Инна Юрьевна Бачинская
Бородавки святого Джона

Все действующие лица и события романа вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Смысла нет перед будущим дверь
запирать,
Смысла нет между злом и добром
выбирать.
Небо мечет вслепую игральные кости.
Все, что выпало, надо успеть проиграть.

Рубаи, Омар Хайям

ПРОЛОГ

Можно без преувеличения сказать, что рок-группа «Голоса травы» имела мировую известность. Ее знали и любили в ближнем и дальнем зарубежье, тепло встречали в Германии, Польше и Чехии. С клипа «Голосов» начиналась местная телепрограмма «Новости культуры». Они были культовыми, обожаемыми, во время поездок за ними обозом тянулись фанаты. Руководителю группы, соло-гитаристу Майклу Миллеру, талантливому музыканту, композитору и фантазеру, принадлежала ломающая каноны идея использовать флейту в классическом роке. Когда вдруг вырубался ревущий heavy-metal, а наступившая следом тишина оглушала ничуть не меньше, вдруг раздавался чистый высокий, чуть дрожащий звук мексиканской флейты. Настоящий мексиканец Рауль Рохас выступал со своей соло-импровизацией всего-навсего минуту! Бесконечную и краткую, как миг. Но за эту минуту флейта успевала перевернуть душу и сделать ее чище.

Прозвище Майклу Миллеру дали Мишка-Бегемот за его внушительные размеры. Голос у него был невелик, но владел он им мастерски. Ребята вкалывали на концертах, как черти. Только вились длинные зеленые шарфы – фирменный знак «Голосов». Майкл, терзая гитару, скакал по ходившей ходуном сцене. Ударник – в трансе, с закрытыми глазами, запрокинув голову, – работал на автопилоте. Гудела, как в преисподней, ритм-гитара…

В конце сентября вдруг резко похолодало. С белесых небес сеялся холодный по-осеннему дождь, сменивший паутинки бабьего лета. После концерта, переодевшись, возбужденные, разгоряченные, они, спасаясь от фанов, потянулись к боковой двери, где их ждал собственный автобус. Все были измотаны, но на Мишкину дачу поехали. От сауны отказались, зато выпили много, расслабляясь.

Около полудня следующего дня музыканты и гости сползлись на крытую веранду завтракать – расхристанные, с мутными взорами, желающие только одного: большой кружки холодного рассола, ледяной компресс на лоб и тишины.

– А где шеф? – спросил Сеня у подруги Майкла Алисы.

– Кемарит, – зевнула девушка.

– А ну, Витек, давай, сгоняй за Мишкой, – приказал Сеня, и ударник, как самый молодой, бывший у них на посылках, стал выползать из-за стола, опрокинув при этом кружку с кофе.

– Корова, блин! – прокомментировал Сеня.

Витек появился минуты через три. Лицо его было пепельно-серым, он разевал рот, но оттуда не вылетало ни звука.

– Ну! – рявкнул Сеня, теряя терпение.

– Э-э-э… – проблеял Витек, беспорядочно взмахивая руками…

…Майкл лежал на спине, разбросав в стороны руки с пудовыми кулачищами, синяя махровая простыня едва прикрывала громадный, как гора, волосатый живот. Глаза невидяще смотрели в потолок…

– О господи! – прошептала Алиса, опускаясь на пол.

Майкл умер еще ночью, около четырех, как установила экспертиза. Не от передозировки или с перепоя, как решила группа, а от внезапной остановки сердца. Принимая во внимание образ жизни артиста и постоянные перегрузки, ранний уход его при всей трагичности был предопределен. Месяц назад Майклу исполнилось сорок два.

Город погрузился в траур. С афишных тумб, заборов, телеграфных столбов улыбался Майкл, жизнерадостный, энергичный, рыжебородый. С экрана телевизора он делился творческими планами – телепрограмма повторяла снова и снова последнее интервью с группой.

На кладбище собралась толпа фанов, тысяч пять, не меньше. Музыканты устроили концерт прямо у могилы. Рев тяжелого рока повис над кладбищем. Вдруг музыка стихла. Секунда оглушающей тишины, и соло-импровиз Рауля Рохаса – высокий дрожащий жалобный голос флейты – взмыл к серому низкому небу. Толпа перестала сдерживаться и зарыдала в голос.

Народ до темноты провожал в последний путь своего любимца.

– Мишка, – сказал Сеня, обращаясь к цветочной горе и утирая слезы, – это был лучший концерт в твоей жизни! Спи спокойно, Мишка! Мы тебя не забудем!

Глава 1
ОСЕННИЕ СУМЕРКИ

Мелодично тренькнул сотовый телефон на тумбочке рядом с кроватью. Мужчина протянул руку, взял его на ощупь, не глядя, и, отвернувшись, не желая тревожить спящую рядом женщину, тихо сказал:

– Ну, что там? Да! – и еще раз нетерпеливо: – Да, да, успокойся! Я тебя слушаю! – Две или три минуты он молчал, потом спросил: – Ты где? – и коротко закончил, не скрывая досады: – Сейчас приеду!

Минуту-другую он лежал неподвижно, рассеянно глядя на березы за окном. Было время ранних октябрьских сумерек, наполненных мягким светом желтых листьев и белых стволов. Потом он осторожно погладил женщину по голове, запустил пальцы в густую гриву вьющихся светлых волос и слегка подергал.

– Просыпайся! – сказал он ласково. – Лопушок!

– Уже проснулась, – ответила она, слегка потягиваясь, и потерлась щекой о его ладонь.

– Я должен уйти…

– Я слышала. Иди. Уходи.

– Не сердись. Это Славик, ты же знаешь, он просто так не звонит.

– Знаю, знаю ваши мужские игры. Все вы такие крутые, супермены, ставка больше, чем жизнь. Все я о вас знаю!

– А кто еще супермен? Твой муж?

– О да, он мужик, каких мало!

– Много ты понимаешь в мужиках!

– Ты, конечно, понимаешь больше. Мой муж – нормальный мужик, правда, без полета. Но я на него не в обиде.

– Еще бы тебе на него обижаться!

Они расхохотались. Мужчина стоял у зеркала, повязывая галстук.

– Может, все-таки со мной? – спросил он, оборачиваясь.

– Нет. Я остаюсь. Ни к чему нам реклама, в городе всегда на кого-нибудь нарвешься. Полно сплетников. Так что попрощаемся здесь. И приезжай скорей! Буду ждать.

Он наклонился к ней, легко прикоснулся губами к уголку рта, она крепко обхватила его руками, притянула к себе и прошептала:

– Не отпущу никуда, никогда, ни на минуту! И никому не отдам.

– Держи крепче, а то уведут, – прошептал он в ответ. Она только расхохоталась. – Это тебе, – вдруг вспомнил он и достал какой-то небольшой предмет из кармана пиджака, с улыбкой глядя на нее. – Вот!

Она, подхватив игру, смотрела на него взглядом маленькой девочки, ожидающей чуда. Мужчина подбросил в воздух коробочку из синего бархата, и его подруга, метнувшись вперед, кошачьим движением ловко ее поймала. Нетерпеливо раскрыла, готовая взвизгнуть восторженно, но, удивившись, только приоткрыла рот. На синем бархате лежала подвеска тусклого стекла, оправленная в массивное кольцо белого металла, в петельку сверху кольца была продета изящная цепочка, концы которой уходили вверх и прятались под бархатом подставки. Вещица выглядела странно – простое кольцо напоминало не ювелирное изделие, а скорее техническую деталь, и тонкая цепочка совсем к ней не подходила.

– Ну кто же так смотрит! – Мужчина щелкнул кнопкой лампы, стоявшей на тумбочке.

– Ах! – выдохнула женщина, поворачивая коробочку в разные стороны, отчего тусклая стекляшка вспыхнула ослепительными сине-желтыми искрами.

– Нравится?

– Прелесть, прелесть! – прощебетала его подруга. – Но оправа какая-то необычная… как шайба!

– Шайба! Ты видела шайбу когда-нибудь? Это гвоздь сезона!

– Какого сезона? Местного? – не удержалась она.

– Парижского, темнота ты моя неотесанная. Вся Европа носит эти шайбы, то есть та ее часть, которая может себе это позволить. Ну, скажем, жены крупных предпринимателей и их подруги. Подруги предпринимателей, разумеется.

– А я кто же, по-твоему?

– Ты всего понемножку. И за это я тебя люблю!

– За это?

– За все!

– За все, за все?

– И за многое другое. – Он шагнул к двери.

– А поцеловать? – капризно спросила женщина. Она лежала на постели, закинув руки за голову, во всем бесстыдном великолепии своего прекрасного тела, золотистого от загара.

– Да сколько можно, – проворчал он в притворной досаде, возвращаясь и склоняясь к ней.

– Уходи! – сказала она, переворачиваясь на живот. – И забирай свой подарок. Я девушка честная, мне ваши брюлики без надобности.

– Ах ты, неблагодарная!

Мужчина нагнулся, схватил с пола узкую, красной парчи с золотом домашнюю туфлю и шлепнул ее по заду. Женщина радостно взвизгнула, усаживаясь в постели.

– Я так и знала, что этим кончится! – закричала она торжествующе. – Ты уже меня бьешь!

– Кончится совсем не этим! – Он притянул ее к себе. С трудом оторвался и сказал: – Ну, что ты со мной делаешь? Ведьмочка! – И пошел к двери. Оттуда уже добавил: – Я позвоню. И постараюсь приехать вечером. Только разберусь со Славиком. Сиди и жди! Понятно?

Она слышала, как захлопнулась входная дверь. Потянулась, все еще улыбаясь. Перевела взгляд на белеющие за окном березы, которые почти растворились в сумерках. В спальне стало совсем темно. Ночник под маленьким красным абажуром бросал вытянутый эллипс света на полированную поверхность тумбочки, отчего сумерки в углах комнаты казались гуще. После ухода ее любовника наступила удивительная тишина. Шума мотора она не услышала. В целях конспирации машина остановилась довольно далеко от дачи.

Ей послышался неясный шум на крыльце. Скрип двери? Она тихонько рассмеялась. Вернулся, дурачок! Совсем с ума сошел. Предлагает руку и сердце. А она только смеется в ответ. Сначала бывает все прекрасно, но потом… увы! Всегда одно и то же. Всегда одно и то же… к сожалению. Он – сильный мужик… во всех отношениях. Он волнует ее. Он груб, непредсказуем, иногда так сверкнет глазами, что мороз по коже. А любовник какой!

Нужно было поехать с ним, подумала она, и черт со сплетнями. Заночевали бы в гостинице. А жена у него дура. У всех у них жены дуры. Разжав кулак, она взглянула на драгоценность и небрежно бросила ее на тумбочку. Перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и, замерев, ждала его прикосновения. Холодок предчувствия пробежал по спине. Шаги замерли у двери спальни, и дальше ничего не последовало. Ни звука знакомого голоса, ни ожидаемого шлепка. Вдруг почувствовав неладное, женщина резко села в постели, прикрываясь простыней и всматриваясь в темную фигуру, стоявшую у порога.

– Кто вы? – вырвалось у нее. – Что вам нужно?

Он назвал ее по имени, и тогда она, узнав его, закричала в бешенстве:

– Ты?! Как ты смеешь? Ты шпионишь за мной! Ничтожество! Вон!

Она кричала что-то еще, бросая ему в лицо грубые и гадкие слова…

Не помня себя, мужчина метнулся к ней, полный злобы и ненависти. Она была смелым человеком, но сейчас почувствовала, как липкие холодные пальцы страха пробежали по плечам. Она вскочила с кровати и, путаясь в простыне, бросилась к окну. Невнятная мысль, что там люди и если закричать или выбить стекло, то они услышат, билась в голове. Мужчина схватил ее за волосы, дернул к себе. Она закричала, и тогда он зажал ей рот. Она попыталась повернуться к нему лицом, но сильные пальцы сдавили ей шею. Она впилась ногтями в руки убийцы, срывая их с горла. Ей удалось прохрипеть: «Нет! Нет, нет…»

Он давил все сильнее и сильнее, чувствуя, как она слабеет. Разжав пальцы, он подхватил падающее тело и перенес на кровать. Вспомнил, как она лежала лицом вниз, как красиво рассыпались по подушке вьющиеся пряди. Протянул руку и ласкающим движением потрогал ее волосы. Помедлил, не в силах оторвать взгляда, и прикрыл ее простыней. Щелкнул выключателем ночника.

У порога оглянулся, еще раз окинул взглядом комнату, словно проверял, все ли там в порядке. Увидел светлое пятно разметавшихся по подушке волос и едва угадываемое в темноте хрупкое тело женщины, странно вытянутое и неподвижное – ее разбросанные руки с нежными тонкими пальцами, которые он так любил целовать, глубокую бороздку вдоль спины, длинные ноги, – и серый прямоугольник окна. Постоял, словно запоминая картину, даже пробормотал что-то вроде «прости»… Потом повернулся и вышел из спальни. С тумбочки в прихожей взял ключ от входной двери.

Выйдя на крыльцо, убийца бесшумно притворил за собой дверь. Замер, прислушиваясь. Не услышав ничего подозрительного, он запер замок на два поворота ключа, неторопливо спустился по ступенькам и пошел по дорожке к калитке.

Снаружи было светло от желтых листьев, усыпавших двор. Высокие стебли поздних георгинов с темно-красными, почти черными остроконечными цветками, стояли вдоль дорожки. Тишина и тоска! Пахло мокрой землей и влажными листьями, в которых негромко шуршал нерешительный мелкий дождь. Неподвижные деревья, полумертвые цветы и кусты словно затаились, выжидая. Он поднес к глазам руки, несколько раз с силой сжал и разжал пальцы…

Все.

Глава 2
НОЧНЫЕ КОШМАРЫ. РЕМИНЕСЦЕНЦИИ

…Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев, перебросив через плечо и придерживая одной рукой завернутое в одеяло тело, другой – отводя от лица ветки и паутину. Он тяжело дышал, его хриплое прерывистое дыхание заполняло собой весь лес. Ему казалось, что его преследуют. Сухие листья оглушительно взрывались под ногами, острые шипы кустов впивались в лицо, глаза залепляла клейкая паутина, натянутая силками пауков поперек тропы. Впрочем, какая тропа? Он давно потерял ее и бежал напрямик. Иногда он оглядывался – ему чудились шаги сзади. Но что можно увидеть в темноте?

Видимо, светила луна, прячась где-то там, в глубине белесых размытых небес, и ночь была пепельно-серой, тусклой и безнадежной, как и мертвый лес, по которому он бежал, спотыкаясь о гнилые стволы и пни, попадая ногами в бочажки с ледяной водой и муравейники, проваливаясь в глубокий, чмокающий влажно мох.

