запах больничного мыла, и я с отвращением опускаю их.

Кайл был прав в одном: Истон Ройал мне определенно нравится. Что неутешительно, потому что, во-первых, может оказаться, что он был прав и в остальном, а во-вторых, я не могла бы сделать ничего более глупого в своей жизни, чем влюбиться в парня статуса Истона Ройала.

И где вообще мы с ним могли познакомиться? Или с Фелисити, раз уж на то пошло? Кайл же, в отличие от них, похож на ученика Норта. Могу предположить, что мы с Кайлом каким-то образом пробрались на вечеринку «Астор-Парка», а там поссорились. Истон был настроен благожелательно и позволил мне наброситься на него?

Нет, такой сценарий кажется совсем неправдоподобным, но никакое другое более реалистичное объяснение в голову не приходит.

Из меня вырывается тихий крик безнадежного отчаяния. Ненавижу, что приходится теряться в догадках. Это ужасно. Зато остальные все обо мне знают. Так нечестно. Мне нужны фотографии. Хотя… Фото, которое показала мне Фелисити, лишь еще больше сбило меня с толку. Там были я и Истон. Мы целовались. Зачем? Как? Когда? На все эти вопросы у меня нет ответов. Надо узнать все самой, а значит, я должна вернуть себе свой телефон, компьютер и сумочку – не обязательно в таком порядке.

Попрошу маму, когда она снова придет навестить меня.

* * *

– Как поживает моя любимая пациентка? – напевает док Джоши, входя в палату на следующее утро. На угловатом лице красуется неизменная улыбка.

– Хорошо. – Мне не без труда удается сесть. – Вы уже видели моих родителей?

Мама вчера так и не пришла. Я плохо спала, потому что волновалась, как бы не пропустить ее визит.

– Разве они не заходили вчера вечером? – несколько удивленно спрашивает док Джоши.

– Я… Наверное, я проспала их посещение.

– Скорее всего.

Но на самом деле я так не думаю. Должно быть, они злятся на меня, хотя я не понимаю почему. Из-за аварии или причина в чем-то другом? Пустота в груди разрастается, порождая другую боль, не физическую. И что хуже всего, меня начинает пожирать чувство вины. Мне очень нужно знать, как там второй пострадавший. Может, мне поможет доктор Джоши… Спрошу у него.

– Док, – окликаю я.

– Хм? – Он занят моей карточкой.

– Как дела у второго пострадавшего, который был в критическом состоянии?

– М-м-м, не могу ничего сказать, Хартли. Правила о конфиденциальности и все такое. – Он вытаскивает фонарик и направляет его на один из моих зрачков. – Как сегодня с памятью?

– Отлично.

– И конечно, ты не врешь.

– Нет.

Он снова что-то мычит, проверяя второй зрачок. По-моему, доктор мне верит.

– Так состояние второго пациента по-прежнему остается критическим?

– Нет. Сейчас оно у него стабильное.

У него. Точно. Мне уже говорили.

– У него переломы? Потеря памяти? Какие у него повреждения?

Док Джоши выпрямляется и грозит мне фонариком.

– Нет, у него все кости целы, но больше ты от меня ничего не услышишь. – Он убирает фонарик и делает пометки в моей карточке.

Я выгибаю шею, чтобы прочитать, что он пишет, но там одни сплошные каракули. Тогда задаю ему другой вопрос:

– Он когда-нибудь поправится?

– Не вижу причин, препятствующих его выздоровлению. Но сейчас тебе лучше думать о собственном. Справишься?

Я откидываюсь на подушки – уверенность дока Джоши успокаивает меня.

– Да.

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Хорошо.

Он тычет пальцем мне в грудь. Я морщусь.

– Ладно, немного болит.

– Доктор Джоши.

При звуке маминого голоса мое сердце наполняется радостью.

– Мама! – кричу я, обрадованная ее приходом.

«Конечно, она пришла, – уверяет меня тихий голос. – Как же иначе?» Действительно. Вчера она, наверное, тоже приходила, только как раз в тот момент, когда я закрыла глаза. Заглянула в палату, подумала, что я сплю, и не захотела тревожить меня…

– Хартли, – резким тоном говорит она.

Док оборачивается и приветствует ее.

– Миссис Райт, доброе утро!

Улыбка на моем лице тут же гаснет, стоит маме сделать шаг вперед. Она даже не смотрит в мою сторону, только на доктора. Что происходит? Почему она не подходит, чтобы обнять меня, поцеловать в щеку, потрепать по руке?

– Доброе утро. Я побеседовала с медсестрами, и они сказали, что Хартли могут выписать прямо сегодня. Я бы хотела, чтобы она вернулась в школу уже завтра. На носу выпускные экзамены.

Я изумленно таращусь на нее. У меня болит голова, состояние такое, будто меня переехал цементовоз – дважды, и я по-прежнему не помню ничего за последние три года. Разве мне не положено отдохнуть еще пару дней, прежде чем снова взяться за учебу?

Док хмурится.

– Да, я подумывал о том, чтобы выписать ее, но сейчас, после утреннего осмотра, считаю, что ей лучше остаться в больнице еще на сутки. Посмотрим, какие результаты будут завтра.

– А я считаю, что ее лучше выписать сегодня. – На удивление, мамин голос звучит твердо. – Медсестра сказала, что последние двадцать четыре часа ее жизненные показатели находятся в норме. Ей больше не нужна капельница, раз можно обойтись обезболивающими таблетками. Нет никаких причин оставлять ее еще на день.

Мама делает шаг назад, протягивает руку в дверь и втаскивает в палату отца.

При виде него мое сердце подпрыгивает. Сначала мне кажется, что это от радости, но… нет, не совсем. Скорее от беспокойства.

Но почему я так боюсь видеть собственного отца?

Он держит телефон возле уха, но чуть опускает его, чтобы обратиться к нам.

– Какие-то проблемы?

– Джон, они хотят оставить Хартли еще на день. – Мама чересчур взволнована этим. Не понимаю, что такого, если я останусь в больнице на одну ночь?

– И что с того? Пусть оставляют. – Отец снова подносит телефон к уху и отворачивается.

– Хорошо. – Док делает запись в карточке.

Я вижу, как за спиной врача мама подходит к папе и тянет его за руку. Он бросает на нее сердитый взгляд, но она не сдается. Между ними происходит тихий разговор, который мне не разобрать, зато я вижу, как мама потирает пальцы. Папа переводит взгляд с нее на спину доктора.

