Сергей Майоров
Чемпион

– Дошел я до перекрестка и не знаю, куда мне идти. С полчаса я раздумывал, как мне быть, потом повернул налево… Я часто думаю, что было бы со мной, выбери я другую дорогу.

– По-моему, было бы то же самое… Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

О. Генри

«Дороги, которые мы выбираем».

1910 г.

Часть первая. «Сказочный» принц

Ленинград, 1987 год

Глава первая. Сто вторая мокрая статья

1

Погода соответствовала настроению: легко, солнечно, весело. Несмотря на оставшиеся во дворе островки почерневшего снега чувствовалось, что наступила весна.

Я возвращался с утренней пробежки. Встряхивая руками, шел вдоль дома и собирался повернуть к подъезду, когда услышал, как за спиной хлопнули двери машины. Что-то заставило меня обернуться и сбавить шаг. Около темной «Волги» стояли двое мужчин в серых костюмах.

– Гражданин Ордынский? – утвердительным тоном спросил седоволосый здоровяк с обветренным лицом.

Я остановился и кивнул. Во рту, и без того сухом после десятикилометрового кросса, стало совсем, как в пустыне.

Можно было не представляться, я и так сразу понял, что они из милиции или из Комитета, но второй, выглядевший интеллигентнее и доброжелательнее амбала-напарника, раскрыл красную книжечку:

– Управление уголовного розыска. Старший оперуполномоченный Цыганков. Нам необходимо побеседовать с вами.

Я подумал, что они собираются увезти меня в отделение и, оттянув на груди мокрую «олимпийку», задал дурацкий вопрос:

– Мне можно помыться?

– Потом, – усмехнулся амбал, подходя ко мне ближе.

Цыганков достал из машины картонную папку с болтающимися тесемками, вытащил из нее какой-то бланк с печатью в верхнем углу:

– Вот постановление на обыск. Ознакомьтесь, пожалуйста.

– Обыск? Какой обыск?

– В вашей квартире. Читайте, там все написано.

Строчки прыгали перед моими глазами, и потребовалось несколько минут, чтобы я уяснил содержание лаконичного текста: «Следователь прокуратуры… рассмотрев материалы уголовного дела № … возбужденного по факту обнаружения трупа гр-на Добрынина Н.Е. с признаками насильственной смерти, постановил… произвести по месту жительства гр-на Ордынского К.А. обыск и выемку…»

В первый момент я почувствовал облегчение: приезд ментов явно не был связан с обучением восточным единоборствам в секции Мастера. А потом до меня дошло, что речь идет об убийстве, и я ощутил предательскую слабость в коленях.

– Вам все понятно, Константин Андреич? – спросил Цыганков.

– Н-нет…Кто такой этот Добрынин?

– Я думаю, вы нам сами об этом расскажете. – Цыганков протянул авторучку: – Распишитесь внизу, что ознакомлены с постановлением, и пойдемте.

«Хорошо, что матери дома нет», – думал я, поднимаясь по лестнице.

Перед дверью квартиры мы остановились.

– Петр Сергеич, обеспечь, пожалуйста, понятых, – обратился Цыганков к напарнику и, когда тот отошел, повернулся ко мне: – Антонина Ивановна, кажется, у сестры в Новгородской?

– Откуда вы знаете?

– Мы про вас очень многое знаем… Кстати, а почему вы не в армии? Двадцать один год, уже водку покупать можно, а еще не служили…

– Я в институт собираюсь поступать. В Лесгафта.

– Ну и что?

Я отвел взгляд и, черт возьми, покраснел: сначала у меня имелась отсрочка, полученная не совсем законными способами, а потом обо мне просто забыли. Стоит им связаться с военкоматом, и через день я буду маршировать на плацу.

Понятыми согласились выступить две пенсионерки из соседних квартир. Они смотрели на меня с жалостью и боязнью.

– Здравствуйте, – сказал я, снимая с шеи ключ на резинке.

– А разве так можно? – робко спросила одна из пенсионерок. – Надо ж мать подождать.

– Можно, он уже взрослый, – ответил Цыганков. – Ну, Константин Андреич, открывай, не держи нас на пороге!

Мы зашли в коридор: я, потом Цыганков, за ним пенсионерки и второй мент. Я включил свет, и мне стало неловко за бросающийся в глаза беспорядок: в отсутствие матери я не слишком обременял себя уборкой, да и после нашего переезда еще не все было расставлено по местам.

– Пожалуйста, ищите, что вам нужно. – Я прислонился к стене и скрестил на груди руки.

– Найдем, не сомневайтесь. Но перед началом обыска я предлагаю вам добровольно выдать предметы и вещи, добытые преступным путем, запрещенные к гражданскому обороту или не принадлежащие вам.

– Как это?

– Оружие, наркотические вещества, порнография… Ничего нет?

Я отрицательно покачал головой.

Через десять минут в моей комнате Петр Сергеевич отыскал два журнала «Плэйбой» и американскую книжку о Брюсе Ли, с фотографиями приемов. Все это было торжественно продемонстрировано пенсионеркам. При виде обнаженных красоток они залились густой краской и принялись синхронно кивать. Я отвернулся.

– Считай, две статьи у тебя уже есть, – негромко, глядя мимо меня, сказал Петр Сергеевич. – Откуда эта дрянь?

– В подъезде нашел.

– Ну-ну… – Он передал находки Цыганкову, устроившемуся за столом писать протокол.

– Книжка-то вам зачем?

– Пригодится. Забыл, что обучение карате уже три года запрещено?

– Это не карате…

– Все равно пропаганда жестокости.

Кроме этого, они изъяли мою записную книжку, нунчаки и оставшийся от отца охотничий нож. Соседки расписались в протоколе и тихо ушли. Краснолицый мент, уперев руки в бока, грозно посмотрел на меня:

– Ну что, чемпион, доигрался?!

Цыганков закрыл свою папку. Один лист остался лежать на столе и, привлекая мое внимание, Цыганков постучал по нему авторучкой:

– Это твой экземпляр протокола.

Я подавленно кивнул. Больше всего мне хотелось проснуться. Неужели за картинки с голыми бабами можно сесть? А еще незарегистрированный нож. И убийство Добрынина. Я вытер взмокшее лицо:

– Мне можно помыться?

– Времени нет. – Цыганков поднялся из-за стола. – Если хочешь, переоденься.

А его напарник, не спуская с меня тяжелого взгляда, мрачно пообещал:

– В тюрьме сполоснешься. Там баня хорошая. По субботам.

Я сбросил влажный тренировочный костюм и футболку, надел джинсы, долго застегивал пуговицы рубашки.

– Не забудь паспорт, – голос Цыганкова прозвучал с оттенком доброжелательности, и я подумал, что буду иметь дело только с ним, а краснорожий дуболом пусть идет к черту. Может, мне удастся объяснить Цыганкову, что ни к какому убийству я отношения не имею?

Меня отвезли в Большой Дом на Литейном. Я много слышал о нем, но увидел впервые. Когда Цыганков, кивнув на меня, сказал постовому на входе:

– Это с нами, подозреваемый, – я по-настоящему осознал, что дела мои плохи.

2

Кабинет был залит ярким солнцем. В воздухе кружились пылинки, пахло окурками. Со стены на меня сурово смотрел Горбачев.

– Садись, – сказал Петр Сергеич, и я занял жесткий стул перед одним из двух имевшихся в кабинете столов, после чего они с Цыганковым насмешливо переглянулись.

Начинать допрос они не спешили. Петр Сергеич достал «Беломор», Цыганков – «Стюардессу». Отошли к окну, открыли форточку и дымили в нее, искоса поглядывая на меня. О чем они говорили, я расслышать не мог, как ни напрягал слух. Потом Цыганков посмотрел на часы, озабоченно покачал головой и сказал:

– Пойду, доложу прокурору.

– Пусть сразу следака высылает, надо оформлять парня.

Цыганков что-то очень тихо ответил, взял со стола свою папку с разлохмаченными тесемками и ушел, а Петр Сергеич засмолил очередную папиросу и прислонился к окну. Он так и говорил со мной все время, не выпуская «беломорину» изо рта, роняя пепел на грудь и время от времени чиркая спичкой, чтобы запалить потухший окурок.

– Ты, парень, вляпался по самое «не могу». Журнальчики, палки твои и ножик охотничий – это так, семечки. Честно скажу, на приговор они влияния не окажут. У нас ведь срока не складываются, а поглощаются. Более тяжкая статья поглощает те, что помельче. Ты Кодекс смотрел? Знаешь, какие санкции по «сто второй» предусмотрены?

Я отрицательно покачал головой.

Петр Сергеевич отклеился от окна, сел за стол напротив меня и с ходу раскрыл лежавшую на нем затертую книжку на нужной странице:

– Смотри: от восьми до пятнадцати или смертная казнь. Это если «сто вторая» пойдет…

Пальцем с пожелтевшим ногтем он подчеркнул заголовок статьи: «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах».

– А может быть, и «сто третья», – он перевернул страницу. На бумагу упал комок пепла. Я прочитал: «Умышленное убийство… без отягчающих обстоятельств… от трех до десяти…»

Петр Сергеевич навалился локтями на стол, выдохнул папиросный дым мне в лицо:

– От трех до десяти, а не вышка! Соображаешь? Конечно, есть объективные признаки, но многое будет зависеть от того, как ты сам объяснишь свои действия. Никто ведь, кроме тебя, не знает, что там в твоей дурьей башке коротнуло. Проще говоря, сможешь как-то объяснить свои действия – глядишь, суд и поимеет к тебе снисхождение, с учетом возраста, незапятнанной биографии и спортивных заслуг… Кстати, биографию мы твою еще как следует не проверяли… А станешь молчать – на всю катушку получишь. На всю, вплоть до вышки, это я тебе могу точно пообещать!