«Скорее, скорее!» – повторял он, как в горячечном бреду, дирижируя этим словом, с трудом выпутываясь из травы и стремясь упрямо вперед. Дыхание его с болью вырывалось из груди, колени подгибались. Еще немного, казалось ему, и он уронит свою страшную ношу, которая делалась все тяжелей…

«Наконец-то!» – прошептал он, увидев знакомое место, которое сейчас, ночью, выглядело еще более неприветливым и проклятым. Он опустил женщину в одеяле на слабо светящиеся листья у края бездонной ямы, рядом с грудой черной, остро пахнущей земли, и присел на склон, пережидая приступ тошноты. Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что скользит вниз, прямо в разверстую пасть ямы. Он скользил все быстрее и быстреее, шаря руками в напрасной надежде зацепиться за корни деревьев и замедлить падение. Он ударился спиной о землю, на миг выхватив из окружающего мира черные стены, круто уходящие вверх – туда, где висела грязновато-серая небесная пелена. И в тот же миг тяжелое негибкое тело обрушилось на него сверху, вдавливая его в грунт. Холодные пальцы с длинными ногтями вонзились в его плоть. Он закричал, вкладывая в отчаянный свой крик всю тоску, ужас и безнадежность. Струйки земли, убыстряя движение, посыпались сверху, забивая глаза, нос, рот… Он попытался сбросить с себя мертвое тело… Одеяло слетело, и взгляд полузакрытых тусклых глаз впился в его глаза. Длинные пряди светлых живых волос змейками обвились вокруг его шеи… они стягивают все туже… туже… душат…

Он рывком сел в кровати, вырванный из ночного или, вернее, уже утреннего кошмара. Оглянулся, не сразу узнав свою спальню. С силой провел ладонями по лицу, ощутив его влажность, глубоко вдохнул, почти захлебнувшись, холодный воздух, льющийся в открытое окно, и окончательно пришел в себя. Где-то далеко выла собака, тоскливо и безнадежно. Он, пошатываясь, побрел на кухню, достал из холодильника початую бутылку водки, налил в чашку и залпом выпил…

* * *

Машина пришла ровно в восемь утра. Шофер Михась, улыбчивый мужик лет тридцати, уже ждал его, подставляя лицо скупым лучам осеннего солнца.

– Доброе утро, Андрей Николаевич, – сказал он, завидев хозяина и умело дозируя почтительные и дружеские интонации в голосе. – День-то какой, а?

– День прекрасный, – отвечал Андрей, неторопливо усаживаясь на заднее сиденье автомобиля. – В лес бы сейчас… или на дачу, – добавил он и содрогнулся.

Больше он не скажет ни слова. Таково неписаное правило, установленное между ними раз и навсегда. Было время, когда по молодости и неопытности он садился рядом с шофером, с удовольствием болтал с ним, вернее, натужно пытался, втайне гордясь своей демократичностью и умением держаться, как свой, с обслугой. Посмотрев изрядное количество фильмов, в том числе «Крестного отца», он понял, что место хозяина сзади, а не рядом с шофером.

Сколько Андрей себя помнил, он все делал, как надо. Постоянно наблюдал себя со стороны и вел внутренний диалог с неким двойником, взявшим на себя роль наставника или режиссера во время репетиции жизненных перипетий, одобряя его или одергивая. «Так, хорошо, молчи со значением, теперь прищурься, улыбнись уголком рта, – диктовал двойник-наставник. – Не спеши. Блефуй, блефуй, черт тебя подери, пусть все думают, что ты на коне». Именно благодаря этому недреманному оку внутри себя он производил впечатление человека сдержанного, бесстрастного и сильного. Молчание и сдержанность часто служат признаком силы. Но это впечатление было обманчивым. Он играл. Лицедействовал, повинуясь приказу, и не позволял проявиться своей подлинной натуре. Настоящий, он был совсем другим человеком. Слабым, неуверенным в себе. Ему часто не хватало мужества. Но у него имелась голова на плечах. И она прекрасно ему служила.

Глубоко внутри он по-прежнему оставался маленьким, неуверенным в себе мальчиком, втягивающим голову в плечи при раскатах отцовского баса. Отец хотел воспитать в нем настоящего мужчину, драчуна и хулигана. Боже мой, как же далек он был от этого образа! Спасибо судьбе. Где они, эти мальчики, драчуны и хулиганы, которыми он втайне восхищался, кому так мучительно завидовал? Кто в тюрьме, кто спился, кто исчез, затерялся на жизненных дорогах, не оставив о себе памяти. Витьку Тюленя, дворового хулигана, его детский кошмар – убили в драке.

Андрея преследовали постоянная боязнь разочаровать отца, страстное желание заслужить его одобрение и ревность к соседским мальчишкам, которые висли на отце, называя его дядей Колей, прося то починить велосипед, то показать приемы вольной борьбы, то покатать на машине. Отец сажал ребятню в служебную «Волгу», и они мчались на Донку купаться. До сих пор Андрей слышит радостный визг и хохот мальчишек и рокочущий веселый бас отца. Тот шутил, насмехался над ними, показывал приемы вольной борьбы, затаскивал на глубокое место. Андрей помнит себя отдельно от всех. Не умеющего быть с мальчишками на равных, не знающего, что сказать, где и как. Не всем дана легкость в общении.

– Хватит сидеть в лопухах! – гремел отец. – Ты мужик или старая ворона?

И обидный смех мальчишек вслед. С тех пор ненавистно ему любое панибратство, скороспелое «ты», жеребячий мужской треп в подпитой компании…

Он помнит свой ужас, когда речная вода сомкнулась над головой. Помнит, как отчаянно работал руками и ногами, сопротивляясь вязкой темной глубине. Как сидел потом в зарослях ивняка, плотно сжав посиневшие губы, дрожа от пережитого ужаса, даже как будто поскуливая. Отцовское «Слабак!» оставило его безучастным. Еще долго ему снилось, что он тонет, медленно и неотвратимо опускаясь на дно лесного озера с черной страшной водой.

Так и катилась жизнь маленького мальчика под темной звездой непонимания и неприятия самым любимым человеком на свете – родным отцом. И неизвестно, куда бы докатилась, если бы не вмешался непредвиденный случай.

Четвертое сентября… Он помнит тот день во всех деталях. Начало учебного года. Холодные ночи, утренники, оседающие инеем на зеленой еще траве, и жаркое, почти июльское солнце в полдень. Учебники, уроки, сковывающая движения школьная форма – и все это, когда живы еще воспоминания о летних забавах и свободе! Временное расписание: что-то там утрясается и бесконечно переписывается. Учителя еще не собранны и не строги. А один из них – физик Владимир Степанович – вообще в тот день отсутствовал. Заменить его было некем – поздно спохватились, и урок отменили.

Что может сравниться с радостью учеников, у которых заболел учитель? Ничто! Он летел домой, представляя себе, как много сделает, виделась ему толстая потрепанная книга, прерванная вчера на самом интересном месте, альбом с марками, которые давно пора пересмотреть и отложить двойники для обмена. Да мало ли найдется всяких неотложных дел? И родители еще на работе.

Он расстегнул рубашку, достал ключ на веревочке по моде того времени, открыл дверь и вошел в сумрачную прихожую. Бросил на пол портфель, начал расстегивать куртку и вдруг понял, что в квартире кто-то есть. Трудно сразу сказать, какой звук он услышал – шорох, вздох, сдавленный стон… Мгновенно покрывшись от страха противным липким потом, он осторожно двинулся в гостиную, потом в спальню, откуда долетал звук. В полуоткрытую дверь Андрей увидел сцену, которая поразила его, озадачила и навсегда врезалась в память. Он увидел в постели отца и Стаса, по прозвищу Лимонадный Джо, подростка из соседнего двора. Андрей не понял, что это значит, но детским разумом осознал, что это плохо и неправильно. А еще он испытал острое чувство ревности к этому мерзкому парню, гибкому, с развинченной походкой и вечной кривоватой ухмылкой.

Много позже, вспоминая свою ревность, Андрей никогда не мог сдержать улыбки, удивляясь своей детской наивности и неискушенности…

Пятясь бесшумно, он подобрал в прихожей портфель и на цыпочках вышел из квартиры. Сел на скамейку у подъезда. Застыл с раскрытым от напряжения ртом и пустыми глазами. Там его заметила тетя Нюся, мать Женьки из пятой квартиры.

– Ты чего тут расселся? – заверещала она. – С урока выгнали? Или пару схватил? Может, заболел?

Не отвечая, он встал и побрел прочь. Не из-за крикливой тети Нюси, а потому что увидел отцову «Волгу» и подумал, что тому нужно возвращаться на работу и он скоро выйдет. В голове было пусто, в желудке образовался неприятный тошнотворный холодок. Он улегся на влажную траву под яблоней-старожилом и вяло подумал, что простудится и, возможно, умрет. Ну и пусть… Теперь все равно.

Андрей уснул и очнулся уже в сумерках. Болели голова, живот, ныли все мускулы. Андрей испугался – ему показалось, что он умирает. Умирать не хотелось, хотелось жить. Он вспомнил маму, представил, как она возится на кухне и в доме пахнет чем-то вкусным.

Он встал и пошел домой – в тепло, к маме. Об отце и не вспомнил. Конечно, через какое-то время Андрей понял, что происходило в спальне и как это называется – о, великое уличное воспитание! Сейчас об этом знают все…

Отец ушел от них через полгода. Все это время они почти не общались. Андрей ни разу не обратился к отцу, ни разу не посмотрел ему в глаза. Тот, в свою очередь, перестал замечать сына. Наталья Петровна сначала нарадоваться не могла на мир и покой в семье, а потом почувствовала неладное. Она не пыталась выяснить, что произошло, но безоговорочно, не колеблясь, приняла сторону сына. Раньше она боялась мужа, боялась его грубости, резких, несправедливых, незаслуженных слов и хамства, но, твердо усвоив несложную истину – мальчику нужен отец, – была готова терпеть, смягчать и обуздывать мужнин буйный нрав, сколько возможно. А тут вдруг, как будто тронулось что-то в семейных отношениях. Сын стал другим – спокойнее и увереннее, не суетится, не плачет, не заглядывает отцу в рот. А тот не обижает сына больше. Ей показалось, он не смеет и… робеет? Не может быть, ерунда какая! Но все-таки что-то изменилось.

Их стало двое, и это была сила. Ненасильственное сопротивление режиму. И режим дрогнул. Отец ушел из дома, когда Андрей находился в школе. Ушел, не попрощавшись. Вечером мать сказала сыну, что папа теперь не будет с ними жить. И задержала руку на макушке Андрея. А он так и не сумел ответить себе на важный вопрос: видел его отец тогда или нет? Или догадался потом по каким-то тайным признакам, обладая звериным чутьем, что тайна его раскрыта? Неизвестно. И никто никогда не узнает истины. Да и неважно это теперь.

Андрей испытал тогда удивительное чувство освобождения. Дамоклов меч разоблачения и позора, висевший над ним целых полгода, исчез. Никто не будет показывать на него пальцем и, блудливо усмехаясь, объяснять, что он, Андрей, сын… этого… ну который… это самое… Но сны остались. Сны, в которых часто повторялся один и тот же сюжет. Андрей, голый, стоит за какой-то дверью и знает, что ему нужно оставить укрытие и выйти на улицу. Он умирает от ужаса, оттягивая момент появления на людях, предугадывая их дурное и жестокое любопытство, распяленные в хамской ухмылке рты, свист и улюлюканье. Страх быть обвиненным по ошибке, огульно, за неизвестно какие грехи, страх расплаты, покорная готовность, свесив голову, ответить, не протестуя, казалось, вошли в его кровь. Днем он подавлял страх, забывал о нем. Он забыл и об отце. Не хотел думать о нем и забыл. Но страх возвращался в снах. Не часто, правда, и впоследствии все реже…

Мама умерла три года назад от рака мочевого пузыря. До самого конца она держалась стойким оловянным солдатиком – ни жалоб, ни просьб, ни слез. Она лежала с белыми от боли глазами, прижав ладони к животу. А Андрей сходил с ума от бессилия и горя.

Был ли жив отец, следил ли за ними издалека – кто знает? Андрей с тех пор никогда его больше не видел. И на похоронах матери он не появился. Может, его и в живых уже нет…

Андрей, возвращаясь к «судьбоносной» сцене снова и снова, пришел к выводу, что тут не обошлось без его ангела-хранителя, который вызвал цепь событий, замкнувшуюся в спальне его родителей в четыре часа пополудни четвертого сентября. Ни раньше, ни позже. Сначала заболел учитель, потом отменили урок, так как не нашлось замены. Андрей отправился домой, а не в десяток других мест, что вполне могло случиться. А что бы с ним было, если бы не тот случай? Робкий, неуверенный в себе, закомплексованный подросток, безответно любящий отца… Кем бы он вырос?

«Все, что ни случается – к лучшему». К этому выводу он приходил всякий раз, рассматривая свое прошлое со всех сторон. И казалось ему, что есть некая рука, ведущая и подталкивающая его утлый плот в бурном житейском море. Охраняющая и спасающая…

– Как там Валерия Павловна? Как ей отдыхается?

Он вздрогнул от бодрого голоса шофера. Рука защитным движением непроизвольно дернулась к лицу.

– Отдыхает, – ответил он, и словно колючка впилась в сердце от двусмысленности ответа. – Отдыхает…

– Погода просто класс, – продолжал Михась. – Повезло ей, можно сказать.

– Да, хорошая погода, – согласился Андрей. Слова падали тяжелые, как камни.

– Море еще теплое, наверное, – приставал шофер.

«Да отвяжись ты от меня!» – хотелось крикнуть ему.

Андрей испытывал боль, почти физическую от необходимости поддерживать пустопорожний разговор. Ему казалось, что дурацкие вопросы отвлекают его от каких-то важных мыслей, что ему крайне необходимо додумать до конца и понять нечто необходимое именно сейчас, чем раньше, тем лучше…

Во взгляде шофера, который он поймал в зеркале, мелькнула настороженность, удивление, как будто…

«Прекрати истерику! – приказал он себе. – Не думай об этом сейчас. Вечером…»

– Теплое… наверное, – выдавил он из себя. Мертворожденные слова повисли в воздухе.

Михась когда-то работал в полиции, потом ушел на вольные хлеба. Но милицейская выучка осталась. Он на всех так смотрит. Как мент. Себе на уме. Не лезет, не мельтешит перед хозяином, не холуйствует, за что и ценим. А ему, Андрею, нужно быть предельно осторожным, чтобы не выдать себя ни словом, ни взглядом. До возвращения… Лерки еще три недели. Три недели отводятся ему на поиски выхода, обдумывание ситуации, принятие решения. Главное – не выдать себя ничем. Чтобы потом, когда… начнется, никто не мог припомнить ничего странного и двусмысленного ни в его поведении, ни в словах…

День был, как день – напряженный и интересный. Он забылся в суете и работал, как всегда, с удовольствием.

