Анатолий Полянский
Остров живого золота

© Полянский А. Ф., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Знак информационной продукции 12+

Глава I. Был месяц май…

Дом стоял возле канала, в каких-нибудь тридцати метрах от серо-стального парапета, вернее, не дом, а то, что от него осталось после бесчисленных бомбежек и обстрелов, – кирпичная коробка с обуглившимися оконными проемами и обрушенными перекрытиями. Однако подвал уцелел. Как и все берлинские подвалы, выложенные толстенной – в два-три метра – каменной кладкой, он оказался способным выдержать любой снаряд.

Здесь-то и разместил свой КП капитан Свят, когда наступление штурмового отряда было приостановлено. Рассчитывал – ненадолго: подтянут артиллерию, резервы… Но прошло полдня, а батальон – ни с места. Немцы головы поднять не дают. Стоит высунуться, как открывают ураганный огонь. И откуда такая прыть?

Будь это ближе к центру города, на подступах к Рейхстагу, – понятно: фашистское командование бросило туда все силы. А здесь, на второстепенном направлении, сопротивления особенного не ожидалось.

Ударами наших частей берлинский гарнизон был рассечен на три неравные части. Им досталась, считай, самая малочисленная, ослабленная, с которой намечалось управиться до Первого мая. И вдруг неожиданно заело. Обидно…

Привалившись к сырой заплесневелой стене, Свят через амбразуру угрюмо разглядывал канал. Неширокая мутная полоса воды была зажата гранитными берегами. С обеих сторон к ним почти вплотную подступали гигантские развалины, а чуть дальше по течению просматривался пустырь с нелепо торчащими кое-где расщепленными стволами деревьев – все, что осталось от обозначенного на карте парка. Панорама была затянута плотной сизой кисеей дыма, отчего очертания строений выглядели размытыми.

На душе у Свята было муторно. Проклятый канал! Сколько здесь полегло ребят! В таком пекле побывали, и вдруг в самом конце войны… От невеселых дум его оторвал голос связиста, звавшего к телефону. Свят подошел неохотно, предчувствуя, что разговор предстоит не из приятных.

– Седьмой слушает.

В трубке громко зарокотал сердитый бас комполка:

– Ты что там топчешься, седьмой? Наши уже к Рейхстагу подходят, а вы возле какого-то паршивого канальчика застряли. Его же переплюнуть можно!

Свят вздохнул. Легко сказать: «Переплюнуть». Гитлеровцы на том берегу засели в глубоком бункере. Под прицелом у них каждый метр. Разумеется, сломить сопротивление врага необходимо – двух мнений быть не может. Но во что это обойдется…

Беречь людей – в этом Свят видел чуть ли не главную свою командирскую обязанность. На учении он гонял бойцов до изнеможения. Потому, наверное, и прослыл беспощадным. Уж если бежишь, говорил, то чтоб гимнастерка взмокла, а поползешь – пусть шинель на брюхе до дыр протрется. Когда его солдаты рыли траншеи, то даже в камне они были полного профиля, а блиндажи покрывались тремя-четырьмя накатами независимо от того, располагались ли в них на день или на месяц.

– Седьмой, ты слышишь? – спросил комполка.

– Так точно, товарищ первый, – неохотно подтвердил Свят.

– Что же ты намерен предпринять?

– Думаю…

Он знал, почему так торопит его комполка. Сейчас торопятся все. Страна, народ ждут победного завершения последнего этапа войны. Но теперь, когда страшная битва приближается к концу, особенно грустно терять людей. Ведь каждый, кто уцелеет, сможет вернуться домой. Домой!.. Свят представляет, как ждет его с фронта Настя. А Борька… Тот спит и видит себя у батьки на плече. И так у каждого солдата…

Ждет возвращения своих сынов и матушка-земля. Оскудела она за четыре года. На всех оставшихся в живых ляжет двойная, тройная трудовая нагрузка.

– Думай! – вернул Свята к действительности комполка. – Но помни: до темноты ты должен быть на том берегу!

– У немцев очень сильная оборона. Зеркало реки сплошь простреливается. Подавить огневые точки не можем, потому что не знаем их точного расположения.

– А мост?

– Взорван. Он был заминирован.

– А, черт! Восстановить нельзя?

– В среднем пролете отсутствует настил.

– Здорово ты мне разобъяснил… – Комполка начинал сердиться. – Не вижу стремления вперед, седьмой!

Свят стиснул зубы. Ответил, однако, спокойно, только голос стал чуть хрипловатым:

– Докладываю объективную обстановку, товарищ первый…

Он был обижен. Комполка должен бы знать: если комбат-один говорит, что выхода нет, – значит, его на данном этапе действительно нет. Воюют-то вместе не первый день.

– Послушай, Иван Федорович, – переменил тон комполка, – на меня ведь тоже жмут. У тебя опыта на десятерых служивых хватит! Старый десантник! Ну вцепись ты в тот берег, ради бога! Хотя бы несколько десятков метров отхвати…

Свят невольно тронул косой шрам у виска – памятку о десантировании за Вислой. Крепко его там царапнуло – два месяца в госпитале латали. А в результате врачи навсегда запретили прыгать.

– Понял вас, товарищ первый, – отозвался капитан. – Многого не обещаю, но попробую. Попрошу вас помочь артиллерией да к вечеру разведчиков подослать. Надо прощупать немецкую оборону и найти в ней хоть какую-нибудь слабинку.

Свят вернул телефонисту трубку, задумчиво пригладил торчащие вразнобой жесткие волосы. Каску он старался не носить. После ранения она давила на виски и вроде бы даже мешала думать.

Возвратившись на облюбованное им место, Свят снова прильнул к амбразуре. Клубы ядовитого дыма окутывали развалины и медленно стекали в канал. Языки пламени с разных сторон тянулись к низкому грязному небу, по которому плыли рваные, будто простреленные снарядами, облака.

Мост через канал – каменный, горбатый – напоминал какое-то диковинное чудовище с развороченными внутренностями, упершееся конечностями в берега. То ли заряд сработал частично, то ли немцы не успели заложить нужное количество тола, но взорванным оказался лишь центральный пролет, и обломки железобетона свисали книзу на погнутых стальных штырях.

«Больно дыра здорова. На тройке в ад въехать можно, – подумал Свят. – А штопать нечем, да и не дадут, гады…»

В подвал, нарочитым шумом предваряя свое появление, вломился Махоткин.

– Есть харч и табачок! – крикнул он хорошо поставленным старшинским басом. – И наркомовская норма тоже имеется!

Свят недовольно на него покосился. И чего шумит? От горшка два вершка, а прет как танк. Впрочем, старшина был отчаянный, каких мало. Капитан прекрасно знал его характер. Когда нужно было снять часового или незаметно подобраться к вражескому блиндажу, Махоткин умел скользить по земле бесшумно. Но была у парня одна слабость. Нежные черты лица, большие, пронзительно синие глаза и мягкие вьющиеся льняные волосы – разве пристала такая внешность мужику? И чтобы утвердить себя, он стремился казаться грубым, излишне развязным.

Как никто другой, Свят понимал состояние парня. В свое время ему тоже пришлось утверждать себя, доказывая, что он, самый молодой в учебной группе, вскоре станет вровень с заслуженными мастерами парашютного спорта.

Капитан многое прощал своему любимцу. Наблюдая, как пыжится иногда Махоткин, лихо рассказывая «соленые» анекдоты, до которых был совсем не охотник, он только посмеивался. И лишь когда старшина начинал выходить из берегов, мягко его осаживал. Махоткин мгновенно улавливал насмешку и сразу стихал. Вот и сейчас, услышав реплику Свята: «Много шуму из ничего», – старшина присмирел и доложил:

– Обед доставлен, товарищ капитан. Прикажете раздавать?

– Повремени, – буркнул Свят. – Разговор есть.

Мысль, возникшая случайно, не давала капитану покоя.

«Интересно, – думал он, – какой длины пролом? А что, если попробовать заткнуть его балками внаброс или еще чем-нибудь другим?»

Человек основательный, не признающий скоропалительных решений, капитан любил пришедшую внезапно мысль прокрутить капитально, чтобы не оставалось сомнений. Впрочем, по долгому фронтовому опыту он знал, что в бою определяют успех порой не самые логичные, а скорее невероятные варианты.

– Мост видишь? – спросил Свят у старшины.

– Толку от того моста. Дырявый, – отозвался Махоткин.

– Правильно. Всего в одном месте…

– Вы хотите сказать…

Старшина умолк на полуслове и внимательно посмотрел на комбата.

– Вот именно, – усмехнулся тот.

– Э, мать честная! – воскликнул Махоткин, сдвигая каску на затылок. – Как же я раньше?.. Товарищ капитан, знаете, чем пролом заложить можно? Там, во дворе, ворота есть!

– Какие ворота?

– Железные… Да вы не беспокойтесь, подойдут. Они на одной петле висят. В них, правда, полтонны, но если Калабашкина подключить да еще трех-четырех ребят, управимся.

– Пошли, Трофим. Поглядим на твои ворота.

– Только вы каску наденьте, а то мне от военфельдшера Якименко влетит за потерю бдительности.

– Опекуны, – недовольно проворчал Свят, но каску все-таки нахлобучил.

Они выбрались из подвала и нырнули в извилистый ход сообщения. Пригибаясь, пересекли двор, заваленный грудами битого кирпича. Охваченный нетерпением, Махоткин шел впереди. Капитан, не терпевший спешки, напротив, шагал неторопливо.

– Пришли, товарищ капитан. Вот они…

Ворота – огромные, массивные, с литыми завитушками – действительно были хороши. Они висели наискосок на верхней раздробленной петле и прикрывали вход в какой-то парк, обнесенный высоченным забором. Самого парка давно не существовало; лишь редкие, без ветвей, будто обглоданные, стволы торчали кое-где среди воронок от бомб.

Свят прикинул: высота створа – без малого три метра, наверху пики торчат. Ворота из кованого железа, схваченного наперекрест дубовыми балками… Пожалуй, выдержат. Так тому и быть. Повернувшись к Махоткину, распорядился:

– Жми во вторую роту. Возьмешь людей – и сюда. Одна нога здесь, другая – там. Эту махину надо к вечеру снять. Словом, командуй!

– Можно Калабашкина из первой роты взять?

– Не возражаю. Без него тут не обойтись. И Однокозова прихвати, Клима. Они друг без друга ни на шаг.

Вернувшись на КП, Свят тут же позвонил командиру полка:

– Через час, когда сигнал дам, попрошу подбросить «огурцов». Нужно прикрыть операцию «Заплата».

– Понял тебя, Иван Федорович! – обрадовался полковник. – Все, что у меня есть, тебе на это время отдам. Уж, будь добр, постарайся!

Поставив по телефону задачи командирам первой и третьей рот, Свят кликнул ординарца и, закинув за спину автомат, решил проверить передний край, хотя различить, где в батальоне тыл, где «передок», было трудновато. Глубина позиции, занимаемая им, составляла вряд ли больше двухсот метров и насквозь простреливалась пулеметным огнем.

Командир второй роты, немолодой уже, высокий и худой как палка лейтенант, выслушал комбата равнодушно. Зная, что колебания командира непременно передадутся бойцам, Свят спросил напрямик:

– Не веришь в мою затею?

– У них там пулеметов черт знает сколько понатыкано!

– Это уж не твоя забота, – рассердился Свят. – От тебя требуется одно: внезапность и темп. На этом весь расчет. Немцы, как сам понимаешь, нас за дураков не держат. Они справедливо полагают, что русские в лоб не попрут. А мы на сей раз поступим вопреки правилам. Главное, рвануть быстро! Чуть промедлим – каюк!

– Ясно, – без особого восторга отозвался лейтенант. Он был из запасников, появился в батальоне недавно, и Свят не успел еще как следует с ним познакомиться. Сейчас он с горечью подумал: плохо, когда не знаешь, с кем идешь в бой.

– Вот что, лейтенант, – решительно сказал Свят, – извини, но я тут у тебя останусь. Пока, – добавил он, чтобы смягчить резкость. – Телефониста сюда. Мне связь нужна – с КП и с ротами.

Махоткин вынырнул из-за поворота траншеи и, едва переводя дух, отрывисто доложил:

– Готово!

– Где расположились?

– Рядышком. За остатками стены, – неопределенно махнул он рукой.

Свят повернулся к ротному:

– Давай, лейтенант! Они с воротами вперед, ты следом поднимаешь роту.

В небо одна за другой взлетели три красные ракеты – условленный с командиром полка сигнал. Дружно ударили орудия. Вражеский берег покрылся шапками разрывов. Вверх полетели камни, бревна, взметнулись тучи пыли, сгустив дымовую завесу.

– Вперед! – крикнул Свят.

Солдаты, сгибающиеся под тяжестью ворот, бегом устремились к мосту. Свят сразу заприметил Калабашкина. Уже одно то, что солдат в одиночку подпирал плечом целый угол ворот, тогда как другие углы подхватили по трое бойцов, свидетельствовало о многом. Силой с Калабашкиным в батальоне вряд ли кто мог тягаться.

Солдаты выскочили на мост и устремились вперед. Они успели добежать до пролома, когда с той стороны запоздало ударил пулемет.

«Поздно, голубчики!» – злорадно подумал Свят.

Ворота встали на дыбы и с грохотом обрушились вниз. На миг комбату показалось: сейчас пролетят в яму, не задерживаясь. Но ворота подпрыгнули и замерли, прицельно прикрыв дыру. И, как бы подтверждая, что дело сделано, сверху на них прыгнул Махоткин. Исполнив от избытка чувств какой-то замысловатый пируэт, он вскинул автомат и дал длинную очередь.

«Где же рота? Почему не поднимается?» – с тревогой подумал Свят. Оглянувшись, он нигде не увидел лейтенанта, а на мост тем временем обрушилась пулеметная лавина огня. Пули, попадая в опоры, брызгали каменной пылью, решетили деревянный настил. И хотя артналет по вражескому берегу продолжался, гитлеровцы, очевидно, опомнились.

Наступил решающий момент. Если его упустить… Какая-то сила рванула Свята с места.

– За мной! В атаку! – крикнул он, выскакивая из окопа, и тут же увидел лейтенанта. Ротный бежал рядом, вобрав голову в плечи, отчего долговязая фигура его казалась нелепой. Пули, посвистывая, проносились над головой. Комбат буквально кожей ощущал их обжигающую близость. Но азарт боя овладел им безраздельно. Скорее увидев, чем осознав, Свят удивился, что под ногами земля. Не заметил, как они проскочили мост.

Немцы били по атакующим теперь не только из пулеметов. Противно визжали мины, вспыхивали разрывы снарядов. Но бой шел уже в немецкой траншее…

Схватив за руку лейтенанта, Свят коротко потребовал:

– Уточни потери!

Ротный отмахнулся и на ходу бросил:

– Точно не знаю. Вроде обошлось…

Спрыгнув в окоп, комбат стащил с головы каску, стер рукавом пот с лица и огляделся. Рота захватила траншею, опоясывающую берег у моста. Пусть крохотный пятачок исчислялся всего какими-то десятками метров, но это был плацдарм.

– Передать по цепи, – распорядился Свят, – закрепиться на достигнутом рубеже!

Бегичев откинул плащ-палатку, прикрывавшую вход в подвал, и весело спросил:

– Гостей принимаете?

Свят, только что под прикрытием темноты вернувшийся с того берега, поглядел на вошедшего. В свете чадившей на перевернутом снарядном ящике коптилки он с трудом разглядел младшего лейтенанта.

– Заходи, разведка! – воскликнул Свят. – Ты даже не представляешь, какая в тебе нужда!

– А я всем ко двору, – отозвался Бегичев.

Он рад был видеть комбата-один живым и невредимым. История с воротами и дерзкая лобовая атака, о которой успел рассказать Бегичеву начальник разведки, вызвали в полку всеобщее восхищение.

Впрочем, младший лейтенант знал Свята не первый день. На войне четыре месяца бок о бок – огромный срок. И инициатива, проявленная комбатом, не особенно его удивила. Было бы более странно, не найди Свят нужного решения в критической ситуации.

Бегичев испытывал к Святу не просто уважение. Именно таким, по его мнению, и должен быть настоящий командир, умеющий сочетать строгость и доброту, обладающий железной выдержкой и бережно относящийся к вверенным ему солдатам.

При первом знакомстве капитан производил впечатление угрюмого, неразговорчивого человека. Бледное лицо с сухими, потрескавшимися губами. Ярко-голубые холодные глаза. Острые выпирающие скулы. Манера держаться резкая, повелительная, словно разучился говорить просто, а умеет лишь приказывать. И взгляд – пронзительный, оценивающий…

Но стоило узнать Свята поближе, как обнаруживалось, что под внешней невозмутимостью скрывается очень мягкий человек, способный воспринимать чужую боль как свою.

Подвал тем временем наполнялся входившими один за другим разведчиками.

– Располагайтесь, ребята, – приветствовал их капитан. – Отдыхайте пока. Работенка предстоит жаркая.

– За тем и прибыли, – отозвался сержант. Сбросив маскхалат, он одернул гимнастерку, щегольски передвинув складки под ремнем на спину. – Здравия желаю, товарищ капитан!

– Ладов? Федор Васильевич? – Свят протянул сержанту руку, явно выделяя его среди остальных. – Приветствую моряка на сухопутье. Надеюсь, на жизнь не жалуешься?

– Гребем помаленьку, товарищ капитан. Пока голова на плечах, с немцем кончать надо.

– Двух мнений быть не может, Федор Васильевич. Тем более что усы пора бы сбрить!..

Симпатичное лицо сержанта, по общему мнению, очень портили усы, прикрывающие рыжей щеткой верхнюю губу. Ладов же в ответ на ехидные замечания товарищей лишь усмехался: «Не могу, братва, зарок дал. Вот вернусь к родным берегам, тогда сбрею, чтоб перед жинкой молодым обернуться».

Коренной дальневосточник, Ладов до войны служил в торговом флоте. Потом плавал на боевых кораблях. Из-за ранения медицинская комиссия списала сержанта вчистую, не разрешив ему вернуться на флот ни рулевым, ни сигнальщиком. С тех пор Ладов окрестил себя моряком на сухопутье.

Солдаты звали его между собой Федюней. «Федюня травит», «Федюня дал прикурить», – говорили они, и это очень не нравилось Бегичеву. Что за прозвище у помощника командира взвода, человека к тому же немолодого, имеющего семью? Бегичев называл Ладова непременно Федором Васильевичем или товарищем сержантом, пытался втолковать солдатам: недостойно, мол, наделять кличкой старшего по званию и возрасту. Ничего не помогало: добрый и мягкий, Ладов никогда никого не наказывал. Глядя на провинившегося бойца, сержант только страдальчески морщился и с укором произносил неизменное: «Как же это ты, корма в ракушках?..» Бойцы его ничуть не боялись, по-прежнему называли Федюней, но почему-то беспрекословно слушались.

– Давай советоваться, разведчик. – Свят позвал младшего лейтенанта к карте. – Вот тут мы, на самом берегу канала. А кругом – немцы. Завтра они на нас навалятся и, если мы не будем знать… В общем, – он выразительно покосился на Бегичева, – нужны данные о противнике. Нужно все: система огня, наличие резервов, расположение артиллерии, танков…

– Времени слишком мало, – отозвался Бегичев, – за ночь таких сведений не соберешь. Значит, придется брать языка, да подлиннее.

– Пойдем наверх, – предложил Свят. – Поглядим обстановку на месте.

Поднявшись по ступенькам, они вышли в траншею и остановились возле пулеметного окопа. Отблески пожарищ зловеще метались по черной воде канала. От едкого дыма першило в горле. Низко-низко проносились над мостом огненные трассы пулеметных очередей. Почти беспрерывно взлетали ракеты, раздвигая мертвящими всполохами надвинувшуюся на город ночь.

– Должны же фрицы наконец угомониться, – буркнул Свят.

– На это рассчитывать не стоит, – заметил Бегичев. – Они прекрасно понимают, что подкрепление, особенно артиллерию, можно подбросить тебе только по мосту.