– Да я вообще не пойму, о чем речь!

Петр Сергеевич пренебрежительно усмехнулся:

– О Никите.

– О ком?!

– О покойнике. Добрынин его фамилия. Или ты его фамилии не знал?

– Да я вообще о нем первый раз слышу!

– Он, между прочим, только полгода, как оттуда вернулся, – Петр Сергеевич кивнул на окно.

Я повернул голову и сквозь грязное стекло посмотрел на широкий колодец внутреннего двора:

– Сидел, что ли?

– Это ты у нас сядешь. А он воевал. Танкист, две боевые медали. Они, кстати, пропали. Так что тебе придется здорово потрудиться, чтобы со «сто второй» на «сто третью» перескочить. Я уже говорил, что все объективные признаки против тебя…

– Ну не знаю я никакого Добрынина! Отпечатки пальцев мои, что ли, проверьте! – я посмотрел на свои руки, они заметно подрагивали, и я поспешил сцепить их в замок.

– Проверим, – кивнул Петр Сергеевич. – А может, уже проверили, я же тебе не обо всем говорю, что у нас есть на тебя. Вот только ответь мне, – он еще больше навалился на стол, заскрипевший под тяжестью его тела, – откуда ты знаешь, что Добрынина убили в квартире? Тебя ведь там якобы не было!

– Да ничего я не знаю!

– Чего ж тогда про отпечатки заговорил? Они ведь на асфальте не остаются!

Некоторое время мы молчали. Я смотрел на пожелтевшие страницы раскрытого Кодекса. В голове у меня была полная каша. Как себя вести, я не знал. Понятно, что, раз я ничего не совершал, то надо говорить правду. Но что делать, если не верят? В милиции я бывал всего дважды: на Дальнем Востоке, когда получал паспорт, и здесь, в Ленинграде, когда прописывался в октябре прошлого года. Мент правильно сказал, что биография у меня незапятнанная… Была до сегодняшнего момента! С Мастером бы посоветоваться, он бы подсказал, как себя нужно вести. Или ответил бы: я тебя достаточно научил, чтобы ты сам мог сориентироваться? Эх, не тому я учился! Оказывается, иногда привод в милицию бывает полезнее дюжины тренировок. Если бы я рос нормальным уличным пацаном, то не растерялся бы так, как сейчас. Но мое детство прошло в обособленных от внешнего мира городках для военных и на матах спортзала.

С этого, то есть с разговора о детстве, и начал Цыганков, когда вернулся и сменил Петра Сергеевича, который, пробурчав:

– Бесполезно с ним все… Пойду потороплю следователя, – освободил стол и хлопнул дверью.

Цыганков достал из сейфа еще одну папку и, держа ее так, чтобы я не мог рассмотреть сложенных в ней бумаг, произнес:

– Итак, ты родился в шестьдесят шестом году в Ленинграде. Твой отец был офицером, умер в восьмидесятом. До прошлого года вы с матерью продолжали жить в военном городке, где она работала продавцом «Военторга», а потом перебрались к нам.

– Да, – кивнул я.

– Угощайся, – Цыганков, не поднимая глаз от бумаг, выложил на стол пачку сигарет и иностранную зажигалку.

– Не курю.

– Ах да, ты ж спортсмен! – Цыганков вытащил из папки конверт, в котором оказалась вырезка из «Советского спорта»: короткий отчет о соревнованиях и моя фотография на верхней ступеньке пьедестала почета. – Мастер спорта по самбо, победитель прошлогоднего турнира в Хабаровске в легком весе, обладатель специального приза за лучшую технику, призер соревнований в Ашхабаде и Вологде. Хорошие достижения для такого молодого возраста!

– Гайдар в шестнадцать эскадроном командовал.

– Сейчас занимаешься в клубе завода «Метеор», там же тренируешь группу… Комсомолец, не судим, не привлекался. Я ничего не забыл?

– Все правильно.

– А еще принимал участие в соревнованиях по карате.

– Ну, это давно было! Еще до запрета. Да и особых успехов я там не добился.

– Чего так? Засудили?

Обсуждать эту тему мне не очень хотелось, но я все-таки пояснил, чувствуя, что получается коряво и неточно:

– Бесконтактный стиль не для меня. Драться – так драться, а там танцы какие-то развели. Представляете, уже два дня соревнований прошли, а они все правила согласовывали, меняли чего-то… Да и молодой я еще был, опыта никакого.

– Понятно. А после запрета?..

– Что после запрета?

– Тренировки забросил?

– А как же!

– А вот у нас немного другая информация о вашем клубе… Кстати, зачем ты нунчаки хранил? На память оставил?

– Да, жалко было выбрасывать.

– То есть с Дальнего Востока сюда привез?

Чувствуя в вопросе какой-то подвох, я промолчал. Цыганков слегка усмехнулся:

– Ладно, пока оставим спортивную тему. Значит, с Никитой Добрыниным ты не знаком? Хорошо! Начнем с простого… – Цыганков неторопливо закурил. – Где ты был три дня назад?

– Три дня назад? Вспомнить надо.

– Вспоминай, для этого мы и встретились.

– Так, три дня… А какое время вас интересует?

– Когда убили Добрынина.

Я кивнул, и только после этого сообразил, что время смерти мне неизвестно. Надо было так и сказать, а я сглупил:

– То есть вечером?

Цыганков опять усмехнулся, только уже не слегка, а довольно язвительно:

– Ты правильно догадался, что вечером. Ну и где же ты был?!

С шести вечера и до полуночи я был в кафе «Сказка», где подрабатывал вышибалой. С директрисой кафе был связан мой коллега по секции Серый, а я дежурил один-два раза в неделю, когда он не мог. Если я признаюсь ментам, то не только подставлю кафе, где, кстати, от меня все открестятся, но и подведу Серого. Так что надо молчать…

– Дома я был.

– Соседи говорят, не было.

Я смахнул пот со лба:

– А вы им верьте поменьше. Они что, за мной в щелку подглядывают? Был, не был – откуда им знать? Я ж, когда дома, не шумлю, музыку громкую не включаю… То же мне, свидетели нашлись!

– Между прочим, среди них есть члены партии, – вкрадчиво сказал Цыганков и, прежде чем я переварил значение этого аргумента, нанес тяжелый удар: – Название «Сказка» тебе что-нибудь говорит?

– Сказка?

– Кафе такое на Просвещения.

Я понял, что им все известно, и Цыганков просто играет со мной, как кошка с мышонком. Что ж, сегодня матч по его правилам и на его поле, при всем желании я не смогу угадать, какие действия он предпримет и какие тузы спрятаны у него в рукаве.

– Был я в этом кафе пару раз.

– С кем ты там был?

– Я не помню. Может, с девчонкой какой…

– А может, с мальчишкой! Не получается, Константин Андреич, у нас с тобой разговора.

В кабинет зашел его напарник. Стоя у двери, вопросительно посмотрел на Цыганкова, и тот развел руками:

– Все, зови следователя!

– Понял, сейчас приведу.

Когда дверь закрылась, Цыганков, похлопывая ладонью по своей папке, равнодушно сказал:

– Напрасно ты отпираешься. Добрынин про ваши дела все подробно записал, можно сказать, по минутам. Ты, наверное, про эти бумаги не знал? Мы их нашли в квартире после убийства…

3

Следователь допросил меня очень подробно, затратив на это почти три часа. По его лицу нельзя было угадать, насколько мои ответы совпадают или расходятся с имеющейся у них информацией. Расположившийся за моей спиной Петр Сергеевич иногда вставлял едкие реплики. Цыганков в разговор не встревал, но время от времени начинал прохаживаться от письменного стола к окну, и это действовало на нервы не меньше, чем треск допотопной машинки, на которой следователь печатал протокол.

– Читайте, – закончив печатать, он придвинул ко мне четыре листа, покрытых прыгающими бледными строчками.

Я читал долго.

– Правильно? Я ничего лишнего не придумал?

– Правильно.

– Тогда вон там, под текстом, напишите: «С моих слов записано верно и мною прочитано».

Мне показалось, что я расписываюсь в своем приговоре.

После этого Петр Сергеич пригласил из коридора понятых, и мне предъявили для опознания несколько фотографий.

– Посмотрите внимательно, не торопитесь. Может, узнаете кого-то из изображенных здесь лиц.

Сказав это, следователь демонстративно отвернулся, а Цыганков и Петр Сергеевич, наоборот, придвинулись ближе и так вперились в меня тяжелыми взглядами, что, кажется, читали мои мысли насквозь.

Я вздохнул и указал пальцем одну фотографию:

– Вот этого я, кажется, где-то видел.

– Где? – Петр Сергеевич уронил на стол пепел от папиросы.

– Надо подумать… – Я еще раз вздохнул, чувствуя, что капитально загоняю себя в угол. – В «Сказке» он был, на прошлой неделе.

Короткие черные волосы, прямоугольное лицо с высокими скулами, горящие глаза комсомольца времен строительства Днепрогэса… Даже куртка, насколько можно было судить по некачественному черно-белому снимку, та же самая, которую он оставлял в гардеробе кафе: джинсовая «варенка» на молнии, с накладными карманами, погончиками и широким воротником.

– Ну вот, а говорил, не знакомы. Это ж Добрынин и есть! – усмехнулся Петр Сергеевич.

Следователь недовольно поморщился, но ничего ему не сказал, а мне протянул небольшой календарик, чтобы я мог уточнить число.

– Во вторник он приходил, около девяти. – Я подчеркнул ногтем нужную дату.

– Поподробней, пожалуйста.

– Ну, я в кафе был.

– С кем?