Глава 3
ДЕЛО

У них было свое дело – издательский дом «Арт нуво». Полиграфическая продукция широкого профиля вмещала в себя все: от справочников и словарей до рождественских почтовых открыток и плакатов. Андрей генерировал идеи, отвечал за техническую базу и финансы. Валерия – Лерка – занималась художественным воплощением его идей, а также пиаром. Она принадлежала к породе никогда не взрослеющих женщин, любопытных, смеющихся, полных светлой радости жизни и передающих свою солнечную энергию окружающим. Если она ставила себе целью выбить деньги на очередную мужнину идею, остановить ее было невозможно. Очередной инвестор (или жертва) безропотно доставал кошелек и был не против отдать и жизнь в придачу. Противостоять ее напору, куражу, нахальству – пустой номер! Она напоминала Андрею быстрый неглубокий ручей, бегущий над разноцветными камешками. Свет, тень, свет, тень, быстрая игра, неверная и изменчивая. И тонкая, как спица, синяя стремительная стрекоза в воздухе.

Когда Валерия хватала собеседника за рукав, сияла на него радостными ореховыми глазищами, улыбаясь своей особой улыбкой, приглашающей в сообщники, корчила милые гримаски ребенка, пойманного с поличным у вазы с шоколадными конфетами – кто мог устоять? Она растормошила бы и мертвого.

– Лерка, смотри, побьют тебя когда-нибудь мужики, – говорил он жене, понаблюдав за ее «охмурежем» на очередном приеме.

– А я ничего и не обещала! – смеялась Лерка, встряхивая своими чудесными волосами цвета светлого меда.

Они с ней были не просто разные, они были полярные. Полюс северный и полюс южный. Андрей – осторожный, внимательный к мелочам, не принимающий ни одного решения без обсуждения со своим адвокатом. Валерия – авантюрная и быстрая, «шельмочка», как он называл ее. «Хочу все, и немедленно» было Леркиным девизом, с которым она вприпрыжку бежала по жизни.

Иногда Андрей спрашивал себя, что привлекло ее в таком сухаре, как он? Иногда ему приходило в голову, что при ее живом изменчивом характере у нее должны быть другие мужчины… Но он гнал от себя эти мысли. Он был ей верен, и ему не приходило в голову, что она может относиться к проблеме верности иначе, чем он. Андрей часто уезжал, особенно вначале. Он звонил ей, возвращаясь в гостиницу, довольно поздно – ее часто не бывало дома. «Не помню, – отмахивалась она потом от его вопросов, – в театре или ресторане, мало ли где. Какая разница? Ты что, не веришь мне? Я тебя люблю!» Она надувала губы, как капризный ребенок, и он таял. На том дело и кончалось.

Валерия была его второй женой. Первый брак, молодой и глупый, распался через полтора года. Обжегшись, он долго оставался холостяком. И женился вторично в тридцать шесть – «взрослым», говорила мама. Лерке было тогда двадцать четыре. Двенадцать лет разницы… Она работала, вернее, числилась, инженером в управлении одного из крупных городских комбинатов. На самом же деле была «великим профсоюзным боссом», отвечая за организацию мероприятий к праздникам: демонстрации, пикники, дни рождения и смерти, выбивала финансовую помощь нуждающимся, занималась воспитанием детей работников коллектива, выясняла отношения с учителями подведомственной школы и детской комнатой полиции. А еще стояла у истоков «челночной» экономики, устраивая рейсы за товарами в близкое и дальнее зарубежье. Здесь размах, коммуникабельность и связи Валерии расцвели махровым цветом. Она моталась в Польшу, Чехию, Венгрию по несколько раз в месяц, сколачивая «комбинатские» туристические группы, включая в них и «чужих».

Однажды по просьбе подружки из торговой сети она провезла через границу какого-то типа под чужим паспортом, одолженным у бывшего одноклассника. Не безвозмездно, разумеется. В умении ловить рыбу в мутной воде первых бестолковых перестроечных лет ей не было равных. Она словно не понимала, чем это могло закончиться. Андрей пришел в ужас, услышав некоторые из ее историй. Где-то глубоко в подсознании звякнул колокольчик, предупреждающий об опасности. Воспринимай он Лерку, как взрослую женщину, он бы задумался. Но в его видении она была скорее незрелым подростком, не ведающим, что творит, и не понимающим, к чему может привести мошенничество и шутки с чужими паспортами.

Их познакомили на каком-то летнем празднике в парке, куда он попал совершенно случайно. Он помнит теплую Леркину руку, ласковые ее глаза удивительного светло-карего оттенка – как у скорлупы молодого грецкого ореха, и смутное предчувствие скорых перемен, охватившее его в тот миг. Они встретились еще раз, и еще, и на третий раз, как в сказке, он попросил ее руки. Не узнав толком своей невесты, не колеблясь, не раздумывая. Даже не переспав с ней, что окончательно определило его, как человека с устаревшими жизненными понятиями. Он был готов сделать ей предложение в первый же день, но побоялся ее испугать.

– Искра проскочила, – сказала Наталья Петровна, выслушав сбивчивый рассказ сына о встрече с замечательной девушкой и его намерении жениться. И попросила привести Лерку на смотрины.

– Шустра больно, – сделала она вывод. – Но я тебя понимаю.

Андрей видел, что девушка ей скорее понравилась, чем не понравилась. Лерка сразу с ней подружилась. Помогла накрыть на стол, рассмешила рассказами о торгующих туристах и покорила окончательно, сделав массаж шиацу затылка и шеи. Чувствовала себя, как дома. Она везде была, как у себя дома.

Он считался завидным женихом. Работал заместителем директора полиграфического комбината, неплохо зарабатывал. Жена такого человека не должна заниматься сомнительными делами. О чем он ей и сказал. Она скорчила глупую гримасу, нисколько не задетая. Как он понял потом, сворачивать свой бизнес Лерка не собиралась. Совершенно случайно Андрей узнал, сколько она «заколачивает», и был поражен – ее «навар» раз в пять превышал его зарплату.

Неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут, к счастью, подруга Леры, Рамона Сподиевич, тоже из профсоюзных деятелей, попала в поле зрения полиции. Завели уголовное дело. Рамоне грозило до пяти лет тюрьмы за какие-то там махинации, подлог, присвоение общественных денег. Валерия испугалась. Андрей помнит ее притихшей, неохотно выходящей из дома. Она даже перестала снимать телефонную трубку, в чем ему тоже чудилось ребячество. Тогда же безропотно согласилась уволиться с работы, разумно рассчитав, что свобода дороже любых денег.

Зиму они провели вдвоем, почти ни с кем не встречаясь. Лерка стала покорная, ласковая, виноватая. Они много говорили, только сейчас узнавая друг друга: о детстве, о школе, о вкусах и пристрастиях, книгах, музыке и, конечно, политике. Его забавляла Леркина удивительная переимчивость и… нахальство, пожалуй. Услышав впервые от него о Маркесе или Маргарет Этвуд, которую он почитал выше других современных авторов, Лерка бросалась рассуждать о них с первым же встречным так, словно имена эти известны ей чуть ли не с колыбели, а не услышаны накануне.

– «Шельмочка», – думал он, любуясь женой. Чаще всего они говорили о том, как приспособиться к текущему моменту и…

– Выжить! – говорил он.

– Заработать! – возражала Лерка. – Теперь все можно, запреты сняты, законы перестали работать окончательно, и свой бизнес не открывает только дурак или ленивый.

– Законный бизнес, – говорил Андрей.

– О чем ты? – отмахивалась она. – Не бывает законного бизнеса, если нет законов! Бизнес – это деньги, деньги – это свобода, свобода – это… – Она зажмуривалась, раскидывала руки, как крылья. – Это путешествия на белом пароходе, свой дом, машина, шикарные шмотки, гости каждый день. И вообще все, все, все!

– Это уже не свобода, а анархия, – бурчал Андрей, тем не менее проникаясь ее настроением.

– Сможешь покупать свои ножики сколько влезет. Представляешь, можно махнуть в Лондон, на осенний «Сотбис». Денег полно, гребешь все, не торгуясь. А через годик-другой ты у нас уже обладатель самой богатой коллекции холодного оружия в мире.

Его смешила ее манера называть клинки «ножиками».

– В итоге наш город переименовывают в Нью-Москву, – подхватывал Андрей, обнимая Лерку и опрокидывая ее на диванные подушки, – и мы покупаем тебе шиншилловую шубу и бриллиантовую корону какого-нибудь разорившегося монарха, а также строим киностудию твоего имени и назначаем главной и единственной звездой. Хочешь?

– Хочу! – кричала Лерка, вырываясь из его рук. – Конечно, хочу! Все хочу, кроме шубы! Я не люблю шиншиллу.

Идея о собственном деле крепла и становилась на мускулистые ножки.

– Да сможем мы! – убеждала его Лерка. – С твоей головой и занудством, с моими связями…

– О связях забудь!

– Так это старые, а у нас будут новые… Спонсоры, инвесторы! – Новые слова отскакивали от Леркиных зубов, как горошины. – Заказы, клиенты…

– Я бы занялся издательским делом, – говорил Андрей, поддавшись ее настроению.

– Можно и издательским, – соглашалась она, подумав. – Все равно. Я бы скорее поставила на туризм… Ладно, ладно, молчу! – кричала она, поймав его взгляд. – Можно и издательство. Деньги я достану.

– Подожди о деньгах. Главное – решить в принципе, что мы будем делать…

– Как что? Издавать детективы. Мы по-прежнему самая читающая страна в мире, как ни странно. Ума не приложу почему.

Умерла мама… Она как-то сказала ему незадолго до смерти:

– Ты, сынок, делаешь ошибку, принимая Валерию за ребенка. Она взрослая и сильная женщина… Она всегда сделает то, что хочет, и пойдет до конца…

– Ты ее не знаешь, – пробормотал он, но слова матери запомнил.

Дело сначала шло через пень-колоду. Не хватало умения принимать решения, рассчитывать, находить верных людей и отличать их от воров и жуликов. Было страшно потерять деньги, вырученные за родительскую квартиру и машину, и чужие, взятые под проценты. Время стояло страшное – за невозврат долга убивали запросто. В счастливую минуту его осенила мысль позвать бывшего главбуха родного предприятия Ивана Михайловича Ярему, финансового гения, который на пенсии крутил бизнес, что-то вроде доставки товаров на дом или мелкого ремонта.

– Все капиталы ухнули, – пожаловался старик, «кинутый» государством. – Знал бы, купил золота да держал бы дома под половицей.

Андрей столкнулся с ним на улице, позвал перекусить в кафе. Бывший бухгалтер рассказал о семейном деле, которое приносило неплохой доход. Он сам, его сын и племянник сколотили бригаду «пыльщиков», как они называли себя, и занялись напылением дверных стекол и стаканов. Стоит копейки, а красиво – не передать. Обыкновенное оконное стекло сразу приобретает солидный дизайнерский вид.

– Но размах не тот, мелочовка, – вздохнул Ярема. – Товар для бедных. Идеи есть, деньги прямо под ногами валяются, а капитала нет. Да и свеженького хочется, надоело опылять стаканы.

Не задумываясь, он пошел за Андреем, бросив бизнес на молодежь.

– У него повадки разорителя могил, – жаловалась Лерка, невзлюбившая Ярему с первого взгляда. – Как посмотрит, аж мороз по коже!

Интеллектуальной жемчужиной издательского дома «Арт нуво» был, несомненно, Савелий Зотов – «креативный редактор», как называл его Андрей, мастер на дурацкие идеи, в которых тем не менее «что-то было».

– Где ты берешь этих уродов? – хихикала Лерка. – Твоему Савелию только в цирке выступать… вместо лошади, – намекала она на длинную унылую физиономию Савелия, действительно смахивающую на лошадиную морду.

– Молодая еще, – сурово отвечал жене Андрей, – жизни не знаешь. Другого такого, как Савелий, днем с огнем не сыскать!

Как-то раз, спустя года два, когда Андрей стал верить, что они встают на ноги, ему вдруг позвонил одноклассник Леня Резник. Прозвище у него было Тепа – из-за удивительной способности вляпываться в патовые ситуации. Однажды в Швейцарии, катаясь на лыжах, Леня сбил дорожное распятие. Начиналась метель, стекла очков залепило снегом, он почти ничего не видел, ну и налетел. Будучи уверен при этом, что сбил дорожный указатель. Был свидетель – соотечественник. С легкой руки этого человека или, вернее, из-за ядовитого его языка, до конца пребывания на лыжном курорте Леню называли «Атеистом». Тоже слава. И так всю жизнь.

Тепа пришел с шампанским и цветами, был оживлен, жизнерадостен, сыпал анекдотами и копировал по старой памяти соучеников и школьных учителей.

– А помнишь, – кричал он, – Семена Аркадьевича? Как он снимал стружку с Дяди Бена? «Подстриглись под быдло, – сипел он прокуренным басом старого учителя истории, – ничего не знаете, где ваш учебник?»

Они хохотали, вспоминая школу. Под «быдлом» имелись в виду знаменитые «Биттлз». Сейчас на голове у Лени, прямо на макушке, изрядно плешивой, разливался крупный лиловый синяк.

– Это кто ж тебя так приложил? – спросил Андрей.

– А! – махнул рукой Леня. – В крышке багажника пружина ослабла, не держится ни черта, а я все время забываю. Суну голову и отпущу… Она, сволочь, и тюкает…

А потом Тепа напился, заплакал и рассказал Андрею, что три года назад он, бросив теплое место юриста, приватизировал небольшое фармацевтическое предприятие, не без помощи двоюродного или троюродного дядюшки из Америки. Были прекрасные идеи расширить производство за счет входивших в моду диетических добавок, одноразовых шприцев, натуральной косметики. Но развернуться Лене не дали. Бизнес его привлек внимание авторитета по кличке Мамай. После двух пожаров на фабрике Леня понял, что ему кранты. За фабрику, кстати, она называется «Гиппократ», ему предлагают смехотворную сумму, которой даже на похороны не хватит… Тепа сморкался и с надеждой смотрел на бывшего одноклассника.

Бухгалтер Ярема был откомандирован на фабрику проверить счета «Гиппократа». С Мамаем договорились через старого поклонника Лерки, полковника полиции, того еще типа. Андрей старался не думать о том, что она пообещала полковнику и когда тот напомнит об этом. Он было спросил, но Лерка возмутилась:

– Как тебе не стыдно! Полкаш классный мужик. Нельзя же во всех видеть жуликов!