– Как же ты пройдешь?

– Для нашего брата разведчика прямой путь – не самый короткий…

– Канал тоже освещается.

– Вот это уж ваша задача. Отвлеките, пусть немцы думают, что к вам двинули резерв. Все их внимание должно быть обращено сюда. А я тем временем переправлюсь ниже по течению.

– Неплохо задумано. Остается выполнить…

– Все от вас зависит, Иван Федорович. Поверят вам немцы, будет полный порядок. Ну а если нет – не взыщите…

Прочертив в небе серебристые дуги и брызнув снопами искр, над мостом взлетели три ракеты. Повинуясь сигналу, отрывисто рявкнули пушки, дробно застучали пулеметы. С каждой минутой огонь нарастал.

– Во дают! – раздалось за спиной Бегичева. В голосе Сереги Шибая слышался неподдельный восторг.

Шумный и непосредственный, Шибай во взводе был самым молодым. Он пришел в армию прямо со школьной скамьи, не успев окончить десятилетку, и попал к разведчикам только потому, что был виртуозом-коротковолновиком. В свои семнадцать лет парень имел первый разряд по радиоспорту.

Худой, нескладный, Шибай особой силой не отличался, и рация, состоявшая из двух увесистых упаковок, оказалась для него тяжелой. Пришлось выделить в помощь радисту ефрейтора Перепечу, мужика хозяйственного и заботливого, поручив ему беречь солдата как зеницу ока, что тот и «сполнял», как он сам выражался, «со всем своим полным удовольствием». «Старый» и «малый» так притерлись друг к другу, что и на отдыхе оставались неразлучными. Перепеча на правах батьки опекал радиста и считал своим долгом на каждом шагу поучать его. Вот и сейчас, услышав возглас Сергея, не преминул разъяснить:

– Так, стало быть, по военной науке надобно. Немца надуть – святое дело сделать.

Разведчики лежали в развалинах у самой воды в ожидании начала переправы.

– Не пора ли, командир? – спросил Ладов, примостившийся неподалеку от Бегичева.

– Повременим, – отозвался командир.

Торопливость в разведке, считал он, так же вредна, как и медлительность. Выждав момент, когда артобстрел достиг апогея, Бегичев приподнялся.

– Всем в шлюпку! – скомандовал Ладов. – Не отставать, корма в ракушках!

По развороченной гранитной лестнице разведчики скользнули вниз, неся на себе подготовленную надувную лодку. У моста продолжал бушевать огонь. На линии немецких окопов уже что-то горело, а лодка тем временем быстро и бесшумно мчалась по воде. Разведчики миновали середину канала, и теперь каждый взмах весел приближал их к вражескому берегу.

Бегичев взглянул на фосфоресцирующий циферблат часов и с беспокойством подумал: «Вся эта свистопляска вот-вот кончится. Она рассчитана на двадцать минут. Успеем ли?..»

Огонь прекратился так же внезапно, как начался. И сразу наступила зловещая тишина. Стали отчетливо слышны удары весел о воду.

Резиновое дно шаркнуло по камню. Лодка вздрогнула и пошла впритирку к гранитной набережной, то и дело цепляясь бортом.

– А, черт! Сплошь стена! – выругался Ладов, тщетно пытаясь удержать крутившуюся лодку.

Наконец ему удалось ухватиться за какой-то выступ.

– Сейчас закреплюсь, командир! Тут воронка и штырь торчит.

И снова – приглушенный голос Ладова:

– Шибай, двигай вперед. Подсажу. Сверху нам канат скинешь.

Разведчики осторожно выбрались на берег и залегли у дороги, проходившей вдоль набережной. Бегичев, пытаясь сориентироваться, оглядел окрестности. Обнаружил неподалеку группу растерзанных при обстреле деревьев – значит, высадились правильно. Парк, от которого остались одни воспоминания, был превращен в пустырь, перепаханный бомбами, и полностью простреливался с нашей стороны. Поэтому гитлеровцы перенесли свои позиции несколько дальше – в развалины, под прикрытие бетонных бункеров.

Над пустырем лениво, словно для острастки, взлетали ракеты. Со стороны немецких окопов изредка постреливали, но тоже будто нехотя. Это свидетельствовало о том, что переправа разведчиков осталась незамеченной.

Группа солдат торопливо ползла между пнями, замирая в воронках всякий раз, когда берег освещался. Близилось утро, становилось прохладно. Времени оставалось в обрез. Вдруг Ладов замер. Бегичев, двигающийся следом, наткнулся на него и понял: опасность близка. Сержант нащупал плечо командира, слегка сжал и, приподнявшись, шепнул в самое ухо:

– Часовой! Рядом! Я попробую…

Ладов исчез в темноте. Послышался короткий всхлип, и все стихло. Прошла минута, другая. Разведчики лежали, напряженно прислушиваясь, готовые вскочить и броситься вперед.

Вновь появился Ладов.

– Путь свободен, командир, – доложил он. – Впереди блиндаж.

Оставив Перепечу с двумя бойцами для прикрытия, Бегичев с группой захвата двинулся по извилистой траншее, опоясывающей парк. Внезапно они оказались у входа в блиндаж. В уличных боях немцы так же, как и наши, выносили свои командно-наблюдательные пункты поближе к переднему краю. Поэтому язык мог оказаться в любом блиндаже.

– Дальше, пожалуй, без шума не обойтись, – шепнул Ладов. – В кубрике этом народишку, видать, густо.

Вдруг дверь открылась, и на пороге блиндажа выросла фигура. Разведчики отпрянули. Но немец, громко зевнув, пригнулся в траншее и, чиркнув зажигалкой, спокойно прикурил. Огонек выхватил из темноты витой серебряный погон на плече.

Бегичев толкнул Ладова в бок: офицер – надо брать! Сержант рванулся вперед, младший лейтенант за ним. Но прежде чем немцу заткнули рот, он успел закричать. Скрываться дальше не имело смысла. Бегичев выхватил гранату и швырнул ее в открытую дверь блиндажа.

– Готово! – крикнул Ладов, скрутивший яростно сопротивляющегося немца.

– Хватай его – и отходим! – распорядился Бегичев.

Разведчики опрометью бросились назад к траншее.

– Куда теперича? – услышал младший лейтенант голос Перепечи. – В облов пойдут, сволочуги!..

К Бегичеву подскочил Шибай.

– Товарищ младший лейтенант! – закричал он. – Там подвал есть! Длинный, конца не видать. Он, правда, в тыл ведет…

«Уйти через канал нам сейчас вряд ли дадут, – подумал Бегичев, – а так – есть шанс!..»

– В тыл так в тыл. Дельно придумал, земляк. Показывай!..

В подвале Бегичев включил фонарик. Низкие каменные своды уходили вдаль, терялись в темноте. Подземелье было усыпано битой штукатуркой.

– Вперед, скорее! – торопил Бегичев.

Пробежав несколько десятков метров, они очутились в следующем отсеке подвала, более широком и благоустроенном, служившем, вероятно, складским помещением.

– А вот и выход, – заметил Ладов проем в противоположном конце подвала. – Похоже, к каналу рулим!

– Кончай немца на себе тащить, – приказал Бегичев. – Здоров бугай, сам дойдет.

Пленного поставили на ноги, и он, испуганно озираясь, покорно зашагал между разведчиками.

Когда разведгруппа выбралась через пролом наружу, уже светало. Впереди, всего в нескольких метрах, покачивалась тяжелая грязная вода канала.

Бегичева разбудила тишина.

Он лежал на койке в помещении бомбоубежища, прилегавшего к КП капитана Свята. Рядом спали богатырским сном все его ребята.

Чего-то Бегичеву не хватало. Еще минуту назад где-то неподалеку рвались снаряды, дрожала земля. И вдруг – тишина, до звона в ушах. Натянув сапоги и набросив шинель, он выбрался наверх.

Утро было зябкое. Туман, плотно укутавший на рассвете воду в канале и так помогший им переправиться назад, почти рассеялся. С немецкой стороны не раздавалось ни единого выстрела. Молчала, будто выжидая, и наша артиллерия. И это вызывало у Бегичева тревогу. Тишина на фронте обычно ничего доброго не предвещает…

Поеживаясь, Бегичев пересек двор, спрыгнул в траншею и торопливо направился в сторону КП батальона. Часовой, остановивший было младшего лейтенанта у входа, узнал командира разведчиков и приветливо улыбнулся.

Свят стоял возле амбразуры в той же позе, что и накануне, словно не покидал этого места со вчерашнего дня. Прижав к глазам бинокль, он пристально разглядывал противоположный берег. Каска лежала рядом.

– Почему не спишь, разведчик? – спросил он, явно думая о чем-то другом. Лицо его выглядело озабоченным. Высокий лоб рассекли резкие морщины. Колючие брови насуплены, а глубоко посаженные глаза утонули в припухших от бессонницы веках. – Ты что-нибудь понимаешь?

– Не нравится мне это молчание.

– Вот-вот… По всем данным, немцы уже должны были бы на нас навалиться. Твой язык болтливым оказался.

– Все они сейчас болтливы, – отозвался Бегичев. – Готовы мать родную заложить, лишь бы спасти собственную драгоценную шкуру.

– И сверху что-то вестей не подают… – Комбат вытащил портсигар и протянул младшему лейтенанту: – Закуривай!

От папиросы Бегичев отказался, вытащил трубку. Свят покосился на него, явно не одобряя такого пристрастия. Командир разведчиков был юн, и трубка в его руках выглядела неестественно.

Бегичев приохотился к трубке еще в сорок четвертом. Однажды в захваченном немецком блиндаже разведчики обнаружили на столе между брошенных карт, документов и отстрелянных гильз странный предмет – длиннющий, сантиметров до тридцати, изогнутый черенок, к которому были привязаны яркие шнурочки с деревянными шариками; на торце – искусно вырезанная голова оленя. Тут же в коробке хранился заготовленный впрок, крупно нарезанный душистый табак.

«Что, командир, барская услада по вкусу?» – спросил Ладов, заметив, с каким интересом разглядывает младший лейтенант яркую «игрушку».

«Забавно. Почему бы не попробовать?» – смутился Бегичев.

Он только недавно пришел во взвод и был уверен: главная помеха утверждению его командирского авторитета – возраст. А трубка, казалось ему, сразу придаст солидности.

Сначала Бегичев не получал от курения табака никакого удовольствия. Горько и слишком крепко. Но постепенно вошел во вкус. Так появилась невинная страстишка, и разведчики ее вскоре разгадали. Возвращаясь с операции, они частенько приносили младшему лейтенанту трофейные трубки, табак. Ладов посмеивался: «Улещивают тебя, командир». На что Бегичев строго отвечал: «Не беспокойся, Федор Васильевич, служба службой, а табачок врозь».

В чемодане у него после тщательного отбора образовалась коллекция оригинальных трубок. Бегичев даже в разведку брал с собой на всякий случай парочку и, когда нельзя было курить, посасывал черенок, наслаждаясь терпким запахом, исходившим от хорошо прокуренной трубки. Теперь он знал в этом толк.

В мертвой тишине подвала неожиданно зазуммерил телефон. Оба офицера опасливо взглянули на дежурного связиста, словно от него зависело содержание очередного приказа командования. Наконец Свят нерешительно взял трубку. Некоторое время он слушал молча, глаза его округлились.

– Что вы сказали, товарищ полковник?! – крикнул Свят, забыв о том, что по телефону нельзя обращаться по званию. – Как?.. Что значит – очень просто?..

Он медленно положил трубку и обалдело поглядел на Бегичева.

– Что случилось? – почему-то шепотом спросил тот.

– Он говорит, – Свят кивнул на телефонный аппарат, – немецкий гарнизон капитулировал.

Бегичев, обессилев от дикого напряжения, опустился на корточки и прижался к стене.

Первым сбросил оцепенение телефонист. Он вскочил, кинулся к Святу и заорал что есть мочи:

– Товарищ капитан, победа! Братцы, немец сдался!

Ликующий, рвущийся из самой глубины человеческого существа крик «ура» потряс низкие своды подвала и выплеснулся за его пределы.

Бегичев взлетел по ступенькам и выбежал на улицу. Он стиснул в объятиях часового и помчался будить ничего еще не подозревающих разведчиков.

По всей линии наших окопов уже беспорядочно гремели выстрелы. Стреляли неистово, из всех видов оружия, разрывая воздух и расцвечивая небо имеющимися в запасе ракетами.

Это был первый салют победы.

Глава II. Домой!.. И дальше…

На перроне царило бесшабашное веселье. Среди наваленных грудами вещмешков, чемоданов, скаток, оружия, перекликаясь, двигалась, гоготала солдатская вольница. Людей – разных, непохожих – объединяло недавно возникшее, ни с чем не сравнимое состояние раскованности. Дружно вспыхивали песни, ликовала гармоника, сапоги подковками лихо выстукивали «барыню».

Вагоны, готовые к погрузке, уже давно стояли на первом пути, а паровоза не было. Но это никого не беспокоило, разве что коменданта станции, которому не терпелось поскорее восстановить тишину и порядок на вверенном участке.

Бегичев медленно пробирался сквозь толпу. Его толкали, хватали за руки, тащили в круг. Он не сопротивлялся, хотя совсем не умел танцевать. Не в такт взмахивал руками и, потоптавшись рядом с самозабвенно отплясывающими незнакомыми ребятами, двигался дальше.

Было удивительно хорошо. Страшное – позади. Исчезло ощущение опасности. Самое время передохнуть, сесть и вглядеться в яркое небо. Таким он долгие месяцы видел его в сновидениях. А просыпался от грохота снарядов, истошного треска автоматов. Содрогалась земля… И пробуждение приносило чувство глубочайшего разочарования. Теперь же все происходило наоборот. Стоило задремать, как вспоминалась война, а с нею работа – будничная, тяжкая. Он опять шел по вражеским тылам, запрещая себе думать об усталости, не задаваясь вопросом, когда же конец. Просыпаясь, он не сразу возвращался к действительности и, лишь прислушавшись к тишине, с облегчением думал: хорошо, померещилось… Поэтому, наверное, Бегичев, привыкший к ночным вылазкам и ценивший преимущества темноты, любил теперь больше день. Днем было прозрачное небо, солнце, много людей вокруг. В многоликой и разноголосой солдатской толчее можно было громко смеяться и топать ногами на манер «камаринского мужика», кричать нечто несуразное и подхватывать озорные частушки: «Мою милку ранили на краю Германии…»

Пристроившись на ящике из-под снарядов, молоденький связист, побагровев от усердия, старательно выдувал на губной гармошке незатейливый мотив. Заглушая его, несколько саперов вразнобой завели: «Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил…»

Неподалеку от Бегичева сержант с артиллерийскими эмблемами на погонах растянул мехи огромного, ослепляющего перламутром трофейного аккордеона. Чей-то немыслимо пронзительный тенорок, перекрикивая, навязывал товарищам песню: «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех…»

Остановившись в толпе, Бегичев поднял голову и зажмурился, подставив лицо под жаркие лучи майского солнца. Было уже по-летнему тепло.

Сзади громко скомандовали:

– Поберегись, пехота! Победители идут!

По краю перрона шагала колонна бойцов. Толпа перед ними медленно расступалась. Вел колонну невысокого роста офицер. Был он крепок и кряжист. Выцветшая гимнастерка плотно облегала широченные борцовские плечи.

Бегичев сразу узнал капитана Свята, улыбнулся ему как старому доброму знакомому и крикнул:

– Мы вместе едем, Иван Федорович!

– Знаю. Рад! – живо откликнулся тот.

В последних боях за Берлин батальон Свята, как и разведвзвод Бегичева, крепко потрепало. В ротах осталось по горстке людей, и командир полка, распределяя подразделения по эшелону, в порядке поощрения выделил им пассажирский вагон, чтобы, заявил он, «победители возвращались на Родину с максимальными удобствами». Таких вагонов в эшелоне было всего четыре. Два из них занял лазарет, в третьем разместился штаб полка со знаменем.

В немецких вагонах спальных полок не оказалось. В купе по обе стороны прилепились жесткие скамейки с изогнутыми спинками. «А зачем фрицам лежаки? – заметил кто-то из разведчиков. – Они за сутки могут свою Германию из конца в конец проехать. Тут вам не Россия-матушка с ее бесконечными верстами». Тем не менее в пассажирском вагоне ехать было почетно: не всем достался такой комфорт.

Лязгнули буфера вагонов. Это наконец-то подали натужно пыхтящий паровоз. Сиплый гудок возвестил начало долгожданной посадки. Вторя ему, вдоль платформы прокатилась протяжная, многократно повторяемая команда: «По ваго-о-онам!..» Толпа засуетилась, взметнулась плащ-палатками и хлынула к эшелону.

Бегичев, потеряв из виду своих, забеспокоился: как бы в сутолоке не растерялись. И тут же увидел Шибая. Тот стоял на подножке вагона, прочно уцепившись за поручень, и отчаянно махал рукой:

– Сюда!.. Сюда, товарищ младший лейтенант!

Мимо Шибая, толкая и отчаянно чертыхаясь, лезли в вагон солдаты из батальона Свята. Каждому хотелось занять местечко получше, где-нибудь у окна. Ведь так давно не ездили обычными пассажирами.

Бегичев крикнул, что идет, и, работая локтями, стал пробираться сквозь людской муравейник. Из-за спины радиста выглянул сержант Ладов. Заметив проталкивающегося к вагону взводного, он отстранил Шибая и отодвинул плечом наседавших на подножку вагона солдат.

– Все в сборе, командир! – закричал он, протягивая Бегичеву руку. – Давайте помогу, а то лезут тут!..

Ладов рывком втащил Бегичева: силушкой Федюню бог не обидел. Шутки ради, бывало, он запросто скручивал шомпол в морской узел. Соперничать с сержантом в полку мог разве что Калабашкин.

Услышав впервые показавшуюся забавной фамилию, Бегичев представил себе пухлого, как булка, паренька. Каково же было его удивление, когда увидел верзилу двухметрового роста, с круглым веснушчатым лицом. Автомат в его руках выглядел карликовым, а притороченная к поясу саперная лопатка – и вовсе игрушечной. Разговаривать с Калабашкиным приходилось глядя снизу вверх. И это кое-кому не нравилось.

Бегичеву запомнился разговор, услышанный случайно на зимней поляне в лесу. Беседовали двое, как могло бы показаться издали, совершенно дружелюбно. Оба сидели на поваленном дереве, скрытые заснеженным кустом. Собеседником Калабашкина был старшина Махоткин. Бегичев видел его несколько раз в батальоне Свята и запомнил: старшина был на редкость красив. Он походил на Есенина, каким того изображают на портретах ранних лет.

– Очень неудобный ты человек, Калабашкин, – заявил Махоткин. Судя по снисходительно-покровительственному тону, он и прежде неоднократно, пользуясь правом непосредственного начальника, поучал солдата.

– Это почему же? – удивился тот.

– Здоров больно, – объяснил Махоткин зычным басом.

– Ну и что? – недоуменно переспросил Калабашкин.

– Жратвы много требуешь! – воскликнул старшина. – Каждый раз добавку тебе подавай. Как в прорву…

– Так габариты ж требуют! Что тут непонятного?

– Уставом твои габариты не предусмотрены. Всем одинаковое довольствие положено. Получается: на чужой каравай свой рот разеваешь, – наставительно заметил старшина.

– Что я, виноват?

– Виноват не виноват, а факт налицо. Но дело не только в этом…

– Батюшки, в чем еще? – искренне удивился Калабашкин. Он был слишком непосредственным для того, чтобы обидеться.

– Отовсюду тебя, недотепу, видно, – усмехнулся Махоткин. – Как веха маячишь!

Пренебрежительное «недотепа» покоробило Бегичева. Старшина не имел права разговаривать с подчиненным в таком тоне. Махоткину же сказанное показалось недостаточно убедительным, и он со смешком, в котором угадывалась издевка, добавил:

– Мишень из тебя больно хороша, Калабашкин. Пуля нащупает легко.