– Один. Договорился с девчонкой встретиться, но она не пришла. Мы на полдевятого договорились… А этот, Добрынин, где-то в девять нарисовался. Я все время на двери смотрел, поэтому его и запомнил. У меня вообще на лица память хорошая. Ну, он тоже себе пиво взял и закуску какую-то. Сел за столик, просидел там часа два, потом ушел…

После ухода Добрынина осталась на три четверти полная кружка и совершенно нетронутая тарелка с комплексной закуской, которая в обязательном порядке навязывалась всем зашедшим выпить пивка.

– И вы с ним не разговаривали?

– Нет.

Пока следователь записывал мои показания, Цыганков и Петр Сергеевич отошли к окну и стали оживленно совещаться. Кое-что долетало до моего уха, и я смог сделать вывод, что рассказанная мной история подтвердила имеющиеся в их распоряжении данные.

Следователь закончил писать, отпустил понятых и достал новые бланки. «Протокол задержания» – прочитал я шапку на верхнем листе и, хотя давно было ясно, что просто так меня не отпустят, ощутил пустоту под ногами.

Глава вторая. Три дня – не три года

1

За три дня через мою камеру прошла масса народа. Это были и покрытые татуировками беззубые мужики неопределенного возраста, и вздрагивающие от любого шороха интеллигенты, и мои сверстники, влетевшие за хулиганства и кражи. Одни лезли с расспросами или пытались установить собственные порядки, другие молча пялились в стенку, напрочь отрешившись от окружающей обстановки.

На второй день я разговорился с одним мужиком, отсидевшим два срока по тяжким статьям. Сейчас его подозревали в убийстве сожительницы. Прямых улик против него не было, только чьи-то расплывчатые показания и нож, от которого он неудачно избавился – выбросил, но менты смогли отыскать и пристегнуть к делу. Тем не менее мужик собирался признаться:

– Понимаешь, если признанка в деле имеется, то на суде не могут выписать больше, чем три четверти максимального срока. Главное, признаться и стоять на своем: да, убил, но не из корыстных побуждений, а потому, что сама, сука такая, меня довела. Никто ж не видел, как я ее, – мужик ткнул оттопыренным большим пальцем себе под ребра. – Как я скажу, так и было. Получу свои семь лет – и вперед. До суда в «Крестах» годика полтора покантуюсь, потом этап, вся херня, и останется мне на зоне пятерочку перетоптаться.

Кроме нас двоих, в камере никого не было, но я выразительно показал рукой на стены и постучал себе по уху. Мужик усмехнулся:

– Чего мы, шпионы какие, чтоб нас подслушивать? Кому мы, на хер, нужны? Да если б менты от тебя чего-то хотели, они б тебя так отмудохали, что ты б не одну, а пятнадцать мокрух на себя взял! Тебя трогали? Значит, им и так доказухи хватает!

– Не может у них ничего быть.

– Но ведь тебя не на пустом месте закрыли! Значит, что-то у них все-таки есть, просто тебе об этом пока не сказали. Мне ты можешь не говорить, но про себя-то подумай, где мог наследить… И готовься к тому, что послезавтра поедешь в «Кресты». С «мокрой» статьей на подписку не выпускают…

Я вспомнил слова Цыганкова о том, что Добрынин вел записи о каких-то наших делах, и до утра провалялся без сна, гадая, на что он намекал.

Я по секундам перебрал в памяти тот единственный вечер, когда видел Добрынина. Зачем он приходил в «Сказку»? Пожалуй, за всю свою практику вышибалы я не встречал более странного посетителя. Два часа проскучал в одиночестве и ушел голодный и трезвый. Сорвалась встреча? Не похоже, чтобы он договаривался с кем-то встретиться. Скорее кого-то искал. Я пожалел, что обратил на него слишком мало внимания. Расплатился, не дебоширит – и ладно, тем более, что в зале собрались две проблемные компании, требующие присмотра и быстрой реакции. Когда он ушел, наша барменша Светка отозвала меня за прилавок и тихо сказала:

– Заметил этого типа? Я вначале подумала, что это какой-то новый «обэхээсэсник»… – Светке стоило доверять, на обсчете и недоливе пива она съела собаку. – А потом присмотрелась… Знаешь, он на этих похож, которые из Афгана вернулись.

Как теперь выяснилось, она не ошиблась…

Утром, вскоре после завтрака, меня отвели в комнату для допросов. Минут через тридцать пришел Цыганков. В руке у него опять была папка с бумагами, но за весь наш разговор он ни разу ее не открыл. Выглядел он усталым, но был гладко выбрит, подтянут и благоухал одеколоном. По контрасту с моей провонявшей потом и камерным духом мятой одеждой это было очень заметно.

– Привет! – Он сел на привинченный к полу стул по другую сторону стола. – Как отдыхается?

Я пожал плечами и посмотрел на папку, в которой, я в этом не сомневался, он принес документы, определяющие мою дальнейшую участь:

– Меня куда, в «Кресты» переводят?

– Всему свое время. Следователь придет и объявит постановление.

– А вы?..

– А я с тобой поговорить еще раз хочу.

Разговор у нас вышел странный. Почти час Цыганков бомбардировал меня вопросами, уже звучавшими в первый день. Мои новые ответы не отличались от тех, которые были записаны в протоколе, хотя Цыганков иногда и делал такое лицо, словно прихватил меня на вранье. Чувствуя, что он вроде бы относится ко мне без неприязни, я выбрал удобный момент и осмелился повернуть разговор на интересующую меня тему:

– Вы говорили, что Добрынин вел какие-то записи о наших делах…

Сказал, и сразу пожалел. Я интуитивно почувствовал, что моя инициатива ничего хорошего не принесет. Так бывает в бою, когда понимаешь, что сделал ошибку, которой противник не замедлит воспользоваться, а ты исправить уже ничего не успеешь.

Цыганков кивнул:

– Ты хочешь узнать, что именно он записал? Я тебе отвечу. Но только в том случае, если ты перед этим ответишь на один мой вопрос. И ответишь честно. Годится?

Я отвел взгляд и кивнул.

– Отлично! Ты ведь в «Сказке» на воротах халтурил, а не просто так пиво пил. Правильно?

– Нет, – ответил я, глядя в пол. Мне почему-то было очень противно врать ему в этом вопросе, хотя и правды сказать я, понятное дело, не мог.

– Вот и поговорили, – вздохнул Цыганков. – Только ты забыл одну вещь, а ведь тебя о ней предупреждали. Если мы что-то спрашиваем, это не значит, что не знаем ответов. Иногда вопросы задаются только для того, чтобы проверить искренность собеседника. Все очень просто: раз ты соврал в малом, значит, нет тебе доверия и в большом. И про «Сказку», и про клуб ваш спортивный у нас была своя информация. Клуб, скажу честно, пока трогать не стали. А вот в кабаке вашем провели обыск и персонал допросили, как следует. Можешь поверить, нам рассказали много интересных вещей, не все ведь такие упертые… У Светланы Молчановой валюту нашли. Пятьдесят финских марок и двадцать долларов. Конечно, не особо крупный размер, но, с учетом ее прежней судимости, неприятности могут получиться серьезными…

Светка как-то рассказывала, что лет десять назад влетела за обман покупателей и получила два года условно. Смеялась, что с тех пор чувствует ментов за версту и предпочитает с ними дружить, а не обострять отношения. Вот и додружилась…

– И все это из-за тебя, – вкрадчиво сказал Цыганков. – Может, у нее когда-нибудь представится шанс сказать тебе за это спасибо.

Я поднял голову и непроизвольно сжал кулаки.

– Не надо на меня глазами сверкать. – Цыганков усмехнулся. – Таких, как ты, я не один десяток видал. И не одну сотню еще увидеть придется, так что не тужься, не испугаешь. А ведь мог бы не только себе, но и девчонке помочь!

– Как вы сказали, Молчанова? Не знаю такой. Я в «Сказке» с официантками не знаком.

– Она не официантка, а бармен… Последний раз предлагаю: будет у нас разговор? Хотя бы без протокола.

Я отрицательно покачал головой. Потом сглотнул застрявший в горле комок:

– Мне нечего больше сказать.

Цыганков встал:

– Тогда отдыхай дальше. А я, пожалуй, как следует займусь вашим клубом. Может, прямо сегодня там шороху наведу. Вечерком, когда у вас запрещенные тренировки начнутся.

2

Больше всего я переживал, что подведу Мастера. Он тренировал меня с девяти лет, а когда умер отец, фактически его заменил. Всем, чего я в жизни добился, я был обязан Мастеру. Я был готов сесть на любой срок, лишь бы не подвести его. Наверное, если бы мне твердо пообещали: сознайся в убийстве Добрынина и от клуба отстанут – я согласился бы, не раздумывая. Цыганков не дожал меня буквально чуть-чуть.

Меня отвели в камеру, и несколько часов я провел в одиночестве, мучаясь чувством вины. Я почти созрел для того, чтобы сообщить Цыганкову о готовности сделать явку с повинной. Остановила наивная вера в торжество справедливости. Должны же они разобраться! А потом я сообразил, что раз в «Сказке» уже провели обыск, то Серый, а от него и Мастер, знают о постигших меня неприятностях и к сюрпризам готовы. Во всяком случае, временно прекратили незаконные тренировки по восточным единоборствам.

Лишь бы потом их удалось возобновить. Иначе я никогда себе этого не прощу…

Вернулся мой сокамерник. С мрачным видом сел в угол и сообщил, что сознался в убийстве сожительницы. Криво усмехнувшись, я поздравил его.