Возмутилась, правда, не очень, а в глазах прыгали черти. Через неделю у фабрики появился новый владелец. Тепа стал генеральным директором фармацевтической фабрики «Авиценна», а Андрею пришлось срочно осваивать курс фармацевтики. Лерку раздувало от гордости. Она подсчитывала доходы и мечтала о запуске косметического цеха и новой линии товаров для женщин под названием «Валерия». Тепа влюбился в Лерку и посвятил ей стихи. Плохие, правда.

А потом пришел кот… или как там говорится в детской книжке.

Потом пришел Дядя Бен, то самое «быдло» в прошлом, потерявшее учебник истории, ныне удачливый юрист – Андрею удалось переманить его у коллеги-предпринимателя. Звали его Вениамин Сырников.

Их было трое, не считая Савелия – один за всех, все за одного. Триумвират одноклассников плюс Савелий. Союзники. Такие разные. Спина к спине у мачты против тысячи… таких-сяких! Эх, давай, налетай!

Глава 4
РАЗДУМЬЯ

Андрей захлопнул за собой дверь квартиры, уронил на пол портфель, ослабил узел галстука. Упал на диван в гостиной, бессмысленно уставился в пространство. Даже не стал зажигать свет. Теперь, когда не нужно следить за лицом, делать над собой усилие и улыбаться, разговаривать и слушать, он почувствовал, как отяжелели и ноют мышцы лица. Бесконечный день закончился, и он остался один на один со своими мыслями. Ему никто не мешал, и он мог спокойно обдумать то, что произошло. И ответить себе на вопрос, почему он поступил так, а не иначе, и что теперь делать? Хотя, какая разница…

Андрей сидел в темной квартире так же, как сидел вчера в спальне на даче. С той разницей, что сейчас он был один, а вчера с Леркой…

…Он заскочил на дачу за бумагами, оставленными там неделю назад, когда приехал сюда, надеясь поработать в тишине и покое. С работой не получилось. Была прекрасная погода, он отправился в лес и пробродил почти до вечера.

Он отпер дверь, вошел. Внутри дома оказалось темнее, чем снаружи. Он включил свет в прихожей и на кухне. Бумаги лежали на тумбочке в прихожей – там, где он их оставил. На секунду, как короткий укол, возникло неясное и неосознанное чувство… чувство узнавания, то самое «дежавю»… папки на тумбочке… полусвет-полутень… полуоткрытая дверь в спальню… Мелькнула мысль о чем-то важном… И ускользнула. Придется посидеть ночью, подумал он, отгоняя наваждение, и сгреб папки.

И тут его словно толкнуло что-то. Торкнуло. Потом Андрей пытался вспомнить, что это было – и не смог. Шестое или седьмое чувство, внезапный страх, наитие. Нет названия. Ощутив внезапную сухость во рту, он подошел к двери спальни, толкнул ее и оторопело застыл на пороге. В неярком свете, падающем из прихожей, он увидел жену. Она лежала на широкой деревянной кровати, странно неподвижная, едва прикрытая простыней, уткнувшись лицом в подушку. Рассыпались светлые волосы, тонкая рука свесилась до пола. Ошеломленный, он смотрел и не верил своим глазам. Лерка вчера уехала в Севастополь. Михась отвез ее на вокзал, потом доложил ему, что все о’кей.

Андрей стоял в оцепенении, прислонясь к косяку, чувствуя подступающую дурноту. Закрыл глаза, помотал головой. Снова открыл. Ничего не изменилось. Лерка по-прежнему лежала т а м… слегка прикрытая простыней. Он видел глубокую нежную ложбинку позвоночника…

Он не помнил, как долго там стоял. Время остановилось. Потом подошел на негнущихся ногах, потрогал плечо. Потряс ее, удивляясь внезапной тяжести легкого Леркиного тела. Отвел вьющиеся волосы, увидел багровые пятна на шее…

Ноги не держали его, и он опустился в кресло рядом с кроватью. Первым побуждением было немедленно куда-то звонить, бежать, звать на помощь… Позвонить Михасю, спросить… О чем? О чем можно спросить водителя, ничего ему не объясняя? Андрею стало страшно при мысли, что он может сказать Михасю или кому-нибудь еще, о мертвой жене на даче. Убитой… Порыв прошел, и он остался сидеть в кресле, бессмысленно уставясь на неподвижное тело… Неподвижное тело? Труп? Лерка мертва? Абсурд! Полная жизни, неугомонная, жадная Лерка… мертвая? Неподвижная? Нет! Сейчас она вскочит, закричит: «Ага, испугался!» Бросит в него подушкой, радостно завизжит…

Андрей с силой провел ладонями по лицу.

Дом, казалось, притаился. Мелкий дождь дробно стучал в темное оконное стекло. Где-то глубоко под полом скреблась мышь. Тяжесть, почти физическая, согнула его плечи, пустота и усталость разливались внутри. Ему хотелось вытянуться на полу, уснуть и больше не просыпаться.

Сидел он так долго. Постепенно пришел в себя и подумал: что теперь? Потом, вспоминая ночное бдение в кресле, он пытался понять, что чувствовал тогда. Ошеломление? Горе? Боль? Или мучительный липкий страх при мысли, что ожидает его в ближайшем будущем?

Страх, его старый знакомец… Полиция, бесконечные допросы, обыски, подозрения, перетряхивание их с Леркой грязного белья, беседы со знакомыми и сослуживцами. Его имя в криминальной хронике. Слухи, сплетни, домыслы. Вся его жизнь опрокинется. Вся его жизнь, которую он строил по крупице, которой так гордился… Она казалась ему незыблемой, как башня, а на самом деле была замком, выстроенным на песке. Он стыдился этих мыслей, но какой смысл притворяться перед самим собой?

Лерка была здесь с любовником, не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться. С любовником. Он же убийца. О, нет! Убийца совсем другой человек. Убийца – муж-рогоносец, заставший ее после свидания в загородном любовном гнездышке.

«Не в силах совладать с яростью и ревностью, известный бизнесмен господин N. набросился на неверную жену. После короткой, но яростной борьбы бездыханное тело молодой женщины упало на пол. Убийца переступил через него и хладнокровно покинул помещение…» – напишет борзописец из «Вечернего курьера». А бессовестный репортер криминальной хроники выдаст что-нибудь разухабистое, вроде: «Мадам загуляла втайне от мужа. Муж настиг неверную и: «Умри, несчастная!»

О господи!

Свидетели, они же бывшие друзья, покажут, что жили они плохо. Накануне отъезда Лерки поскандалили и даже подрались. Он ударил ее. Экономка, как всегда, подслушивающая под дверью, продаст его с потрохами. Лерка, растерянная, со злыми беспомощными слезами, кричала страстно:

– Ненавижу! Я тебя ненавижу!

Она швырнула в него статуэткой «Женщина на скамейке» Армани, которую привезла из Италии и очень ею дорожила. Фарфоровые осколки фигурки символизировали осколки их семейной жизни. Фарфоровый реквием. Глядя на изящную головку в лиловой шляпке, откатившуюся под кофейный столик, на акварельно-нежное раскрашенное личико, Андрей внезапно понял, что это конец…

– Я уйду! – говорила Лерка, заикаясь, сдавленным от слез голосом. – Я с тобой минуты не останусь. Я… я тебя нищим оставлю. Ты же без меня… Что ты без меня? Ничтожество! Думаешь, это все ты? – Она яростно тыкала пальцем в сверкающий сервант, кожаные диваны, длинный массивный стол розового ясеня. – Ты? Вот! – Она сделала непристойный жест рукой, и Андрей снова подивился тому, какой она может быть вульгарной. – Вот что ты такое!

Он ударил ее. Первый раз в жизни ударил женщину. Лерка пронзительно закричала, а Андрей выскочил из комнаты, едва не сбив с ног экономку Элеонору, Леркиного соглядатая и шпиона, расположившуюся у замочной скважины. Элеонора обожала хозяйку. По вечерам они гоняли чаи на кухне, и жена расспрашивала экономку о покойном муже. Носорожья физиономия Элеоноры приобретала мечтательное выражение. История ее большой любви была известна Лерке во всех деталях.

– Ну и дурища! – делилась она с Андреем в постели. – Несчастный мужик, как он ее выносил!

Элеонора была в курсе всех городских сплетен. Андрей старался не смотреть на ее приторно-сладкую физиономию, у него звенело в ушах от ее сюсюкающего голоса.

Экономка, отшатнувшись, испуганно уставилась на Андрея. Схватив с вешалки куртку, он слетел вниз по лестнице. Лишь пройдя с десяток улиц, смог унять бешеный стук сердца.

Когда он вернулся домой, стояла глубокая ночь, часы только что пробили два. Он сгоряча двинулся было ночевать в гостиницу, но вспомнив, что в восемь тридцать утра у него важная встреча, повернул домой. Не встретив ни души, улегся у себя в кабинете и, как ни странно, крепко проспал до семи утра. Жену он с тех пор не видел.

Михась отчитался позже, что посадил Валерию Павловну на поезд, все чин-чинарем. Первый класс, отдельное купе. Михась?

«Нет, – подумал он. – Это не Михась».

…Элеонора станет главным свидетелем обвинения. Пришел ее звездный час, и она его не упустит. Она выжмет ситуацию, как лимон. Она вывалит их грязное белье к ногам жадно внимающей публики. Андрей словно слышал ее пронзительный голос, видел скорбно поджатые губы, шевелящиеся тараканьи усы, грубую пористую кожу носа. Видел, как она смахивает кружевным платочком несуществующие слезы.

– Он угрожал Лерочке, – скажет эта лицемерная стерва в упоении от главной роли на судилище. – Он не давал ей развода. Он бил ее!

Он ее бил! Негодующий ропот в зале. Подсудимый поднял руку на это неземное создание, которое все так любили! Он не давал ей развода! Он безумно ревновал… Вот оно!

Не все, впрочем, любили его жену. Финансист Ярема пригрозил уйти, если Валерия Павловна будет вмешиваться в его дела. «У меня один хозяин, – говорил Ярема. – На двух я работать не нанимался». Креативный редактор Савелий Зотов избегал Лерку. На него почему-то не действовало ее обаяние.

Андрей затруднился бы назвать точную дату, когда их семейная жизнь стала съезжать под уклон. Примерно года полтора назад или чуть больше. Начались разборки из-за денег. Лерка была страшная мотовка. В бухгалтерии толклись расхлябанные девицы блатного вида, работающие сдельно. Они чавкали жевательной резинкой, окидывая встречных цепкими взглядами. Реализаторы косметики, личная гвардия королевы. Имели место иски разгневанных потребителей. Косметика, несмотря на запредельную цену, была низкого качества и вызывала стойкое раздражение кожи из-за высокого содержания солей свинца. Ведущий инженер-химик по фамилии Гупало оправдывался, что предупреждал об этом, но Валерия Павловна не хотела его слушать.

Постепенно Лерка забрала бразды правления фармацевтической фабрикой в свои руки. Дядя Бен отбился от исков, они выплатили довольно большие компенсации потерпевшим. Дело даже до суда не дошло. Именно тогда юрист и посоветовал Андрею присматривать за женой.

– Ты понимаешь, старик, мы, конечно, не ангелы, – начал Венька, набычившись как человек, принявший решение и готовый стоять насмерть. – Бывает, ситуация заставляет принимать сомнительные решения. Бывает, нет выхода. Но здесь… Ты извини, старик, здесь элементарная жадность, из-за которой ставится под угрозу репутация компании. Народ стал разбираться, что к чему. Рынок насыщается товарами, и, хочешь не хочешь, нужно играть по правилам. Или, во всяком случае, не зарываться. Бизнес наш сравнительно молодой. Мы тратимся на рекламу, вкладываем до восьмидесяти процентов от прибыли в раскрутку. Мы работаем на будущее, сам знаешь. Я пытался говорить с Валерией… но она только смеется… Твоя жена – пацанка, которой нужно все сразу и желательно крупными купюрами. И этот придурок, непризнанный гений-фармацевт, тоже на нее влияет… Тебе надо бы присматривать за ней, что ли…

Андрей, слушая Веньку, испытывал двойственное чувство – раздражение от многословия юриста, мнящего себя на судебном заседании, не иначе, и растущую злость на жену.

Друзья, не торопясь, шли в бар неподалеку расслабиться после рабочего дня. Савелий Зотов, редактор, обещал подгрести попозже. «Я поговорю с Валерией», – пообещал Андрей без энтузиазма, прекрасно понимая, что задача предстоит не из легких.

К его удивлению, Лерка перенесла «воспитательный момент» довольно спокойно. Момент был выбран удачно. Жена струхнула, когда на них подали в суд. И Андрей «взял» ее тепленькой.

– Не буду, – обещала Лерка, всхлипывая. – Честное слово, больше не буду!

Андрей так обрадовался мирному урегулированию вопроса, что потерял бдительность и не смог отказать жене, когда та попросила взять на пустующее место специалиста по маркетингу ее старинную подругу Ромашку Сподиевич.

– Она что, уже на свободе? – только и спросил он, не удержавшись.

Лерка захохотала, слезы мгновенно высохли. Ей ничего не стоило раскаяться, пустить слезу, виновато потереться щекой о его руку, куснуть за ушко, примоститься, свернувшись калачиком, у него на коленях. Все ее приемы он знал наизусть и тем не менее попадался снова. Хотя что значит попадался? Он видел жену насквозь – все ее ребяческие смешные гримаски, ужимки, вранье, нахальное и какое-то неуклюжее в то же время, что свидетельствовало о ее глубинной инфантильности. Иногда он вспоминал слова матери о том, что Лерка – взрослая женщина, знающая, чего хочет, но мысленно отмахивался от них, будучи уверенным, что знает жену лучше. Он велся на ее приемы, если не с удовольствием, то, скажем, предвкушая их заранее и забавляясь. Подспудно в нем всегда присутствовало любопытство: что она еще выкинет, как выкрутится? Тогда он еще любил ее и думал, что ему невероятно с ней повезло.

А потом он нашел драгоценности. Как-то в поисках иголки – оторвалась и осталась в ладони пуговица от рукава пиджака, – он стал шарить в Леркиных шкатулках. Его внимание привлекла ярко-красная китайская шелковая сумочка на кнопочной застежке. Машинально он раскрыл сумочку и вытащил оттуда бирюзовый кулон на длинной цепочке. Вещица была очень красивая, незнакомая и, видимо, недешевая. Крупный овальный зеленоватый камень в массивной золотой оправе, усыпанной мелкими бриллиантами. Он недоуменно вертел кулон в пальцах, высекая из камушков снопы искр. Вещица не вязалась с дешевой китайской сумочкой. «Маскировка, – подумал Андрей. – «Свой» футляр привлек бы внимание. Откуда?»