На сей раз насмешка задела. Но солдат не разозлился, а только примирительно заметил:

– Зато мне одной пули мало. К тому же, пока ты свой окопчик выроешь, я целый блиндаж для себя и других соорудить успею. Вот сила моя и впрок пойдет.

Действительно, в подобном соревновании гигант вполне мог дать старшине сто очков вперед и не проиграть.

– Сила есть, ума не надо, – сердито огрызнулся уязвленный старшина. И это прозвучало совсем грубо.

«Что, съел?» – с удовлетворением отметил про себя Бегичев. Ему понравилось, как разделался солдат с Махоткиным. Калабашкин был не так прост, как могло показаться: он умел постоять за себя.

Раздвигая толпившихся в тамбуре бойцов, Ладов провел младшего лейтенанта в вагон. Тот охотно следовал за сержантом, чувствуя, как нужна ему сейчас твердая направляющая сила. Бегичев, пожалуй, слишком отпустил тормоза. А командиру это не годится. На него солдаты смотрят, все замечают. От того, как ведешь себя, зависит и твой авторитет, и дисциплина во взводе. Но может же человек в кои веки расслабиться, особенно если ему всего двадцать?! До чертиков устаешь от необходимости быть серьезным и взрослым. Хочется порой хоть ненадолго забыть о своем командирском положении, о том, что обязан следить за каждым словом и поступком…

– Наша каюта третья, командир, – сообщил на ходу Ладов.

– Посторонних нет, – добавил идущий позади Шибай.

– Значит, оккупировали прочно? – засмеялся Бегичев. – Молодцы, разведчики!

Его не покидало озорное настроение. С удовольствием выкинул бы сейчас какую-нибудь штуку, сыграл в чехарду, например, или запел… Певец из него никудышный. Но в жизни всякое приходилось. В училище, бывало, выведет старшина курсантов после вечерней поверки на прогулку и командует: «Запевай!»

Больше всего училищный старшина любил почему-то марш летчиков, хотя к авиации никогда отношения не имел.

«Запевай!» – повторяет он более грозно.

Строй молчит. До песен ли? Мороз за тридцать. Ветерок с Тобола пронизывает до костей. Шинелишки на них хлипкие, на сибирские морозы не рассчитаны.

«Запевай, Бегичев!»

Голос старшины повисает на самой высокой ноте. Назвал персонально – попробуй не запеть! И вот взлетает над плацем простуженный голос:

Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц…

Строй подхватывает. Никому не хочется лишних полчаса топать на морозе. Все знают: если старшине не понравится песня, дополнительный урок строевой подготовки обеспечен… И все-таки хорошее было время!

– Как насчет подзаправки, командир? – спросил Ладов, когда они вошли в купе. – Имеется отличный трофейный харч.

Он бросил выразительный взгляд на сидящего в углу ефрейтора Перепечу. Дополнительная снедь, конечно, его забота. Солдаты не зря зовут ефрейтора нештатным интендантом взвода. Перепеча – архангельский рыбак, мужичок артельный, хозяйственный. Он все может достать, в том числе спирт, до которого охотник. Когда его ругают за пристрастие к гвардейской норме, он степенно поясняет: «А мы привычные нутро согревать. Без ентого на севере не сдюжить».

– Поезд тронется – поедим. Запас продуктов нам не помешает, – одобрительно заметил Бегичев и тоже взглянул на Перепечу.

Похвала ефрейтору приятна. Он очень гордится своим умением из топора суп сварить. Однако Перепеча делает вид, будто разговор его не касается: он свято держит уставную дистанцию. Во взводе Перепеча по возрасту самый старший, и суетиться, как молодые солдатики-сосунки, считает, ему не к лицу: человек должен блюсти достоинство. Сняв пилотку, он привычно поглаживает круглую, как абрикос, шишку, торчащую на затылке. Полковой врач несколько раз покушался на нее, предлагая жировик срезать. Перепеча отказался. «Для жизни помехи нет, – заявил. – Раз природа наградила, выходит, так надо. А что до красоты, то супружница моя Ефросинья Ивановна никогда супротив шишки ничего не имела. Абы голова, говорит, свое назначение сполняла…»

Ладов усадил Бегичева у окна.

– Носом вперед плыть завсегда лучше, – пояснил он, – природа тогда до самого горизонта распахивается. А ежели кормой двигать, вся красота от глаз убежит.

В мелочной хлопотливости сержанта Бегичев улавливает стремление отвлечь его внимание на пустяки и тем снять излишнее возбуждение. Бегичев торопливо отворачивается к окну. Он так и не научился скрывать от людей свое состояние. И очень благодарен сейчас Ладову. Да и всегда полагается на него. А если уж до конца откровенно, то чуть-чуть робеет перед житейской хваткой и сильным характером сержанта.

Вздрогнул состав. Сдвинулся с места. Поплыл опустевший перрон. Сместилась влево обуглившаяся коробка вокзала, протянувшая вдогон эшелону уродливо изогнутые балки стропил. Осталась позади повисшая на одном гвозде вывеска с выведенным готикой последним слогом «stadt», – будто игрушечная фигурка в тире, когда ее сбили точным выстрелом. Колеса на покореженных стрелках, словно испорченный метроном, сбивались с ритма. Семафор без стекол; наклонившаяся, готовая рухнуть водокачка; кирпичные стены депо, изгрызенные снарядами, – все это, оживленное многолюдьем, не замечалось. Сейчас же, на расстоянии, разор и запустение обнажились. Даже свыкшиеся со всем солдаты попритихли. Им не было жаль развороченной немецкой станции. Тут не было их вины. Наоборот, вынужденные прийти на чужую землю, солдаты старались по возможности наносить ей как можно меньше ран. Фашисты на своей земле творили гораздо больше зла. Отказываясь сдаваться, даже если сопротивление становилось бессмысленным, немцы жгли и взрывали все, что можно было жечь и взрывать.

Нет, совесть наших солдат была чиста. Но, глядя на чужую сожженную землю, они сейчас думали о своей. Сколько городов, деревень, поселков лежит теперь в руинах. Их придется восстанавливать, строить заново…

Замелькали телеграфные столбы. Колеса нащупали наконец привычный такт, и Бегичев, вслушиваясь в него, выделил четкую музыкальную фразу, повторяемую с завидным постоянством: «До-мой, до-мой, до-мой!..»

Привокзальная площадь расцвечена кумачом. Гремит духовой оркестр. Ярко горит медь труб. Во все небо распростерлось солнце. Женщины – а их среди встречавших большинство, – празднично принарядившиеся, бегут за вагонами еще не остановившегося эшелона, швыряют цветы в настежь раздвинутые двери теплушек, выкликая имена. В глазах таится надежда и какая-то трагическая покорность. Не один, не два поезда с фронтовиками, видно, прошло мимо, и с каждым убывает вера в чудо.

Сколько таких станций повидал Бегичев на пути к дому! Радость и слезы, объятия и цветы. Обязательные вопросы: не видели?.. не встречали?.. Так было везде: в больших городах и деревушках из нескольких хат, днем и ночью, в жару и дождь. Стыдно, больно ловить на себе полные муки укоряющие взгляды: ты уцелел, а мой!.. Хотелось оправдаться: не виноват же, что остался жив, мог так же, как они, не вернуться, просто чуть больше повезло! Но осиротевшим детям, матерям и вдовам не найти утешения. Умом они понимают, а сердце… Сердце не умеет мириться с гибелью близкого и живет надеждой.

– Бедные бабоньки… Намаялись без нас, – произнес за спиной Бегичева Свят.

Сдвинув колючие брови, он скорбно смотрел вдаль поверх запруженной, мельтешащей людьми платформы. Таким Бегичев комбата прежде не знал. Свят представлялся ему человеком железным, умевшим глубоко прятать эмоции. Недаром же о хладнокровии капитана в полку ходили легенды. Но, очевидно, и на него подействовало это долгое, растянувшееся на сотни километров ликование, в котором все время оставался привкус горечи.

– Моя, поди, тоже колотится, – продолжал комбат глухо и, как бы оправдываясь, пояснил: – Всю войну за двоих работала. А на руках мальчонка…

– Почему за двоих? – спросил Бегичев.

– Такой у нас уговор, – ответил Свят. – Чтоб, значит, и за меня на производстве управлялась. Она бедовая!

Последнюю фразу он произнес врастяжку и словно устыдился своей слабости.

– Слыхал про завод Орджоникидзе в Москве? Махина, для фронта важную продукцию давал. Так вот в главном цехе три мужика осталось вместо сорока. Да и те инвалиды. Так что бабам сверх меры работенки досталось, – все это Свят проговорил нарочито грубо.

– А вы на какой должности до войны служили? – спросил Бегичев.

– Шлифовальщик я. Самого высокого разряда…

Поезд дернулся, остановился, и они сразу попали в тиски восторженной толпы. Солдат обнимали, совали в руки букетики, хлопали по плечам, иногда с такой силой, что делалось больно. Но обижаться было грешно. Люди, не помня себя от радости, выражали чувства как могли.

– Победителям слава! – крикнул мужчина в гимнастерке с нашивками за ранение.

Прокатилось громкое «ура». Какая-то девушка кинулась к Бегичеву, порывисто поцеловала его. Тут же покраснела, отвернулась, затерялась в толпе. Он с тайным сожалением подумал: ошиблась, не рассмотрела в толчее, к кому бросилась. А жаль!

Высокий человек в фуражке с черным артиллерийским околышем – вместо правой ноги деревяшка – притиснулся вплотную к Святу:

– Капитан, слышь? Ты, случаем, тихомировских не встречал? Целый батальон ребят из моей Тихомировки… Был такой…

Артиллериста отстранила пожилая женщина. Вытирая ладонью вспухшие от слез глаза, спросила:

– Сынки, родненькие, Ваню Семенкина не знаете ли?.. В Германии воевал. Рыжий он, Солнышком звала. Смирный он у меня…

С трудом выбравшись из людского водоворота, Свят и Бегичев остановились у дальнего конца привокзальной ограды.

– Не люблю излишеств, – пробурчал капитан, доставая портсигар. – Поплакали, и будет. Восторгаться без конца тоже ни к чему. Дело делать – вот это можно без меры…

Сегодня Свят все больше удивлял младшего лейтенанта. Оказывается, у непробиваемого комбата иногда сдавали нервы.

– Не пойму, куда едем, – сказал Свят, присаживаясь на поваленную тумбу. – Тамбов проскочили. А впереди… Волга? Урал?.. Ты, младшой, не задумывался?

Бегичев пожал плечами.

– Так надеялся на дом свой взглянуть, – продолжал Свят, – а нас мимо Москвы прокатили…

Доверительный тон комбата, бывшего лет на пятнадцать старше, пришелся по вкусу молодому офицеру. Свят же разговаривал с Бегичевым как с равным, потому что видел его в деле и понимал: перед ним зрелый, вполне сложившийся командир.

– Два года с Настей не виделись, – задумчиво произнес Свят. – Борька, наверное, так вырос, что отца не признает. Совсем шкет был, а нынче в школу пойдет. – Он грустно покачал головой. – Может, еще сделаем остановку? Только вряд ли. А?..

Капитан не ждал ответа на вопрос. Командир разведвзвода осведомлен не более, чем комбат-один. Болтают разное, только не всякому слуху верь. Ясно одно: команды «Солдаты, по домам!» не будет. Недавно Свят задал командиру полка вопрос, скоро ли они с колес на землю сойдут, и тут же получил втык. «Политическую неграмотность проявляешь, Иван Федорович, – резко сказал тот. – Информировать офицеров на данном этапе команды сверху нет. Но демобилизационные настроения отставь! И бойцам внуши… До дома нам с тобой еще далеко».

Из толпы вынырнул Махоткин. Гимнастерка выбилась из-под ремня. Пилотка сбита на ухо.

– Что с тобой, старшина? – удивился Свят.

Махоткин, с трудом сдерживаясь, с досадой воскликнул:

– Прохода не дают, товарищ капитан!

– Качали? – сочувственно спросил Свят и подмигнул Бегичеву. – Вот ведь беда, человеку покоя нет. Нам бы, младшой, такую популярность у женского пола… К тому же три ордена, медалей навалом…

В светлых глазах Махоткина мелькнула обида. Когда речь заходила о его внешности, он окончательно терял чувство юмора.

– Каждому свое, – попытался заступиться Бегичев за старшину.

Но Свят, настроенный добродушно, продолжал безжалостно подтрунивать:

– По Махоткину даже наша Лидочка сохнет. А старшина, словно красна девица, и бровью не ведет…

– Какая Лидочка? – полюбопытствовал Бегичев.

– Разве не знаешь? Медичка наша.

– Лейтенант Якименко, что ли?

– Она. Ну скажи, разве не хороша?

Бегичев знал военфельдшера первого батальона. Если бы не печальные серые глаза, эту подвижную хрупкую женщину с нежными, тонкими, словно прорисованными акварелью, чертами лица вполне можно было принять за подростка. У Лидии Якименко был чуть вздернутый нос и короткие смешные косички. Волосы она, по всей вероятности, начала отпускать к концу войны и пока что старательно прятала их под пилотку.

– Вот видишь! – воскликнул Свят. – Такая дивчина пропадает! А из-за кого?..

– Товарищ капитан… – взмолился Махоткин.

– Ладно, – сдался наконец Свят, – шучу. Я не в упрек, скорее в заслугу. Знаю, по ком тоскуешь, и одобряю. – Капитан повернулся к Бегичеву и пояснил: – Махоткин у нас однолюб. Не то что некоторые стрекозлы. – Свят брезгливо оттопырил нижнюю губу, отчего и без того массивный подбородок стал квадратным. – Надеются, что война все безобразия спишет… Ан нет! Никому ничего не забудется. И не простится.

Капитан высказывал самые сокровенные мысли.

«По всему видно, он тоже однолюб», – подумал Бегичев.

– Так я ж за вами, товарищ капитан! – спохватился Махоткин, забывший в суматохе, что специально разыскивал комбата. – В вагоне буза идет.

– Что? – вскинулся Свят.

– Тип там один заявился. Порядок наводит, а ребятам не по нутру!

– Кто такой?

– Точно разузнать не успел. Вроде из эшелонного начальства.

– А ну пошли!

Бегичев последовал за капитаном. Поспели они вовремя. В центре вагона, окруженный бойцами, стоял худой узкоплечий офицер и, наступая на маленького взъерошенного сержанта, настойчиво требовал:

– Дайте мне, дайте, пожалуйста!

Сержант пятился, пряча что-то за спиной, и скороговоркой сыпал:

– Не имеете такого права! Нету указа, чтоб солдата обижать!

Маленькие темные глазки его при этом бегали из стороны в сторону, ища поддержки у окружающих. Бойцы были явно на его стороне. Со всех сторон неслись выкрики:

– Почему нельзя?

– Теперь победа!

– К тому же деньги плачены. Свои, кровные!..

Не обращая ни на кого внимания, офицер протянул руку и повторил:

– Прошу вас! Отдайте сейчас же!

Увидев вошедшего комбата, солдаты примолкли, расступились, давая дорогу. Свят окинул незнакомца враждебным взглядом и обратился к сержанту:

– В чем дело, Однокозов?

– Вот, понимаете, отбирают, – запричитал тот. – Разве положено в личных вещах ревизию наводить?.. Права такого нет!

Капитан поморщился:

– Не тарахти! – покосился на офицера и так же отрывисто спросил: – А вы, простите, по какому праву тут распоряжаетесь?

Резкий тон задел офицера. Глаза его, казавшиеся светлыми на смуглом скуластом лице, стали колючими, как буравчики.

– Старший лейтенант Калинник, – представился он. – Заместитель начальника эшелона по политчасти.

– Если мне не изменяет память, им был замполит нашего полка?

– Замполит вашего полка заболел, – пояснил Калинник. – Я из другой части и назначен вместо него. А вы комбат-один?

– Точно, – подтвердил Свят.

Калинник ему не понравился. На груди у старшего лейтенанта не было ни наград, ни нашивок за ранения, и капитан решил, что перед ним тыловая крыса, не нюхавшая пороху, а таких он недолюбливал.

– Так в чем провинился один из лучших моих командиров отделения? – насмешливо спросил Свят. – Что вы прячете, Однокозов? – Видя, что тот медлит, нахмурился: – Я жду!

Тон не предвещал ничего доброго. Однокозов беспомощно посмотрел на товарищей, как бы призывая в свидетели, что сделать ничего больше не может, и вытащил руку из-за спины. В ней была зажата бутылка с мутной жидкостью.

– Что это? – грозно спросил Свят.

– Первачок, товарищ капитан, – упавшим голосом ответил Однокозов. – Первостатейнейший…

– Дай!

Поникший Однокозов протянул свое сокровище комбату. Калинник проворно перехватил бутылку и со словами «Вы позволите?» ловко вышвырнул в открытое окошко. На рельсах послышался звон разбитого стекла.

– Э-эх! – крякнул кто-то из солдат. – Какое добро спортил!

Бегичев увидел, как заходили у Свята желваки на скулах.

– Что вы наделали, товарищ старший лейтенант! – завопил Однокозов. – Я же за нее часы отдал! Кто мне их вернет?

– Молчать! – рявкнул Свят и, повернувшись к Калиннику, смерил его с ног до головы. – Ну вот что, политрук, – сказал он раздельно, – шел бы ты отсюдова!..

На языке у него вертелись словечки покрепче. Но привычная выдержка восторжествовала. Бегичев даже позавидовал. На месте Свята он бы сейчас наговорил… Впрочем, Калинник тоже вел себя весьма корректно. Другой в подобной ситуации сразу показал бы свою власть: для Свята он являлся пусть временным, но прямым начальником, и комбат обязан ему подчиняться. Вероятно, вспомнил об этом и Свят.

– Простите, товарищ старший лейтенант, – сказал он, – но я привык сам наводить порядок в батальоне.

– Охотно верю, товарищ капитан, – миролюбиво согласился Калинник. – Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Просто посчитал долгом, поскольку вы отсутствовали, предотвратить неприятность, а может, и ЧП.

– Какая там неприятность! – заголосил с новой силой обиженный Однокозов. – Придумали ЧП! Выпили бы тихо-мирно по грамму… Имеет же солдат право опрокинуть чарку за встречу с родной землей? К тому ж нам наркомовская норма положена…

– Была, – уточнил Калинник.

– Все равно нету такого закона – человека радости лишать!..

– Эх, товарищ сержант, – укоризненно сказал Калинник, – велика радость… Не понимаете вы…

– А что я должен понимать? Что? – перебил разбушевавшийся Однокозов, чувствуя молчаливую поддержку не только бойцов, но и комбата.

Святу было любопытно, как выйдет из дурацкой ситуации не вызывающий симпатии вновь испеченный замполит. Взглянув на комбата, понял это и Калинник. Он снова повернулся к Однокозову.

– Знаете что, – предложил неожиданно, – сходите-ка в соседний вагон.

– Кого я в нем забыл?

– Там лазарет.

– А я, слава богу, жив-здоров…

– На другого советую посмотреть.

– Это на кого же? – распетушился Однокозов. – Знакомцев там у меня вроде не числится.

– Солдат солдату всегда родня, – тихо ответил Калинник. – Лежит там один, на вас похож. Тоже грудь в орденах. Всю войну от звонка до звонка прошел – ни одного ранения…

– Вот и славно! С какой тогда радости он в лазарет подался? – внезапно присмирев, осторожно спросил Однокозов. В словах замполита он почувствовал подвох.

– А он вот такую же гадость выпил. За победу, за встречу… И ослеп.

– Как – ослеп?

– Очень просто. Древесный спирт…

– Какой же гад ему такую штуку подсунул? – возмутился кто-то из бойцов.

– Осталась на нашей земле еще всякая нечисть, – с горечью сказал Калинник. – Поэтому бдительность нам с вами никак нельзя списывать в запас.

В вагоне наступила тишина. Слова Калинника резко изменили настроение бойцов. Они были понятны каждому, просто в радостном опьянении победой как-то забылись.