– Зря скалишься! У этих козлов на меня оказалось столько накопано! Если б я и дальше шел в несознанку – точно дело труба. Получил бы срок по верхнему пределу, без всякого снисхождения. Представляешь, они старые эпизоды наковыряли?! Я про них сам давно думать забыл, а они знают откуда-то. Падла какая-то настучала…

– Теперь, с твоей помощью, они к старым эпизодам новый привесят. Тут уж точно получишь по полной…

– Дурак-человек! На фига им это старье? За него наград не дадут. Тем более, я с ними договорился. Они занимаются только Нинкой, а на остальное закрывают глаза. Между прочим, у меня там… – сокамерник понизил голос и заговорил о своих старых подвигах, среди которых были случаи посерьезней, чем расправа над подвернувшейся под горячую руку гражданской женой.

Я перестал его слушать. Я вдруг пожалел, что сам наговорил ему много лишнего. Ничего опасного я, кажется, не сказал, но все равно…

– Слышь, заткнись! Надоел тут трендеть.

– Ты чего, парень? Ты на кого гонишь?!

Сокамерник встал, и я подумал, что с удовольствием засажу ему в башню. Пусть только кинется! Мне очень хотелось подраться. И плевать на последствия.

Но в глазах его плескался страх, и я понял, что драки не будет. Плюнув ему под ноги, я отвернулся.

Так, молча, мы и просидели до шести часов вечера. А потом меня отвели к следователю. Он уже ждал в комнате для допросов, разложив на столе открытый портфель и какие-то протоколы.

– Здравствуйте, Константин Андреевич, – не поднимая голову от бумаг, следователь указал мне на стул и, как только я сел, протянул мне какие-то документы: – Ознакомьтесь, пожалуйста.

Я прочитал и не сразу врубился.

– Что это?

– Постановление о вашем освобождении.

– То есть… как это? – У меня дрогнул голос.

– Предъявлять обвинение мы вам не будем. Распишитесь внизу…А эта копия – вам.

Вместо обычной подписи у меня получилась невзрачная закорючка. Следователь протянул чистый лист:

– Обвинение мы вам не предъявляем, но некоторые вопросы остались. Поэтому я попрошу вас пределы города не покидать и являться по первому вызову. А если вам станет известно что-либо, представляющее для следствия интерес, вы должны немедленно сообщить. В милицию или нам, в прокуратуру. Понятно? Напишите обязательство, что будете выполнять эти условия.

Под его диктовку я нацарапал нужный текст. Следователь начал убирать документы в портфель. На меня он по-прежнему не глядел.

– И когда меня?..

– Прямо сейчас. Не забудьте получить все вещи, которые у вас изымали.

Я до конца не мог поверить, что свободен. Еще четверть часа назад я мысленно видел себя в «Крестах» и представлял, как окажусь в камере, битком набитой насильниками и убийцами. Настоящими насильниками и убийцами. Может, это какая-то хитрость? Этот следователь меня освободил, но сейчас появится новый, который отправит в тюрьму? Допустим, они отказались от обвинения в убийстве Добрынина. Но ведь на обыске краснорожий Петр Сергеевич говорил, что у меня уже есть пара статей…

– А как же нунчаки?

Следователь впервые посмотрел на меня. Взгляд у него был непонятный, какая-то смесь безразличия, тоски и брезгливости.

– Нунчаки не признали холодным оружием. Соединительная цепочка не выдержала испытаний на прочность, да и вес у них слишком легкий.

– Мне их вернут?

– Не борзейте, Константин Андреич! – Следователь щелкнул замками портфеля и встал. – Нунчаки, журналы и нож вам никто не вернет. Вас не станут за это наказывать, но к свободному обороту такие предметы запрещены. Радуйтесь, что все обошлось. И поблагодарите своих друзей из Спорткомитета…

Последние слова он произнес, уже выходя в коридор.

Как только он вышел, заглянул надзиратель.

– Пошли, – сказал он, подбрасывая на ладони связку ключей. – В камере вещи остались?

– Не было у меня ничего.

– Тогда вперед.

Я покидал КПЗ в большем недоумении, чем вселялся в него трое суток назад.

На улице было прохладно, солнце уже опустилось за крыши домов. Я постоял, вдыхая загаженный выхлопными газами воздух, и поспешил к остановке трамвая, чтобы «зайцем», с несколькими пересадками, добраться до дома.

3

Я позвонил в клуб. Ни Мастера, ни Серого не было, только один младший тренер.

– К вам милиция приезжала?

– Когда? – он явно был не в курсе событий, и я не стал вдаваться в подробности.

– Я скоро приеду. Если Серый появится, скажи, чтоб дождался меня.

После этого я напустил полную ванну горячей воды и полчаса отмокал, избавляясь от запахов камеры. Казалось, я был насквозь ими пропитан и окружающие до конца жизни будут подозрительно на меня коситься, как это делали пассажиры трамвая.

Ледяной душ, которым я закончил принятие ванны, взбодрил меня окончательно. Я растерся махровым полотенцем так, что защипало шею и плечи, надел свежее белье и прошел к телефону. Не успел я взяться за трубку, как аппарат зазвонил. Звонки были длинные, междугородние.

– Привет, мам!

– Господи, Костя, где ты был?! Второй день никто не отвечает…

Мне пришлось выслушать легкую проповедь. Несмотря на все свои спортивные достижения, для мамы я продолжал оставаться несмышленым ребенком, за которым нужен постоянный пригляд. А как она переживала, когда мы из военного городка переехали в Ленинград! По-моему, она года три оттягивала переезд, опасаясь, что в большом городе я попаду в плохую компанию. Если бы не мое настойчивое желание поступить в Институт Лесгафта, мы бы, наверное, до сих пор жили на берегу Татарского пролива, в городке с населением в полтысячи офицерских семей, где единственными развлечениями были спортзал и затертые индийские фильмы в клубе по выходным.

Я отвлекся и прослушал что-то существенное. Пришлось извиниться и попросить повторить. Оказалось, что сестра основательно заболела и мать хочет задержаться на месяц, чтобы за ней поухаживать.

– Ты справишься без меня? – с тревогой спросила она.

– Конечно, мам, справлюсь! Я ведь взрослый уже.

– И все-таки где ты был вчера и позавчера? Я до двух часов ночи звонила…

Я как-то выкрутился, не сказав, естественно, ни слова о своем задержании. Мы попрощались, и я тут же перезвонил Инге. Ответила ее тетя. Мне ее видеть не приходилось, мы только однажды разговаривали по телефону, но я был уверен, что она выглядит, как фрекен Бокк из мультфильма про Карлсона. Звали ее тетя Ингрид.

– Здравствуйте! Позовите, пожалуйста, Ингу.

– Ее нет дома, молодой человек. А кто ее спрашивает?

– Это Костя. А когда она будет?

После заметной паузы тетя Ингрид ответила:

– Она будет позже.

– Я позвоню…

– Звоните в любое время. Только не очень поздно. До свиданья, Костя.

Только я нажал рычажок, как телефон неуверенно тренькнул.

– Да! Алло!

Из трубки доносилось прерывистое дыхание, и ничего больше.

– Вы будете говорить? Кто вам нужен?

Ответом было молчание. Вместо того чтобы бросить трубку, я чего-то ждал. И несколько раз оглянулся на дверь: мне почему-то показалось, что за дверью, на лестнице, кто-то стоит. От хорошего настроения не осталось и следа. Я вдруг понял, что мои неприятности не закончились и три дня, проведенные в камере – это только начало.

Я вздрогнул, когда в ухо ударили короткие гудки. Осторожно положил трубку и на цыпочках подошел к двери. Прислушался: тишина. Я бесшумно открыл замок и, встав поудобнее, распахнул дверь.

За ней никого не было. Где-то высоко гудел лифт. Когда он остановился, я услышал шаги на площадке первого этажа. Сперва они были тихими, как если бы человек крался вдоль стенки, потом резко ускорились. Я бросился в кухню и встал у окна.

Из дома вышел черноволосый парень в коричневой куртке. Двигался он как-то напряженно, как будто чувствовал спиной мой пристальный взгляд. Руки он держал необычно: сунув выпрямленные ладони в задние карманы синих джинс.

Он пересек детскую площадку и скрылся за деревьями, ни разу не обернувшись.

Глава третья. Как обретают друзей и подруг

1

Я отправился в клуб, по пути решив завернуть в «Сказку». Мне очень не хотелось этого делать. Воображение рисовало разные картины, одна другой неприятнее. То опечатанные двери, то новенькую испуганную барменшу вместо Светки, то директрису Ольгу Васильевну, с презрением кривящую тонкие губы:

– Спасибо тебе, дорогой!

Заходить не хотелось, но именно поэтому я и решил зайти туда в первую очередь. Ожидание казни хуже, чем сама казнь. Лучше быстрее узнать, что я натворил, какими это обернулось последствиями и можно ли что-то исправить.

Ольгу Васильевну я встретил на улице. Она как раз спустилась с крыльца, когда я подходил. Высокая, красивая, всегда дорого и модно одетая. Ей бы «Пассажем» руководить, а не кабаком. Она была, наверное, вдвое старше меня, но я бы не посмотрел на разницу в возрасте, представься возможность лечь с ней в постель. Жаль, что об этом приходилось только мечтать…

Ольга Васильевна привычно кивнула мне и прошла мимо, еле заметно улыбнувшись и оставив после себя тонкий аромат французских духов. Я посмотрел, как она садится за руль белой «восьмерки» и уезжает, а потом, ободренный, поднялся в кафе.

Двери опечатаны не были. Швейцар дядя Вася, как всегда, бдил в вестибюле, а его жена-гардеробщица вязала очередные носки. Я даже подумал что Цыганков мне наврал про обыск, но дядя Вася, крепко пожав мою руку, наклонился и зашептал в ухо:

– Третьего дня приезжали… Культурные такие, все в галстуках. Про тебя спрашивали…

Как мне говорили, дядя Вася работал швейцаром уже добрых лет десять, а до этого был вертухаем на зоне под Карагандой. Его прошлое меня не волновало, разве что вызывало некоторое сочувствие: не хотел бы я заканчивать жизнь, стоя в дурацкой фуражке у дверей кабака. Сейчас, когда он принялся стучать мне на своих бывших коллег, я почувствовал сильное раздражение. Не дослушав, я выдернул свою руку из его влажной ладони и поднялся на второй этаж.