Он выдвинул ящики ее туалетного столика, заглянул в разнокалиберные коробочки со всякой дребеденью и нашел много интересного. Ошеломленный, он смотрел на сверкающую груду золотых и платиновых вещичек, лежащую перед ним на полированной столешнице. Насколько он понял, это были не простые ювелирные изделия, а антикварные. Он повертел в руках платиновую брошь-перышко, усыпанную бесцветными камешками, осторожно положил ее на стол. Вытащил колье – массивное, сплетенное из золотых колосьев, перевитых тонкой ленточкой белого металла. Браслет с изумрудами…

Он вспомнил восторженный визг Лерки, когда он подарил ей на день рождения платиновое колечко с сапфиром и двумя бриллиантами. Не далее, как три недели назад. Колечко, стоимость которого не шла ни в какое сравнение со стоимостью его находок. Он вдруг вспомнил свое изумление, когда узнал, что ее «левый» заработок намного превышает его собственный. Его словно жаром обдало. Он перевел взгляд с блестящей горки на свое отражение в зеркале и испугался. На него смотрел незнакомый человек с мгновенно усохшим и посеревшим лицом, с взглядом, не предвещавшим ничего доброго.

Он просидел у туалетного столика, сторожа€ драгоценности, пока не услышал скрежет ключа в замочной скважине. Лерка влетела в квартиру, промчалась ураганом через комнаты и остановилась на пороге спальни, удивленная. Взгляд ее скользнул по лицу мужа, по столику… Впервые Андрей увидел ее растерянной. Но лишь на миг.

– Привет! – закричала она радостно. – Ты уже дома? О, ты нашел мои сокровища! – Она словно сейчас только заметила блестящие вещички. – Правда, прелесть?

Он смотрел на нее, ловя себя на безумном желании услышать достоверное объяснение из ее уст и вернуть все на круги своя.

– Это от бабушки, – сказала Лерка, усаживаясь ему на колени и целуя в щеку. – Отец отдал мне еще зимой, когда приезжал из Польши, я собиралась тебе показать, засунула в ящичек и совсем забыла.

Он не мог не восхититься ее актерским талантом. Голос жены был абсолютно естествен, она даже не покраснела. Он понял то, о чем лишь догадывался, никогда не додумывая мысль до конца. Лживость была ее второй натурой. Она лгала так же легко, как дышала, не испытывая ни малейшего при этом смущения. Ей не было стыдно. Стыдно стало ему.

А может, и правда от бабушки, подумал он вдруг, глядя в честные Леркины глаза. Отец ее занимал в свое время видный пост в торговле, был при деньгах. Возможно, скупал золотишко, а ей сказал, что от бабки. Могло так быть или нет? Могло, признал Андрей.

Лерка смеялась и тормошила его. Она надела золотое ожерелье, нацепила на руку браслет с изумрудами, продела в мочку длинную сложно устроенную серьгу.

– Только одна, представляешь? Так жалко…

Застыла, улыбаясь шаловливо, глядя на него сияющими глазами, приглашая полюбоваться…

Это был второй звоночек. Третьим звонком стала еще одна находка – пачка сигарет в Леркиной сумочке. Да, да, он опустился до того, что как-то обыскал одну из ее сумочек. Не намеренно, просто она попалась ему на глаза. Лерка не курила, так, баловалась иногда. Что привлекло его внимание? Некая странность… Запах! Он закурил сигарету, и сладковатый удушливый дымок поплыл по квартире. Андрей никогда не курил, но курили его одногруппники, и он понял, что это такое. Сигареты с травкой! Их не курят в одиночку. Для этого нужна подходящая компания.

Он положил пачку назад в сумочку и отворил окна. А когда пришла Лерка, небрежно спросил: «У тебя не найдется сигаретки?» Он долго репетировал эту фразу, стараясь, чтобы не дрогнул голос. Но не дано было ему лицедействовать. По выражению Леркиного лица он понял, что она мигом просекла обстановку. «Запросто», – сказала, доставая из сумочки сигареты и протягивая ему. Он, как дурак, закурил. А что ему еще оставалось? А Лерка, улыбаясь выжидательно, смотрела на него. Он, чертыхаясь в душе, изобразил недоумение, закашлялся, взглянул вопросительно. Она расхохоталась.

– Привет от Ромашки! Это ее подарок. Вся их тусовка балуется. Нас приглашала, пойдем?

Она легко и непринужденно навязала ему свою линию поведения, и Андрей понял, что Лерка ему не по зубам. Она змейкой выскальзывала из рук.

Он поймал себя как-то на мысли, что становится подозрительным, стал чаще звонить домой, когда задерживался, а потом спрашивал, где она пропадала. У подруги? Кто такая? Телефон? Ему самому было противно, но он ничего не мог с собой поделать. Лерка хохотала: «Ты меня ревнуешь?» – но глаза ее становились все холоднее.

А потом ему доложили, что ее видели в ресторане с Речицким. Был такой предприниматель у них в городе, в свое время подкатывавшийся к нему, Андрею, насчет продажи фабрики. К Лерке у него такой же интерес? Или другой?

Она не изменилась. Была, как всегда, смешлива, жизнерадостна, ластилась к Андрею. Но подспудно он чувствовал, что она знает! Знает, что ему известно, если не все, то многое из ее тайной жизни, что он не верит ей больше. Они напоминали кружащих по рингу боксеров, выжидающих, когда противник приоткроется и можно будет нанести удар. Причем Андрей знал, что она ударит больнее, не связанная ни малейшими понятиями морали или жалости.

Он стал проверять ее сумочки и карманы. Звонить подружкам, если не заставал ее дома. Как-то тайком пошел за ней. Ему было стыдно, но он не мог остановиться. Его желание вывести ее на чистую воду стремительно превращалось в наваждение. Она, не возмущаясь, глядя на него в упор, отвечала на вопросы. Андрею казалось, что она издевается над ним.

Постепенно они перестали разговаривать. Они не ссорились, просто перестали говорить друг с другом. Внешне все было как обычно. Но у каждого из них завязывалась какая-то своя, независимая жизнь. Он стал задерживаться на работе. Лерка приходила поздно. Кричала из прихожей: «Ты дома? А я была в театре!» Или на концерте, или в гостях у школьной учительницы, или… да где угодно! Жена, улыбаясь, смотрела на него, и он знал, что она лжет. Вопросов он больше не задавал.

Однажды Андрей не сдержался и спросил прямо, есть ли у нее любовник. Лерка смотрела на него взглядом раненого животного, со слезами на глазах, горестно приоткрыв рот. А его не покидало чувство, что он присутствует на бездарном спектакле, и главная героиня, играя надоевшую сцену в стотысячный раз, презирает публику, приходящую на это смотреть.

А потом Лерка вдруг потребовала переписать фабрику на нее. Почему? Объясняла это более чем странно. Она не чувствует себя там полной хозяйкой, люди ее не слушаются, решения принимает он, Андрей. Это было неправдой! Он не вмешивался в дела фабрики. Он, Андрей, устает, продолжала Лерка, хватит с него одного издательства. Они никуда не могут поехать вместе. Люди отдыхают на Багамах и в Мексике, а они были раз в Италии, да и то он звонил в издательство днем и ночью. Ей надоело ждать, жизнь проходит. Все это не лезло ни в какие ворота. Андрей подумал, что она собирается бросить его и готовит запасной аэродром, и еще подумал о Речицком и сказал нет. Она зарыдала, он вышел из комнаты. На миг ему показалось, что роли их меняются, и он становится хозяином положения.

Разговор возобновился накануне ее отъезда в Севастополь и закончился безобразной сценой. Впервые было произнесено слово «развод». Экономка подслушивала под дверью…

Все это Андрей вспоминал, сидя в кресле в спальне их дачного домика. А перед ним лежала на кровати Лерка, и на шее ее наливались синевой следы пальцев убийцы. Волосы ее, блестевшие в слабом свете из коридора, были еще живыми…

Позже ему казалось, что он с самого начала знал, что сделает. Спрячет труп и промолчит. Чтоб никакого шума… Главное, первые несколько дней, а потом… Он не знал, что потом. Почему-то он считал, что самое главное, это первые несколько дней! Возможно, помрачение нашло. Андрей испытывал страх, почти животный. Он знал заранее, что никто ему не поверит. Что приговор ему вынесут сразу и бесповоротно. А люди будут показывать на него пальцем…

Он тяжело поднялся с кресла, вышел на крыльцо. Ночь стояла темная, очень тихая и какая-то безнадежная. Сеялся мелкий, по-осеннему холодный дождь. Вдалеке мутно светил неподвижный уличный фонарь. Он нашел в сарае лопату и пошел в лес, прямо к глухому топкому месту, на которое нечаянно набрел неделю назад.

Он сделал еще одну ходку в глубину леса, взвалив на плечо завернутое в одеяло тело жены, скользя по мокрым листьям и глубоко проваливаясь в мягкую почву…

Уже потом, по дороге домой, он впервые подумал, что больше никогда не увидит Лерку, почувствовал резь в глазах и тупую боль в груди. Ему пришлось съехать на обочину и остановить машину. Сухие рыдания разрывали горло…

Глава 5
КТО?

…Вот и все. Зачем он это сделал? С точки зрения здравого смысла поступок его был просто дик. С точки зрения инстинкта самосохранения его, пожалуй, можно объяснить. Страх, что ему никто не поверит… Поймут – возможно. Поймут, но не поверят. Андрей вспомнил, как после трех-четырех рюмок виски в баре совсем недавно он сказал: «Я готов придушить ее…» Он, такой осторожный, сдержанный, немногословный! Дядя Бен, пряча глаза, рассказал ему, что видел Лерку с Речицким. Добавил: «Надо бы повлиять…» «Как?» – подумал он тогда.

Кому выгодно? Сколько людей хотели бы его утопить? Далеко ходить не нужно. Речицкий. «Я поступил правильно, – в который раз подумал Андрей. – Главное, выиграть время». У него три недели… до возвращения Лерки. Возвращения? Его передернуло. Через три недели она не вернется, он станет звонить в Севастополь, и женщина, присматривающая за их домом, скажет, что Валерия Павловна там не появлялась. Он вызовет Михася… Тот поклянется, что посадил Лерку на поезд. Андрей обратится в полицию, и закрутится тяжелая неповоротливая следственная машина.

Он, разумеется, окажется под подозрением. Ему придется объяснить, почему он ни разу за три недели не позвонил жене и почему его не удивило, что не позвонила она сама. Они проверят его алиби, узнают, что он ночевал на даче спустя пару дней после ее отъезда. Он не вспомнит точно даты…

«А если свяжут исчезновение Лерки с его ночевкой и станут искать вокруг дачи? – обожгла его мысль. Мгновенно покрылась испариной спина. – Не свяжут, – успокоил он себя. – С какой стати? Она уехала, есть свидетель. Михась отвез ее, посадил в поезд…»

А что было потом? Она вернулась. Сошла с поезда, возможно, на следующей станции. Допросят проводника, он должен помнить. Ее встретили и увезли… на дачу. Кто? Любовник.

Ему будут сочувствовать или смеяться в спину. Пока ее не нашли, он – муж-рогоносец. Когда найдут – убийца. Если найдут.

Можно сказать Михасю, что был вчера на даче… Он поежился, вспомнив взгляд шофера.

– Нет, – одернул он себя. – Не суетись, держись, как обычно: ни многословия, ни мрачности, ни задумчивости. Все, как обычно.

Он слонялся по пустой квартире, натыкаясь на Леркины вещи – красные шлепанцы, отороченные птичьим пухом, черный атласный халат с красными пионами, всякие мелкие кружевные вещички. Он не мог заставить себя дотронуться до них. Он открывал дверцы шкафчиков в ванной, рассматривал бесчисленные баночки, бутылочки, тюбики. Отдельную полку занимали всякие «хербалайфы», как он называл их: витамины и диетические добавки в пестрых нарядных упаковках. «St. John’s Wоrt», – прочитал он на зеленой пластиковой баночке. «Трава святого Джона». Раскрыл, высыпал на ладонь несколько зеленых капсул, задумался. Кто-то привез Лерке упаковку «травы» из Нью-Йорка, и она убеждала всех в чудодейственных ее свойствах. Тонизирует, успокаивает, спишь, как младенец! Заставляла его попробовать. Безуспешно. Он вообще не доверял лекарствам, тем более незнакомым. Он усмехнулся. Теперь в самый раз попробовать. Он проглотил две капсулы, запил водой из-под крана.

Около года назад Лерка слямзила американское название для аналога, который стала выпускать их собственная фабрика, чем страшно гордилась. Леркиной продукции Андрей тоже не доверял.

Потоптавшись на кухне, он достал коробочку кофе, налил воды в кофеварку. Передумал. Кофе не хотелось. Ему ничего не хотелось. В голове тревожно били молоточки, словно торопя и требуя что-то немедленно делать и куда-то бежать. Только вот что и куда?

Он сидел со стаканом водки перед телевизором, тупо глядя на осиротевшую рок-группу «Голоса травы», дающую концерт в память безвременно почившего месяц назад товарища и лидера Майкла Миллера. Правая рука Майкла, Сеня, говорил что-то в микрофон. Не стесняясь слез, уцепившись за микрофон, стараясь сохранять равновесие, он клялся в вечной любви к Майклу. Андрея раздражал рев музыки, он считал, что рок такой же дурман, как любая другая наркота. Он собирался уже выключить звук, оставив изображение, чтобы не быть одному, как вдруг услышал флейту. Играл человек в черном пончо и сомбреро. Лицо его было сумрачным. Густые брови сошлись на переносице, усы печально повисли. Андрей не знал, что это Рауль Рохас со своим соло-импровизом, который сейчас превосходил самого себя. Флейта плакала и жаловалась тонким переливчатым голосом, в котором Андрею почудились Леркины интонации…

Он снова просидел почти до утра, вырабатывая тактику поведения с друзьями, сослуживцами, полицией, Элеонорой, которая, пользуясь отъездом жены, уехала на неделю к родственникам. И доведя себя до полного изнеможения всякими запретами, вдруг подумал о том типе, с которым Лерка была на даче…

Кто? Самый главный вопрос – кто? Кто был с ней на даче? Конфеты, коньяк, смятые простыни… Андрей спросил себя, догадывался ли он, что у жены есть любовник? И не мог ответить на этот вопрос. Скорее, да, чем нет. Догадывался, но до конца не верил. Надеялся, что нет. Трещина пролегла между ними и с каждым днем становилась все шире. Они принимали гостей, выезжали вместе. Не сговариваясь, играли на публике роль «прекрасной пары», как их называли. Андрея не оставляло чувство, что Лерка наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Что-то происходило, что-то менялось. Последние скандалы, ее требования переписать на нее фабрику… Она стала другой. Исчезли привычная легкость, игривость кошки, трогающей лапой мышь… В ее словах звучала ненависть, такая яростная и неприкрытая, словно она сбросила с себя маску и стала наконец собой. Их последний скандал стал оглушительным финальным аккордом, после чего наступила не менее оглушительная тишина.