Бегичев взглянул на Калинника с интересом. Тонкий, видимо, человек. Умеет к солдатам подход найти. И настроение людей чувствует!.. Он посмотрел на Свята. Капитан, так и не сумевший посадить новичка в лужу, чувствовал себя неловко.

– Через минуту отправляемся, – громче обычного сказал Свят. – По местам! А насчет произошедшего всем запомнить: узнаю – пощады не жди никто!

Еще на границе с Польшей, где кончалась узкая европейская колея, пришлось сменить пассажирские вагоны на обычные теплушки. Фронтовики сразу обжили временный дом, натаскали на нары свежей, душистой травы и устроились с удобствами.

– Мне пора к себе, – сказал Калинник.

– А куда спешить? Под колеса, не ровен час, угодить можно, – заметил Свят и добавил: – Разве у нас плохо?

Паровоз дал гудок, вагоны перекликнулись буферами. Медленно сдвинулся с места вокзал. Над головами волнующейся людской массы прощально вскинулись руки.

– Будьте счастливы, сынки! – донесся запоздалый женский крик.

– Пожалуй, действительно придется до следующей станции задержаться. Спасибо за гостеприимство, – обезоруживающе улыбнулся замполит. Зубы у него были редкие, и улыбка от этого показалась какой-то детской.

– Вот и хорошо, – обрадовался Бегичев, – познакомимся поближе.

Свят смущенно кашлянул.

– Может, лекцию проведете? О международном положении или о чем другом. Солдаты с удовольствием послушают.

– Насчет лекций я не мастак. Образование – один курс института, больше до войны не успел, – признался Калинник. – А просто так потолковать можно.

Поезд вышел за семафор. Мелькнули окраинные домишки поселка. Вплотную к колее железной дороги подступало поле пшеницы. Порывистый ветер гулял по ней, волнуя зеленое море. Буруны убегали вдаль, к самой границе земли и неба.

К Бегичеву подошел сержант Ладов.

– Командир, Шибая нет, – доложил он негромко.

– Как нет?

– Все на месте, а он отсутствует.

– Думаешь, отстал?

– Кто такой Шибай? – поинтересовался Свят, услышавший разговор.

– Радист, – пояснил Ладов. – Совсем молодой парнишка…

– Молодой, говорите? – вмешался Калинник. – А он, случайно, не мог домой повернуть?

– Нет, – ответил Бегичев, – парню до дома далековато. Земляк он мне, горьковчанин. Хороший солдат…

– Не драпанул ли твой хороший на волю? – предположил Свят. – Подумал: война закончена, обойдутся без него.

– Может, стоит дать по линии телеграмму, сообщить приметы? – подсказал Калинник. – Пусть железнодорожная комендатура, займется.

– Я согласен, – добавил Свят. – Дезертир он или нет, потом разберемся.

Бегичев отрицательно покачал головой. Никто лучше, чем он, не мог знать Шибая. Помнилось, как радовался парнишка, узнав, что будет разведчиком. Запачканные чернилами пальцы, длинные, нескладные руки… Сколько он успел фрицев положить!..

– Нет. Парень не может быть дезертиром, – сказал Бегичев.

– Не слишком ли ты самоуверен, младшой? – рассердился Свят. – Дело может трибуналом запахнуть.

Калинник тем временем испытующе наблюдал за Бегичевым.

– Вы уверены в своем бойце? – спросил он. Взгляды их встретились. Бегичеву показалось, замполит как бы подбадривает его.

– Прошу ничего не предпринимать, – глухо, но твердо сказал младший лейтенант. – Мы с Шибаем вместе ходили в разведку!..

Длинный состав, задыхаясь, взбирается на подъем. Потрескивает, будто жалуясь на многотрудную судьбу, старенькая, обшарпанная теплушка. За войну поизносилась, скоро на слом. В какой-то момент Шибай перестает слышать и понимает, что задремал. Тогда он встряхивается, встает, делает три-четыре энергичных шага. Особенно-то не разгонишься. Все пространство между нарами, расположенными по обе стороны вагона двумя ярусами, заставлено ящиками.

«Наверное, три часа», – думает Шибай и тут же понимает, что зря себя успокаивает. Только проехали Иркутск, а капитан Свят днем объяснял: по графику эшелон проследует через этот город в ноль тридцать. Значит, дневалить еще больше трех часов. Калабашкин сменит в пять. Тяжело не спать вторую ночь. На фронте другое дело, там обстановка подстегивала, а теперь… Это ему старшина Махоткин удружил. Он в вагоне для всех солдат теперь начальник. Четыре наряда вне очереди всыпал. Да еще сказал: «Считай, легко отделался. На месте взводного я бы на губу тебя закатал, чтоб другим неповадно было».

Да разве он с умыслом отстал? Так получилось. Хотел ребятам добром отплатить. Те на остановках каждый день что-нибудь покупают: то шанежки, то орешки кедровые. Вот и он решил товарищам пир устроить. Даже трофейную авторучку для обмена не пожалел, хотя ни у кого такой нет. Если за деньги не выйдет, подумал, то за ручку чего-нибудь вкусного непременно дадут. Как на грех, базара на той станции не оказалось. Метнулся туда, сюда – ничего. И надо ж было ту девчонку встретить…

Шибай достает из вещмешка заветную тетрадку. Самое время записать кое-что.

Тетрадку он завел еще на фронте. Это не дневник, скорее памятка. Ведет он ее, правда, нерегулярно, безалаберно, пишет то про одно, то совсем про другое. «Никакой системы, – сказала бы Нина Васильевна. – Чему я тебя, Сережа, только учила?» Она такая, строгая! Редкой увлеченности человек! Из-за Нины Васильевны Шибай и радиоделом увлекся. Сперва детектор смастерил, потом в кружке Дома пионеров на передатчике учился работать. Казалось бы, что общего с географией? А на поверку вышло – есть прочная связь. С помощью передатчика легко «путешествовать» по разным странам. Свяжешься с корреспондентом – Дания отвечает или Ирландия… Незнакомые города, люди, говорящие на чужом языке, но понимающие азбуку Морзе…

Иногда Шибай задается вопросом: не для Нины ли Васильевны он ведет свои записи?.. Вот вернется домой, придет в школу, и Нина Васильевна непременно полный отчет спросит.

Особенно трудно запоминаются названия. Шибай медленно листает тетрадь. Ну вот, например: Шпремберг, Гальсен, Барут, Цоссен… По всем этим городам прошли не прогулочным шагом – с боями. Он переворачивает страницу. Еще запись: тонкий лори цейлонский, малая панда, скунс… Диковинные животные. Запись сделана после боев в Берлинском зоопарке, когда они с ребятами отправились спасать зверей. Человек сам за себя постоять может. Животное же – тварь бессловесная. А фрицы жалости лишены. Что им редкие животные!.. Шибай видел раненую самку кенгуру, обезумевшую от боли. Затолкала в сумку детеныша, бежит. По ноге кровь течет, а в глазах слезы, самые настоящие…

Уронив тетрадку на колени, Шибай смотрит в открытую настежь дверь. За ней густо-фиолетовая темень. Ветерок, врывающийся в теплушку, ведет себя полноправным хозяином. Лес, насильственно разрезанный стальной колеей, выстроился вдоль железнодорожного полотна, будто приготовился к наступлению. Промчится эшелон, и сомкнется за ним тайга, дикая, могучая, – назад пути нет…

Похрапывают ребята на нарах. Среди всех выделяется «голос» Перепечи. Интересно бы смодулировать звуки спящего вагона. От посвиста шли бы легкие и частые зубчики амплитуды, а от могучего храпа Перепечи – высокие, размашистые. Наложи одни на другие, такая сетка получится – самый опытный радист не сумеет разобраться, на каких частотах идут позывные.

Подойдя к бачку с водой, Шибай смачивает глаза, виски. Чертовски хочется спать! Соснуть бы, как говорит Однокозов, минуток шестьсот… Вот кто поспать не дурак! Так же, как поразглагольствовать о своих амурных похождениях. Все девчата, на которых он положил глаз, были в его изложении без ума от бравого, четырежды орденоносного гвардии сержанта.

В углу, где спали офицеры, кто-то зашевелился, приподнял голову. Шибай узнал взводного. Бегичев посмотрел на него припухшими глазами, шепотом спросил:

– Бодрствуешь, земляк?

Оба они родом из одного города. Только младший лейтенант жил на Мызе, а Шибай в знаменитом Сормове.

– Так точно. Ни в одном глазу! – поспешно отозвался Шибай. Он не хочет, чтобы взводный заметил его состояние.

– Может, невмоготу? Тогда подменю на часок…

– Что вы! – возмущается не совсем искренне Шибай. – Я сам!

Он знает – Бегичев к нему как-то по-особенному внимателен. Наверное, потому, что Шибай во взводе самый младший. Перепече сорок, Ладову чуть поменьше, остальным тоже за тридцать. Правда, сам Бегичев от Сергея недалеко ушел, всего на два года старше. Но по сравнению с ним Шибай чувствует себя мальчишкой, хотя три месяца на фронте бесследно не прошли. На войне быстро взрослеют. Теперь Шибай никогда бы не поплыл на спор через Волгу, лишь бы лихость продемонстрировать. Но если для дела потребуется, пожалуйста, готов.

– Напрасно отказываешься, Серега, – сказал Бегичев. – Поди устал…

Через минуту он уже спал, а Шибай подумал, что взводный у него самый лучший, к тому же незлопамятный. Крепко ему досталось, когда в эшелоне обнаружили исчезновение солдата. Ребята рассказали, какая кутерьма поднялась. Шибая вполне могли за дезертира посчитать. Но Бегичев не позволил. И замполит младшего лейтенанта поддержал. Да и Ладов вступился: он мужик справедливый, напраслины не терпит.

Переволновались за него, конечно, крепко. Только зря. Все гораздо проще. Девчонка, возле которой он тогда остановился, была самая обыкновенная: малого росточка, худющая, вся жизнь – в глазищах.

– Чего тебе, солдатик, требуется? – спрашивает дерзко.

Он возьми и объясни. Так, мол, и так, на казенных харчах насиделся. Не сможет ли она организовать для них яичек или свежего молока?

Глаза у девчонки округлились, стали цвета неспелого крыжовника. Она сглотнула слюну и с неожиданной злостью спросила:

– А марципанов заморских, случаем, не желаешь?

– Брось! – разозлился Шибай. – Я не ради христа клянчу. Я за деньги…

– Деньги?! – Голос у девчонки зазвенел. – А ты знаешь, солдатик, сколько у нас на базаре буханка хлеба стоит?.. Яичек, молочка ему, видите ли, подай! Да мы забыли, как они, те яички, выглядят! – кричала она. – У меня мамка второй месяц больная лежит. Кормить нечем…

– А отец? – перебил Шибай, увидев, что она вот-вот разревется.

– Был… Без вести…

Эти слова его будто ударили.

– Постой! – крикнул. – Не сходи с места! Я сейчас!

И бегом назад. Разыскал в толчее своих ребят:

– Братцы, помощь нужна! Человек погибает!

– Всякому не напомогаешься, – отмахнулся Перепеча.

– Ну ты, корма в ракушках, – посмурнел Ладов, – раскрывай заплечный камбуз. Не обеднеем.

Нагрузили Шибая хлебом, концентратами, тушенкой. До чего ж замечательный у них народ!

– Валяй! – закричали вдогонку. – Выручай своего человека!

Обрадовался. Пулей назад к тому месту, где девушку оставил. Прибегает, а ее нет. Ринулся в сторону, другую – не видно. Ох и обидно стало. Вот же чертовка! Так старался, а она смылась…

Под потолком мерно раскачивается фонарь. Шибай становится на ящик, выкручивает фитиль. Опавшее было пламя разгорается, в теплушке становится светлее. Впрочем, темнота над тайгой тоже редеет. Значит, до смены осталось немного. Шибай улыбается. Воспоминания развеселили.

Проискав девчонку, наверное, с полчаса, он собрался уже возвратиться к эшелону – вдруг смотрит: стоит, хитрюга, у забора и за ним настороженно наблюдает. В тот момент он готов был ее побить. Подбежал и кричит:

– Что ж ты!.. Вот дам по шее! Держи…

И вываливает принесенные припасы. Она онемела. Не ждала, видно, такой бескорыстной щедрости. А ему и объясняться некогда, эшелон-то не ждет…

– Будь здорова! – крикнул издали. – Выхаживай мамку! Батя, может, еще вернется!

– Как звать? – услышал вдогонку.

На ответ времени не оставалось. Дай бог ноги, как говорится!.. Увы, когда выскочил на перрон, поезд хвостом вильнул.

Шибай потягивается, окончательно разогнав сон. Сейчас-то ему весело, а тогда на станции было не до смеха. Сел на рельсы и чуть не заревел. Представил, как заволновались ребята, и стало совсем худо.

Кто-то тронул за плечо. Оглянулся: она, глазастая.

– Чего тебе?

– Прости! – говорит, а у самой слезы по впалым щекам катятся. – Это ты из-за меня.

Ну как тут на нее обидишься!

Когда ребята спрашивают, что было потом, Шибай с удовольствием рассказывает, как отправился к коменданту станции. Тот его, как водится, выругал, посадил в следующий эшелон и отправил своих догонять, да еще сухой паек выдал…

Прислонившись плечом к двери, Шибай смотрит вдаль. Тайга, устав преследовать стремительно убегающий поезд, ненадолго отступила. Сразу стало светлее. Воздух посвежел.

Вернувшись на место, Сергей снова берется за тетрадь. Надо записать новые названия. В здешних краях они тоже необычные. Речка Ия, скажем, или Бирюса. Есть своя Ока, как в Горьком. Имена станций звучат сурово: Тулун, Ук, Зима… И встречают их на стоянках теперь иначе. Ликования, восторженности как не бывало. Люди озабочены, смотрят настороженно, тревожно спрашивают, куда путь держат. Будто на востоке страны начисто забыли о только что закончившейся войне, о долгожданной победе.

Еще немного – и можно будить Калабашкина. Шибай убирает тетрадь в рюкзак. Кое-что записывать он не стал. Даже бумаге не доверил заветных мыслей. Вдруг это ему показалось… «И все же хорошо, что на станции Знаменка у меня появился знакомый человек», – думает Сергей. Но об этом рассказывать никому не стоит. Засмеют…

А Оля – красивое имя. Может, ей написать? Не зря же девушка дала свой адрес.

Бегичев проснулся сразу. Открыл глаза, прислушался: тишина. Вагон мерно подрагивает на стыках рельсов.

Мама… Как редко выдавалась минута, когда можно было вспомнить о ней, о доме! Сейчас бы потянуться рукой к нижней полке, вытащить самую любимую книгу… Мама, преподававшая в школе литературу, с детства пристрастила к ним сына.

Отец, талантливый инженер, человек неуемной энергии, с возмущением восклицал: «Чепуха! Человек не должен витать в облаках и тешить себя химерами. Он обязан твердо, обеими ногами стоять на земле». Старше матери на десять лет, отец очень любил ее, но до конца своих дней – умер он перед войной – так и не смог простить жене, что она воспитала сына романтиком, больше всего любящим литературу и уединение. «Испортила ты мне Игоря! – с упреком говорил отец. – Сделала из него мямлю!» Так называл он людей, не способных завоевать себе место под солнцем. Жизнь, по его мнению, была беспощадной борьбой технически мыслящих умов, в которой побеждали лишь трезвые и сильные личности.

Кое-что Бегичев все-таки у отца перенял. Некоторые отцовские черты характера хоть и с оговорками, но воспринимались. В людях больше всего нравилась обязательность, за которую так ратовал отец, не терпевший болтунов. Если считаешь себя настоящим человеком, то, будь добр, держи слово. Пообещал сделать – выполни, иначе грош тебе цена!

Лежать Бегичеву надоело, но встать – значило потревожить Свята. На фронте стрельба, бомбежка сну не помеха, а сейчас любое движение разбудило бы его мгновенно.

Наконец сонную тишину вагона прорезала хлесткая команда «Подъем!». Нары вмиг ожили. С них как горох посыпались солдаты, гулко затопали коваными сапогами. Кто-то в спешке стукнулся головой о крышу, громко ойкнул, выругался. Раздался смех.

– Шевелись! – покрикивал Махоткин. Он стоял посреди вагона, широко расставив ноги, и по-хозяйски окидывал взглядом шумливое воинство. В сапоги его можно было смотреться как в зеркало. – Живее! – подгонял старшина. – Пока стоим, оправиться, умыться!

Натянув гимнастерку, Свят выглянул из вагона:

– Где стоим?

– «Би-ра, – прочел Бегичев вывеску на торце станции. – Еврейская автономная область». Едем, считая от границы Германии с перегрузкой в Бресте, ровно месяц…

Офицеры выпрыгнули из теплушки. Пружинисто приседая, Свят прошелся вдоль вагона.

– Люблю землю, – мечтательно сказал он. – Так приятно чувствовать под ногами надежную твердь. – Запрокинув голову, неожиданно засмеялся: – И небо тоже люблю! Жаден, скажешь? Пусть. Что поделаешь, если и земля дорога, и небо…

Говоря так, Свят не рисовался. По родной земле пролегли его первые шаги. Не те, что делаешь, когда учишься ходить. Перемещаются на своих двоих и в год, и в семнадцать, и в пятьдесят. Шагает же по земле только хозяин жизни – в понимании Свята тот, кто познал цену хлебу и способен добыть его собственными руками…

В пятнадцать он поступил на завод, приписав себе два года. Потом-то его разоблачили, чуть было не выгнали по малолетству из цеха. Мать пожалели: трое ребятишек на руках, а отец погиб еще в Гражданскую.

«Пусть остается, – сказал старый мастер. – Коли сам в рабочие подался и первую получку матери принес, выйдет из парня толк».

Мастер не ошибся. Через два года не было равных Святу среди шлифовальщиков, а его портрет как попал тогда на Доску почета, так и висит до сих пор, Настя написала: рабочие решили ушедших на фронт передовиков считать работающими на заводе и портретов не снимать. Приехав после ранения на побывку, Свят пришел, прихрамывая, в цех – глядь, а со стены знакомая физиономия улыбается. Захотелось снова стать к станку, ощутить тугую податливость металла. Кто бы знал, до чего приятно, закончив смену, медленно идти по территории завода, приветствуя друзей. Как радостно шагать домой походкой уставшего, но сполна сделавшего свою работу человека. Именно шагать! С гордо поднятой головой! И знать, что ты все можешь, тебе все подвластно: и время, и скорость, и сама жизнь на этой прекрасной земле.

Любовь к небу пришла позже. Сперва это была сказка о ковре-самолете, жадное любопытство к птицам. Позже – запуск воздушного змея, возня с голубями… Но осознанная любовь к небу появилась в зрелые годы, если, конечно, двадцать три можно считать таковыми.

Первый прыжок с парашютом. К нему пришлось готовиться долго. Знаешь: приняты меры безопасности, матчасть отлажена, в конце концов, есть запаска. Вопрос в том, как нырнуть в пустоту. Чтобы добровольно отказаться от надежной точки опоры, мало одной решительности.

Свят не может похвастаться, что не испытывал страха. Боязно было во время второго, третьего прыжка. Уверенность появилась вместе с опытом и званием мастера парашютного спорта, когда он стал бойцом-десантником и пришлось высаживаться в тылу врага. Но знает твердо: с самого первого прыжка, с того жуткого мига, когда он головой вниз ринулся в ничто, родилось трепетное ощущение полета. С тех пор оно не покидало Свята. Если он долго не прыгал, начинал томиться. Труднее давалась сдержанность, к которой Свят приучал себя с первых шагов армейской службы. Зато стоило надеть парашют и войти в самолет, как тотчас возникало радостное ожидание: скоро, сейчас!.. Вспыхнет белый купол над головой. Оборвется падение, а вместе с ним и свист ветра в ушах. Бескрайнюю синюю даль охватит звенящая тишина. И ты паришь в ней, чувствуя полную освобожденность, невесомый, вольный… До чего здорово! Разумеется, если вокруг не свистят пули. Но даже в тех случаях, когда приходилось вести бой с воздуха, ощущение радости полета не покидало. И хотя потом, приземлившись, он испытывал облегчение от соприкосновения с землей, его снова и снова тянуло в небо…

– Значит, Бира, говоришь? – оторвался от воспоминаний Свят. – Что же получается? Читинскую область проехали, Амурскую тоже. Теперь вот эта… Далеконько.