Зал был наполовину заполнен. Я машинально отметил, что конфликтных компаний и сомнительных личностей нет…

– Привет!

Я обернулся на голос. Со своего рабочего места мне улыбалась Светка. В ее взгляде не было ни капли недовольства. Чувствуя, как на душе становится легче, я направился к ней.

Светка была маленькой, и если б не высоченные каблуки – только нос бы над прилавком торчал. Чтобы дотянуться до меня, ей пришлось лечь грудью на стойку. Она погладила меня по щеке:

– Оброс… Ну и как там?

– Жить можно. – Я устроился на высоком табурете с мягким сиденьем.

– Они и к нам приходили.

– Я в курсе. Ты как?

– Отбрехалась.

– Что, вчистую?

– А то! – Она отбросила с бровей непослушную челку. – Я ж тебе говорила, с ментами надо дружить. Да и Ольга Васильевна, спасибо ей, помогла. А у нее, знаешь, какие связи? Она с генералами в бане парится!

– То есть с валютой ты выкрутилась? – все-таки  я; слишком легко все закончилось, чтобы я мог так просто в это поверить.

– Не впервой.

– На меня сердишься?

– Чего сердиться-то, это ж не ты их прислал! У них работа такая…

– Спасибо тебе, – я почувствовал, как у меня с души свалился камень. Еще бы и с клубом все обошлось…

– Погоди, – Светка отошла на другой конец стойки и налила несколько кружек пива двум офицерам в расстегнутых кителях.

Они сказали ей несколько комплиментов, на которые она игриво ответила, и вернулись к столу, за которым сидели человек пять, в гражданском и в форме. Один из гражданских, через плечо посмотрев на меня, взял стоявшую незаметно на полу поллитровку «Пшеничной» и разлил водку по пустым кружкам, на стенках которых еще оседала крупная пена.

Светка, вытирая руки вафельным полотенцем, вернулась ко мне. Забралась с коленями на стул, облокотилась на стойку.

– Ты голоден?

Я невольно скосил глаза на глубокий разрез ее блузки. Если бы не красный фартук с широкими лямками, было бы видна очень подробная панорама.

– Времени нет, надо бежать, – вздохнул я.

– Давай покормлю. Я ведь знаю, какие там порции. Да и кусок в горло не лезет… Котлету по-киевски с макаронами будешь? Все готово, так что иди, я сейчас принесу…

Подсобные помещения в «Сказке» напоминали катакомбы. Зайти в них можно было и с лестницы, и с первого этажа, и из зала, не говоря уже о двери за стойкой. Чтобы не привлекать внимания посетителей, я воспользовался входом с лестницы. Прошел длинным полутемным коридором, ощутил запах французских духов перед запертым кабинетом Ольги Васильевны, стукнулся коленом о какие-то ящики и, наконец, оказался в небольшой комнате, обстановку которой составляли стол, широкий диван, несколько стульев и телевизор «Садко» на самодельной подставке.

Через пару минут Светка принесла тарелку с едой, хлеб и бутылочку «пепси».

– А может, ты пива хочешь? – она смахнула со стола несуществующие крошки. – Или водки налить?

Выпить хотелось, но пришлось отказаться:

– У меня дела еще есть. Может, вечером загляну, если все будет нормально.

– Так уже вечер.

– После двенадцати.

Она убежала на рабочее место, но, не успел я покончить с едой, вернулась с двумя кружками чая и коробкой иностранных конфет. Села за стол напротив меня, отхлебнула из своей кружки:

– Я с тобой тоже попью. Там пока тишина, если что, Маринка свистнет…

– С тобой сегодня кто, Серый должен быть?

– Ольга Васильевна пока отказалась от вас, мало ли что… У нас теперь какие-то боксеры дежурят. Ты не обратил внимание? Он там с краю сидел…

Я видел, что ей очень хочется узнать подробности моего задержания, но расспрашивать она не решалась. Судимость и десяток лет в общепите – серьезная школа. Иногда мне казалось, что по жизненному опыту Светка старше меня не на восемь календарных лет, а в три раза. Хотя на внешности ее специфический опыт не отразился. Разве что четыре золотые коронки и выглядывающий из-под браслета шрам на запястье напоминали об извилинах в биографии, а так – обычная болтушка со смазливой физиономией, не видевшая в жизни большей беды, чем расползшиеся колготки.

Светка сбросила туфли:

– Уф, ноги гудят!

– Я вообще не понимаю, как ты в них целый день можешь ходить.

– Так ведь все для того, чтобы вам нравиться!

– Ты мне и так нравишься, без каблуков.

– Да? А еще без чего?

Я хотел ответить, но Светка меня перебила:

– Кстати, твоя девушка позапозавчера приходила тебя искать. Спрашивала у меня про тебя.

– Какая девушка? Инга?

– С которой ты у нас познакомился, я не знаю, Инга она или кто. Беленькая такая, высокая.

– И что ты сказала?

– Что тебя менты замели, дело шьют… Да ничего не сказала, конечно! Сказала, что ты у нас редко бываешь, может, только через неделю появишься, и как с тобой связаться, я не знаю. Когда она здесь была, менты завалились. Я уж думала, и ее загребут, но нет, пронесло, спокойно ушла. Они у нее даже документы не спрашивали. Кстати, она очень сильно за тебя волновалась. Ты ей хоть позвонил, когда вышел?

– Позвонил… – Я удивился: мы совсем недолго с Ингой знакомы, и не такие у нас еще отношения, чтобы она кидалась меня разыскивать только из-за того, что я в течение полутора дней не вышел на связь. Мне представлялось, что если я начну избегать встреч, то она из гордости не станет проявлять инициативу. Кажется, Инга сама во время второй нашей встречи мне говорила, что ее нужно покорить и завоевать… Может, и у нее что-то случилось?

Светка посмотрела на мое помрачневшее лицо, усмехнулась и, не обуваясь, вышла из комнаты. Вернулась через минуту, неся телефонный аппарат с длинным шнуром. Поставила его передо мной, вздохнула:

– Чтоб ты без меня делал. – И снова ушла, плотно затворив дверь. Я посмотрел на ее оставшиеся лежать под столом туфли и стал набирать номер.

Тетя Ингрид ответила после второго гудка:

– Алло.

– Здравствуйте, это снова Костя. А Инга пришла?

– Нет, молодой человек, она еще не пришла.

– А когда она будет?

– Позвоните попозже.

– Спасибо.

Я положил трубку и задумчиво потер лоб. Мне показалось, или перед тем, как ответить «Позвоните попозже», тетя Ингрид опять сделала непонятную паузу?

Светка вернулась. Села на диван, достала из нагрудного кармана красного фартука пачку «Салема» и закурила. Выпустила дым колечками, посмотрела в потолок и нейтральным тоном спросила:

– Ну как, объяснились?

– Ага.

– Быстро вы.

Я опять взялся за телефон и позвонил в клуб:

– Серый пришел?

– Был, уехал уже, – ответил мне младший тренер.

– Я же просил, чтоб дождался!

– Я передал, но у него времени не было. Он сказал, что вернется еще.

– Я скоро приду.

Светка сидела на диване, закинув ногу на ногу, и курила. Ее коленки, обтянутые черными колготками в сеточку, невольно притягивали мой взгляд. Заметив это, она поправила высоко задравшуюся короткую юбку. Потушила в пепельнице окурок, встала и слегка потянулась.

– Ну, ты побежал?

– Ага, – сказал я, продолжая сидеть.

– Где там мои калоши?

Светка стала обходить стол. Я взял ее за руку, и она послушно остановилась. Я посадил ее к себе на колени. Она прижалась плечом к моей груди и взъерошила волосы у меня на затылке. Я запустил руку под ее фартук и расстегнул несколько пуговиц блузки. Улыбаясь, как довольная кошка, Светка спросила:

– А как же твоя Инга?

Не отвечая, я продолжал действовать. Стресс, вызванный задержанием и пребыванием в КПЗ, обострил мои чувства до такой степени, что меня ничто не могло сейчас остановить. Даже если бы в комнату ворвались Цыганков, его краснорожий напарник и следователь, я закончил бы начатое.

Светка притворно вздохнула:

– Ну и наглый же ты парень! Тетенька, дайте попить, а то я так проголодался, что переночевать негде! Как я твоей девушке теперь в глаза буду смотреть?

– А как ты раньше смотрела?

Со Светкой я переспал в первый же день, когда пришел халтурить в кабаке. Тогда мы отправились к ней домой, благо она жила в доме через дорогу. Потом я как-то пригласил ее в гости, и мы все воскресенье не покидали кровати. И каждый раз, когда наши смены в кабаке совпадали, мы находили время, чтобы проверить диван в этой подсобке на прочность. Большинство из моих подружек дали бы, в плане внешности, Светке сто очков форы. Но по части техники она превосходила их всех, вместе взятых.

– Раньше я с ней не разговаривала… Ладно, так уж и быть! Освобожденный приравнивается к герою, а героям многое позволено. Только времени нет, давай я все по-быстрому сделаю…

2

Наш клуб представлял собой одноэтажный барак, одно крыло которого находилось в аварийном состоянии и не использовалось, а в другом размещались два зала, раздевалки, душевая и несколько комнатушек для тренеров, одну из которых я делил напополам с Серым.