Кто? Речицкий?

Кому довериться, раздумывал Андрей. Креативному редактору Савелию Зотову? Нет. Савелий пуглив, как лань. Он живет в своем книжном выдуманном мире и боится мира реального.

Тепе? Это даже не смешно.

Дяде Бену? Пожалуй. Он самый сильный из всех. Прагматик. Кроме того, он юрист. Венька самый подходящий кандидат в доверенные лица. Но… А чего он, собственно, ожидает от доверенного лица, вдруг пришло Андрею в голову. Сочувствия? Совета? Нельзя рассказать человеку о том, что произошло, и попросить никому об этом не говорить. Рассказать кому-то об убийстве Лерки – значит сделать его сообщником, втянуть в грязную орбиту преступления, испачкать, поставить перед выбором: донести, пряча глаза, на друга или умолчать, соучаствуя. Помочь ему никто не может, пришел Андрей к выводу. Ему просто никто не поверит.

Андрей постелил себе в кабинете, где спал уже около года, хотя раньше во время отъездов жены возвращался в спальню. Не смог лечь в супружескую постель, где Лерка провела последнюю ночь.

Он еще долго ворочался на своем кожаном диване. Видимо, действие травы святого Джона нейтрализовалось алкоголем. Иногда проезжала машина за окном или шумел лифт – возвращались подгулявшие соседи. А в лесу тихо, подумал он вдруг. Шелестит дождь, облетают последние листья. Деревья стоят, подняв холодные ветки, как руки, к черному беззвездному небу. Он вдруг испытал непреодолимое желание немедленно поехать туда. Зажечь сильный фонарь, положить его на землю, как тогда… и стать, прислонясь спиной к кривоватой березе…

Уснул он только под утро и, засыпая, думал с тоской, что прошли сутки, а он так ничего и не решил. Мысль истончалась, превращалась в паутину и наконец исчезла…

* * *

Днем Андрей позвонил Ромашке Сподиевич, задушевной подруге жены, участнице прошлых полукриминальных Леркиных дел, и, следуя неясно намеченному в полусне плану, предложил встретиться. Ее звали Рамона, но при ее среднеславянской неброскости и белесости, имя Ромашка подходило ей много больше.

Она не удивилась. Ромашка вообще ничему не удивлялась, видимо из-за недостатка воображения. Но и не обрадовалась, что его задело. В свое время Ромашка откровенно вешалась ему на шею, не стесняясь присутствием Лерки. Он, разумеется, не ответил взаимностью, и ему казалось, что она затаила обиду. «Как тебе не стыдно, – смеялась Лерка, – знаешь, как Ромашка теперь убивается? У нее развивается комплекс неполноценности». Сначала он принял ее слова за шутку, но потом ему пришло в голову, что, возможно, бывали в их биографии моменты, когда они делили одного мужчину на двоих… В конце своей супружеской жизни он готов был поверить во что угодно.

Ромашка была такой же незрелой, как Лерка, но не столь красивой. Она одевалась в нелепые розовые и желтые одежки, какие-то детские, как казалось Андрею: распашонки, короткие юбки поверх рейтуз, подтяжки, которые она носила с майками. Ему было бы неловко появиться с ней на людях. Он старался не думать, в каком виде явится Ромашка на свидание, удивляясь своей озабоченности подобными мелочами. Он репетировал про себя вопросы, которые собирался ей задать. Вопросы о любовнике своей жены. Если он узнает, кто этот тип, тогда… Андрею было не совсем ясно, что «тогда», но он сказал себе, что решать вопросы будет по очереди и, получив ответ на один, думать над следующим.

Ромашка опоздала на двадцать минут. Приплыла, как мечта, в розовом лакированном коротком плащике и такой же шляпке с полями на своей крошечной головке микроцефала. «Мне ликер», – сказала вместо приветствия, плюхаясь на стул напротив Андрея.

– Как жизнь? – спросил он, чувствуя себя не в своей тарелке под пытливым взглядом ее непропорционально больших навыкате водянистых глаз. Ромашка из-за незаметной косинки в правом глазу всегда казалась слегка пьяной или «подкуренной».

– Как в сказке, – ответила она без улыбки, не обнаруживая ни малейшего желания изображать заинтересованность беседой. «Тебе надо, – казалось, говорил ее независимый вид, – ты и старайся!»

«Дрянь! – подумал Андрей. – Я взял тебя на работу, я твой хозяин. Неблагодарная скотина!»

Видимо, она почувствовала его настроение. Пригубила ликер, облизнулась и выдавила из себя:

– Как там Лерка? Я звонила, мобильник не отвечает. Выключилась подруга, кайф ловит. – Последняя фраза прозвучала двусмысленно. – А знаешь, я с ней ехать набивалась. Люблю Севастополь, мужики там классные, офицерики морские…

– Она оставила мобильник дома, – сказал Андрей.

Лерка действительно оставила телефон в спальне на тумбочке, видимо забыла.

– А-а-а… – протянула Ромашка. – А я звоню, звоню… Телефончик дашь?

Она со всеми была на «ты», что безмерно раздражало Андрея, но поставить ее на место он не решался – подруга жены все-таки.

– Можно, – он был готов к такой просьбе. – Завтра перезвоню, нет с собой.

– Не помнишь телефона собственного дома? Ну, мэн, ты даешь!

После «мэна» ему захотелось уйти, не прощаясь. Вместо этого он сказал небрежно:

– А что тебе помешало поехать с Леркой?

Ромашка пожала плечами, быстро взглянула на Андрея, словно сомневаясь, сказать или промолчать.

– Да так как-то… – протянула.

– Дела? – поддразнил он.

– Да нет, делов-то особых и не было…

Она снова взглянула на Андрея, криво усмехнулась, и тот понял, что не все чисто с отъездом жены. От мысли, что Ромашка в курсе Леркиных подпольных планов и знает, что та не уехала в Крым, его бросило в жар.

«Не может быть, – одернул он себя. – Зачем тогда спрашивает телефон? Издевается? Нет, Ромашка – дура, такие иезуитские штучки ей не по зубам», – решил он наконец.

– А все-таки?

– Даже не знаю, – неохотно сказала Ромашка. Решила, видимо, не продавать подругу.

– Поссорились? – настаивал Андрей.

– Нет, – бросила Ромашка. Лицо у нее стало обиженным.

– Она уехала… не одна? – вдруг догадался Андрей.

Ромашкин взгляд блеснул торжеством, она пожала плечами и промолчала. Ее молчание было достаточно красноречивым. Умница – и подругу заложила, и ни словечка лишнего не сказала.

– С кем? – спросил Андрей и по ее виду понял, что поспешил. Лицо ее стало замкнутым. Она мелкими глотками пила свой ликер, не глядя на Андрея.

«Черт! – подумал он. – Сорвалось!»

– Ромашка, – сказал он мягко и, делая усилие над собой, взял ее руку, – ты мне как родная, ты все знаешь обо мне и Лерке… Что с ней происходит? Она очень переменилась…

Это был льстящий самолюбию Ромашки крик о помощи. Она посмотрела на Андрея долгим взглядом, отвела глаза.

– Хочешь еще ликера?

Она мотнула головой – нет. В глаза Андрею не смотрела. Наступила тишина. Андрей не знал, как заставить ее сказать больше.

– Спасибо за ликер, мне пора.

Ромашка резко поднялась из-за стола, схватила сумочку и быстро пошла из зала. Андрей остался, чувствуя недовольство собой и разочарование. Ему удалось узнать лишь одно – у жены был любовник. Что и требовалось доказать.

Как они оказались на даче, что побудило его… убить, как Лерка, такая чуткая, не почувствовала опасности… Вопросы без ответов.

Вечером позвонил Тепа, напросился ночевать. Поссорился с женой.

– Ты у нас временно холостяк, – сказал он завистливо.

– Приезжай, – коротко ответил Андрей.

Тепа приехал мокрый, замерзший.

– Ну и погодка, – пробормотал, стаскивая в прихожей тяжелый плащ и бросая его на пол. – Давай вмажем, Андрюха? Жизнь моя пропащая!

– Если бы только ты знал, как меня достали эти бабы! – Тепа смотрел на Андрея быстро пьянеющими глазами. Влажные от дождя волосы печально повисли. – Во! – Он провел ребром ладони по горлу.

История Тепы оказалась проста и поучительна. Но, несмотря на простоту, такая история не могла произойти ни с кем другим – это была типично Тепина история.

Его матушка, Зоя Евгеньевна, с возрастом перестала различать лица и узнавала только своих детей – Тепу и его сестру Диану. Тепа, воспользовавшись ее недугом, стал приводить к ней разных женщин под видом своей жены Стеллы. Он заваривал чай на скорую руку, они сидели за столом минут пять, а потом удалялись в родительскую спальню, оставив старую даму наедине с большой чашкой чаю и коробкой шоколадных конфет, до которых она была большая охотница.

Сегодня вечером, когда он пришел к матушке с очередной дамой сердца, черт, как назло, принес сестрицу Диану. Зоя Евгеньевна поведала ей, что Ленечка и Стеллочка купили конфеты и что они где-то тут. Диана прочно уселась в кресло, налила себе чаю и развлекала маму разговорами, пока преступники не вышли из спальни, после чего последовала немая сцена.

– Эта стерва всегда спешит, – жаловался Тепа, отпивая виски из стакана. – Ей же семейство кормить надо каждые полчаса. А тут расселась… конфеты, чай… Видел бы ты ее улыбочку! Мерзкая, развратная улыбочка! Мы стоим, как идиоты. А она говорит, вы тут, Ленечка и Стеллочка, развлекайте мамочку дальше, а мне к семье пора! Представляешь, ей к семье пора! Подхватила сумки, и ходу. Ну, не сука?

Андрей рассмеялся. Как ни тяжело ему было, он оценил Тепину историю. Она была хороша. Как, впрочем, и все его истории.

– И сразу же Стелке позвонила. Прихожу домой, цветы купил, а она меня уже поджидает! Даже дверь не открыла, представляешь? Не подумала о том, что я сейчас развернусь и снова по бабам. Сами толкают, а потом визг!

– Диана и Стелла что, дружат? – спросил Андрей. – Большая редкость…

– Дружат? – Тепа демонически захохотал. – Они друга друга терпеть не могут! Потому сестра и позвонила. Брата не пожалела, зараза! Ты знаешь, я вполне допускаю, что эта стерва подслушивала под дверью… Ее благоверный – импо со стажем, вот она и бесится от гормонов. Втянуть маму во всю эту историю, ужас! – В голосе Тепы послышались скорые слезы – он очень любил мать. – Слава богу, мамочка не врубилась. Сидит, счастливая как ребенок, выбирает конфетку, глазки сияют… – Тепа всхлипнул.

Они засиделись допоздна, изрядно выпив для снятия стресса. Около трех Андрей постелил Тепе на диване в гостиной. Лечь в кабинете при госте он не решился и, не желая придумывать какие-то объяснения, прямиком отправился в спальню. Сел на кровать и задумался…

Мысли завертелись, как телега по наезженной колее. Кто? Зачем? «Допустим, – думал Андрей, – я убил человека. Как я представляю себе дальнейшее развитие событий? Я ушел в тень, но держу ситуацию под контролем, чтобы вмешаться в случае чего. Я не могу не держать все под контролем, потому что иначе… иначе сойду с ума от неизвестности.

А если у меня крепкие нервы и я заставил себя обо всем забыть? Стер отпечатки пальцев, оглянулся, убедился, что никого вокруг, и ушел в тень. Навсегда».

Нет, решил он, повертев образ убийцы с крепкими нервами и так и эдак. Это не случайное убийство, а преднамеренное. Значит, у него есть причина. Логическая связка «устранен человек, ergo[1] устранена причина» не всегда срабатывает. Причина могла остаться. Значит, убийца вынужден следить за развитием событий. Чтобы… что? Убить еще раз? Получается, так. Чушь получается, решил он через минуту. Кого убивать? Свидетелей убийства?

Э, стоп, сказал он себе. Зайдем с другой стороны. Старый, как мир, вопрос: кому выгодно? За что можно убить человека? Причин – раз, два и обчелся. Мало их, причин. И все стары, как мир. Любовь-ревность. Месть. Страх. Деньги. Шантаж. Лерка – чужая жена. Никогда не слышал, чтобы убивали любовниц, ревнуя их к мужу. Вот если бы убил муж…

Неприятный холодок пробежал по хребту. Андрей явственно вспомнил свое странное чувство-предвестник в прихожей… полусвет, полутьму, папки на тумбочке… Усилием воли подавил картинку.

– Дальше, – одернул он себя. – Месть? Вряд ли. Страх? Если убийца ее боялся, то не стал бы спать с ней. Хотя… неизвестно. Может, и стал бы…

Деньги? Не вижу, каким образом деньги могли стать причиной. Не думаю. Шантаж? Горячо! Зная Лерку, Андрей вполне представлял, на что она способна. Даже лежа в постели с этим типом… дразня, пугая и любя его одновременно…

Вспомнил бесценные побрякушки на ее туалетном столике. Какой дурак! Он заставил себя поверить, что это подарок отца, о котором она, болтливая, как сорока, забыла ему рассказать. Не то, что поверил – у него просто не было выхода. Ее прошлые связи… Почему прошлые? Что он знает о жизни и сегодняшних связях своей жены? Только то, что она позволяла ему знать. Вернувшись с дачи, он должен был немедленно обыскать квартиру, заглянуть во всякие укромные местечки, в ее сумочки, записные книжки, во всякие ящички и шкатулки, даже в посуду в серванте, даже в чемоданы со старой одеждой, в кладовые и найти то, что она прятала от него. А он распустил сопли…

Андрей вскочил на ноги, готовый бежать и перевернуть дом вверх дном, но вспомнив о спящем в гостиной Тепе, снова опустился на кровать.