Сбросив звонок, он решительно подходит к Джоши.

– Это все по-прежнему за счет Каллума Ройала, верно?

За счет Каллума Ройала? Я делаю большие глаза. Зачем мистеру Ройалу оплачивать мое лечение?

Док поднимает брови.

– Понятия не имею. Лучше вам узнать об этом в бухгалтерии.

– Почему вы не знаете? – требовательно спрашивает папа. – В конце концов, так вы зарабатываете деньги!

Я не умерла в аварии, но сейчас вполне могу сделать это от стыда. Док чувствует мою неловкость. Он подмигивает мне и пытается разрядить обстановку.

– Я отвечаю за то, чтобы ваша девочка поправилась. Еще одной ночи будет вполне достаточно. – Доктор хватает мой большой палец на ноге и шевелит им в стороны. – Тебе ведь нравится в главной больнице Бэйвью? Каждый день новые простыни, и все внимание направлено только на тебя.

Я буду беспредельно счастлива, если больше не увижу ни одной медсестры до конца своих дней.

– Еда здесь тоже хорошая, – с иронией добавляю я.

– Рады стараться. – Доктор вешает карточку на мою кровать.

Кивнув родителям, он выходит из палаты. Едва дождавшись, когда за ним захлопнется дверь, мама бросается к моей кровати и отдергивает простыни.

– Пойдем!

– Куда пойдем? – недоуменно спрашиваю я.

– Мы уходим. Ты не проведешь здесь больше ни дня. Знаешь, сколько стоит эта палата? – Она снимает с моего пальца датчик и отбрасывает его в сторону. – Как маленькая машина. Вот во сколько обходится в Бэйвью ночь в частной палате.

Мама опускает мои ноги на пол и протягивает мне небольшую сумку, которую я даже не заметила.

– Джон, поговори с медсестрой и узнай, что нужно сделать, чтобы ее выписали. В любом случае мы забираем ее.

– Я позвоню в бухгалтерию, – ворчит папа.

– Какой смысл? Сегодня утром мне позвонили и сказали, что Ройалы отказываются оплачивать дальнейшее лечение Хартли, потому что они уверены, что в аварии виновата она. – Мама поворачивается ко мне, охваченная злостью. – Поверить не могу, что ты чуть не угробила Ройала! Ты хоть представляешь, во что это вылилось нашей семье? Мы уничтожены. Уничтожены! Что ты стоишь? Одевайся! – рявкает она, яростно сверкая глазами.

Но я не могу двинуться с места, оцепенев от услышанного. Мистер Критический пациент – один из мальчишек Ройалов? Брат Истона? Нет. Этого не может быть. Тогда зачем Истон приходил ко мне и держал меня за руку, словно я не имею никакого отношения к травмам его брата?

– Шевелись давай! – взвизгивает мама.

Я подскакиваю с кровати, и меня чуть не сбивает с ног прилив тошноты от накатившей боли. Мама хватает меня за руку и толкает в сторону ванной. Ухватившись за раковину, я наклоняюсь над унитазом и извергаю пять ложек овсяной каши, которые мне удалось впихнуть в себя за завтраком.

Не замечая моего состояния, мама продолжает бушевать.

– Когда завтра вернешься в школу, постарайся быть со всеми милой. Никаких скандалов! Никаких конфликтов! Иначе ты погубишь нашу семью! Твой отец может потерять работу! Мы можем лишиться нашего дома! От Паркер может уйти муж! А вас с сестрой отправят к бабуле, а не в престижную закрытую школу на севере.

К бабуле? Этой старой карге? Она бьет людей ложкой. Я поворачиваю кран и сую под него бумажное полотенце. Вытирая лицо, решаю, что мама все слишком драматизирует. Она любит делать из мухи слона. Если кто-то прольет пунш даже на плиточный пол, она станет кричать, что ей никогда не вывести это пятно и пол навсегда испорчен. Или если индейку на День благодарения слегка передержат в духовке, мама сочтет, что есть ее уже нельзя. Еще она всегда угрожала, что отошлет нас куда-нибудь подальше, чтобы мы ходили по струнке, но ни разу не выполнила своих угроз – и тут я замираю, вдруг осознав, что она недавно сказала.

А не в престижную закрытую школу на севере.

Глава 8

Хартли

На следующий день мама все-таки оставляет меня дома, не сдерживая обещания. Док Джоши выписал меня с одним условием: эту неделю я проведу дома. Не ожидала, что родители последуют его указаниям, но они меня удивили.

Не сказать, чтобы прошедшие шесть дней были веселыми. Травмы хорошо заживают. Я больше не испытываю затруднений при дыхании и могу ходить. Но создается впечатление, что чем лучше я себя чувствую, тем напряженнее становится атмосфера в доме. Мама постоянно критикует меня. Младшая сестра – Дилан – едва ли перекинулась со мной парой слов. Старшая – Паркер – даже не приехала меня навестить. Я провела в больнице неделю, а она даже не удосужилась проведать меня?

Завтра мне предстоит вернуться в школу, и я даже думать не хочу, как меня там встретят, раз уж даже собственная семья не особо-то жалует.

Вечер воскресенья я провожу, шатаясь по дому, который кажется таким знакомым и таким чужим одновременно. В моей комнате пахнет, как в запертом подвале, словно она простояла закрытой все три года, что я училась в школе-пансионе. Покрывало на кровати кажется незнакомым, как и белый ламинированный стол в углу и небольшая коллекция школьной формы в шкафу, состоящая из рубашек и свитеров.

Белые стены сияют чистотой. Фиолетово-голубое покрывало на кровати и шторы в тон со складками от картонки, в которую они были упакованы, – единственные яркие пятна во всей комнате.

Я перебираю вешалки: одежды у меня не так уж и много. В центре висят два дорогих темных шерстяных блейзера, украшенные красно-бело-золотистой вышивкой на нагрудных карманах. В накладном кармане одного из них я нахожу скомканную бумажную салфетку. Слева от блейзеров – ряд белых рубашек: три с длинными рукавами и две с короткими. Рядом с ними висят худи на молнии и темно-синий свитер. На полу стоят пара белоснежных теннисных туфель, судя по виду – да и по запаху – совершенно новых, и поношенные черные лоферы.