Его машина стояла перед входом, а сам он оказался в нашем кабинетике. Сидел, задрав ноги на стол, и развлекался тем, что метал перочинный нож в деревянную стенку. К ручке ножа была привязана веревка, и после каждого броска Серый дергал ее, чтобы вернуть нож себе.

– Ты в стене скоро дырку пробьешь, – сказал я.

– О-о-о, привет! – чуть передвинув, но не снимая ног со стола, Серый протянул для пожатия руку, а потом, зажмурив один глаз, примерился и удачным броском вогнал нож в стену по самую рукоятку. – Ну ты, брат, и заставил нас поволноваться!

– Здесь обыск был?

– Кто б им позволил? – Серый ухмыльнулся и наконец сбросил ноги со стола. – Пошли перешепчемся.

Мы вышли в пустой борцовский зал. Серый сказал, что о моем задержании Мастеру стало известно в тот же день вечером, и он использовал все возможные рычаги, чтобы меня освободили. Подключил связи в Спорткомитете, горвоенкомате, милиции, и это принесло плоды. Якобы один генерал, с которым Мастер встречался, пообещал:

– Если подозрение в убийстве не подтвердится, на все остальное мы закроем глаза.

Подозрения не подтвердились, и генерал сдержал слово. Нунчаки не прошли экспертизу, а из журналов «Плэйбой» оказались вырезанными картинки с голыми бабами, остался только никому не нужный текст на английском. Книгу о Брюсе Ли пропагандой насилия не признали и отдали Мастеру, я теперь могу забрать ее у него. А вот охотничий нож не удалось выцарапать. Я не понял всех тонкостей, но теоретически мне за него могли накрутить срок. Не за хранение, а за перевозку – я ведь признался, что притащил его в Ленинград с Дальнего Востока, так что состав преступления, в общем-то, был налицо. Но не стали заводить дело, сославшись то ли на изменение какой-то там обстановки, то ли на истечение сроков давности – Серый сам толком не знал.

Я вообще поразился, как ему много известно. Если бы нас поменяли местами, я бы не смог узнать столько подробностей, сколько выведал он. А ведь со мной Мастер всегда бывал откровеннее. Впрочем, Серый славился пробивными способностями и осведомленностью в самых разных делах, так что ничего удивительно в общем-то нет.

По словам Серого, главным аргументом для Мастера в пользу моей невиновности послужил способ, которым был убит несчастный Добрынин. Ему нанесли несколько десятков ударов по телу и голове, потом связали по рукам и ногам и перерезали вены, ударили обухом топора по затылку и воткнули нож в сердце. Как только стали известны эти подробности, Мастер тотчас же категорически заявил, что я ни при чем.

– Мы даже в морг ездили, сами труп посмотрели, – сказал Серый с брезгливой гримасой. – Представляешь, меня чуть не вывернуло, а я ведь жмуриков разных видал! Не представляю, за что его так уделать могли… Говорят, он слишком правду любил. Мог сунуться, куда не зовут, и свои порядки попробовать навести. Он, кстати, «афганец», так что за него будут мстить. С другой стороны, вполне может быть, что его свои же, из тех, кто «за речкой» навоевался, и замочили. За какие-то свои дела. А то я что-то не слышал, чтобы наши грабители так лютовали. Разве что по пьянке? Так непохоже, что покойничек с кем-то набухался до зеленых чертей, и они стали бабу делить, или поспорили о новом курсе КПСС. У него в крови алкоголя вообще не нашли. Травку он покуривал, это да. Так этим многие балуются, кто оттуда вернулся… Топор, которым его по голове оприходовали, менты на помойке нашли около дома. Так вот, топор не из квартиры. Сечешь? Его с собой принесли.

– А нож?

– С ножом непонятно. Он ведь отдельно жил, не с родителями, так что всех его железяк они знать не могут. Раньше не видели, но нож этот заграничного производства, с какими-то мусульманскими иероглифами; может, он его из Афгана привез, как трофей? Ты, кстати, домой ходи поосторожнее, мало ли что. В принципе Мастер с «афганцами» разговаривал, они вроде поняли, что ты ни при чем, но у кого-нибудь может и перемкнуть в голове, люди там разные…

– Спасибо, учту. Мне в ментовке так толком и не сказали, там украли чего-то?

– Магнитолу японскую, фотоаппарат, кинокамеру. Денег рублей двести должно было быть – не нашли ничего, даже в карманах мелочи не осталось. И сберкнижка пропала. На предъявителя. Пять тысяч на сберкнижке лежало.

– Неслабо!

– У него родители упакованные. Папа из загранкомандировок не вылезает, мама в Политехе историю коммунизма преподает.

– Как же он с такими родаками в армии оказался? Еще и в Афгане?

– Я ж говорю, честный был.

– Я его один раз в кабаке видел. Мы даже не разговаривали. Не понимаю, чего они на меня-то накинулись? Так полгорода пересажать можно!

– Во-первых, никто тебя не сажал. Так, попугали немножко, посмотрели, что ты из себя представляешь. А во-вторых… Во-вторых, ты как сам думаешь? Они в тебя наугад пальцем ткнули и стали на убийство колоть? Авось признаешься?

– Да я уж все передумал, пока в камере парился!

– Короче, есть у них на тебя что-то. Как-то ты с Добрыниным связан был, и они знают об этом. Может, ты об этом забыл, может, просто не врубаешься в тему, но что-то вас связывает. Но пока про это ничего узнать не удалось. Мастеру только намекнули, что есть какие-то факты, которые против тебя, и их надо проверить.

– Бред какой-то!

– Бред не бред, но трое суток ты отсидел. Не меня посадили, тебя! Так что думай…

– У меня и так скоро мозги запузырятся.

– Ты помнишь Сашку Рожкова? Он тоже в Вологде выступал, полутяж, за «Динамо».

– Ну, помню немного.

– «Помню немного»! – передразнил Серый, сделав плаксивое лицо. – Такие знакомства надо поддерживать, а не «помнить немного». Ты знаешь, где он сейчас работает? В прокуратуре города. Соображаешь? Я до него пока не смог дозвониться, но мне обещали его адресок раздобыть, так завтра или послезавтра можно будет его повидать.

– Неудобно как-то…

– Неудобно спать на потолке. А поговорить надо. Тем более, что у меня к нему не только по твоей теме вопросы имеются.

Мы помолчали. Серый посмотрел на часы:

– Ладно, я полечу! Мастера до пятницы не будет, так что я пока за него. Эти тренировки пока не проводим, а в остальном занимайся по своему плану. Да, кстати, твоя мадам весь телефон оборвала, ты бы ее как-нибудь успокоил. И паренек тебя какой-то искал, заходил пару раз.

– Какой паренек?

– Я у него паспорт не спрашивал. Да вот он, легок на помине!

3

Паренек сильно нервничал, кажется, ожидая, что я без разговоров выставлю его за порог.

– Ладно, я поскакал. – Серый пожал мне руку, хлопнул по плечу и, насвистывая «На недельку, до второго, я уеду в Комарово…», вышел из зала.

– Меня Мишей зовут, – сказал паренек.

– Да я помню! – сказал я, мысленно добавив: «Только тебя мне сейчас не хватало!»

С Мишей Кушнером я виделся один раз, и тоже в «Сказке». Правда в отличие от Добрынина с Кушнером я разговаривал.

– Чего ты пришел?

– Заниматься! – ответил он решительным тоном и еще сильнее сжал ремень висевшей на плече спортивной сумки.

– Прямо сейчас?

– Я уже три дня вас искал. Мне говорили, вы в командировку уехали.

– Меня все искали. – Я попытался придумать предлог, чтобы выпроводить настырного ученика, но ничего толкового не пришло в голову. Наверное, меня смущали жалостливые и одновременно полные ожиданий глаза Миши Кушнера. Серый бы на моем месте таких проблем не испытывал и в два счета избавился от обузы. – Ладно, давай посмотрим, чего ты умеешь. Переодевайся и начинай разминаться, я сейчас подойду.

Я пошел в общую тренерскую и позвонил Инге. Ответила тетя Ингрид. Ее голос и манеру говорить перепутать было невозможно. Но она сделала вид, что не узнала меня:

– Молодой человек, набирайте правильно номер. Никакой Инги здесь нет и никогда не было. Не звоните больше.

Я тут же перезвонил, но она больше не сняла трубку.

Ну и что это за новости? Я видел только одно объяснение: Инга не хочет больше встречаться со мной, но объявить о разрыве стесняется или боится, вот и заставляет тетю говорить всякую ерунду в надежде, что я перестану звонить.

А я не перестану! Инга мне по-настоящему нравится. А если мне что-нибудь нравится, я от этого не отступлюсь.

Или с ней что-то случилось? Но что? Если она попала в больницу, то какой смысл это скрывать? Разве что она решила сделать аборт, причем сделать подпольно… Или ее тоже посадили на трое суток по подозрению?

Я переоделся и вышел в зал. Кушнер старательно, но бестолково разминался. Я постоял, наблюдая за ним. Я подумал, что его внешность не соответствует еврейской фамилии. Мягкие русые волосы, прямоугольный раздвоенный подбородок, который якобы должен свидетельствовать о большой силе воли, короткий, будто стесанный топором, нос. Разве что глаза, темные и маслянистые, подтверждали обоснованность отчества «Моисеевич».

А где он раскопал такое кимоно? Шелковое, черное с золотыми лампасами и вышитым на груди алым драконом. Я бы постеснялся его носить даже дома. В любой нормальной секции за подобный прикид Кушнера просто бы заклевали.

Я сделал несколько разминочных упражнений и крикнул:

– Хватит, достаточно! Проведем спарринг.

Я надел боксерские перчатки и самодельные накладки для ног. Кушнер жадно наблюдал за тем, как я все это затягиваю и шнурую. Было видно, что он хочет спросить: «А как же я?»