Я его знаю, подумал он. Он здесь, рядом. Я встречаю его каждый день, мы разговариваем «за жизнь», жмем друг другу руки, возможно, пропускаем по стопарю… Он не прячется… Если бы я был убийцей, я бы крутился рядом! Я был бы настороже, зная, что ее вот-вот найдут… и тогда мне необходимо быть рядом! Он ждет, что ее обнаружат. Он считает дни. Михась проводил ее в воскресенье. Раз. В понедельник она была на даче. Два. Я ее убил… То есть он… Три. Сегодня среда. Три дня. Тишина. Почему? Ее не нашли? Ее не нашли… Убийцу охватывает недоумение, возможно, паника – что происходит?

Кто?

Он себя выдаст, думал Андрей. Нет, решил через минуту, он себя не выдаст. Убийца не дурак. Он продумал модель поведения так же, как и я. Он не попадется в ловушку, не обмолвится ни единым словом, не выдаст себя ни жестом, ни взглядом.

Это может быть кто угодно…

Утром секретарша, принеся бумаги на подпись, спросила, как там Валерия Павловна. Андрей с трудом удержался от пространных объяснений, что хорошо, погода прекрасная, можно даже купаться… море еще не остыло… Дернул плечом, мол, нормально. Ему показалось, что она взглянула на него пристально и тут же отвела взгляд. Не сходи с ума, сказал он себе. Никто ничего не знает. Пока не знает…

Глава 6
ПРОЩАНИЕ

…Он зажег свечи в старинных парадных шандалах. Поставил Вивальди, хотя понимал, что уместнее был бы «Реквием». Но он не любил «Реквием», у него мороз бежал по коже от его звуков… А прозрачный радостный Вивальди… весна, лето… Они слушали его вместе, они любили друг друга под Вивальди…

Валерия и Вивальди навсегда связаны…

Он пил коньяк и слушал музыку. Легкий сквознячок колебал длинные языки пламени. Трещали свечи, оплывал пахнущий лавандой воск, и ему казалось, что свечи плачут.

Валерия… Он не ожидал от себя такого сильного чувства! Спустя год после случайного мимолетного знакомства он встретил ее в городе, в кафе, куда заглянул на ходу. Она сидела у окна, глубоко задумавшись, рассеянно смотрела на улицу. И что-то дрогнуло в нем – она была поразительно красива! Он не сразу вспомнил ее имя… Валерия! Чудное имя. Светлые волосы, тонкие черты, печаль и тайна. Да, да, именно тайна. Человек давно уже не представлял для него ни малейшей тайны, а тут!..

Он пил кофе, любуясь, поглядывал на нее, он был уверен, что она ждет мужчину. Любовника. Ему было интересно, кто он, этот счастливчик. Но никто так и не появился. И тогда он подошел к ней…

Он влюбился как мальчишка. Он стал безумен. Он забрасывал ее подарками. Они танцевали под Вивальди при свечах, а потом он относил ее в постель… Он помнит ее смех… Она всегда смеялась. Запрокидывала голову и смеялась. Нежность, тонкость, тайна…

Не было ничего этого! Но он понял, это слишком поздно.

Ее словечки… полуприличные, просто неприличные, она была цинична, бесстрашна и бесстыдна, что составляло странный контраст с ее лицом… ликом святой. Святая блудница. Что возбуждало его безмерно.

Внешность святой и сердце торговки, вот что такое была его возлюбленная. «Куртизанка», – однажды подумал он, и еще подумал, что с такими легко…

Он читал ей стихи. Как же без стихов! Любимым полагается читать стихи.

…Никакого мне не нужно рая,
Никакая не страшна гроза —
Волосы твои перебирая,
Все глядел бы в милые глаза.
Как в источник ясный, над которым
Путник наклоняется страдой,
Видя с облаками и простором
Небо, отраженное водой…[2]

Она слушала, не сводя с него сияющего взгляда, а он думал, какое счастье, что ей это доступно, несмотря ни на что…

Она была жадной, его подруга, жила взахлеб, не обременяя себя химерами. И с ней, такой жадной, бессовестной, полной веселой злости, он казался себе молодым и дерзновенным, его обычная осторожность изменила ему.

– А твой муж? – спросил он однажды.

– Ничтожество! – ответила она жестко, и он отвел глаза.

– Выходи за меня, – сказал он как-то полушутя-полусерьезно, испытывая непонятную робость.

Она рассмеялась, что задело его.

А потом он увидел ее с другим и почувствовал такую боль, что потемнело в глазах. Ему бы бежать, поставить точку, развязаться, но было поздно, наверное.

Он становился постылым и чувствовал это: она скучала и откровенно грубила. Он стал следить за ней, устраивать сцены ревности.

Он помнит, как она кричала… Святая превратилась в фурию! Она выплевывала непристойности, а он подыхал от похоти! Он сгреб ее, они упали на ковер, он рвал с нее одежду…

– Ничтожество! – закричала она в бешенстве, и он опомнился. На полу валялись их вещи, опрокинутая китайская ваза, он увидел себя в зеркале – растрепанный, с красным лицом и трясущимися руками, и его передернуло.

Она ушла, хлопнув дверью. А он остался, жалкий, уничтоженный…

…Он следил за ней и ее любовником, он стоял под ее окнами, он ждал. Решился поговорить, воззвать к разуму, приполз на коленях, хотел сказать… он так много хотел сказать ей!

А она ударила в ответ. Она закричала: «Ты! Ничтожество! Пошел вон!»

И тогда, не помня себя, он шагнул к ней. И впервые в ее глазах появился страх, который подстегнул его…

…Третий день он пьет. С ужасом просматривает местную газету и смотрит новости. Он ждет. Третий день горят свечи в старинных шандалах и гремит музыка. Он ждет взрыва, отсчитывая минуты. Но все тихо, и это непонятно и страшно…

Он вылил остатки коньяка в стакан, выпил залпом. Поднес к глазам руки, с силой сжал и разжал пальцы. Кажется, заплакал…

Встал, пошатываясь, и побрел в спальню. Рухнул, не раздеваясь, на кровать.

А музыка все гремела. Монах Вивальди, фра рокко, рыжий брат, жизнерадостный пилигрим, продолжал звать к жизни и свету, обещая долгое бесконечное лето, счастье и любовь…

…Она уходила по белому облаку в венке из белых лилий, легкий ветерок раздувал белое платье, он видел узкую и маленькую ее ступню. Она оборачивалась, смеялась, манила за собой, взмахивала рукой с зажатым в ней хрустальным колокольчиком. Тонкий нежный звук проник ему в сердце и превратился в жалящую иглу. Почувствовав боль, он застонал и проснулся. Светились зеленоватые цифры электронных часов – три утра. Звенел, захлебываясь, мобильник. Он не сразу нащупал телефон. Женский пронзительный голос резанул по ушам. Он повторял растерянно: «Алло, алло, кто это?», а сердце сжималось от тоски, и мысль забилась скорым пульсом в затылке – нашли!

Ошиблись номером. Пронзительный голос исчез, как и не было, а он все повторял безнадежно: алло, алло, алло…

Его терзали демоны – страх и безысходность…

Глава 7
ЧУЖАЯ ЖЕНЩИНА

Работа его спасала. Андрей крутился, как белка в колесе. Включился инстинкт самосохранения, и страшное отодвинулось куда-то и уже казалось нереальным. Днем он справлялся. Мысли, страхи и безнадежность приходили ночью.

Около полудня позвонил его старинный знакомый Глеб Кучинский, один из тех немногих, с кем Андрею было действительно хорошо. С Глебом ему даже молчалось хорошо. Брат его, Борис, имел свою клинику пластической хирургии, а Глеб после трагедии с семьей – шесть лет назад его жена и шестилетний сын погибли в автомобильной катастрофе – перебрался на отцовскую дачу – в старую крестьянскую избу, купленную когда-то за бесценок по причине близости реки Донки и, следовательно, рыбалки. Схоронился в запредельной глухомани, не желая никого видеть, и зажил анахоретом. Он винил себя не только за то, что был за рулем в тот страшный день, а и за то, что выжил. Работал за копейки в бедной местной больничке, латая ножевые ранения, вправляя сломанные в пьяных драках конечности, принимая нечастые роды, и постепенно становился для местного населения кем-то вроде мирового судьи: к нему бежали с жалобами на пьющих мужей, непослушных детей и скандальных соседей. «Глеб Юрич сказали» стало приговором в последней инстанции.

Живя среди дикости, грязи, беспробудного пьянства вымирающих деревень, он, городской человек и первоклассный хирург, словно наложил на себя епитимью, отрабатывая каторжным трудом свой грех. Борис звал его в город, соблазняя местом в своей клинике, но Глеб отказывался. Он изредка появлялся на родительской квартире, заезжал проведать брата и купить одежду, книги и всякие необходимые в хозяйстве предметы.

Звонил Андрею, заходил. Лерка любила Глеба и относилась к нему покровительственно, считая, что тот не умеет жить. Она уговаривала его вернуться в город, приводя все новые и новые аргументы «за». Интересная работа, деньги, горячая вода, магазины, женщины – Лерка загибала пальцы, мешая все в кучу. «Жизнь проходит мимо!» – кричала она. С ее точки зрения, жить полноценно можно лишь при наличии ресторанов, шикарных шмоток и отдыха в дальнем зарубежье. Что, в общем, не так уж далеко от истины – жизнь-то одна! А если Глеб приходил с Борисом, они набрасывались на него вдвоем, только стружка летела. «Андрюша, – басил Глеб, – пошли отсюда, сил моих больше нет, страх, как надоели. Ишь, спелись, канальи!»

Андрей обрадовался его звонку.

– Ты где? – спросил он. – В городе?

– У себя, – отвечал Глеб. – В своих весях. Не нужен мне ваш город, скопище греха и разврата.

– Можно подумать, вокруг тебя разврата и греха меньше.

– Не меньше. Но мои грешат, как дети, не понимая, что творят, а ваши городские все порченые.

– Кто, например?

– Мой единоутробный братец. На что он расходует талант, данный ему Богом? Он убирает следы порока с физиономий раскормленных самок, гребет немыслимые бабки и тратит их на создание немыслимого комфорта, развращающего разум и тело. Мои спиваются физически, а вы у себя в городе – духовно. Погоня за золотым тельцом опасное занятие, мой друг, оно иссушает душу и превращает ее в бесплодную смоковницу. Так-то.

– Глеб, тебе только проповеди читать.

– Знаю. Это у нас семейное. Прадед мой, да будет тебе известно, был священником. Из бедных сельских священников. Из тех бессребреников, что живы духом, а не телом.

Глеб был наделен не только изрядным чувством юмора, весьма своеобразным, надо заметить, но и природным даром иронии. Они могли трепаться часами ни о чем и обо всем – о судьбах мира, политике, литературе и, разумеется, о смысле жизни. Глеб много читал, что их роднило. И много размышлял – занятие, давно канувшее в Лету. Его сарказмы не всегда доходили до слушателя, и в свою бытность в городе он слыл человеком высокомерным и неудобоваримым.

– Ты в деда?

– Нет. Он был чище и проще. Я злой. Я вчера дал в морду одному туземцу за то, что он ударил беременную жену.

– А что туземец?

– Что ж он… Он вырубился. Сегодня приходил извиняться за разборки с супругой. По-моему, он даже не помнит, что получил по морде.

– Скажи спасибо, что не помнит.

– Спасибо. Такие, брат, дела. А супруга твоя как поживает?

Тонкая острая спица воткнулась Андрею в сердце при упоминании о Лерке.

– Она в Крыму. В Севастополе, там у нас дом, если помнишь, – ответил он после короткой заминки.

– Давно?

– Дней пять, – осторожно ответил Андрей. Дурные предчувствия шевельнулись в сердце.

– А ты не мог бы подъехать ко мне?

– К тебе? – удивился Андрей. – Что-нибудь случилось?

Село, где обитал Глеб, находилось примерно в ста километрах от города по шоссе, а потом еще километров тридцать-сорок в глубь по старой выщербленной тракторами и телегами дороге.

– Ничего особенного, – отвечал Глеб. – Пока сухо, а то потом зарядят дожди, и от нас до лета не выберешься. Посидим, покалякаем, устроим себе роскошь общения перед долгими зимними сумерками. Как смотришь?

«А что, – подумал Андрей, – почему бы нет?»

Он представил себе, как они сидят на веранде Глебова дома и неспешно разговаривают. Осенний воздух пронзительно чист, свеж и холоден. Пахнет сухой травой и палыми листьями – запах, будоражащий неясные воспоминания о прошлом, о детстве… О чем-то очень далеком, лежащем на дне колодца памяти. Они пойдут бродить по берегу реки. Зайдут далеко вдоль играющей Донки. Вокруг ни души. Белое, едва теплое солнце отражается в синей речной воде…

– На выходные, – сказал он.

– Хорошо бы сейчас, – ответил Глеб.

– Сейчас? К чему такая спешка?

– Андрей, это важно. Я жду тебя сегодня. Если ты выедешь прямо сейчас, то часа через два будешь у развилки на Дымари. Там я встречу тебя, а то заблудишься к чертовой матери.

– Глеб…

– Я жду тебя через два часа, Андрей.

– Что-то случилось?

– Поговорим, когда приедешь. – И сигналы отбоя.

Андрей недоуменно уставился на телефонную трубку. Что-то случилось. Он не узнавал голос Глеба. Тон был чужим. Что-то произошло. Он положил трубку. Ему пришло в голову, что Глеб – единственный человек, которому он мог бы довериться. Неясная мысль о том, чтобы рассказать ему о Лерке, как хилый росток проклевывалась в сознании. Почему бы и нет… Он собрался позвонить Михасю, сообщить, что они едут к Глебу Юричу, но передумал. Что-то такое звучало в тоне и словах Глеба, что предполагало, что он, Андрей, приедет один. Что он должен приехать один. Тайны мадридского двора, подумал он. Так говорил отец. Фраза эта всегда раздражала Андрея банальностью и претенциозностью. А возможно, дело было в неприятии отца…

Через два с половиной часа он подъезжал к развилке на Дымари – деревеньку, превратившуюся в дачный поселок для не очень богатых людей. Земля здесь не самая плохая, при уходе можно выращивать картошку, огурцы и помидоры. Желательно, правда, иметь неработающих родственников, живущих тут с ранней весны до глубокой осени. В реке Донке водилась рыба, до леса с земляникой и грибами было рукой подать. Дымари оказались последним форпостом культуры и цивилизации. При продвижении в глубь страны пустели села, зарастали сорными травами земли, дичали, сбиваясь в стаи, собаки, помнившие лучшие времена. Все устремлялось в город, где легче прокормиться.

Потрепанный «Москвич» Глеба он увидел издали. А затем увидел и хозяина. Глеб сидел на обочине, подставив лицо неяркому и едва теплому октябрьскому солнцу. Андрей выбрался из машины, и они обнялись.

– Заскучал? – спросил Андрей, всматриваясь в Глеба.