– Ага, чуть не всю страну промахнули, – добродушно согласился Бегичев. У него было отличное настроение. – До Хабаровска рукой подать.

Капитан помолчал, наморщил лоб.

– Ты все еще ничего не понимаешь, младшой?

– А что, собственно, понимать?

Свят пригладил ладонью отросшие за время поездки волосы, но ежик на голове сейчас же принял исходное положение.

– Я надеялся, нас на Борзю направят, – задумчиво сказал он, – туда многие эшелоны пошли; на худой конец где-то в районе Благовещенска определят, а мы прем и прем.

– Впереди Приморье, – улыбнулся Бегичев. – Там тоже войска стоят. С какой стати тревожиться, Иван Федорович?

– Видишь ли, – протянул капитан, – был у нас с комполка разговор вчера…

– О чем?

– Про настроение бойцов спрашивал, как с питанием.

– Обычные вопросы. Командир полка обязан интересоваться…

– Правильно, – понизил голос Свят. – Только во время беседы подошел начальник штаба маршрут уточнить…

– И что?

– Пункт один назвал. Видать, случайно оговорился. Комполка на него при этом очень выразительно посмотрел.

– Какой же пункт?

– Гляди, разведчик, язык за зубами держи. Место то Совгаванью называется.

– Не нахожу ничего страшного.

Свят раздосадованно взглянул на Бегичева:

– Да ты знаешь, где она, эта Совгавань?

– Географию изучал. Берег Татарского пролива, – отозвался Бегичев. Хорошее настроение не покидало его, и опасения Свята казались несерьезными.

– То-то и оно, что Татарского, – нахмурился капитан.

– Но я не вижу причин для беспокойства! – воскликнул Бегичев.

Он действительно отказывался понимать Свята. К чему думать о завтрашнем дне? Было как-то все равно, зачем и куда их везут. После победы Бегичева охватило состояние покоя и беспечности. Он, конечно, понимал: пересекают они страну не ради прогулки. И все же трудно было представить, что после того пекла, в котором довелось выстоять и не погибнуть, снова придется идти в огонь.

Бегичеву передалась тревога капитана. Так свежи были в памяти недавние страшные годы. Ежедневная борьба с озверевшим врагом за каждый клочок родной земли, постоянный риск, состязание не на жизнь, а на смерть в умении воевать, в хитрости и сноровке, гибель товарищей…

«Может, обойдется? – мелькнула мысль. – Хватит и того, что вынесли». Но Бегичев тут же отбросил ее.

– Ладно, младшой! – Свят, верно уловивший его настроение, хлопнул Бегичева по спине. – Бог не выдаст, свинья не съест. Не будем раньше времени Лазаря петь.

Возле вагона появился Махоткин. Лихо козырнув, доложил, что завтрак готов; спросил, можно ли раздавать пищу. Пробу фельдшер Якименко уже сняла.

– Валяй, – махнул рукой Свят. – Нам с младшим лейтенантом тоже не помешает заправиться.

– Гречневая каша с рыбой подойдет? – спросил Махоткин.

– Ну и меню! – рассмеялся Свят. – Я бы предпочел мясо. Как, младшой, не возражаешь?

– Не люблю сразу после сна завтракать.

– Это ты напрасно. Солдат должен уметь в любой момент принимать харч. Верно, старшина?

– Так точно, товарищ капитан! – ответил Махоткин. – Как говорится, был бы только повар парень свой.

– Верно мыслишь, Трофим Иваныч, – в отличие от Бегичева Свят заметно повеселел. – Иди корми солдат. А мы пройдемся, аппетит нагуляем да на людей поглядим. Может, нашему холостяку удастся невесту присмотреть.

Махоткин хохотнул и убежал.

– Не состоится сватовство. Женских платочков не видно, – мрачно возразил Бегичев. – Народу много, да все наш брат солдат.

– Действительно, зеленого цвета густо, все каски и пилотки маячат. Немудрено: три эшелона разом пришли.

– Не три, а четыре, – поправил Бегичев. – На запасном пути платформ двадцать с танками.

Размахивая руками, к ним торопливо, почти бегом шел вдоль вагонов Калинник.

– Спешит, – усмехнувшись, заметил Свят и многозначительно вздернул брови. – Ты заметил, младшой, политрук-то в наш вагон зачастил.

– Думаете, из-за Лидочки?

– И думать нечего.

– Зачем напраслину на человека возводить?! – воскликнул Бегичев.

– Не наблюдателен ты, брат, а еще разведчик. Но я против замполита ничего не имею. Парень скромный, рук не распускает…

Калинник выглядел озабоченным. Вид его настолько разнился с привычной манерой поведения, что Свят оборвал себя на полуслове.

– Говори, – потребовал он.

– Получена директива Военного совета.

– Дальше.

– Предложено разъяснить солдатам военно-политическую обстановку на Востоке и задачи войск…

– Виктор Макарович, не тяните. Что разъяснить? – взмолился Бегичев.

– Советское правительство денонсировало договор о нейтралитете с Японией. Надеюсь, понятно?

– Куда ясней, – тихо, как бы про себя, сказал Свят. – Значит, все-таки война. – Он боднул головой невидимого противника и повторил: – Война!..

Глава III. Раскатились пути-дорожки

Десантные баржи ткнулись в песок и резко остановились. С бортов посыпались в воду солдаты. Не удержавшись, падали, сбитые волной, роняли оружие, неуклюже поднимались и, смеясь, перекликаясь, устремлялись к берегу, нелепо вскидывая ноги.

Свят наблюдал за высадкой отряда. Зрелище это ничего, кроме раздражения, у капитана не вызывало. Даже люди его батальона, фронтовики, знавшие, почем фунт солдатского лиха, и те действовали далеко не лучшим образом, а о новичках и говорить не приходилось.

«Не бойцы, а мокрые курицы, – с досадой думал Свят. – Ну какая из них морская пехота?.. Многие большой воды в глаза не видели. Смех и горе!»

Он стоял на зыбкой палубе старой посудины с изъеденными ржавчиной бортами, будто в насмешку названной флагманским судном. Остальные, изрядно потрепанные, с допотопными двигателями баржи без вооружения даже при большой фантазии вряд ли можно было назвать боевыми кораблями. А именно так они объявлялись в приказе, придававшем отряду плавсредства для обучения и подготовки к предстоящей операции.

Не таким представлял Свят десантный отряд, громко именовавшийся 15-м особым отдельным. Когда в штабе армии ему предложили возглавить специально создаваемое подразделение десантников, он подумал, что ослышался.

– Как? – переспросил. – Мне?..

Мелькнула шальная мысль: не знают, что медики когда-то запретили ему прыгать. Но радость оказалась преждевременной.

– Морскими, – уточнил кадровик.

– Какое же я имею отношение к морю? – спросил Свят.

– К морю, может, и никакого, – услышал в ответ. – Но вы десантник. Два с лишним года провоевали в частях ВДВ на различных командных должностях.

– Это не одно и то же, – упавшим голосом возразил он.

Перспектива попасть в морскую пехоту была не очень-то по душе. Свят попытался объяснить свою позицию: с тактикой морского десантирования знаком слабо; чтобы изучить специфику, нужно время, а на подготовку к операции отводится минимальный срок.

– С вашим-то боевым опытом да не справиться? – укоризненно покачал головой кадровик. – Не пойму, чего вы опасаетесь. Матушка-пехота остается пехотой, как бы ее ни доставляли к месту боя: по воздуху, земле или воде.

– Так-то оно так, – вынужденно согласился Свят, – но лучше бы…

– Я по личному делу составил о вас, товарищ капитан, иное мнение! – Офицер сделал выразительную паузу. – Впрочем, если вы категорически возражаете…

Это было сказано таким тоном, что отказаться Свят уже не мог.

– Когда и где принимать отряд? – спросил он отрывисто.

– Вот это другой разговор! – обрадовался кадровик. – Но понимаете… Тут такое дело, Иван Федорович, отряда пока еще нет.

– Не понял…

– Приказ подписан. Ядро составит ваш батальон. Недостающее количество людей, не беспокойтесь, мы вам дадим…

Ничего себе задачка – начинать с нуля. Свят хорошо знал, как трудно формировать новую часть, когда нет ни кола, ни гвоздя.

– Зато вашему отряду предстоит выполнить задачу особой важности, – попытался подсластить пилюлю кадровик. – Всем необходимым мы вас обеспечим!..

«Как же, обеспечили – старыми калошами да необстрелянными первогодками, – с горечью думал Свят, продолжая наблюдать за высадкой десанта. – Даже пулеметов, положенных по штату, еще нет. А надувные лодки? Обещали доставить на той неделе… Ох и доберусь же я до интендантов! Отряд спецназначения, а снабжают его как обозную команду!»

Солдаты выскочили на берег и теперь бежали по песчаному косогору, полого поднимавшемуся к лагерю десантников. Махоткин, ставший старшиной отряда, предлагал поставить палатки подальше, километрах в двух от залива, под защиту сопки. Там, бесспорно, было бы удобнее. Рядом ручей – чистая питьевая вода, да и затишек, ветры не так свирепствуют. На что другое, а на их отсутствие здесь пожаловаться нельзя. Но Свят решил иначе. Он приказал разбить лагерь неподалеку от моря. Оно тут неласковое – холодное и бурливое. Пусть солдаты привыкают…

Над дюнами взметнулось «ура». Ударили короткие автоматные очереди. Свят вынул часы из нагрудного кармана: все шло по плану, только гораздо медленнее, чем намечалось.

«Атака опорного пункта началась с опозданием на сорок минут», – отметил про себя капитан. Он взял автомат, еще раз оглядел хорошо просматривающийся с катера берег и легко перемахнул через борт. Вода доходила до пояса и была ледяной – это в июле-то!

За линией палаток Свят догнал солдат. Заметив отставшего командира взвода, он издали погрозил ему. Лейтенант прибавил ходу, зная, что сегодня на разборе ему крепко достанется. При солдатах командир никогда не позволял себе ругать офицеров, зато потом…

– Подтянись! – крикнул он.

Бойцы, увидев в цепи кряжистую фигуру Свята, увеличили темп. Его не то чтобы побаивались – больше уважали. Солдаты, особенно те, кто прошел с ним по фронтовым дорогам, знали: командир никому, себе в том числе, поблажки не даст.

Громче, стройнее зазвучало «ура». Снова ударили пулеметные очереди. Полетели гранаты, захлопали взрывпакеты. Солдаты ворвались в траншеи «противника», сокрушая стоявшие там макеты и чучела, неудержимо покатились вперед. Теперь их трудно было остановить. Азарт боя захватил людей, и Свят почувствовал удовлетворение. Он давно познал на практике справедливость простой, но великой воинской мудрости: чем больше пота в учении, тем меньше крови в бою. И поэтому, любя солдат, жалея их, гонял на занятиях до изнеможения. Приказ о создании отряда отдан дальневосточной Ставкой, значит, дело предстоит нешуточное и готовиться к нему надо серьезно.

Свят выскочил из окопа и, оглядевшись, понял: пора передохнуть. Занимались уже более трех часов. Бойцы устали, бежали не так резво; лица раскраснелись, гимнастерки взмокли. Приближался полдень, и становилось душно, как в парной.

«Еще один местный контраст: солнце горячее, а море холодное, – отметил Свят. – И вообще, сплошные противоречия: рядом с роскошными мачтовыми соснами растут карликовые березки, а каменистые сопки, где без взрывчатки нельзя вырыть окоп даже для стрельбы лежа, перемежаются с болотами, в которых тонут лошади с повозками».

– Перекур! – громко скомандовал Свят, смахивая пот со лба.

– С дремотой, – подал реплику остановившийся неподалеку Однокозов. Он знал, что сейчас капитан позволит любые вольные разговоры: люди должны размагнититься после напряжения.

– Тебя, Клим Михалыч, медом не корми, но пуховик под бок вынь да положь, – усмехнулся Свят, опускаясь на песок.

– Минуток шестьсот отпустим, братцы, – послышался чей-то голос.

Кругом дружно засмеялись.

– Что скалите зубы? – возмутился Однокозов. – Как будто нет среди вас любителей всхрапнуть! А ну, подыми руку, только без дураков, кто хоть раз не засыпал на дневальстве?.. То-то же, – удовлетворенно констатировал он, – нету таких!

– Почему ж нет? – вмешался Махоткин. – Мне не доводилось спать на посту. – Старшина оглядел притихших бойцов. – И делать этого никому не рекомендую. Застукаю – пеняйте на себя!

– Эх ты, – пробурчал Однокозов, – спортил песню. Я же шутковал…

– Такими вещами не шутят, сержант! – отрезал Махоткин.

Свят покосился на старшину. Формально тот, безусловно, прав, но чувство юмора ему порой изменяло. Капитан давно заметил: Махоткин все делает от противного. Когда хочется поболтать – молчит; если всем весело – хмурится; всегда суров и за предельной требовательностью скрывает свой, в сущности, весьма покладистый характер. Однажды старшина обронил: «Красота – женского рода, мужику она не пристала!» И тут до капитана дошло, что привлекательную внешность Махоткин считает чуть ли не главным своим недостатком. Видно, еще в школе его поддразнивали, обзывали девчонкой. Отсюда и ответная реакция – воспитывать в себе исключительно мужские качества.

Подошел мичман, командир одной из десантных барж. На тощей фигуре моряка китель сидел неуклюже.

«Под шестьдесят ему, не меньше, – с острой жалостью подумал Свят. – Очевидно, еще в германскую плавал на своей посудине…»

Мичман нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Такое дело, товарищ капитан… С пропажей связано…

– Не понял. Прошу объяснить, – насторожился Свят.

– Кто-то взял… – Моряк беспокойно оглянулся. На него с любопытством смотрели бойцы. – Может, в сторонку отойдем, товарищ капитан?..

– Зачем же? Тут все свои. Если что пропало, сообща разберемся.

– Зря я, наверное, затеял…

Свят покрутил головой.

– Экий вы нерешительный!

– Да пропажа-то невелика. Просто у нашего брата моряка так не принято. Нельзя у своих-то…

– Говорите толком! – рассердился Свят.

– В кубрике буханка хлеба лежала на столе. Утром еще была, а теперь испарилась.

– Та-ак, – протянул Свят и окинул присмиревших бойцов взглядом. – Ну?!

В воздухе повисла гнетущая тишина. Свят поднялся.

– Что ж, так и будем играть в молчанку? – ядовито спросил он.

Сзади подошел Калинник. На занятиях он по приказанию Свята возглавлял группу прикрытия и двигался с пулеметчиками.

«Придется вмешаться, – подумал он, – даже если вызову недовольство командира».

Свят в самом начале, при назначении Калинника замполитом, предупредил:

– Договоримся сразу, политрук. Занимайся разными там боевыми листками, самодеятельностью, душеспасительными беседами, а в мои дела не встревай!

– А помогать можно? – сдерживая улыбку, спросил Калинник.

– Не темни. Что значит – помогать?

– К примеру, идут двое по болоту. Один поскользнулся и в зыбун попал. Должен другой тонущему руку протянуть, а?

– Хитер, – ухмыльнулся Свят. – Небось учителем был?

– Собирался. Что, заметно?

– А ты мне нравишься, – развеселился капитан. – Авось сработаемся. Но помни, я предупредил…

Свят умел расположить к себе людей, пользовался у них авторитетом. Смущало другое: он привык командовать единолично, не терпел возражений, подсказок и, по всему видно было, не намеревался менять стиль.

«Все правильно, – согласился с Калинником начальник политотдела, когда тот изложил свои сомнения, – но то, что вы заметили и абсолютно точно оценили достоинства и недостатки капитана Свята, лишний раз подтверждает правильность нашего выбора».

Калинник дал согласие. Была, правда, еще одна причина, привлекавшая его в отряд, но о ней он предпочитал не распространяться.

– Так какой же… это сделал? – повторил Свят.

– Признание смягчает наказание, – весело добавил Калинник, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

– Не вмешивайся, политрук! – бросил Свят сердито и снова раздельно повторил: – Так кто же?.. Добром прошу! Все равно дознаюсь.

– Не представляю, – заметил Калинник, – чтобы среди наших людей оказался злоумышленник. Думаю, взявший хлеб не отдавал отчета в своих действиях.

Свят метнул в него неприязненный взгляд, но Калинник продолжал:

– Разве можно обдуманно нанести вред товарищам?

Замполит покосился на Калабашкина. Тот не сводил с него взгляда, согласно кивая головой.

– Верно, Калабашкин? – неожиданно спросил Калинник.

Солдат заерзал и, сглотнув, послушно согласился:

– Ясное дело, не нарочно. Меня укачивает, ежели я, к примеру, недоел. Голод не тетка…

Последние слова потонули в хохоте. Какое-то время Свят сдерживался, хмурил брови, потом не выдержал и тоже рассмеялся.

– Что же ты добавки не попросил? – удивился Махоткин, единственный среди всех сохранивший серьезность.

– Так ты ж меня многократно попрекал, – с обидой отозвался Калабашкин. – Велел к кухне на пушечный выстрел не приближаться. Жадюга!..

Хохот усилился.

– Это я для острастки, Никита, – сказал Махоткин.

– Ну вот что, старшина, – посерьезнел Свят, – буханку хлеба мичману вернуть за счет… – Он запнулся, глядя на понурившегося Калабашкина. – А, черт!.. За общий счет… А Калабашкина почаще назначай в наряд на кухню и проследи, чтоб сыт был. Я с него теперь за двоих спрошу.

Со стороны лагеря с чемоданчиком в руке подошел офицер. Был он выше среднего роста, поджар и строен. Короткие прямые брови сужали и без того худощавое лицо, бледное, без признака загара.

– Инженер-капитан Толоконников, – доложил он Святу, сразу угадав в нем командира. – Назначен к вам заместителем. Представляюсь по случаю прибытия.

– Слыхал. Из штаба звонили, – отозвался Свят не очень любезно. – Знакомьтесь, наш политрук.

– Замполит, очевидно? – уточнил Толоконников.

– Это я и имел в виду, – буркнул Свят.

Калинник с удовольствием пожал Толоконникову руку. Новый зампотех понравился с первого взгляда. Держался он просто, но с достоинством, видно, знал себе цену.

«Инженер, – подумал Калинник. – Вот каких людей к нам начали направлять. Следовательно, уже не на словах, а на деле придают отряду особое значение».

– А что здесь, собственно, происходит? – поинтересовался Толоконников, оглядывая солдат, сидевших и стоявших в самых живописных позах. – По какому поводу коллективное веселье?

Свят сдвинул брови:

– Ничего особенного… Беседуем.

Незаметно подкрался вечер, подсинил сопки, расположился между деревьями, затопив темнотой тайгу, вплотную подступавшую к лагерю. Палатки едва различались серыми пятнами, а море угадывалось лишь по глухому шуму прибоя, доносившемуся с залива. Разожгли костры. Свят не возражал: маскировки пока не требовалось.

На смену удушливой жаре пришла ночная прохлада. Только что закончился ужин, и измотанные за день солдаты сгрудились у огня.

– Товарищ капитан, спели бы, – попросил Махоткин Толоконникова.

Все уже успели узнать, что новый заместитель обладает приятным голосом. В день его прибытия Махоткин, страстно любивший музыку, увидев у офицера гитару, спросил:

«Не сыграете ли для ребят, товарищ инженер-капитан?»

«Охотно», – согласился Толоконников, чем сразу покорил старшину.

Репертуар у него был разнообразный, но предпочитал Толоконников песни военных лет, вызывавшие особенно бурное одобрение слушателей.