Еще у меня есть три пары джинсов, две пары леггинсов и две дурацкие плиссированные юбки в темную сине-зеленую клетку. Последние, видимо, часть моей школьной формы. Мама сообщила мне, что я учусь в частной академии «Астор-Парк», самой привилегированной (и самой дорогой) частной школе в штате. Так решилась загадка, каким образом я познакомилась с Фелисити и Истоном, и, вероятно, с Кайлом, хотя мне до сих пор не все понятно.

Мама не стала объяснять, почему я учусь в «Астор-Парке» или почему три года провела в школе-пансионе в Нью-Йорке. А еще не предупредила меня, что на протяжении тех лет, пока я отсутствовала, моя спальня служила кладовкой, а все мои личные вещи отдали в секонд-хенд. Когда я спросила ее, где мои сумка и телефон, она сказала, что они уничтожены в аварии. Эти новости так огорошили меня, что пропало всякое желание задавать еще какие-либо вопросы. Я надеялась, что смогу сложить кусочки моего прошлого благодаря телефону – в нем фотографии, переписка, странички в социальных сетях, но из-за аварии это стало невозможным.

Оставшаяся часть шкафа пустует. В маленьком комоде напротив кровати я нахожу нижнее белье, простые бюстгальтеры и парочку милых толстовок. Должно быть, у меня поменялся вкус, стал более скромным. Но все равно трудно поверить, что это вся моя одежда. Смутно припоминаю, что когда-то этот стенной шкаф ломился от шмоток, которые я покупала в Forever 21 и Charlotte Russe. Они были дешевыми, но прикольными и яркими.

Видимо, когда я училась в школе-пансионе, мои вкусы изменились, став такими же пресными, как диетические хлебцы. Не уверена, что это прогресс. Я копаюсь в столе, пытаясь отыскать ключи к своему прошлому, но там ничего нет: ни старых открыток, ни фотографий, ни даже исписанных карандашей. Все вещи в ящиках новые. Даже в тетрадях нет ни единой записи, как будто завтра первый школьный день, а не третий месяц семестра.

В верхнюю тетрадь вложены расписание и карта школы. Я вытаскиваю их. Математика, история феминизма, музыка. Оглядев комнату, я нигде не нахожу свою скрипку. Она осталась в школе?

Выскочив за дверь, я зову маму.

– Что стряслось? – спрашивает она, появившись у подножья лестницы с кухонным полотенцем в руках.

– Где моя скрипка?

– Твоя что?

– Моя скрипка. Я ведь все еще играю, да? У меня в расписании стоит музыка. – Я показываю ей его.

– Ах, вот в чем дело. – Она презрительно фыркает. – Ты уже почти не играешь, но тебе нужны были курсы по выбору, и мы записали тебя на музыку. Ты пользуешься школьной скрипкой.

Мама уходит. Ответ получен, но он не кажется мне исчерпывающим. Я снова потираю запястье, собираясь вернуться в свою комнату, но вдруг замечаю фотографии, развешенные на стене коридора. Что-то в них не так. Я медленно подхожу и внимательно разглядываю каждую. Вот снимки моей старшей сестры Паркер, с рождения до свадьбы. Фотографии Дилан, моей младшей сестры, заканчиваются ее девятым днем рождения, значит, сейчас она в восьмом классе.

В конце коридора висит семейный фотопортрет, и снят он, похоже, относительно недавно, потому что я на нем отсутствую. Видимо, это был ужин в отеле или типа того, судя по высоким потолкам, огромным картинам в позолоченных рамах и обитым бархатом стульям. Все нарядно одеты: папа в черном костюме, мама в красном платье со стразами, на Паркер простое черное платье и жемчужное ожерелье, а на Дилан свитер и фиолетовая юбка. У всех на лицах улыбки – даже у Дилан, которая язвительно выдавила из себя «А, это ты», когда я вернулась домой, и тут же исчезла в своей комнате, не желая больше со мной пересекаться.

И именно этот семейный портрет дает ответ на вопрос, что же не так с фотографиями на стенах: меня нет ни на одной из них.

Моя семья в буквальном смысле вычеркнула меня из своей жизни.

Чем я провинилась три года назад: подожгла дом, убила нашего питомца, любимца всей семьи? Я роюсь в памяти, но там пусто. Даже не могу вспомнить, как меня выслали. Самое четкое сохранившееся воспоминание – свадьба Паркер четыре года назад. Помню, как рассердилась, что мне не налили шампанского во время тоста, но потом все-таки раздобыла себе немного в компании с миниатюрной темноволосой девочкой, вроде бы моей кузиной Дженнет. И нам обеим стало плохо после первого же фужера. Наверное, стоит ей позвонить. Может, она сможет помочь мне заполнить пробелы, раз никто в этом доме не горит желанием.

Я тащусь на первый этаж, чтобы найти маму. Она моет посуду. Синий джинсовый фартук повязан вокруг талии, губы недовольно поджаты.

– Что опять? – с раздражением спрашивает она.

– Можно мне взять твой телефон?

– Зачем? – Раздражение переросло в подозрение.

Я прячу руки за спиной и изо всех сил стараюсь не выглядеть виноватой – ну что такого в том, чтобы поболтать с собственной кузиной?

– Я думала позвонить Дженнет.

– Нет, она занята, – безразличным тоном отвечает мама.

– Но сейчас девять часов вечера, – возражаю я.

– Уже поздно, чтобы кому-то звонить.

– Мам…

Трель дверного звонка раздается прежде, чем я успеваю закончить фразу. Мама бормочет что-то вроде «слава богу», ставит кастрюлю, которую только что драила, на сушилку и торопливо идет к входной двери.

Я смотрю на ее сумку: из нее торчит телефон и так и манит меня. Интересно, она заметит, если я позаимствую его хотя бы минут на десять? Осторожно крадусь вдоль кухонной столешницы. Что сделает мама, если поймает меня? Мой собственный телефон она уже забрать не сможет, думаю я, ощущая легкий прилив паники.

– Это твой парень, пришел повидать тебя, – объявляет мама и, схватив меня за локоть, добавляет шепотом: – Мальчик учится в «Асторе».

Я собираюсь спросить, откуда она это знает, когда вижу его: Кайл Хадсон стоит рядом с дверью и с любопытством оглядывает мой дом, как будто ни разу здесь не бывал. На нем джинсы в обтяжку, слишком тесные для его коренастой фигуры, и темно-синяя школьная спортивная куртка с точно такой же вышитой эмблемой слева на груди, как на кармане моего блейзера.