– Тебе пока это без надобности. Работай в полный контакт, показывай все, что умеешь. Понятно? Удары, броски – короче, все чему научили. Давай, начинаем!

Кушнер занял какую-то мудреную неустойчивую позицию и стал ждать моих действий. Я приблизился, сделал финт и опрокинул его на спину простым толчком раскрытой ладони. Едва он вскочил, я сделал подсечку и снова отправил Кушнера на ковер. Второй раз он поднимался значительно медленнее. Я отошел и опустил руки:

– Нападай сам. Если будешь стоять, о тренировках со мной можешь забыть. Я мебель не тренирую.

Он потоптался на месте, сжал зубы и пошел в атаку. Это было довольно жалкое зрелище. Он думал не о победе, а только о том, чтобы не прозевать мой удар, и пугался собственной тени. Я с легкостью отбил все его выпады и обозначил простую «двойку» по челюсти. Кушнер отскочил и замер как вкопанный.

– Работаем! – крикнул я, идя на него.

Я планировал провести два условных раунда. В первом использовать только технику спортивного самбо, во втором – ударный арсенал восточных единоборств, и посмотреть, как Кушнер на это отреагирует. Он ведь почти два года отзанимался в подпольной секции карате, чему-то его должны были там научить. Но, похоже, с него там только выкачивали деньги за тренировки, хоть и нарядили в шелковое кимоно. Хорошо, что Серый ушел. Он бы за такой претенциозный наряд вколотил Кушнера в землю по самую маковку.

Кушнер провел несколько высоких ударов ногами. Смех, да и только… Конечно, при его преимуществе в росте это имело некоторый смысл, но только в том случае, если удары поставлены правильно. У него же ни о какой технике речи не шло. Как сказал бы в таком случае Мастер, простой китайский крестьянин лучше дерется.

Выждав, когда атака потухла, я подпрыгнул и обозначил удар ногой с разворота, остановив пятку в сантиметре от лица Кушнера. Он шарахнулся от меня, как от вставшей на дыбы лошади. Приземлившись, я провел круговую подсечку, и Кушнер в очередной раз полетел на пол. Пожалуй, единственное, чему его научили – это грамотно падать. Он страховался коряво, но достаточно эффективно.

– Вставай!

Я подумал, что пора заканчивать спарринг. Все в принципе ясно. И тут Кушнер меня удивил. Оказалось, он умеет делать выводы и обращать собственные недостатки в свою пользу. Сократив расстояние, я обозначил несколько ударов руками по верхнему и среднему уровню. Как я и ожидал, Кушнер торопливо и косолапо попятился. И вдруг, отчаянно нырнув под руку, контратаковал меня в корпус, чего я никак не предполагал. Первый удар я пропустил, два других жестко блокировал, машинально провел захват и сделал подножку, обозначил добивание Кушнера и отошел.

Он быстро вскочил, гордый своим скромным успехом. Не торопясь продолжать, я с интересом смотрел на него. Паренек-то не прост… Ладно, посмотрим, как он держит удар.

– Начали!

Кушнер пошел в атаку, нанося суматошные удары выставленной вперед левой рукой. Согнутой в локте правой он прикрывал печень и солнечное сплетение. Я поиграл с ним немного, демонстрируя разные виды защиты, и вполсилы ударил сбоку по челюсти. У него подогнулись колени, но он устоял. Я сделал финт, и Кушнер вздернул обе руки, наглухо закрывая лицо. Я провел мощную серию, обрабатывая его корявый блок, как боксерский мешок. Прямо, справа, снизу, прямо… Кушнер не пытался уклониться, только пятился. А потом лягнул меня в живот. Я увернулся и ответил хлестким ударом по голени. Боль от такого удара могла свалить с ног, чего я, в общем-то, и ожидал. Но Кушнер остался стоять. Правда, недолго. Пользуясь тем, что он продолжал закрывать локтями физиономию, я провел «маваши»¹ по печени. Кушнер со стоном упал на ковер и остался лежать, подергиваясь в позе эмбриона.

– Закончили.

Я сел на скамейку и зубами развязал шнуровку на перчатках.

Я вспомнил, как мы познакомились.

Это было две с половиной недели назад. Я халтурил в кабаке вместо Серого. За стойкой работала сменщица Светки, некая Рита, с которой у меня изначально сложились натянутые отношения. Она была замужем за каким-то фарцовщиком с Невского и слишком много о себе воображала. Мы даже здоровались молча, при этом она делала такое лицо, какое бывает, наверное, у принцессы, встретившей на прогулке оборванного бомжа.

Рита стояла за стойкой, я сидел в зале и присматривал за одной проблемной компанией. Кажется, это были какие-то дальние знакомые ее мужа или, во всяком случае, люди из той же среды. Три мужика, целиком упакованные в импортное шмотье, и две размалеванные девицы, после первой бутылки шампанского пересевшие на колени к своим кавалерам. Спиртное они, кстати, притащили с собой. Целый пакет разномастных бутылок с красивыми этикетками, и Ритка предпочла сделать вид, что у нас так и принято. Раз она промолчала, то и я не стал вмешиваться. В конце концов мое дело следить, чтобы они не буянили и расплатились по счету, а не заглядывать к ним в стаканы.

Кроме этой компании, посетителей не было. Ранний вечер среды – самое тихое в нашем кабаке время. Ольга Васильевна вышла в зал, поговорила с Риткой, сказала мне «До свиданья» и уехала. Тот мужик, который был без подруги – здоровенный бородач в свитере и кожаном пиджаке, – проводил ее масляным взглядом и сказал что-то такое, что вызвало одобрительный хохот. Пока его товарищи веселились, он обернулся и через плечо оценивающе посмотрел на меня.

Прикончив литровку экспортной водки, компания окончательно развеселилась. Бабы елозили на коленях своих мужиков, время от времени наклоняясь к одинокому бородачу и с двух сторон целуя его. Потом им захотелось танцевать, и они потребовали громкой музыки. Парни остались сидеть, попивая коньяк под бутерброды с икрой, девчонки покинули стол и принялись топтаться в проходе. Постепенно танцы становились все более заводными, а закончилось все скромным стриптизом: под последний аккорд девчонки скинули блузки, оставшись в бюстгальтерах, одна в белом, другая в зеленом. «Секс для нищих», – как говорили в моем городке пацаны, подглядывая за офицерскими женами в окна квартир первого этажа.

Тут и пришли эти студенты. Четыре девушки и два парня: низкорослый очкарик с нечесаными волосами и Кушнер, наряженный в костюм с красным «секретовским» галстуком. Я мысленно чертыхнулся, предчувствуя, что скандала не избежать. Таким фантикам в нашем кабаке делать нечего. Если не докопаются разгулявшиеся фарцовщики, то обидит кто-нибудь из крутых завсегдатаев, которые подтянутся позже. Слишком уж вызывающе это выглядело: два тщедушных салаги, один из которых, волосатый очкарик, был изрядно навеселе, и четыре высоких красавицы в парадной одежде. Как потом выяснилось, они слишком рано приехали на день рождения к однокурснику и прежде чем завалиться к нему домой, решили часик посидеть в каком-нибудь приличном заведении.

Они сделали скромный заказ и сели за столик. Нет чтобы выбрать место подальше от веселой компании – они сели к ним буквально вплотную, и при этом нечесаный маломерок воинственно сверкнул стеклами «джонленноновских» очков. Я сразу почувствовал возникшее напряжение. Разговор у фарцовщиков смолк. Бородатый, развернувшись на стуле, открыто пялился на соседей, и его взгляд сулил мало хорошего.

В плане внешности студентки превосходили раскрепощенных подружек фарцы, и те, очевидно, из зависти, принялись нашептывать что-то своим кавалерам. Бородатый тоже что-то сказал, и теперь все трое разглядывали чужаков, как пираты случайно подошедший к их борту торговый корабль.

А те ничего не замечали, продолжая беззаботно щебетать и хихикать! Я разозлился: нельзя же быть такими слепыми! Неужели парни не догоняют, что будут размазывать кровавые сопли и держать свечки, когда их девчонок станут насиловать?! Думали, если на вывеске написано «Сказка», то внутри – добрые гномы и Белоснежка?

Среди студенток выделялась одна, с гладко зачесанными светлыми волосами и удивительно правильными чертами лица. На первый взгляд, ее красота показалась мне холодноватой, но я так думал лишь до тех пор, пока мы случайно не встретились взглядами. Это длилось мгновение, но и его оказалось достаточно, чтоб у меня перехватило дыхание. Я вообще склонен влюбляться с первого взгляда, и таких «первых взглядов» у меня было немало, но тут я почувствовал, что на этот раз меня зацепило всерьез. Не сходя с места я готов был поспорить, что не утрачу к ней интереса после первой ночи, как это у меня обычно бывало: вечером переполняют чувства и на душе весна, а поутру я не знаю, как побыстрей распрощаться.

Я захотел, чтобы пираты скорее пошли на абордаж.

И они не заставили себя долго ждать.

Бородатый попросил Ритку включить медленную музыку и пригласил одну из студенток на танец. Не ту, которая мне понравилась, а другую, с короткими каштановыми волосами и в платье с высоким вырезом на боку. Немного поколебавшись, она согласилась и вышла из-за стола.

Бородатый обнял ее чуть ниже талии и прижал к себе немного сильнее, чем принято. Она безуспешно попробовала отодвинуться. Он что-то сказал, она натянуто улыбнулась. Студентки, по-моему, это заметили и примолкли. А парни не замечали. Или боялись заметить.

Бородатый запустил правую руку в высокий разрез платья девушки, а левую сжал на бедре. Девушка дернулась, но фарцовщик только сильнее притянул ее к себе, улыбаясь и царапая ее лицо своей бородой. Она ударила его по рукам, а потом влепила пощечину. Он покачал головой и отпустил ее, но отойти она не успела. Он сжал ее подбородок пальцами, наклонился, сочно поцеловал и оттолкнул с такой силой, что она чуть не упала на столик, за которым сидели ее друзья.