В разгар импровизированного концерта подошел Свят, постоял несколько минут. Затем не то одобрительно, не то иронически заметил:

– Вот тебе, политрук, помощник по части солдатского досуга, – помолчал и добавил: – А ничего, артист!.. Кабы чему другому был еще обучен… Ну, ну, веселите бойцов!

С тех пор Толоконников часто по вечерам брал гитару, и ее переборы долго звучали на опушке леса, где Свят отвел место для «политико-развлекательной» работы. Здесь разбросали несколько бревен и сделали стол на козлах.

…Кто-то сбегал в палатку, принес гитару. Толоконников, наклонив голову и прислушиваясь, взял несколько аккордов, потом начал подтягивать струны. Делал он это неторопливо, священнодействуя. Все терпеливо ждали.

– Что споем?

– Если можно, мою любимую, – попросил Махоткин.

Толоконников снисходительно улыбнулся. Старшина сразу не пришелся ему по вкусу. Он чем-то походил на Свята, во всем подражал тому, а с командиром у Толоконникова установились странные отношения, в которых он пока сам до конца не разобрался. К настоящему делу Свят его еще не привлекал. «Знакомьтесь, – сказал, – осматривайтесь, входите в курс, а там посмотрим…» Единственное, что примиряло с Махоткиным, так это его щеголеватость. Аккуратность и подтянутость, считал инженер-капитан, должны быть в крови.

Настроив гитару, Толоконников тронул струны. У него был негромкий баритон, и пел он с удовольствием. По сонному лесу, не будя его, а лишь баюкая, поплыла знакомая мелодия: «С берез, неслышен, невесом, слетает желтый лист…»

Махоткин пристроился прямо на земле. Он смотрел на гитариста влюбленными глазами и пытался подпевать. Зная слова решительно всех песен, старшина воспроизводил их на один мотив – средний между «Конармейской» и «Муркой» – и всегда в маршевом ритме. Подсмеиваясь над собой, Махоткин говорил: «Я раньше только для дров пел…» До войны Трофим работал в леспромхозе на Урале и гонял плоты по быстрым порожистым горным речкам. Перед всеми, кто умел петь, он преклонялся, испытывая к обладателю голоса особое почтение.

К костру тихо подошла Лида Якименко. Усталым движением стянула пилотку с головы. Толоконников вскочил.

– Садитесь, Лидочка! – галантно предложил он и тут же осекся: обращение прозвучало слишком интимно. – Виноват, товарищ лейтенант медицинской службы! – торопливо, но не без иронии поправился он.

– Ой, что вы, товарищ капитан, – смутилась Лида, – я постою.

– Нет уж! – воскликнул Толоконников. – За кого вы нас принимаете? Дама, единственная в мужском обществе, не может стоять, когда остальные расположились с неслыханным комфортом…

– Вы – мои боевые товарищи, а не кавалеры. Разве не так?

– Да, конечно, – согласился Толоконников. Едва уловимая насмешливая нотка, прозвучавшая в ее голосе, не понравилась. Но он предпочел этого не заметить. – Просто все хотят, чтоб вам было удобно. Согласитесь принять дружеский знак внимания.

– В таком случае не могу отказаться. Вежливость – доблесть мужчин, – ответила Лида.

«Язва она, видимо, порядочная», – отметил про себя Толоконников. Худенькая Лида была не в его вкусе. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Толоконников не считал себя донжуаном. В таком поведении он видел офицерскую доблесть, переданную, как ему казалось, по наследству из военного прошлого, когда лихие гусары не считали зазорным покорять налево и направо женские сердца. И с каждой очередной победой он как бы заново самоутверждался.

Инженер-капитан был холостяком. Тридцать, считал он, еще не тот возраст, когда непременно обзаводятся семьей. Вокруг так много красивых женщин… Например, Юлия Лозинская, переводчица, недавно прибывшая к ним в штаб. Ее женственность, подчеркнутая военной формой, уверенная манера держаться привлекали внимание мужчин. Не избежал этой участи и Толоконников. Жаль, времени оказалось мало. Сообщение об отъезде пришло внезапно, и он решил форсировать события. Но Юлия мягко отвела его руки и с улыбкой сказала: «Такие темпы хороши лишь при наступлении на врага, Эдуард!» Впрочем, особой суровости в ее голосе, как показалось, не было. И Толоконников уехал с уверенностью, что сумел произвести впечатление. К тому же было приятно – Юлия придумала ему новое имя.

Отец, слывший большим чудаком, окрестил его при рождении дурацким именем Эрг[1]. В школе о папочке ходили легенды. Толоконников-старший, бескорыстно преданный одной страсти – математике, возведенной в смысл жизни, чаще всего вызывал у окружающих ироническую улыбку. В классе его прозвали Делителем, и маленький Эрг дорого дал бы за то, чтобы иметь другого родителя или хотя бы учиться в соседней школе.

Когда речь заходила о любимом предмете, отец мог спорить часами. «Цифра, – назидательным тоном произносил он, тряся бородкой, – величайшее изобретение человечества. Группой цифр и знаков можно обозначить решительно все на свете!»

Позже, повзрослев, Толоконников часто пользовался отцовскими мыслями, выдавая их за свои. А математику и физику ему пришлось зубрить основательно, потому что отец, рассеянный и добрый, тут пощады не знал. «Изволь учить уроки назубок, – стучал он по столу костяшками пальцев, – и сверх того тоже, проверю!»

Ничего, кроме неприязни, сын в школе к точным наукам, а заодно и к папочке не испытывал. Хотел одного: поскорее вырваться из-под родительской опеки, весьма стеснявшей юношескую самостоятельность. Зато потом, в институте, учиться было легко, да и на заводе с любыми расчетами справлялся шутя: сказалась отцовская требовательность.

– Сыграйте еще что-нибудь, товарищ капитан, – попросила Лида.

«Не капитан, а инженер-капитан», – захотелось поправить фельдшера. Не столь часто встречаются офицеры в его звании. На это дает право соответствующее образование. Однако Толоконников промолчал. Не следует лишний раз подчеркивать превосходство над командиром…

– Мы все просим! – присоединился к Лиде Махоткин, готовый слушать пение до бесконечности.

– Ну пожалуйста! – воскликнула Лида.

В ее голосе не было теперь и тени иронии. Толоконников почувствовал удовлетворение.

– Что же вам исполнить? – спросил он, беря несколько аккордов. – Принимаю заявки.

– Заявок не будет. Подъем! – раздался голос Свята.

– Но почему, товарищ капитан? – взмолилась Лида. – Разве вам не хочется послушать вместе с нами?

– В следующий раз с удовольствием, – ответил Свят. – А сейчас самодеятельность заканчивается. Начинаем ночную тренировку.

– Хоть бы день пропустить, – проворчал кто-то недовольно.

Свят поискал взглядом ворчуна и, не найдя, жестко отрезал:

– Нельзя! – помолчал и, чувствуя, что объяснение все-таки дать нужно, в полной тишине добавил: – Кто знает, сколько еще времени нам отпустят на подготовку. На учете каждый день. Командуйте, Махоткин!

Старшина вскочил.

– Выходи строиться!

Поляна у костра мгновенно опустела. Лишь Толоконников, прижимая к груди гитару, остался сидеть на бревне. Им овладело оцепенение. Так не хотелось подниматься, куда-то бежать, что-то делать.

Понял ли Свят состояние заместителя, только не прикрикнул, как тот ожидал, а мягко сказал:

– Нам тоже пора, Эрг Николаевич.

Толоконников медленно встал. Вспыхнувшая было досада погасла. Стало все безразлично. «Уж лучше бы накричал», – подумал он и, тяжело ступая, зашагал вслед за Святом.

Земля обозначилась на горизонте серой дымчатой полоской, и чем ближе корабль подходил к берегу, тем яснее прорисовывались ее очертания. Сперва из моря вынырнули три остроконечные скалы. Они стояли у входа в бухту и походили друг на друга как близнецы. «Символ Сахалина – Три брата», – сказал кто-то на палубе тоном знатока.

Показались отлогие сопки, круто скатывающиеся к воде; открылась широкая дуга залива и, наконец, сам порт: редкие стрелы башенных кранов, приземистые складские помещения, кучи угля, песка, бочек…

Город лежал в распадке. Сопки здесь расступались. Плоскую низинку, медленно спускающуюся к морю, густо усеяли маленькие, жмущиеся один к другому одноэтажные домишки. Заборы, наиболее характерная черта пейзажа, стояли между домами и сараями, а то и просто огораживали пустыри, предназначенные, должно быть, под застройку или огороды. Вдоль заборов, будто направляемые ими, тянулись кривые улочки.

Выглядел город мрачно. Строения за редким исключением были рублеными. Бревна, потемневшие от времени и избыточной влажности, слились по цвету с землей, такой же серо-бурой и неприветливой. После недавно прошедших дождей дороги представляли месиво грязи, развороченное проехавшими повозками.

– Вот и прибыли, – сказала Юля. – Александровск-Сахалинский. На деревню больше смахивает, чем на город.

Она стояла рядом с Бегичевым у борта корабля и с любопытством рассматривала берег.

– Это вам не столица, – заметил Бегичев, знавший уже, что спутница его москвичка. – А насчет прибытия говорить рановато. Нам еще до штаба дивизии добираться. КП его где-то у самой границы расположен. Туда, как вы, наверно, догадываетесь, метро пока не проложили.

Он покосился на Юлю. Хороша собой… Правильный овал лица, на подбородке ямочка, ярко очерченные губы, нежная кожа лица с естественным румянцем… Было чем залюбоваться. Даже руки ее с длинными музыкальными пальцами, лениво лежащие на поручне, казались безупречными.

Бегичев побаивался красивых женщин и всячески их избегал. Он думал: все они высокомерны и не очень умны. Нельзя же быть совершенным одновременно и внешне и внутренне. Такие особы, как Бегичев себе представлял, эгоистичны, заняты исключительно собой, полагая, что окружающие обязаны преклоняться перед ними. Вот почему, когда молодому офицеру в штабе армии предложили взять в попутчики младшего лейтенанта Лозинскую, он согласился с большой неохотой. Она направлялась из резерва в ту же дивизию, что и Бегичев, переводчицей: познакомились они в приемной, ожидая вызова к начальству.

Девушка сидела рядом, непринужденно откинувшись на спинку стула, и покачивала блестящим, словно лакированным, носком сапожка. Гимнастерка плотно облегала фигуру, короткая, до колен, юбка открывала стройные ноги. Никогда прежде Бегичев не испытывал такого повышенного интереса к женщине. И испугался. Только этого не хватало! Нет, решил про себя, от подобной красоты надо держаться подальше.

Начальник штаба вызвал в кабинет обоих. Он торопился, быстро проинструктировал офицеров и в заключение сказал:

– Место назначения у вас одно, товарищ разведчик. Возьмите на себя труд сопроводить младшего лейтенанта Лозинскую.

– Но я же с бойцами, – возразил Бегичев.

– Ах да, – поморщился полковник, – настояли-таки, чтобы взять их с собой? Не понимаю, зачем лишние хлопоты? Мало, что ли, там солдат!

– Это же умелые, знающие разведчики! – воскликнул Бегичев.

– Нам на Сахалине больше всего нужны командиры-разведчики! – отрезал начальник штаба.

– Их всего трое, товарищ полковник, – взмолился Бегичев. – Один к тому же радист высокого класса. А таких, я слышал, в здешних частях не густо.

Начальник штаба усмехнулся:

– Вижу, вы за них горой.

– А как же! Воевали вместе!

Полковник встал, давая понять, что разговор окончен.

– Я полагаю, – сказал он, – разведчики, тем более фронтовики, в состоянии сопроводить переводчика к месту службы. И мне, и ей будет спокойнее…

Бегичев поспешно согласился. Он был готов на все, лишь бы ребята остались с ним. И так пришлось изрядно побегать, доказывая в разведотделе и в кадрах, что без своих бойцов обойтись он не сможет. Из всего взвода удалось отстоять Перепечу, Ладова и Шибая.

Загремела якорная цепь. За кормой раздался всплеск. Машины отработали слегка назад, и корабль остановился.

– С благополучным прибытием, командир! – прогудел Ладов, вразвалочку подходя к Бегичеву.

Федор довольно поглаживал рыжие усы. В последние дни счастливая улыбка не сходила с его лица. Ладов был прирожденным моряком. Как-то в порыве откровения он признался Бегичеву, что спит и видит себя на зыбкой палубе корабля. «Соленого ветра хлебнуть бы, командир, – с тоской говорил он. – Что может быть лучше доброго штормяги баллов на семь-восемь…» Морское путешествие его, как видно, взбодрило, он почувствовал себя в родной стихии…

Мальчишкой Ладов начал ходить в море с отцом на лов рыбы. Потом стал юнгой на лесовозе. Перепробовал все матросские профессии: был рулевым, сигнальщиком, трюмным машинистом. Война застала его боцманом крупного сухогруза. 22 июня они находились в Сингапуре, куда зашли за партией товара, возвращаясь из рейса в Индию. Вскоре Ладов надел военно-морскую форму и не снимал ее до злополучного ранения, заставившего покинуть флот. «Но я все равно вернусь на море, – повторял он убежденно. – Вот кончится война, приеду в Дальневосточное пароходство и скажу: Федор Васильевич Ладов согласен на любую баржу…»

– Проверь оружие, имущество, – приказал Бегичев сержанту. – Я за Шибая беспокоюсь: ворон ловит.

– Сделано, командир! Лично проконтролировал.

Подошли Шибай и Перепеча, обвешанные рюкзаками и автоматами. Вещмешок Перепечи вздулся на спине горбом.

– Опять сидор набил? – спросил Ладов.

– Все, что положено, имеется, а если и запасец какой, так то артели прибыток, – солидно ответил Перепеча, открывая в улыбке желтые от табака зубы.

Ефрейтор – заядлый курильщик – смолил одну самокрутку за другой. Табачного довольствия ему постоянно не хватало, и он стрелял махру у других или выменивал на сахар и хлеб, предпочитая потуже затягивать ремень, только бы не оставаться без курева. У Шибая он забирал табачный паек просто так, приговаривая: «Тебе без надобности. Спасибо еще скажи, что баловать не позволяю». Шибай не возражал. Он почтительно относился к Перепече, который был более чем вдвое старше его.

– Хватит балаболить, – остановил Ладов. – Тебе ж хуже – тяжесть такую переть.

– Своя ноша плеча не тянет, – отозвался ефрейтор. – С ней и шагать веселее, и на душе легче.

К кораблю подошел баркас. К бортовому трапу устремились люди. Первым спустился Ладов.

– Давай младшего лейтенанта, командир! – крикнул он.

Бегичев поглядел на переводчицу. Как ее давать-то?

– Я сама, – храбро сказала Юля и решительно ступила на качающийся трап. Тут же поскользнулась и, не подхвати ее Бегичев, наверняка очутилась бы в воде.

– Крепче держи, командир! – прикрикнул снизу Ладов. – С морем шутки плохи!

Ощущая неловкость, Бегичев обнял девушку за талию и, осторожно придерживая, стал спускаться вместе с ней. У конца трапа Юля снова оступилась, и Бегичев схватил ее, крепко прижав к себе. Совсем близко увидел огромные испуганные глаза. Черные блестящие волосы, выбившиеся из-под пилотки, закрыли обращенную к нему сторону лица, и он машинально отодвинул их свободной рукой.

Ладов подхватил Юлю могучими лапищами и бережно усадил на скамью баркаса.

– Никогда не спускалась по трапу с такими приключениями, – смущенно рассмеялась Юля.

– Ничего, товарищ младший лейтенант, порядок флотский не каждому мужику сразу дается, – подбодрил ее Ладов. – Давай, командир, пришвартовывайся рядышком.

Бегичев отказался от представившейся возможности и, усевшись подальше от Юли, отвернулся, скрыв прихлынувшую к лицу краску. Стало вдруг нестерпимо жалко, что момент близости оказался таким коротким, но признаться в этом он не решился бы даже самому себе.

Баркас, до отказа набитый солдатами, тяжело отвалил от корабля и, развернувшись по широкой дуге, двинулся к берегу. Юля, зажатая между Шибаем и незнакомым бойцом-артиллеристом, пожилым, заросшим черной щетиной дядей, казалась совсем маленькой и хрупкой. С детства ее считали в доме болезненной, и потому мать, тихая, рано постаревшая женщина, пичкала единственного ребенка витаминами. Большие пакеты с едой, которые заботливая мама запихивала дочке в портфель, стесняли Юлю. Чего в них только не было: и бутерброды с котлетами, остро пахнущими чесноком, и куски пирога с жирным кремом, и яблоки, предусмотрительно нарезанные дольками… Мама была настойчива. Она так любила свою девочку. А Юля в школе не знала, как избавиться от обременительного свертка.

В девятом классе она подняла бунт. «Хватит! – сказала. – Нечего меня откармливать, как рождественскую гусыню. Ешьте сами свои витамины!» Причина, вызвавшая взрыв, была довольно веская. Ходил он в очках и был, пожалуй, самым невзрачным. Трудно сказать, почему Юля выбрала именно его. Мальчишки даже из десятого класса не раз предлагали дружбу. Писали записочки, подстерегали в темных переулках, чтобы проводить домой. Славик не делал ни того ни другого. Он смотрел на нее издали, и глаза, спрятанные за толстыми круглыми линзами в роговой оправе, были тревожными и печальными. Славик был одинок. Никто не обращал на него внимания. И Юля назло всем подошла к пареньку первая и сказала: «Давай дружить!»

Они стали часто бывать вместе, бродили по московским бульварам, пристрастились к музеям – днем в них было пустынно. Оба жили на Патриарших прудах, знали там каждый дом, каждый камень на мостовой…

Вскоре их дружба была замечена. Весь класс сразу же ополчился против них. Особенно задело это мальчишек, посчитавших, что она выбрала самого, по общему мнению, никудышного. Юле стали грубить, задирать по любому пустяку. А Славика решили проучить…

На парня налетели трое. Он отчаянно сопротивлялся, невпопад махал кулаками. Нос был расквашен, под глазом багровел синяк. Однако парень пощады не просил… Ох, до чего ж ей стало жаль Славку, даже сердце зашлось! Юля взбеленилась так, что драчунам не поздоровилось. Они позорно бежали с поцарапанными лицами… А Юля почувствовала себя очень сильной. Это было какое-то новое, незнакомое ей чувство, сродни материнскому…

Баркас, зарываясь в воду тупым носом, двигался медленно. От него разбегались горбыли волн; дробясь, уходили вдаль, постепенно затухая. Возле судна и позади, где пенилась вода, взбитая винтом, буруны были снежно-белыми, чуть дальше напитывались голубизной и вдалеке блекли, отражая в зеркале бухты низко плывущие облака. В игре удивительных красок море выглядело на редкость величественным.

Обернувшись, Юля отыскала глазами Бегичева. Он сидел на носу на бухте каната, зажав в руке фуражку. Ветер растрепал светло-русые волосы.

Младший лейтенант достал коробку с табаком и, набив трубку, неторопливо, сосредоточенно принялся ее раскуривать. Высокий, почти квадратный лоб его хмурился… Трубка была забавная, похожа на вопросительный знак. Вчера он курил другую.

«Мальчишка! Сколько ему лет? – подумала Юля, незаметно наблюдая за Бегичевым. – Старается изо всех сил выглядеть солидным. Думает, что с трубкой производит впечатление бывалого мужчины».

Шибай по секрету рассказал, что у командира курительная коллекция занимает половину чемодана. Интересно бы взглянуть…

Бегичеву удалось наконец раскочегарить трубку, и он затянулся. Удлиненное лицо расплылось в улыбке, а губы причмокнули от удовольствия так забавно, что Юля тихо рассмеялась. Вспомнился Толоконников, служивший в инженерном отделе штаба. Юный младший лейтенант чем-то отдаленно напоминал Славика. Внешне Толоконников был, правда, симпатичнее. Он любил петь лирические песни, а по желанию слушателей – и разухабистые частушки. Только озорство его выглядело, пожалуй, нарочитым. А может, ей так казалось? Она стала слишком придирчивой к людям и прежде всего замечает их недостатки. Вообще-то Эдуард ей нравился: неглуп, хорошо воспитан. Впрочем, с Бегичевым, если удается его разговорить, тоже не соскучишься.