– Я заехал узнать, как у тебя дела, – говорит он, почти не глядя на меня.

– Все хорошо.

Это первый раз за всю неделю, когда он поинтересовался моим самочувствием.

Кайл шаркает ногой по плитке.

Мама щипает меня за бок.

– Хартли хочет сказать, что очень рада твоему визиту. Просто она потрясена, насколько заботливый у нее бойфренд. Присаживайся, – она указывает на диван в гостиной. – Принести тебе чего-нибудь?

Кайл качает головой.

– Я хотел взять Харт-лэй в «Френч-твист». Там собираются наши из «Астора».

Я сжимаю зубы. Мне совсем не нравится, как он произносит мое имя.

– Конечно, – весело щебечет моя мать. – Пойду принесу кошелек.

Но она остается на месте, ожидая, что Кайл остановит ее. А он лишь поднимает брови в предвкушении.

– Знаете, я устала. – Я освобождаюсь от маминой хватки. – Мне не хочется тусоваться.

– Мы не собираемся в клуб, Харт-лэй. Это всего лишь пекарня.

Да, он правда сама забота.

– Она поедет. Может, переоденешься? – предлагает мама и уходит, чтобы принести деньги.

Я опускаю глаза на свои темные потертые джинсы и темно-синюю толстовку с белыми полосками на рукавах.

– А что не так с моей одеждой?

– Все, – отвечает Кайл.

Я поднимаю подбородок.

– Я не буду переодеваться.

– Ну и ладно. Твои проблемы. Только не жалуйся мне, когда тебя поднимут на смех.

– Поднимут на смех? Мы что, в средней школе? Кому какое дело, во что я одета? – Я раздраженно качаю головой, а потом, не испытывая желания оказаться с ним в одной машине, добавляю: – И вообще, я могу сама доехать.

– Тебе нельзя. У тебя нет водительского удостоверения, – вернувшись с кошельком, говорит мама и напоминает мне: – Оно пропало вместе с твоей сумкой.

Об этой проблеме я не подумала.

– Но мам…

– Не хнычь! Вот двадцать долларов. – Она сует банкноту мне под нос. – Этого должно хватить.

Кайл морщится.

– Да, вполне, – заявляю я и убираю двадцатку в карман.

– Отлично. Желаю вам хорошо повеселиться. – Мама чуть ли не выпихивает меня за порог.

Как только дверь за моей спиной захлопывается, я поворачиваюсь к Кайлу.

– Я не верю, что мы вообще встречались. Ты обращаешься со мной, как с какой-то дешевкой, а я не испытываю к тебе совершенно никаких чувств. Если мы еще до этого не расстались, давай сделаем это прямо сейчас.

– У тебя амнезия. Что ты можешь знать? Поехали. – Он показывает пальцем в сторону внедорожника, криво припаркованного на нашей подъездной дорожке. – Фелисити ждет.

– Я не хочу никуда ехать! Сколько раз мне еще тебе повторить?

Он смотрит на меня, потом на небо, потом опять на меня. На его лице застыло раздражение – это видно по сжатым в одну линию губам, глубоким морщинам на лбу и потемневшим глазам.

– Я вообще-то пытаюсь помочь тебе. Ты ведь ни фига не помнишь, верно?

Я киваю, потому что отрицать это не имеет никакого смысла.

– А завтра ты возвращаешься в школу, верно?

Ощущение такое, словно я оказалась на скамье подсудимых и мой папа ведет перекрестный допрос, но снова киваю.

– Тогда ты наверняка хочешь получить хотя бы некоторые ответы сегодня, чтобы завтра и до конца учебы в «Асторе» не слоняться по коридорам, как дурочке?

Я оборачиваюсь и вижу, как с порога мне машет мама, и снова перевожу взгляд на Кайла. Его приманка срабатывает, я не могу отказаться. Не знаю, что ждет меня в пекарне, но он прав: встретиться с одноклассниками в неформальной обстановке во много раз лучше, чем идти завтра в школу с завязанными глазами.

– Хочу получить ответы сегодня, – наконец тихо отвечаю я.

– Тогда поехали.

Он идет к внедорожнику, не дожидаясь меня. Я бегом догоняю его, хватаюсь за ручку дверцы и взбираюсь на пассажирское сиденье.

– И мы расстаемся, – пристегиваясь ремнем безопасности, говорю я.

– Да плевать! – Кайл нажимает на кнопку запуска двигателя. Из динамиков грохочет кантри.

Протянув руку, я убавляю громкость. Кайл бросает на меня убийственный взгляд, но я не убираю пальцы с переключателя. В этой битве победа будет за мной.

– Как долго мы встречались? – спрашиваю я.

– Что?

– Как долго мы встречались? – повторяю еще раз.

Если уж сегодня будет вечер ответов на мои вопросы, пора получать их уже сейчас.

– Не знаю.

Фелисити что-то говорила о том, что наш роман начался почти сразу же, как я перевелась в их школу. Если предположить, что учеба началась в конце августа, а сейчас близится День благодарения, то мы встречаемся не дольше трех месяцев.

– Я спрашиваю не про конкретную дату, а общий срок.

Он неловко ерзает.

– Наверное, несколько недель.

– Недель?

– Ну да, недель.

У него проблемы либо с памятью, либо с математикой. А может, и с тем, и с другим.

– Мы занимались сексом? – Меня тошнит от одной только мысли об этом, но я должна знать наверняка.

– Ага. – Он усмехается. – Я только поэтому и согласился с тобой встречаться. Знаешь, тебе даже пришлось умолять меня. Ходила за мной по коридорам, садилась рядом за ланчем. Даже оставила свои трусики в моем шкафчике. – Впервые за все время Кайл оживился. – Так что я решил позволить тебе поскакать на моей лошадке.

– Чудесно, – слабым голосом говорю я. Вряд ли можно опуститься еще ниже, и это касается нас обоих. Похоже, мы идеальная пара.

– Еще вопросы? Хочешь знать, когда и где мы занимались сексом?

– Нет, спасибо.

Диетическая кола, которую я выпила после ужина, начинает бурлить в желудке. Иногда амнезия – это даже хорошо, решаю я. Плохо здесь одно – воспоминания, которые мне предстоит вернуть. Я открываю окно и подставляю лицо ветру.