Тот зарос рыжеватой бородой до самых глаз, как бирюк, глаза пронзительной голубизны светились на обветренном лице. Похудел, постарел, пожалуй. Что-то аскетичное проступило в лице Глеба за те несколько месяцев, что они не виделись.

– При моей жизни не заскучаешь, – отвечал он. – Рад тебя видеть. Ты как?

– Нормально. Что у тебя?

– Потихоньку. Ничего нового. Двинем, пожалуй? Сейчас сухо, благодать. Даст бог, до зимы простоит погода. До снега. Зима, говорят, будет холодная, что по теперешним временам редкость. По коням, Андрюша!

До Лесного – села, где обитал Глеб, – они добрались минут за сорок. Въехали во двор. Громадный пес, ньюфаундленд нечистых кровей, радостно лая, бросился к ним. С веранды, спрыгивая со ступеньки на ступеньку, спешили две таксы.

– Цезарь, славный пес, – басил Глеб, лаская собаку. – Умница, хороший мальчик. Поздоровайся, это Андрей. Ты помнишь его?

Цезарь метнулся к гостю, виляя хвостом, ткнулся носом ему в колено и вернулся к хозяину. Затявкали фарфоровыми голосами таксы, требуя внимания. Они задирали к Глебу гладкие длинноухие морды с большими влажными глазами брюлловских красавиц. Он потрепал обеих по спинкам.

«С ними не заскучаешь», – с завистью подумал Андрей.

– Голоден? – спросил Глеб.

– Да нет, не очень.

– Давай подзаправимся, – предложил Глеб. Фраза получилась незаконченной, что уловило чуткое ухо Андрея. Подзаправиться… перед чем?

– Ты знаешь, Андрюха, тут у нас история приключилась… – начал Глеб, когда они устроились за столом на веранде. – Трагичная, и при всей своей трагичности, нелепая. Недалеко отсюда, километрах в двадцати – крупная узловая станция, там поезда дальнего следования проходят. Я тут слегка загулял, устроил себе каникулы, уехал к деду Топарю отдышаться и рыбу половить. Устал я, Андрюха. Старею, видать. Не было меня четыре дня, на хозяйстве оставалась фельдшерица Лариса, толковая, разумная женщина. Возвращаюсь – а у нас чепэ. В понедельник привезли женщину без сознания. Обходчик подобрал в посадках у самого железнодорожного полотна и привез. Говорит, скорее всего, с поезда сбросили. Сильно разбилась. Удивительно, как вообще жива осталась.

Множественные ушибы тела, порезы, царапины, вывих правого плечевого сустава. Сколько она пролежала там, трудно сказать. Обычно в таких случаях положено вызывать полицию, но Лариса не вызвала. Все местные привыкли, что на станции всегда полно криминала и жриц любви. Вот за такую жрицу любви Лариса и приняла эту несчастную и решила, что беспокоиться нечего. Оклемается – и пусть идет себе на все четыре стороны, руки-ноги целы, слава богу.

Пришла она в себя только вчера, увидел я ее сегодня утром. Ни документов, ни одежды, только легкое платье, испачканное и рваное, вид тот еще… Лариса постригла девицу, как смогла, чтобы обработать раны на голове, неглубокие, к счастью.

– Нужен спонсор? – догадался Андрей.

– Деньги не помешали бы… Хочешь взглянуть?

– Взглянуть? Я тебе верю. Деньги подкину. И всего-то?

– Я думаю, тебе стоит взглянуть на нее, Андрюша. Пошли.

И они отправились в больницу. Глеб решительно шагал впереди, недоумевающий Андрей, слегка отстав, сзади, собаки – то впереди, то сзади, то с боков. Они обнюхивали каждый куст и столб, гонялись за курами, останавливались перекинуться брехом со знакомыми деревенскими собаками. До больницы было с километр примерно, напрямик, через луг, и, когда они вошли в пахнущий карболкой мрачноватый коридор, начинало уже темнеть. Собаки остались на крыльце.

Глеб открыл дверь в маленькую обшарпанную палату, вошел. Андрей за ним. На кровати сидела женщина. Она повернулась к ним. В жалком больничном халате, на торчащих, неровно обрезанных волосах – косынка. Тревожные темно-ореховые глаза, уставились на них. Сжался рот, побледнело от страха лицо, и, казалось, глубже проступили царапины на нем. Руки вцепились в подол халата.

– Ну, как мы себя чувствуем? – негромко произнес Глеб, подходя к женщине и кладя руку ей на плечо. Она, вскрикнув, шарахнулась от него в сторону. – Ну-ну, не бойтесь, – сказал Глеб, успокаивая ее интонацией, как успокаивают испуганное животное. – Все в порядке, все будет хорошо… просто чудесно…

Он, удерживая ее за подбородок, рассматривал царапины на лице, бормотал свои словечки и, казалось, совсем забыл об Андрее. Тот стоял, прислонившись к дверному проему, в странном состоянии невесомости и оцепенения. Его даже стало подташнивать. Женщина оказалась поразительно похожа на Лерку. Глаза, со страхом смотревшие на Глеба, были ее глазами. Тот, видимо, принял ее за Лерку. Иначе не позвал бы его сюда. Осторожный вопрос Глеба о том, где сейчас жена, его серьезность…

– Вам больно? – спрашивал Кучинский. – Где больно?

Женщина мотнула головой – нет, не больно. Она перевела взгляд на стоявшего у двери Андрея. Несколько секунд рассматривала его. Потом опустила глаза.

– Как вас зовут? – спрашивал Глеб. Она не отвечала. – Вы что-нибудь помните?

Она молча покачала головой.

– Совсем ничего? Вы ехали в поезде… куда? Вы были одна или… с кем-то? Постарайтесь вспомнить. Вы не знаете этого человека? – Он указал рукой на Андрея.

Она снова взглянула на него. В ее глазах была тревожная пустота.

Андрей стоял, чувствуя, что должен как-то прореагировать на происходящее, что-то сказать или сделать. Не полностью отдавая себе отчет в том, что собирается предпринять, чувствуя себя игроком, идущим ва-банк, он, оторвавшись, наконец, от двери, шагнул вперед. Подошел ближе, заставил себя положить руку на плечо женщины, заглянул ей в лицо и позвал полувопросительно: «Лера?» В ее взгляде промелькнуло удивление. Она внимательно смотрела на него, словно ожидая чего-то. Знака.

– Лерочка, – повторил он, – как же ты так, девочка? Не пугай меня, скажи что-нибудь.

Он сжал ее плечо. Она вскрикнула от боли, и он, испугавшись, разжал пальцы.

– Ты поосторожнее, старик, – сказал Глеб, – на ней живого места нет. Но отделалась легко, должен заметить. Кости целы. Сотрясение мозга, ушибы, порезы – ерунда. До свадьбы заживет. Идем, поговорим, – он положил руку на плечо Андрея.

У порога Андрей оглянулся. Женщина смотрела ему вслед круглыми светло-карими глазами. Бледная, испуганная, в линялом больничном халате, с косынкой, больше похожей на тряпку, на изуродованной голове, она казалась такой жалкой, что у Андрея защемило в груди. Он вспомнил Лерку, давнишнюю, какой она была на заре их отношений, похожую на неразумного ребенка, нахального и трогательного одновременно…

– Такие дела, брат, – Глеб, нахмурившись, смотрел на Андрея. – Я был не уверен. Ты свою жену знаешь лучше… Я помню ее другой.

Андрей с усилием кивнул.

– Типичный случай амнезии, – продолжал Глеб. – Я не специалист, конечно. Диссоциативная амнезия – коварная штука. Твоя жена ничего не помнит. Все понимает, обескуражена, стесняется своего состояния. Собственно, интеллектуальные функции сохранены. Но она не помнит, кто она, где и с кем живет, что с ней случилось. Я надеялся, что, увидев тебя, она вспомнит. Так бывает. Но не получилось. Сочувствую, Андрюха, но еще не вечер. Слава богу, осталась жива. Покажешь ее психиатрам… Люди, страдающие амнезией, обычно не доставляют хлопот, их не нужно запирать. Они верят в то, что им говорят. Постепенно «обрастают» новыми ассоциациями… Она сейчас новый человек, Андрюха. Она не помнит тебя, а раз так, то тебе предоставляется уникальная возможность завоевать ее еще раз.

Шутка получилась не очень веселой. Андрей понимал, что Глеб пытается ободрить его. Мозг лихорадочно работал. Еще не поздно отказаться от этой женщины. Глеб сейчас решает за него. Он, Андрей, может сказать свое слово. Может промолчать. У него нет времени взвесить все «за» и «против». Случай предлагает ему выход. Выход? Или еще больше запутывает все… Случай взял, пришло ему в голову, и случай дал…

Они стояли у окна в коридоре. Глеб говорил, утешая Андрея. Тот напряженно думал, глядя в пол.

– Я могу ее забрать? – спросил он, наконец приняв решение.

– Куда ж вы на ночь? Оставайтесь ночевать, а завтра…

– У меня завтра утром совещание, – ответил Андрей. – Придется ехать. До десяти доберемся. Дома ей будет лучше.

– Да уж… – усмехнулся Глеб. – Дома и стены помогают.

Они обнялись на прощание. Женщина безропотно села в машину Андрея. На ней была старая куртка Глеба поверх халата и клетчатый крестьянский платок, одолженный фельдшерицей Ларисой.

– Жди меня в гости, – говорил Глеб. – Заеду проведать крестницу. До свидания, Лерочка, – он наклонился, заглядывая в машину. Протянул руку. Женщина, поколебавшись, протянула в ответ свою. – Выздоравливай!

И они уехали.

Почти стемнело. Вспыхивали фары нечастых встречных машин, и Андрей украдкой взглядывал на спутницу. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях. Платок сняла. Неровно остриженные волосы торчали в разные стороны. Он почувствовал раздражение против фельдшерицы Ларисы, скорой на суд, представил себе, как она кромсает волосы женщины тупыми ножницами. Приняла ее за ночную бабочку, вынесла приговор, не подлежащий обжалованию, и изуродовала недрогнувшей рукой.

Отрывая на доли секунды глаза от дороги, он бросал быстрые взгляды на лицо спутницы, отмечая ее тонкий ровный нос, крепко сомкнутые губы, впалую щеку. Она, чувствуя его взгляд, непроизвольно выпрямлялась. Андрей подумал, что взял на себя непосильную ношу – он не сможет играть роль любящего мужа. Хорошо, что Глеб не заметил его отстраненности. Если бы это была настоящая Лера, он, Андрей, бросился бы к ней, схватил, обнял, прижал бы к себе. Он громко возмущался бы, жалел ее, спрашивал Глеба, что нужно делать, вместо того, чтобы стоять бесчувственным чурбаном у двери. А может, Глеб заметил, подумал он. Если и заметил, решил он через минуту, то отнес это за счет шока. «А что испытывает эта женщина?» – вдруг пришло ему в голову. Она ничего о себе не помнит. Ее увез из больницы человек, назвавшийся мужем. Он молчит, не обнаруживая ни малейшего намека на близость. Чужой человек, безразличный и холодный…

Андрей протянул руку, нащупал ее ладонь, преодолевая смущение. Ему нужно вести себя, как с женой, с чужой женщиной. Ему показалось, что она ответила едва заметным пожатием, но головы не повернула…

С чувством облегчения он привел ее домой. Там всегда найдется о чем говорить и чем заняться. Она застыла в прихожей, озираясь. На лице – жалкое неуверенное выражение, руки вцепились в ворот куртки.

– Давай, – он подтолкнул ее. – Сначала в душ, а потом ужинать. Полотенца в ванной, в шкафчике. – Он не мог заставить себя назвать ее по имени.

Она сделала неуверенный шаг и остановилась.

– Не помнишь? – спросил он, стараясь, чтобы голос не звучал фальшиво. – Сейчас определимся. – Он взял ее за руку, повел за собой. – Здесь – кухня, утром разберешься. Элеоноры пока нет, придется управляться тебе самой. Элеонора – наша домработница, настоящий крокодил. Вы с ней дружите. Она тебя очень любит. Меня не очень. – Он отметил свой шутливый тон, который звучал почти естественно. – Здесь – гостиная, – продолжал он. – Это мой кабинет. Здесь – спальня. Это комната Элеоноры, и еще одна спальня, на всякий случай, для подгулявших гостей.

Женщина заходила в комнаты, коротко взглядывала вокруг и переводила глаза на Андрея, словно боялась пропустить какие-то важные слова. Когда он сказал про подгулявших гостей, ему показалось, что она улыбнулась. Андрей почувствовал, как стала отпускать внутри крепко сжатая пружина. Он устал бояться, устал следить за каждым своим словом и жестом. Он устал физически после четырехчасовой дороги, был голоден, хотел спать. И впервые мелькнула бесшабашная мысль – к черту! Я тебя, урод, достану! Ты ведешь свою игру, как кукловод, дергая за нитки, на которых висят куклы: он, Андрей, Лерка, эта женщина, Глеб. Даже фельдшерица Лариса пляшет под твою дудку. И другие люди, возможно. Ты подсунул мне эту женщину… но посмотрим!

Последнее утверждение не лезло ни в какие ворота, и его не стоило понимать буквально. «Посмотрим!» – сказал он себе.

– Ванная! – объявил Андрей, распахивая дверь ванной комнаты. – Полотенца, шампуни, мыло. Халат!

Он снял с крючка на двери Леркин халат, протянул незнакомке. Она, поколебавшись, взяла. Ему на миг стало страшно – сейчас она наденет халат Лерки и станет изображать его жену. Верит ли она ему, снова подумал он. Или не верит? Хоть что-то она помнит? Вещи, одежда, кухня, посуда, запахи жилья – неужели ничего? Подсознательно она должна понимать, что здесь все чужое…

Он испытующе взглянул на незнакомку. Она, раскрыв рот, рассматривала батарею баночек и флаконов. Их взгляды скрестились в зеркале и метнулись прочь друг от друга. Андрей испугался, что выражение лица может выдать его. Так не смотрят на вновь обретенную любимую жену. Он пляшет, повинуясь руке неизвестного кукловода, а эта несчастная, потерявшая память, пляшет, повинуясь его, Андрея, руке, дергающей за нитку.

– Что приготовить на ужин? – бодро спросил он. – Разносолов не обещаю, живу скромно, по-холостяцки, – он запнулся, поймав ее взгляд. – Валерия… – произнес он, впервые назвав ее по имени, не посмев сказать «Лерка». – Валерия, мы обо все поговорим завтра, хорошо? – Она кивнула. – Могу соорудить яичницу с колбасой. Будешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Следовательно (лат.).

Вернуться

2

Георгий Иванов.

Вернуться