Баркас подошел к причальной стенке. Заскрипели прижатые бортом старые автомобильные покрышки. Грохнули перекинутые на берег деревянные сходни. Шибай подал Юле руку.

На берегу их ждали Ладов и Бегичев. Неподалеку, прислонившись вещмешком к столбу, чтобы было полегче, стоял Перепеча.

– В какую сторону рулим, командир? – спросил Ладов.

– Прежде всего надо отыскать комендатуру. Там подскажут.

– И в продпункт наведаться, – подхватил Перепеча.

Ладов возмущенно покрутил головой:

– Вот неугомонный! Тебе б, Никанор, на камбузе службу править.

– А что? Я не супротив. Меня ж по новой зауважают, потому как путь к служивому человеку через харч лежит. Верно, сынок? – обратился Перепеча за поддержкой к Шибаю.

– Америку открыл, папаша, – отозвался Шибай. – Эту истину еще Суворов высказал, только более литературным языком.

– А я и не собираюсь ее, ту Америку, сызнова открывать, – огрызнулся Перепеча, игнорируя замечание по поводу своего архангельского диалекта. – Между нами, мужиками, говоря, извиняюсь, я б ее на данном этапе закрыл… к богу…

На улицах, если бы не деревянные тротуары, можно было утонуть в грязи. До комендатуры они добрались с трудом. Но тут ждало первое разочарование.

– Машин в вашу сторону сегодня не предвидится, – сказал дежурный. – Отправляйтесь в кэчевскую гостиницу, передохните, а завтра поглядим.

Однако в гостинице свободных мест не оказалось.

– Младшего лейтенанта могу еще пристроить, – кивнула администратор на Юлю. – В женском номере имеется свободная койка. Мужиков же в гостинице и так вдвое больше нормы поселилось.

Оставаться одной Юле не хотелось, и она отказалась наотрез.

– Дело ваше… Да вы на автобазу сходите, – посоветовала администратор. – От них иногда в ту сторону машины идут. Может, прихватят…

К автобазе, расположенной на самой окраине города, они пришли уже после обеда. И тут неожиданно улыбнулась удача. Диспетчер, молодой парень в гимнастерке без погон, с нашивками за ранение, весело сказал:

– Не горюйте, братцы. Есть оказия. Как раз сейчас полуторка отправляется в леспромхоз. Правда, в нее трубы загружены, но вы ж люди военные, ко всему привычные…

Несколько страничек из записок полковника Бегичева.

Май 1978 г.

Почему я взялся за перо?.. На этот вопрос не ответишь однозначно. Меня не преследует сочинительский зуд. Правда, в юности я пописывал очерки, рассказы и даже рифмовал…

Увы, судьба распорядилась иначе. Из армии не отпустили. Сказали: Родине нужны грамотные офицеры с боевым опытом, а получить разностороннее образование можно, будучи военным.

Некоторое время хандрил, считая себя несправедливо обойденным. Часто заглядывал в томик Гейне, повторяя строчки, очень импонировавшие тогдашнему моему настроению: «Хотел бы в единое слово я слить мою грусть и печаль и бросить то слово на ветер, чтоб ветер унес его вдаль…»

Люблю Гейне. Даже на фронте возил с собой его маленькую книжечку. Сперва читал стихи всем, кто хотел слушать, но после одного эпизода перестал, прятаться начал. Произошло это еще в запасном полку. Сержант увидел у меня томик стихов и возмущенно воскликнул: «Нашел кого пропагандировать! Он же немец!»

Можно было бы, конечно, возразить, что Гейне не немец. Тем не менее он великий немецкий поэт. Но я не стал это объяснять, только сказал: Гейне гуманист, поэзия его общечеловечна. Сержант со злостью оборвал: «Немцы для нас все фашисты!»

Его можно было понять. Сельский парень с пятиклассным образованием никогда прежде о Гейне не слышал. Зато хорошо помнил: гитлеровцы расстреляли всю его семью.

С тех пор я уже не афишировал пристрастие к великому поэту, а став офицером, и вовсе затаился.

Потом-то понял: зря. Свои убеждения и симпатии надо отстаивать, причем страстно. Людям свойственна любовь к прекрасному, к стихам в том числе. Когда кругом горе, такая любовь очищает, облагораживает, возвышает человека, заставляет острее чувствовать красоту мира, верить, что она существует. А раз так, за нее можно и нужно бороться.

Но я отвлекся…

Не знаю, когда у меня появилось желание поведать людям о том, что нами пережито. Возможно, оно возникло с самого начала. Еще на фронте вел записи, конечно нерегулярно: не хватало времени. Потом начал собирать письма однополчан. Еще не зная, зачем это понадобится, просил ребят сообщать подробности о тех или иных событиях.

Тогда мы часто переписывались. Война еще не отошла. Сопричастность пережитому делала нас близкими людьми, нуждающимися в поддержке и советах друг друга. Мы, как говорится, крепко держались за руки и любым способом старались сохранить мужское фронтовое братство. Позже это, к сожалению, ушло. Зарубцевались раны, стерлась острота впечатлений. У товарищей появились свои волнения и заботы. Каждый пошел своим путем.

Мы стали разобщеннее… Сейчас я особенно остро чувствую, как не хватает нам простых человеческих контактов. Коллективизм становится слишком абстрактным понятием… Лишь в армии многое остается по-прежнему: чувство локтя, взаимовыручка, тесные душевные отношения. Людей здесь роднит единство дела. Жизнь от этого становится более наполненной, целеустремленной. Четко соразмеряешь свою нужностъ общему делу, принадлежность к нему. Наверное, поэтому я остался в строю на долгие годы и так прикипел душой к армии, что не мыслил себя без нее. Когда же год назад пришла пора расставаться, стало страшно. Но ничего не поделаешь… На смену приходят новые поколения, к счастью уже не видавшие войны.

Почему же захотелось все-таки вернуться в прошлое? Чем продиктовано стремление рассказать о пережитом?

Все дальше уходят события тех дней. Тем острее начинаешь понимать их масштабность и значение не только для судеб отдельных людей, но и для истории страны. Детали, конечно, утрачиваются. Предано забвению наносное, мелочное, что неизменно сопутствует великим событиям. Зато память отчетливо хранит чувства, которые тогда владели нами. Их чертовски трудно передать словами.

Прежде всего это было удивление, ни с чем не сравнимое ощущение легкости и раскованности. Война позади. Победа!..

Опьяненные ею, ошалевшие от радости, мы покидали Германию и возвращались домой. Мы – это оставшиеся в живых, выдержавшие страшное испытание, которое только может выпасть на долю человека, – испытание войной. Довелось пережить такое, чего не увидишь даже в кошмарном бреду. Доблесть и жестокость, гнев и страдания, кровь и грязь… Все величие человеческого духа и всю низость падения врага.

Изменились ли мы?

Да, изменились. Те, кто выдержал, выстоял, выжил, стали много старше, мужественнее, чище. Таков великий парадокс войны. Гибнут люди – самое ценное достояние земли; гибнут творения их рук; ломаются души, что бывает еще ужаснее, чем разрушения и смерть. И в то же время идет гигантский процесс очищения…

Если идти в огонь – неизбежность, надо и из этого извлечь пользу. Истина проста, как горошина, но не сразу постигается. Когда риск и опасность максимальны, лучше всего воспитываются такие волевые качества, как стойкость, отвага, решительность. А ведь они нужны каждому, кто хочет стать человеком и гражданином!

Я помню себя того, из весны сорок пятого. По нынешним временам совсем пацаном еще был, а уже имел ранение, десять языков на счету, два ордена. Нам, разведчикам, было море по колено. Разумеется, я считал себя толковым воспитателем, умелым боевым командиром.

Сейчас, когда перевалило за пятьдесят, понимаю, насколько был наивен и, чего греха таить, самонадеян. Впрочем, это, возможно, и выручало, заставляло быть беспощадным к себе и к людям. А в той обстановке иначе было нельзя. Без строгости, без самой неуступчивой требовательности, когда человек не имеет права остаться жить, если не выполнил задание, немыслим успех в бою. Говорю не ради красного словца. Прожив в армии долгую жизнь, глубоко понял, насколько целесообразен железный воинский порядок, где властвует безраздельная сила приказа.

Человеку свойственно самовыражение, потребность предостеречь других от собственных ошибок и неудач. Убежден: тем, кто идет следом за нами, кому сейчас сорок, двадцать, пятнадцать, нужно знать, как жили и боролись их отцы и деды. Старая мудрость гласит: кто не помнит своего прошлого, обречен на то, чтобы пережить его вновь. Можно ли это допустить? Нет, нет и нет! Слишком неизмеримо дорогой ценой была оплачена наша победа…

Те материалы, что собрал за тридцать с лишним лет и продолжаю собирать сейчас, обязательно кому-нибудь пригодятся. Искренние, правдивые свидетельства современника помогут воссоздать картины далеких грозовых лет. И этот кто-то наверняка сумеет лучше меня рассказать, какими мы были, во имя чего шли на смерть. Ведь не так-то просто идти с одной войны на другую; выжить в страшном аду, чтобы снова отправиться в пекло. Для этого одного мужества мало. Нужна вера. Вера железная и неколебимая. Я бы назвал ее – без громкого слова не обойтись – святой…

Машина петляла между сопок. Лежащие в кузове трубы на ухабах гремели, с остервенением перекатываясь с места на место. Бегичев поглядывал на них с опаской и на всякий случай поджимал ноги. Хорошо хоть Лозинскую удалось устроить в кабину.

Вскоре пейзаж изменился. Вместо лысых сопок выступили округлые вершины с зарослями пихтарника, постепенно переходящего в густую тайгу. Дорога сузилась, зажатая могучими елями, вплотную подступающими к кювету. Машина сделала поворот, и теперь сплошная зеленая стена застила горизонт. Так проехали два часа.

Дни в начале июля длинные – солнце долго висит над горами. Наконец тайга расступилась, и перед глазами, не отступая и не приближаясь, замаячили высоченные сопки. На ближайшей безлесной вершине Бегичев приметил сосну, повисшую над обрывом. Она стояла открытая всем ветрам и, купаясь в косых солнечных лучах, казалась серебристой.

Бегичев вдруг остро почувствовал одиночество. Так с ним иногда случалось и прежде. Кругом люди – ходят, смеются, спорят, а он внезапно будто оглохнет, уйдет в себя, задумается…

Война! Скольких она обожгла своим ветром! Разметала семьи, изуродовала землю, искалечила людей… Посчастливится ли уцелеть снова? Ведь пуля не выбирает, снаряды не падают дважды в одно место. Конечно, разведчик привык рисковать. Для него слова «жизнь принадлежит Родине» не расхожая фраза, а суть, смысл жизни. И все же хотелось бы еще раз выиграть в лотерее, зовущейся военным счастьем, и успеть сделать на земле хоть что-нибудь доброе и полезное. «Война – тяжкая работа, – часто повторял капитан Свят, – но результаты ее разрушительны. Человек же, родившись, должен с пеленок усвоить, что он созидатель…» Мудрый человек Иван Федорович. Жаль, разошлись их военные дорожки…

Полуторка выскочила на перевал. На горизонте обозначилась прибрежная полоска воды. Кто мог предположить, что судьба забросит так далеко. Охотское море, Великий, или Тихий, океан – край России!

Перед отъездом на Сахалин Бегичев забежал в разведотдел. Следом за ним вошел высокий немолодой майор. Остановившись у рельефной карты Дальнего Востока, занимавшей всю стену, он, ни к кому специально не обращаясь, тихо сказал:

– Есть любопытное сообщение…

– Не император ли Хирохито преставился? – шутливо спросил подполковник, только что с интересом расспрашивавший Бегичева о последних боях в Берлине.

Майор пропустил реплику мимо ушей.

– Двадцать седьмого июня американская эскадра в составе двух старых знакомцев – крейсеров «Ричмонд», «Конкорд» и нескольких эсминцев вошла в Охотское море.

– Ну и что? – возразил подполковник. – Возле Парамушира находятся японские военные суда. Наши союзники направляются именно туда. Это же ясно как божий день!

– Не совсем, – сухо поправил майор. – Основная часть эскадры пошла действительно вдоль Курильской гряды, а вот эсминец «Джервик» направился почему-то к восточным берегам Сахалина. Военно-морских сил у Японии здесь не было и нет. Это известно как нам, так и американцам. – Он помолчал, обвел присутствующих строгим взглядом и, сняв очки, спросил: – Что же нужно «Джервику» в этой части Охотского моря?

Вопрос повис в тишине.

Сейчас, глядя на далекую полоску воды, Бегичев вновь испытал тревогу. А вдруг этот «Джервик» на самом деле болтается где-то здесь, близко?

Нортон Колклаф быстро, по привычке, усвоенной еще в Аннаполисе[2], шел вдоль причальной стенки. Тонкие губы коммодора[3] кривила усмешка. Широко посаженные глаза недобро щурились. Встречающиеся с ним офицеры торопились как можно тщательнее отдать честь; матросы же, издали завидев Колклафа, разбегались кто куда. В закрытом гарнизоне, каким была база «Симс», вести распространяются мгновенно, и все уже знали, что коммодор с утра не в духе. Под горячую руку он мог взгреть за малейшую оплошность, даже за косой взгляд. Побывав сейчас в учебном корпусе, командир базы учинил там жестокий разнос.

Колклаф возвращался в штаб, как обычно, пешком. Джип в почтительном отдалении катил следом. Движение, считал коммодор, сохраняет фигуру и поддерживает здоровье. Этим в его возрасте пренебрегать не следует. Кроме того, Колклаф любил обозревать свое хозяйство лично. Доклады подчиненных субъективны. Чтобы произвести хорошее впечатление, иные любят выдать желаемое за истинное положение вещей, приумножив тем самым свои заслуги. К сожалению, таких на флоте становится все больше.

Впрочем, сегодня Колклаф предпочел бы ехать в машине. Раскаленное солнце, черт бы его побрал, вот уже месяц висело над островом. Ни дождя, ни ветерка. Гюйсы на кораблях болтаются как тряпки. Духотища, москиты… Плавится не только асфальт на пирсе, но и мозги, что гораздо хуже. Даже офицеры перестают понимать элементарные вещи.

Какой болван новый начальник учебного центра! Кто только присвоил ему звание лейтенант-командера?[4] Парни, видите ли, устали. Пожалеть решил, спасти от теплового удара! Будь его, Колклафа, воля, он такого слюнтяя максимум в капралы определил и никогда не доверил бы подготовку рекрутов. Какие же из них выйдут матросы? Размазни, хлюпики, ни в коей мере не способные тягаться с «макаками». Японцам надо отдать должное: умеют воевать. Их солдаты не боятся лезть в пекло к дьяволу. Офицеры, черт возьми, сумели вбить им в голову, что, обрекая себя на смерть, они выполняют божественную миссию… Ловко!

Чем хуже живет народ, тем лучше, злее его солдаты. Даже у них, в Штатах, два полка с Восточного побережья не стоят и полка южан, особенно если там чернокожие. Северные парни слишком изнежены. Америка, вопят они, самая богатая, самая демократичная страна. Чепуха! Эту дурь надо выбить из башки матроса. Чтобы он забыл о своих правах, теплом клозете и огромных преимуществах, данных ему великой демократией.

Нет, Колклаф не жесток и не сторонник крайностей. Просто он знает, что война беспощадна; надо подготовить матроса к бою, а значит, и к возможной смерти. Следует внушить: да, тебе не повезло. Придется совать голову в петлю. Жаль, конечно, но что поделаешь. И уж коли выпала такая доля, для тебя же лучше научиться воевать. Это единственный шанс уцелеть. Поэтому будь добр, бегай до потери сознания, рой землю зубами и учись попадать в цель, чтобы не наложить в штаны, когда по тебе начнут стрелять. Забудь, что ты – это ты; для тебя отныне нет ничего важнее, чем флот, корабль, отсек. Пока они целы, жив и ты!

Вот что нужно вложить рекруту в голову. Только тогда он станет настоящим матросом. И пока эта задача поручена ему, коммодору Нортону Колклафу, он три шкуры сдерет со всех, кто не сумеет ее выполнить!

У пирса Колклаф остановился. Обычно, глядя на океан, он успокаивался, приводил нервы в равновесие. Водной стихии отдано тридцать лет жизни, самые цветущие годы. И не только свои. Нэнси тоже идет в счет. За четверть века, что они состоят в браке, жена видела его в общей сложности от силы год-полтора… Ожидание ее было, конечно, заполнено рождением и воспитанием детей, заботой о доме. Он-таки сумел купить ей во Фриско[5] особняк у моря. Чудесный дом с зимним садом и оранжереей.

Нортон постоянно возит с собой энциклопедический справочник с описанием флоры Штатов и других стран. Он помнит об увлечении жены и, где бы ни находился, отовсюду посылает ей маленькие коробочки с семенами, собственноручно надписывая на латыни диковинные названия цветов. Но такого внимания для женщины мало, мизерно мало. Ей нужен муж.

Старый моряк и сам рад был бы пожить в особняке у моря. Только истинный дом его пока все же здесь, на базе «Симс», или где-нибудь еще у черта на рогах, куда могут перевести завтра, послезавтра, через неделю – не имеет значения.

Океан словно покрыт крупной маслянистой рябью. Волна, медленно вспухая на неподвижной поверхности, замерев ненадолго, так же лениво опадала, чтобы через минуту-другую подняться вновь, – вверх-вниз, тягуче и ритмично, будто не вода, а ртуть…

Сзади, тяжело ступая, подошел начальник штаба базы. Он был массивен, неповоротлив, но Колклаф ценил его за исполнительность и педантизм, наиболее важные, с точки зрения коммодора, качества в подчиненном.

– Какие новости, кэптен?[6] – спросил он.

– Радиограмма, сэр, – осторожно сказал начальник штаба, и по интонации Колклаф понял: сообщение не из приятных.

– Что в радиограмме? Да не тяните, черт возьми!

– Гость прибывает, сэр.

– Когда?

– К сожалению, скоро. Самолет на подходе.

– Значит, все-таки…

Колклаф не закончил фразу и выразительно посмотрел на начальника штаба.

– Да, сэр, – негромко подтвердил тот, – полковник Бенкрофт.

Начальник штаба был в курсе вчерашнего разговора шефа по радиотелефону. Звонил давний приятель Нортона.

«Норт, дорогой! – кричал он в трубку. – К тебе направляется важный человек. Прими и посодействуй… Сообщаю по дружбе: в военно-морском министерстве его поддерживают большие люди…»

«Это приказ?» – спросил Колклаф.

«Ну зачем же? Просьба… Всего лишь просьба. И не только моя… Гость имеет соответствующие полномочия…»

Колклаф знал цену такого рода просьбам. Когда приказывают, по крайней мере ясно: выполнить – и точка! А тут что-то вроде игры «жарко – холодно». Провернул дело – о’кей! Сорвалось, неудача – кто разрешил? Как истинный военный моряк, Нортон любил точность и не терпел обходных путей. Но делать нечего. Хотел того командир базы «Симс» или нет, сообщение получено и человек прибывал. Надо выработать приличествующую обстоятельствам линию поведения. А Колклаф еще не знал, как будет себя вести, и это было главной причиной его раздражения.

– Бенкрофт? – переспросил он. – Интересно, что за фасолевый фрукт?[7]

Начальник штаба угодливо хихикнул:

– Так точно, сэр, навозом попахивает… Наверное, из тех, покорителей Дальнего Запада. Может, он и нас собирается загнать в свой телятник?