– Тебя сейчас стошнит? – с паникой в голосе спрашивает Кайл.

– Надеюсь, что нет, – невнятно отвечаю я.

Он вдавливает педаль газа в пол. Ох, милый! Я хочу избавиться от тебя не меньше, чем ты от меня.

Глава 9

Истон

Замок на двери квартиры Хартли оказывается таким хлипким, что мне даже не приходится доставать ключ, который я только что взял у домовладельца на первом этаже. Несколько движений рукой, и деревяшка распахивается.

В квартире пусто, как и говорил хозяин, но я все равно удивлен, а еще больше морально опустошен. Мне хотелось, чтобы здесь все говорило о Хартли, чтобы здесь были ее вещи, запах, она сама. Но вместо этого в квартире пустота. Десятилетней давности диван с разрезами на подлокотниках исчез. Открытые дверцы кухонных шкафчиков демонстрируют пустые полки. Пропал даже тот дерьмовый стол, который мог рухнуть в любой момент, даже если на него поставить бумажную тарелку. Она пропала. По крайней мере, такое у меня ощущение спустя неделю. Родители забрали Хартли из больницы, и с тех пор я больше не видел ее и ничего о ней не слышал.

Все эти дни были мучительной пыткой. Я писал ей. Пытался звонить. Даже проезжал мимо ее дома, словно какой-то извращенец, в надежде, что увижу ее в одном из окон. Но мне не повезло. Видимо, родители скрывают ее от всех.

Мне лишь остается надеяться, что с ней все в порядке. Одна из медсестер призналась – после льстивых уговоров – что Хартли выписали слишком рано, и с тех пор меня не покидает тревога за нее.

Черт, почему она не перезванивает?

Необходимость почувствовать себя рядом с ней, хоть как-то ощутить близость и привела меня сегодня вечером в ее старую квартирку.

Я бросаю рюкзак на кухонную столешницу и заглядываю в холодильник, где обнаруживаю три банки диетической колы. Открыв одну, мрачно оглядываю маленькое пространство. Я-то надеялся, что если привезу ее сюда, то помогу вернуть воспоминания, но родители Хартли убрали здесь все подчистую.

Теперь вообще не похоже, что в этой квартире кто-то когда-то жил. Даже грязный выцветший ковер пропал, обнажив дешевый терракотовый линолеум. Чувство беспомощности сдавливает горло так, что становится трудно дышать. Комната начинает кружиться, и бутылка в рюкзаке зовет меня.

Я сжимаю и разжимаю челюсти. Сердце глухо стучит в груди. Во рту сухо, как в пустыне. В ушах звенит. Выпивка и таблетки всегда были моим лучшим решением всех проблем. Мама покончила с собой – проглочу колесико. Поссорился с семьей – прикончу бутылку «Джека». Повздорил с девушкой – оба средства хороши, чтобы забыться до утра.

Алюминиевая банка в руке с хрустом сжимается.

Ты можешь только разрушать.

Я медленно опускаю банку в раковину и вытаскиваю телефон. Открываю заметки, чтобы посмотреть список мест, где мы были:

Пляж

Пирс

Квартира

Школа

Репетиционный класс

Мой дом (домашний кинотеатр)

Как это ни странно для парня, чьей основной целью в жизни было затащить в постель любую согласную девчонку, я никогда не приводил Хартли в свою спальню. Не знаю даже, дать ли себе за терпение золотую звездочку или кусать локти, что мы так и не сблизились. Мне бы хотелось, чтобы все эти места врезались ей в память и чтобы она увидела, как мы подходим друг другу.

Ты можешь только разрушать.

Я не могу заставить ее память вернуться. Но мне нужно заставить ее вспомнить, какими были наши отношения до того, как вмешалась Фелисити, до того, как угрозы отца напугали ее, до того, как я, пьяная задница, все испортил.

Мы были друзьями. Черт, да она была моим единственным другом женского пола, за исключением Эллы. Нам нравилось проводить время вместе. Я смешил ее. А она… Она пробуждала во мне желание стать лучше, чем я есть.

Я не могу потерять ее. И не потеряю.

Хартли снова живет дома. Со своими сестрами, мамой. И со своим отцом, этим сукиным сыном, который… Меня охватывает чувством тревоги. Я сажусь и отправляю еще одно сообщение:

Я всегда буду рядом с тобой. Несмотря ни на что.

Я смотрю на телефон, мысленно желая, чтобы она ответила мне. Но конечно, Хартли не отвечает. Напоминаю себе, что она еще не поправилась и наверняка принимает серьезные лекарства. Поэтому не отвечает. Блин, мне ненавистна вся эта ситуация. Но если буду зацикливаться на ней, от этого мне станет только хуже. До того как Хартли отправили учиться в школу-пансион, отец сломал ей запястье, когда она узнала, что он берет взятки. Правда, Хартли сказала мне, что это произошло случайно, и мне пришлось поверить ей. К тому же только псих станет бить уже и без того получившую травмы дочь.

Я открываю другое приложение на телефоне и начинаю составлять список вещей, которые мне скоро понадобятся. Первым делом – новый темно-синий диван. К нему добавляю два складных стула и маленький деревянный стол. Прежние стулья были пластиковыми, а стол… светлый точно. Из какого-то дерева светлых пород. Из сосны, может быть?

У нее были симпатичные полотенца для рук. Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить их цвет. Серый? Розовый? Или фиолетовый? Черт, не помню. Куплю всех трех, и оставим те, которые понравятся ей больше всего. Еще у Хартли был милый плед, белый в цветочек.

Почувствовав себя лучше от того, что у меня есть план, я принимаюсь распаковывать рюкзак. Сверху лежит бутылка водки «Сирок». Пару секунд обдумываю, не открыть ли ее, и решаю не открывать. Она может понадобиться Харт, и я засовываю ее в шкафчик рядом с холодильником.

На столешницу кладу нашу фотографию, сделанную на пирсе. Мне нужна рамка или магнит. Лучше рамка. Повешу ее на стену. А еще лучше увеличу снимок, так что когда она вернется домой, то увидит нашу невообразимо огромную фотку, на которой мы целуемся, как настоящие рок-звезды. Одобрительно хмыкнув своей находчивости, добавляю еще один пункт в свой список.

В рюкзаке остались лишь сменная одежда и бутылка дешевой водки. Я думал переночевать здесь, но теперь, глядя на голый пол, начинаю сомневаться, что это хорошая идея. Захожу в ванную. Душ все еще работает, напор воды хороший. Домовладелец сказал, что квартиру перекрасили и заменили пол.

Я скидываю спортивные штаны и толстовку на пол и укладываюсь спать, положив голову на рюкзак и скрестив руки на груди. Завтра спрошу у Эллы, где мне купить все это добро из списка.

Может, эта квартира и не поможет Хартли вернуть воспоминания, но у меня по-прежнему есть мои. И мы создадим новые, куда более счастливые, с ее сестрой и моими братьями.

Я цепляюсь за надежду, что завтра будет лучше, чем сегодня. Как-то раз Элла сказала мне, что когда у тебя дерьмовый день, нужно радоваться, потому что, если завтрашний станет таким же дерьмовым, ты уже будешь знать, что справишься с ним.

Бутылка «Сирок» так и стоит запечатанной. Мне хотелось выпить, но я умудрился справиться с собой. Победа за мной.

Завтрашний день будет лучше сегодняшнего.

Глава 10

Истон

Без пятнадцати десять на экране телефона вспыхивает сообщение от Паша. Я сажусь и потягиваюсь. Спина просто отваливается. Завтра первым делом привезу сюда кровать.

Паш: Кайл Хадсон. Знаешь такого?

Я: Никогда не слышал. Школа?

Паш: «Астор».

Я: Без понятия, кто это.

На экране появляется новое сообщение с фотографией:

Он сидит с твоей девушкой и Франком в ФТ.

Я увеличиваю изображение. Ученики сидят ко мне спиной. Кряжистый парень без шеи мне не знаком, но сидящую рядом с ним девушку с водопадом иссиня-черных волос я узнаю где угодно.

Я вскакиваю на ноги. Какого черта Хартли делает в компании этого парня? Напротив них сидит змея Фелисити. Паш начал называть ее Франкенштейн, потому что она жуткая гадина, в которой больше от монстра, чем от человека. Черт, да даже называть ее Франком – это уже оскорбление для всех Франкенштейнов.

Я засовываю руку в рукав куртки, одновременно пытаясь написать Пашу.

Я: Иди и убедись, что с ней все в порядке.

Паш: Сижу прямо за ними с Дейви. Дейви говорит, что Кайл и Хартли вместе.

Я: Черта с два они вместе.

Какую ложь Фелисити скормила Хартли? Это плохо. Очень плохо.

Вместо того чтобы отправить Пашу очередное сообщение, я звоню ему.

– Чувак, подойди к ним и вмешайся, – приказываю я прежде, чем мой друг успевает пробормотать приветствие. – Ее доктор сказал, что если мы начнем рассказывать Хартли что-то до того, как она сама все вспомнит, это может серьезно повредить ей.

– И что мне им сказать?! – восклицает он.

– Не знаю. Расскажи ей про свой классный замок в Ко́лкате. – Паш из очень древней и очень богатой индийской семьи. Пару лет назад его дед решил построить новое имение, и судя по ленте Паша в «Инстаграме», на его территории может поместиться весь «Астор-Парк» с учениками. Только на то, чтобы обойти первый этаж, понадобится целый час.

– Дейви угрожающе смотрит на меня. Если я встану со стула, она меня убьет.

– Если ты не встанешь со стула, тебя убью я.

– Да, но я не с тобой занимаюсь сексом. Прости, мне пора.

Бесхребетный говнюк. Я залезаю в свой пикап и выжимаю педаль газа. Из этого района города во «Френч-Твист» ехать минут двадцать. Жалко, что Элла там больше не работает, иначе попросил бы ее вмешаться. В отличие от Паша, ей знакомо значение слова «преданность».

Я укладываюсь в двадцать минут, по дороге обливаясь потом от страха, что меня остановит какой-нибудь коп и поездка затянется. Рывком открыв дверь, я окидываю взглядом небольшую пекарню в поисках Хартли, но вижу лишь Паша и его новую девушку, болтающих за кофе.

Он выскакивает из-за стола и машет мне рукой.

– Где они? – рычу я.

– Ушли минут через пятнадцать после того, как я тебе позвонил.

– Блин! – Я поворачиваюсь к Дейви, которая невинно хлопает ресницами. – Что ты слышала? Слово в слово. Я хочу знать все подробности. Ничего не упускай.

– Не так уж и много, – признается Дейви. – Они разговаривали тихо. Единственное, что я уловила, как Хартли говорила Кайлу, что они расстаются.

– Не знал, что она встречалась еще с кем-то, кроме тебя, – встревает Паш.

– Она и не встречалась, – с досадой говорю я.

Как вообще возможно, чтобы память человека напрочь исчезла? Сюда явились люди в черном и стерли всем воспоминания? Хартли ни с кем не встречалась и не тусовалась с учениками «Астора», вечерами работая в забегаловке в восточном районе города, и даже иногда сбегала с уроков, чтобы взять дополнительную смену. А когда не таскала подносы с едой и напитками, то спала. Хартли приходилось нелегко.

Я поворачиваюсь к Дейви и продолжаю допрос:

– Кто из них говорил больше всех?

– Фелисити.

– А кто такой этот Кайл?

– Я его не знаю. Он не из нашей компании.

– А почему здесь была Фелисити?

– Да не знаю я! – восклицает Дейви, вскинув вверх руки, словно желая закрыться от моих бесконечных расспросов.

Паш привстает на стуле.

– Ладно тебе, мужик, успокойся. Дейви помогла, чем смогла.

– Вот именно, – надув губы, поддакивает Дейви.

Паш садится ближе и обнимает за плечи свою девушку, с которой встречается всего десятый день.

– Ты закончил? – холодно спрашивает он меня.

Я закрываю лицо руками. Меня подташнивает от одной мысли о том, сколько вреда могли нанести Хартли Фелисити и этот Кайл, но орать на Паша и его хрупкую подружку бессмысленно – зачем злить друга?

– Да, я закончил. Позвони мне, если еще что-нибудь узнаешь.

– Да-да. – Паш возвращается на свой стул. – Хочешь еще жемчужного чая, малышка? – нежничает он, повернувшись к девушке. Или может, мне купить тебе тот браслет от Шанель? Это тебя утешит, правда?