Колклаф нахмурился. Шуточки такого рода не доставляли удовольствия. Он не имел предрассудков и не делил людей на белую кость и прочих. Парни из лачуг Гарлема были такими же матросами, как и ребята с ферм Канзаса. Колклаф был демократом. Правда, до известных пределов. Так, он, например, никогда не позволял себе принять услугу от какого-нибудь оборванца или сесть за стол с нижними чинами. Сказывались воспитание и среда, в которой Нортон вырос. Не в пример многим сослуживцам, выдвинувшимся за войну и не имевшим ни цента за душой, Колклаф был родом из обеспеченной аристократической семьи. Предки его, выходцы из старой доброй Англии, были моряками и служили на флоте еще во времена Нельсона. Один участвовал даже в битве при Трафальгаре, о чем в семье до сих пор сохранялись легенды. Благодаря деду-адмиралу Нортон, собственно, и попал в Аннаполис: без рекомендации сенаторов, конгрессменов или старых заслуженных военных туда никого не принимают. Из семьи лишь Колклаф-старший изменил родовому призванию и занялся бизнесом. В Техасе, где земля полна «черного золота», все занимаются нефтью… Но у отца не было хватки настоящего дельца, и он не очень-то преуспел…

Начальник штаба, чутко улавливающий настроение шефа, сообразил, что надо срочно менять пластинку.

– Впрочем, среди них тоже встречаются достойные люди, – заметил он, исподволь наблюдая за коммодором. – Будете сами встречать, сэр?

– Много чести, – буркнул Колклаф. – Буду у себя. Проводите полковника прямо в кабинет. И без всяких церемоний!

Гость не заставил себя ждать. Нортон едва успел просмотреть несколько документов, принесенных на подпись, как в дверь деликатно постучали, что порядком удивило коммодора. Обычно господа, приезжавшие с солидными рекомендациями, вели себя нагло, по-хозяйски.

Внешность вошедшего оказалась непримечательной. Тощий и оттого кажущийся выше ростом, он сутулился и походил скорее на воспитателя второразрядного колледжа, чем на военного. Впечатление это усиливали круглые очки, врезавшиеся в узкую переносицу, и какая-то виноватая, то и дело кривившая тонкие губы улыбка, как бы заранее просящая извинить за причиненное беспокойство. Лишь зубы были хороши: крепкие, белые, без малейшего изъяна.

«Ох и челюсть! – с завистью подумал Нортон, взглянув на гостя. – Такими зубами не только стальную проволоку перекусывать, а и в горло можно вцепиться…»

Сам Колклаф нехватку зубов давно восполнял искусно сделанными протезами. Дала себя знать служба на Тихом океане, в областях пониженного давления, с витаминами в патентованных таблетках вместо овощей и фруктов.

Опытный взгляд коммодора отметил также, что мундир на полковнике сидит далеко не изысканно, а серебряные орлы на погонах прикреплены небрежно. По всей вероятности, звание у него временное[8]. Таких некадровых военных немало расплодилось в штабах за войну. Колклаф недолюбливал их, как правило шумных и бестактных, не понимающих своего места и не признающих субординации.

Гость почтительно пожал протянутую Нортоном руку и скромно представился:

– Дафотдил Бенкрофт.

Коммодор невольно усмехнулся. Не имя, а прозвище! Словно из цветочной коллекции Нэнси.

– Можно просто Дафи, – с обезоруживающей непосредственностью добавил Бенкрофт и поспешно пояснил: – Так привычнее и легче запоминается. Меня многие так зовут.

Нортон недоверчиво покосился. Что-то уж очень мягко стелет этот тип. Дьявол их в Пентагоне разберет, кому, по каким причинам и кто протежирует. Надо быть осторожнее: Колклафа и так неоднократно обходили по служебной лестнице. Будь он посговорчивее, давно мог стать контр-адмиралом. Но… трудно бывает перепрыгнуть через самого себя, да и противно!

– Намерены ли вы посвятить меня в цель вашего визита? – сухо спросил Нортон.

– К чему торопиться, господин коммодор? У нас достаточно времени. Как говорят русские: спешить – людей смешить.

– Не имел чести с ними познакомиться, – отозвался Колклаф. – А вы?

– Встречались…

– Вероятно, совместно воевали? – осведомился Колклаф.

Бенкрофт, конечно, не мог не уловить иронии и вправе был бы рассердиться. Колклаф, собственно, на это и рассчитывал. Однако гость ничем не выдал своего недовольства.

– Бизнес, господин коммодор, – охотно пояснил он. – Не более чем бизнес. Я ведь скромный представитель небезызвестной всем «Фер трайд корпорейшн оф Аляска».

Название фирмы Бенкрофт произнес горделиво, рассчитывая, вероятно, произвести на собеседника определенное впечатление. Но для Нортона гражданские предприятия не представляли интереса, поэтому сообщение полковника не оказало на него ожидаемого действия.

– Военные так далеки от бизнеса, господин коммодор, что вам придется поверить мне на слово. Наша компания чрезвычайно влиятельна и умеет быть благодарной лицам, принимающим участие в ее деятельности.

В последней фразе прозвучало очевидное приглашение к дальнейшим расспросам.

– Чтобы узнать, каков пудинг, говорят англичане, надо его отведать, – осторожно заметил Колклаф.

– Позвольте пояснить, господин коммодор. «Фер трайд корпорейшн оф Аляска» – это, простите, не пудинг, а кое-что посущественней. Вы юморист, господин коммодор… Но ваша супруга, наверное, носит котиковое манто? Следовательно, вы представляете себе истинную его цену?

Бенкрофт умолк, ожидая реакции, но собеседник его молчал. И тогда, пригладив редкие волосы, он вкрадчиво заговорил:

– Пушнина… Ее не зря называют живым золотом. Соболь, горностай, калан – их ведь не сеют, не жнут, а ежегодно получают урожай. Процесс воспроизводства зверей бесконечен. Забивают одних – рождаются другие, ибо природа не терпит пустоты…

«А он не так примитивен, как хочет казаться, – подумал Колклаф, с интересом наблюдая, как в зеленоватых глазах гостя зажглись огоньки, а в плавных жестах появилось нечто кошачье. – Вероятно, этот Бенкрофт принадлежит к тому сорту людей, для которых бизнес олицетворяет все человеческие ценности. Такие ради выгоды готовы поклоняться ему как богу и вынуждены под обаянием и непосредственностью скрывать свирепую, как у бульдога, цепкость и удивительную целеустремленность – главные проявления истинно американского духа». Нортон считал себя волевым, решительным и, да простит ему бог, жестким человеком, но попасть в лапы такого «бледно-желтого нарцисса»[9]…

– Вы извините, человек я военный, полковник…

– Дафи, – мягко, но настойчиво напомнил Бенкрофт. – Сделайте одолжение, господин коммодор, зовите меня просто Дафи.

– Хорошо, пусть будет по-вашему, – хмуро согласился Нортон, так и не назвав собеседника по имени. Фамильярность никогда не была ему по душе. – Давайте перейдем к делу, к конкретной задаче.

– Если откровенно, господин коммодор, перелет через океан – прогулка достаточно утомительная. Жара действует на меня не лучшим образом, а вы так торопитесь…

Колклаф сдвинул брови и, едва владея собой, холодно предложил:

– В гостинице вам приготовлен номер. Можете отдохнуть, принять ванну. А наш разговор перенесем на завтра, в более прохладное время суток.

– Ни в коем случае, господин коммодор! – воскликнул Бенкрофт, стремительно подавшись вперед. – Вы военный, а я прежде всего бизнесмен. Должен заметить вам – довольно удачливый. И дело для меня на первом месте…

– Какого же черта! – воскликнул выведенный из равновесия Нортон. – Я не привык…

– Простите, господин коммодор! Тысячу раз простите! Но, откровенно говоря, именно такой реакции я ждал на мое появление. Согласитесь, мы слишком мало знакомы. Нельзя же сразу угадать, какое впечатление…

– Вы не произвели на меня никакого впечатления! – отрезал Нортон.

– Вполне естественно, – развел руками Бенкрофт. – И, самое забавное, вы правы: до сих пор не могу избавиться от дурных привычек, приобретенных в юности. Я ведь вырос на захудалой ферме, рано удрал из дому, долго скитался. А у бродяг и торгующих собою женщин хорошим манерам не выучишься. Спасибо за прямоту! Но… насколько я успел заметить, вы, господин коммодор, тоже скорее сухарь, чем сахар. А?

Колклаф усмехнулся. Этот полковник от бизнеса и в самом деле был неглуп и умел соблюдать дистанцию.

– Тем не менее, господин коммодор, – продолжал гость весело, – вы мне нравитесь. Ей-богу, мы поладим.

Улыбка неожиданно сбежала с лица Бенкрофта, обнажив у рта жесткие, резко очерченные складки. Он стремительно поднялся и подошел к схеме бассейна Тихого океана, висевшей на стойке в углу кабинета.

– Теперь к делу! – сказал Бенкрофт, заметив, как передернулся командир базы. – Насколько мне известно, наша эскадра сейчас вышла в Охотское море. Не бойтесь выдать военные секреты, господин коммодор. Я в курсе… Крейсеры «Ричмонд» и «Конкорд», четыре эсминца… Не так ли?

«Да он полностью осведомлен!» – удивленно отметил Нортон, вынужденный подтвердить:

– Верно, эскадра идет в район Парамушира, к базе японского военного флота.

– Как раз то, что надо, – заметил Бенкрофт. – Потребуется лишь незначительное отклонение от курса.

– Для эскадры? – воскликнул Колклаф.

– Зачем же? Хватит одного эсминца, к примеру «Джервика». Отличное судно, слышал. Кто капитан?

– Кораблем командует Реджинальд Слайтер.

Колклаф все еще ничего не понимал, но переспрашивать и уточнять считал ниже своего достоинства.

– Вот как? – улыбнулся Бенкрофт. – Ред Слайтер уже капитан? Быстро! Впрочем, толковый парень, хоть и упрям…

– Вы знакомы?

– С детства. Были когда-то соседями. – Бенкрофт снова повернулся к схеме. – Итак, «Джервик» получит новую задачу. Надеюсь, вы слушаете меня внимательно, господин коммодор? Путь эсминца проляжет вот сюда, – решительно ткнул он пальцем в едва заметную даже на огромного размера карте точку.

Колклаф встал. Он растерялся.

– Но это же… – начал было нерешительно.

– Не беспокойтесь, – прервал Бенкрофт, – речь идет о военной операции. Почти военной… Назовем ее, скажем, акцией устрашения. Подробности я объясню вам потом. Для приятных бесед у нас еще окажется достаточно времени. А пока не будем его терять. Надо немедленно связаться со стариной Редом.

Колклаф заколебался. Этот тип не говорил бы так уверенно, не будь его действия согласованы с великими мира сего. Но все в коммодоре восставало против нажима. Он не привык, чтобы с ним так обращались. Бесцеремонно вмешиваться в вопросы, которые компетентно может решать только командир базы «Симс»… Да, он явно недооценил новоявленного полковника. Хорош гусь! Такое дружелюбие, такая почтительность… Глаза коммодора сузились. Казалось, он сейчас взорвется. И тут, предупреждая начальственный гнев, Бенкрофт тихо, но повелительно спросил:

– Вам что, моего слова недостаточно? Нуждаетесь в подтверждении? Прошу вас к аппарату дальней связи… Но помните: гордыня предшествует падению – есть и такая английская поговорка!

Глаза их встретились.

– Хорошо, – пробормотал Колклаф. – Идемте в радиоцентр.

Бенкрофт предупредительно распахнул дверь:

– Прошу, господин коммодор!

Колклаф вскинул голову и, глядя перед собой, решительно вышел из кабинета.

Глава IV. Неведомая цель

В палатке нестерпимо жарко. Воздух пропитан испарениями от земли и превращает маленькое замкнутое пространство в настоящую баню. Выбеленная солнцем парусина накаляется; даже тень от нее обманчива, прохлады ни малейшей. И все же Толоконников предпочитает находиться в палатке, чем на стрельбище или в инженерном городке под неусыпным оком Свята. Вот уж про кого сказано: мягко стелет, да жестко спать.

Содрав с себя потемневшую от пыли и пота гимнастерку, Толоконников бросился на постель в сапогах. Тело ныло, будто его долго колотили. Майка прилипла к груди. Толоконников стянул и ее, со злостью зашвырнул в угол. Проклятье! Никакого терпения не хватит! Носятся взад-вперед, взад-вперед… Так можно вконец загнать людей. Ладно – солдаты. Они молоды, выдержат, да им и по штату положено. А офицеры?.. Разве не знает он, инженер-капитан, как проводится высадка десанта или атакуется опорный пункт?

Перевернувшись на спину, Толоконников раскинул руки и снова с раздражением подумал о Святе: «Бог мой, какой солдафон! Стрижет под одну гребенку и старших и младших. Заставляет по-пластунски ползать всех без разбору. «Делай, как я!» – кричит. Ну, если тебе нравится, пожалуйста, подавай пример. А мне ползание на брюхе удовольствия не доставляет. Есть же разница между мной и солдатом! Офицерское звание дает определенные льготы, преимущества…»

Толоконников вздохнул. Зря он напросился в отряд. Сидел в штабе тихо-мирно, чертил схемы, делал расчеты, подшивал документы… Никто там не подгонял…

Сегодня он на тренировке и отстал-то на самую малость, а Свят тут как тут. «Ваше место, капитан, впереди, с саперами, – шипит на ухо. – Кто за вас будет заниматься разминированием?» Будто Толоконников не знает, в какой последовательности выполняются задачи по инженерному обеспечению боя за побережье.

Нет, зря он это затеял. Никто за язык не тянул. Сам пришел к начальнику отдела и попросил:

– Пошлите в пятнадцатый отдельный!

Полковник удивился:

– Уже пронюхал? Ну и шустёр ты, брат… А не пожалеешь?

– Ни в коем случае! – твердо ответил он.

– Может, ты и прав. Закис небось в штабе-то? – усмехнулся начальник отдела. – Не возражаю, езжай. Свежее дело молодому человеку не повредит.

Толоконников знал, что десантникам предстоит выполнить какое-то особое задание. Ребята-операторы вовремя шепнули, будто отряд Свята находится под контролем самой Ставки. А раз так, есть возможность отличиться, заработать «капиталец». Большой войне пришел конец. У сверстников ордена, медали, а у него ноль. Но, похоже, предстоит еще заварушка. И не воспользоваться ею непростительно. Пройдут годы – никто не спросит, какие подвиги Толоконников совершил, чем отличился на фронте, а вот почему наград нет, непременно поинтересуются.

Сначала Свят относился к заместителю вполне сносно. Работой особенно не загружал. А потом словно с цепи сорвался. Однажды спрашивает: «Долго вы намерены прохлаждаться? Не пора ли к делу?» И с тех пор пошло, только успевай поворачиваться.

«Кто будет смотреть за минным хозяйством?» – ехидно вопрошал Свят на разборе.

«Чья обязанность планирование и организация инженерной подготовки отряда?»

«Щупов не хватает. Миноискателей по одному на взвод, да и те плохо работают. Может, вы побеспокоитесь?»

Поначалу старавшийся быть щепетильным, Свят стал предъявлять требования уже без оглядки на присутствующих тут же младших офицеров. Хоть бы раз сел рядом и добром спросил, в чем нужда, какие неувязки. А то ведь говорит резко, язвительно, безапелляционно. Только и слышишь: подать, обеспечить, сделать. Будто Толоконников семи пядей во лбу. И стоило лишь заикнуться о трудностях, как Свят взбеленился:

«Вы что, инженер-капитан, ликбез собрались в армии проходить? Вам государство высшее образование дало. Насколько мне известно, вы прежде саперным взводом и понтонной ротой командовали. Значит, опыт есть? Обязанности заместителя командира обозначены четко. От вас требуется выполнять положенное… За ручку водить не имею ни времени, ни возможности, да и обстановка не позволяет. Не справляетесь или не хотите, пишите рапорт. Возражать не стану, скатертью дорожка!..»

Откинув полог, в палатку вошел замполит.

– Та-ак, – протянул он, – изнываем от жары в гордом одиночестве?

Калинник снял фуражку и ладонью пригладил волосы.

– Ну и пекло, – вздохнул он и неодобрительно покосился на пыльные сапоги Толоконникова. – Джеймс Уатт тоже был великим инженером, а постель, говорят, содержал в чистоте. Даже когда переживал собственные неудачи.

– Ты считаешь, мои неудачи носят личный характер? – язвительно спросил Толоконников. – Я сам, выходит, во всем виноват?

– С твоей колокольни, конечно, нет.

– Ах вот как! Тогда снизойди до объяснения, если ты не держишь свою точку зрения под большим секретом…

– Не держу. И, кстати, сегодня изложил кое-что командиру.

– Могу представить реакцию: «Не твое дело, политрук, не зная броду, не суйся!..» Угадал?

Калинник засмеялся:

– Примерно.

– А ты сразу и лапки кверху?

– Не совсем.

– Неужели сцепились?

– Поговорили по душам. И не без пользы…

– К какому же решению пришли командир с комиссаром?

– Не терпится узнать?

– Спрашиваешь!

Калинник повесил фуражку на гвоздь, вбитый в центральный столб, и присел на табуретку.

– Ты все-таки снял бы сапоги…

– Воспитываешь? – усмехнулся Толоконников, однако ноги с кровати опустил. – Впрочем, такая у тебя планида – переделывать дурные характеры.

– А ты, вероятно, считаешь себя совершенством?

– Прежде никто не жаловался…

– Не разглядели, значит.

Они разговаривали так непринужденно, потому что, живя в одной палатке, успели довольно близко познакомиться. Вначале, правда, Толоконников не очень доверял искренности и дружелюбию замполита. Решил даже: Калинник специально поселился с ним, чтобы прибрать к рукам. Спелись небось с командиром. Теперь начнут оба на него давить, постараются, чего доброго, заставить плясать под свою дудку. Однако прошла неделя, другая, а никаких щекотливых тем в разговорах не возникало. Калинник не лез в душу, был прост и доброжелателен.

Чем больше узнавал замполита Толоконников, тем сильнее испытывал к нему безотчетное расположение. Привлекали в Калиннике надежность и постоянство, проявляющиеся буквально во всем, начиная с мелочей. На Калинника можно было положиться. Он никогда ничего не забывал, раз пообещав, слово держал непременно. Не записывая, точно помнил, с кем о чем беседовал, кому что советовал, воспринимая чужую боль как свою.

Громких фраз замполит не любил. Говорить с людьми умел мягко, тактично. Именно этих качеств не хватало самому Толоконникову. Для Калинника же, принимающего людей такими, как они есть, не было в отношениях с инженер-капитаном никаких проблем. «Безнадежных людей нет, – думал он, – есть лишь неумелые воспитатели». Арсенал средств воздействия настолько велик и разнообразен, что к каждому, в этом Калинник был твердо уверен, можно найти подход. И потому никак не мог согласиться, что Толоконников – никудышный человек. Неуступчивость Свята огорчала. Командир относился к своему заместителю несколько предвзято. Вот и сегодня капитан разбушевался, узнав, что Толоконников ушел в лагерь раньше других. Калинник напомнил: Свят же сам разрешил офицерам отдыхать, если по их линии все сделано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эрг – физическая единица работы – сила в одну дину на пути в один сантиметр. (Здесь и далее примечания автора.)

Вернуться

2

Аннаполис – город, где расположено привилегированное военно-морское училище, готовящее элиту для ВМФ США.

Вернуться

3

Коммодор – воинское звание, соответствующее званию бригадного генерала; присваивается лишь в военное время.

Вернуться

4

Лейтенант-командер – звание, равное капитану 3-го ранга или майору.

Вернуться

5

Фриско – Сан-Франциско.

Вернуться

6

Кэптен – звание, соответствующее капитану 1-го ранга или полковнику.

Вернуться

7

Бенкрофт (игра слов): бен – фасоль, крофт – огороженный участок земли.

Вернуться

8

В американской армии воинские звания подразделяются на постоянные, присваиваемые по выслуге лет, и временные, даваемые на определенный срок, чаще всего во время войны, в соответствии с занимаемой должностью.

Вернуться

9

Дафотдил (игра слов) – бледно-желтый нарцисс.

Вернуться