Я выхожу из пекарни, пока не врезал по одному из стеклянных прилавков-витрин ногой от досады и безысходности. Остановившись на тротуаре, обдумываю свои возможности. Меня привлекает лишь одна. И хотя знаю, что мне будут совсем не рады в доме Хартли, я все равно должен убедиться, что с ней все в порядке.

Опуская ногу с бордюра, я вдруг слышу, как кто-то, заикаясь, зовет мое имя.

– Истон?

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят.

– Хартли?

Смотрю на вход в пекарню, но не вижу ее. Наверное, у меня слуховые галлюцинации. Может, я так много думал о ней, что мой разум не выдержал. Скоро начну разговаривать с вымышленной Хартли. Вот закрою глаза и…

– Я здесь.

Я опускаю взгляд вниз, на фигуру, скорчившуюся на краю тротуара, в шагах двадцати от меня. Фигура поднимается и превращается в Хартли Райт.

– Что случилось? – спрашиваю я, за две секунды преодолев расстояние между нами. Хватаю ее за плечи, притягиваю под свет и осматриваю с головы до ног. – Ты в порядке?

Хартли такая красивая в свете уличного фонаря: длинные черные волосы шелковым занавесом обрамляют лицо. На ней одна из ее фирменных огромных толстовок и темные обтягивающие джинсы, в которых ноги выглядят жутко сексуальными. Серые глаза кажутся почти черными, когда она поднимает на меня печальный взгляд.

– Думаю, да.

– Что ты здесь делаешь?

– Ждала автобус. – Она показывает на знак над своей головой.

– Они не ходят так поздно, последний рейс отходит около десяти вечера.

Я знаю это, потому что мой папа устроил так, чтобы здесь появилась остановка, когда Элла работала в пекарне. Несмотря на то что у нее есть собственная машина, она предпочитала ездить на автобусе, даже если это означало ехать в толкотне среди других пассажиров.

– Ой. – Хартли трет руки и дрожит. – Этого они мне не сказали.

Я снимаю свою куртку и набрасываю ей на плечи. Должно быть, «они» – это Кайл и Фелисити.

– Что ты делала с этими двумя?

Она на секунду задерживает на мне тревожный взгляд, а потом отводит глаза и смотрит на тускло освещенную парковку и темный тротуар.

– Они рассказывали мне кое-что, – наконец сознается Хартли и, несмотря на куртку на плечах, снова дрожит.

От страха у меня сводит живот. Черт побери, что они наговорили ей? На самом деле, меня до ужаса пугает масштаб лжи, которой они могли забить ей голову, начиная с той, в которой Хартли и Кайл Хадсон встречались. Или этот больной ублюдок таким образом пытается уложить ее в свою постель? К горлу подступает тошнота.

– Что, например? – охрипшим голосом спрашиваю я.

– Кое-что… – Хартли облизывает губы. – Кое-что плохое.

– О тебе? О тебе нельзя сказать ничего плохого. К тому же они даже не знают тебя.

– Нет. О тебе, – тихо произносит она.

Я чуть отстраняюсь. Вот чего не ожидал, так не ожидал. Знаю, Фелисити ненавидит меня, потому что как-то вечером, напившись, я пообещал ей, что притворюсь ее парнем, чтобы она могла поучаствовать в какой-то там фотосессии, а протрезвев, сказал, что беру свои слова назад, и извинился. А потом отвез Хартли на пирс, и она в первый раз поцеловала меня.

Фелисити решила, что мы смертельные враги, устроила так, чтобы Хартли отстранили от учебы за списывание, а мне сказала, что это только начало.

– Слушай, все, что она наговорила тебе, – просто громадная куча лживого дерьма.

– Она сказала, что ты переспал с девушками своих старших братьев.

– На тот момент они были их бывшими.

За исключением Саванны. Их с Гидеоном отношения любви-ненависти длились на протяжении нескольких лет. В один из их очередных разрывов я убедил ее, что мы можем утешить друг друга без одежды.

Во мне нарастает чувство вины.

На лице Харт мелькает выражение отвращения. Дерьмо. Теперь все, что она запомнит обо мне, будет это.

– Это было до тебя, – уверяю я ее.

Хартли сжимает челюсти.

– Кайл сказал, что ты и с его девушкой переспал, когда они встречались.

– Я даже не знаю, кто такой этот Кайл, – вымученно отвечаю я. Интересно, старик Скрудж так же чувствовал себя, когда Святочный дух Прошлых лет начал обличать все его грехи? Когда я смогу получить передышку?

– Он предупреждал, что ты так скажешь. Потому что он недостаточно богат и популярен в школе, чтобы ты заметил его, но его девушка была очень симпатичной, и на одной из вечеринок у Джордан Каррингтон ты занимался с ней сексом в бассейне прямо на глазах у Кайла.

Внутри у меня все опускается. Вот дерьмо, я вполне мог так поступить. И я совершенно точно занимался сексом в бассейне Каррингтонов. Я занимался сексом во многих бассейнах, со многими девчонками и даже с несколькими молодыми женщинами. Сознательно ли я спал с ними, когда они встречались с другими? Нет. Я бы так не сделал. Но на вечеринке, когда ты пьян и хочешь перепихнуться, вряд ли станешь доставать из кармана анкету и интересоваться, состоят ли они в отношениях, полагая, что раз они готовы прыгнуть на мой член, значит, свободны и могут это сделать.

Но как объяснить все это Хартли? Девушке, которая должна воспринять меня всерьез, девушке, к которой я испытываю сильные чувства, девушке, которой я хочу понравиться? Это невыполнимая задача.

Я взволнованно провожу рукой по волосам.

– Да, было дело, я отрывался на вечеринках. Занимался сексом с девушками. Но после того, как познакомился с тобой, я и пальцем ни к одной не прикоснулся. Черт, я даже не был тем, кто сделал первый шаг…

«Это называется “приукрашивать”, – думаю я про себя. – Заткнись!»

– Ты меня поцеловала.

Хартли медленно кивает.

– Да, наверное, я могла так сделать, но, похоже, вопрос в другом: должна ли была?

– Харт.

Она не отвечает. Пульс стучит у меня в висках. Воздух стал тяжелым, вязким, гнетущим. Поборов его, я спускаюсь с тротуара, чтобы у Хартли не было другого выхода, кроме как смотреть на меня.

– Харт, – мягко говорю я. – В прошлом я понаделал много дерьма, врать не стану. Но я изменился.

Когда она наконец поднимает глаза, чтобы встретиться взглядами, в них вся боль этого мира.

– Они сказали, тебе нравятся девушки, с которыми ты не можешь быть. Например, твоя сводная сестра Элла. И когда ты понял, что она недоступна, то переключился на меня. Потому что я стану самым запретным из всех плодов, которые ты хотел попробовать, ведь твой брат лежит в коме по моей вине и твоя семья меня ненавидит. Скажешь, что все это неправда?

Вот же сука! Какая дрянь! Надеюсь, что она побыстрее сдохнет!

Я мог бы сказать Хартли правду, но ей и так слишком больно. К тому же, когда Себ очнется, а это обязательно произойдет, Сойер уже не будет ни на кого сердиться. А мы с Эллой так давно в прошлом, что я даже не помню, зачем поцеловал ее тогда в клубе. Наверное, чувствовал себя одиноким, Элла тоже, ну и еще мне понравилось злить своего брата Рида, который за нами наблюдал.

Правда причинит Хартли еще больше боли.

– Скажу, что Фелисити и Кайл рассказывали тебе все это не для того, чтобы помочь.

– Я знаю. Просто мне хочется, чтобы хоть кто-то был честен со мной. Ты сделаешь это для меня?

Ответ застревает в горле.

– Не задавай вопросов, чтобы мне не пришлось лгать, так значит? – Она тяжело вздыхает, прочитав меня, словно открытую книгу. – Раз автобусы не ходят, похоже, везти меня домой придется тебе.

Хартли сильнее кутается в мою куртку.

Мне кажется, что она скорее готова пройти десять миль пешком, чем ехать в моем пикапе, но все равно забирается в кабину. Ее варианты ограничиваются «плохо» и «еще хуже». Из двух зол она выбирает меньшее, поэтому я автоматически выигрываю.

Всю дорогу Хартли молчит, и я тоже, потому что боюсь отвечать на ее вопросы. Когда мы подъезжаем к дому, я решаю не провожать Харт до двери. Если ее отец увидит меня, то ад разверзнется на земле, а ей это совсем не нужно.

Вылезая из машины, она оборачивается.

– Спасибо, что подвез.

– Завтра утром подожди меня на улице у школы. Я пойду с тобой. В «Асторе» легко заблудиться. – И ученики обожают изводить слабых. А сейчас Хартли уязвима как никогда.

На ее губах появляется грустная улыбка.

– Забавно, Кайл сказал мне то же самое. Наверное, он врал не во всем.

Сказав на прощание эти взбудоражившие меня слова, она захлопывает дверцу и убегает в дом.

* * *

Следующим утром папа зовет меня в свой кабинет. Я вваливаюсь в комнату с тарелкой горячей овсянки и торчащей изо рта ложкой.

– Что случилось?

– Хорошо, что ты встал так рано.

Я встал так рано, потому что вообще не спал: всю ночь прокручивал в голове ситуацию с Харт, Фелисити и Кайлом. Последнего я едва помню. Ладно, вообще не помню. Понятное дело, что мы учимся в одной школе, но вряд ли пересекались, от силы здоровались. Однако у него на меня зуб, и, если я действительно переспал с его девушкой, он все еще хочет отомстить. Иначе зачем ему рисковать и вызывать на себя гнев Ройалов, связываясь с нашей девушкой?

Не то чтобы Харт принадлежит мне…

Нет, принадлежит.

Черт, ладно, я думаю о ней как о своей девушке. И не хочу, чтобы рядом с ней ошивался этот Кайл Хадсон без шеи.

Мотивы Фелисити тоже прозрачны. Она ненавидит меня, это ясно как божий день. И тоже жаждет мести. И хотя у меня нет никакого желания загладить перед ней свою вину, я уныло признаю, что без этого, скорее всего, не обойтись. Не могу позволить, чтобы Франкенштейн и Крепыш морочили Хартли голову. Она и без того растеряна.

Папа поспешно убирает папку с документами в свою сумку, отвлекая меня от размышлений.

– Ты куда-то собираешься? – спрашиваю я между ложками овсянки.

– Мне нужно в Дубай. Со мной связался Бен Эль-Баз, что-то насчет заказа на десять новых самолетов. Я должен проконтролировать ход сделки лично.

– А как же Себ?

– Его состояние стабильное. Если он очнется, я сразу же прилечу домой, и ты даже не заметишь, что я куда-то уезжал. Ну а пока я рассчитываю на тебя. В мое отсутствие ты должен позаботиться об остальных. Ты самый старший, и к тому же я не хочу, чтобы Элла беспокоилась еще и о близнецах. Сегодня у нее встреча с помощником прокурора по поводу ее показаний.

– Вот дерьмо! – Элле придется давать показания против собственного отца, Стива О’Халлорана. Я не думал, что это произойдет так скоро, но февральское заседание уже не за горами.

– Вот именно. – Папа протягивает мне лист бумаги. – Я получил для тебя освобождение от занятий до конца этой недели и, возможно, на всю следующую, все зависит от того, как будет проходить сделка.

Он застегивает молнию сумки.

– Освобождение от занятий? – Но мне нужно быть в школе, чтобы защитить Хартли! – Я и так пропустил две недели.

Папа склоняет голову набок.

– Кто ты и что ты сделал с моим ненавидящим школу сыном Истоном?

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу под его суровым взглядом. Не могу же я сказать ему, почему мне необходимо быть в школе: вдруг он тоже, как Сойер, ненавидит Хартли?

– Я не ненавижу школу. Просто иногда пропускаю уроки, потому что у меня есть дела поважнее.

– И на этой неделе у тебя будет полно важных дел. – Отец опускает ладонь на мое плечо. – В других обстоятельствах я бы не доверил тебе нести такую ответственность даже на минуту, что уж говорить о целой неделе, но это твои братья, и я знаю, что ты любишь их. – Он берет сумку и быстро выходит в холл, где его уже ждет шофер, Дюран. – Следи, чтобы Сойер ел и отдыхал. Позвони, если состояние Себастиана изменится, и будь рядом с Эллой, если ей понадобится плечо, чтобы выплакаться. Увидимся через неделю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Бензодиазепины – медицинские препараты, оказывающие успокоительное действие.

Вернуться

2

Сокращение от имени Хартли, Харт, по-английски произносится точно так же, как слово heart – «сердце».

Вернуться

3

Lay (англ.) – женщина легкого поведения.

Вернуться