Кто-то, я не заметил, кто именно, вскрикнул. Парни вскочили. Улыбаясь, бородатый врезал очкарику в солнечное сплетение, и тот сложился пополам у его ног. Бородатый топнул ногой по слетевшим очкам, и осколки стекол брызнули из-под его каблука.

Кушнер не успел броситься на него. Один из приятелей бородатого подставил ногу, и Кушнер едва не растянулся между столиков, а второй, ловко выскочив из-за стола, схватил его за воротник пиджака и за галстук и швырнул в стенку. Кушнер припечатался лбом и замер. Его ударили ногой по спине, и он осел на пол, разинув рот в беззвучном крике.

Моего вмешательства студентки не ожидали и, когда я, подскочив к бородатому, одним ударом отправил его в глубокий нокаут, попросту ошалели. Приняли меня за принца из «Сказки».

Второго фарцовщика я успокоил броском через бедро, а с третьим пришлось повозиться. Он не умел бить руками, но довольно лихо отмахивался ногами, а приблизившись, пытался провести борцовский захват. Будь он килограммов на тридцать полегче, и я бы согласился перевести драку в борьбу, но солидная разница в росте и весе вынуждала меня держаться на расстоянии и ждать момента, чтобы нанести точный удар. По идее Ритка должна была позвонить в клуб, и мне на подмогу уже мчались Серый с кем-нибудь из тренеров, но я хотел завершить бой до появления помощи. Поторопившись, я пропустил плюху по правой скуле, но этим дело и кончилось. Несколькими тычками по корпусу я заставил противника открыть голову и провел два точных удара, в переносицу и по горлу, которые лишил его возможности сопротивляться. Он бухнулся на колени, и я засадил ему ребром ладони по шее, после чего мне пришлось отскочить, чтобы освободить место, куда он мог бы упасть.

Понравившуюся мне зеленоглазую блондинку со строгим лицом звали Ингой. Она была единственной среди подружек, не ударившейся в истерику. Три других рыдали навзрыд, и двум из них мне пришлось дать пощечины, чтобы немного привести в чувства. Очкарик, близоруко моргая и пуская кровавые слюни, выпил залпом три кружки пива и отрубился, сидя на стуле.

– Наверное, у него сотрясение мозга, – озабоченно сказал Кушнер, а я подобрал с пола и нацепил очкарику на нос его раздавленные очки. Это выглядело не слишком благородно, но было всеми воспринято с пониманием.

Воспользовавшись суматохой, подруги фарцовщиков тихо смылись. С самими мажорами тоже не возникло проблем. Когда они оклемались, подъехавший Серый очень внушительно провел воспитательную беседу, и они раскаялись в своем поведении. В знак примирения совали деньги и остатки свого спиртного запаса. Серый взял с них полторы тысячи, которые мы разделили пополам, и две бутылки канадского виски, после чего они удалились, вполне искренне говоря нам «Спасибо» неизвестно за что.

– Быть вышибалой – это значит не только махать кулаками, но и уметь делать так, чтобы все оставались довольны, – назидательно сказал Серый и, глядя на слегка успокоившихся студенток, вздохнул: – А ведь кто-то трахает эти сокровища!

Девушка, с которой танцевал бородатый, на день рождения не пошла. Она уехала с Серым. А я сумел поговорить с Ингой и взял у нее телефончик. После этого мы несколько раз встречались, и однажды она заговорила о Кушнере. Дескать, он хороший и верный товарищ, умница, отличник учебы, вот только слабенький и не может за себя постоять. Хотя все время пытается, отчего частенько и ходит побитым. Два года он занимался в какой-то секции карате, но, видать, результата это не принесло.

– В чем проблемы? Пусть приходит, я его поднатаскаю.

– Правда?

– Сделать из него чемпиона не обещаю, но отмахаться от гопников он сумеет. Если, конечно, не испугается.

Вот он и пришел…

Отдышавшись, он поднялся и теперь с понурым видом стоял передо мной.

Я снял защитные накладки и вытянул ноги.

– Ну как, желание тренироваться не пропало?

– У меня ничего не получится.

– Если так себя настраивать, то, конечно, ничего не получится. Надо работать. Пахать. А ты хотел, чтобы все с неба свалилось? Так не бывает! Знаешь, сколько лет я посвятил тренировкам? Каждый день по четыре, по шесть, по восемь часов! У меня на походы по дискотекам и барам времени не было… Короче, решай сам. Хочешь заниматься – бери медицинские справки, выбрось это дурацкое кимоно и приходи, я тебя запишу в группу самбо. И готовься к серьезной работе.

– Это… Это правда?

– Нет, блин, я вру! Ждать тебя?

Кушнер энергично закивал, и при этом глаза его как-то странно блестели.

Я подумал, не спросить ли его об Инге? Может, он знает, куда она подевалась. Подумал и не спросил. Не к лицу тренеру делиться с учеником своими личными неурядицами.

Глава четвертая. Становится горячее

1

Меня разбудил звонок Серого.

– Собирайся, есть тема. Через двадцать минут я за тобой заскочу.

– Что случилось-то?

– Узнаешь.

Он приехал раньше, чем через двадцать минут. Я успел только ополоснуться под душем и проглотить чашку кофе, когда услышал знакомый сигнал клаксона. Быстро переодевшись, я выбежал на улицу. Красная «шестерка» Серого стояла напротив подъезда, из приоткрытых окон доносилась песня Любы Успенской: «Гусарская рулетка – жестокая игра…»

– Вечно тебя ждать приходится. – Серый постучал ногтем по стеклу круглых часов на торпеде. – Через полчаса у нас встреча, а нам еще через весь город пилить.

Насчет «всего города» он преувеличил. Встреча была назначена у Медного всадника, и мы добрались минута в минуту. Серый приткнул машину к поребрику набережной и выключил двигатель. Оглядевшись по сторонам, он вздохнул:

– Прокуратура точностью не отличается, – и вставил в магнитофон новую кассету. Теперь это был Вилли Токарев: «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой…»

– А вот и наш друг, – объявил Серый, когда закончилась третья песня.

К машине торопливым шагом подходил мужчина в темном костюме. Я с трудом узнал в нем Леху Рожкова, с которым познакомился на соревнованиях меньше года назад. Тогда он носил волосы средней длины и едва дотягивал до нижней планки полутяжелого веса. Сейчас Леха отрастил огромное пузо, колыхавшееся при каждом движении, и сверкал «ленинской» лысиной, а для того, чтобы компенсировать отсутствие растительности на макушке, отпустил баки.

– Ты чего, в Чернобыле был? – спросил Серый, когда Рожков с трудом устроился на заднем сиденье. – Как тебя ни увижу, ты все толще и толще.

Рожков торопливо пожал нам руки, провел ладонью по лысине и покосился в боковое окно. За несколько минут нашего разговора он повторил это, наверное, раз пятнадцать.

Серый убавил громкость магнитофона:

– Ну как, удалось чего-то узнать?

– Посмотреть все дело не получилось. Но два важных момента я выяснил. Во-первых, квартиру пытались поджечь. Пустили газ, а в комнате, вокруг трупа, набросали бумаг, обмазали их клеем «Момент» и запалили.

– Какой-то сложный способ, – поморщился Серый. – «Момент» что, горит хорошо?

– Как видишь, плохо, пожара-то не получилось.

– Может, так и было задумано… А почему Ника задерживали? Его кто-то сдал?

– А было за что? – Рожков усмехнулся и провел ладонью по лысине. – Добрынин вел дневник. Что он в него записывал, никто толком не знает, говорят только, что записи были очень подробные, по две-три страницы на каждый день. Дневник этот пропал. Но в комнате под диваном нашли вырванный лист.

Рожков замолчал, глядя в окно. Мимо нас прогрохотал молоковоз с четырьмя прицепленными бочками. Когда шум затих. Серый толкнул Рожкова в плечо:

– Не тяни резину, Леха! Это был лист из дневника?

– Скорее всего, из дневника. Вырванный, скомканный. И там записи про него. – Рожков кивнул на меня. – Полные установочные данные и какие-то наблюдения. Похоже, Костя, он следил за тобой. Я сам не читал, но мне сказали, что там есть и про клуб, в котором ты тренируешься, и про кафе, в котором ты вышибалой работаешь.

– Херня какая-то, – пробормотал я. – Он приходил один раз в кафе, но мы с ним даже не разговаривали!

– Чтобы следить, разговаривать и не нужно, – усмехнулся Рожков. – Но какой-то интерес у него к тебе был. Я не спрашиваю, какой, но ты, наверное, знаешь. Или догадаешься, если немного подумаешь. Вот, в общем, и все. По большому счету никто тебя в главные подозреваемые не записывал. Просто отработали, раз уж под руку подвернулся, и все. Можешь спать спокойно, в ближайшее время тебя вряд ли будут дергать. Сейчас над другими версиями работают. Над какими – прости, сказать не могу.

– А не в ближайшее как мне спать?

– Рано или поздно наши сыскари докопаются, чего Добрынину от тебя было нужно, и тогда возникнут вопросы. – Рожков посмотрел на часы. – Все, я побежал. Удачи! Если что – я вам ничего не рассказывал.

– А мы тебя ни о чем и не спрашивали. – Серый вытащил ключи из замка зажигания и открыл свою дверь. – Пошли, я тебя немного провожу.

Они перешил проезжую часть и остановились на тротуаре, прямо напротив Медного всадника. Серый оживленно говорил, время от времени озираясь, словно хотел дать Рожкову по физиономии и ждал момента, когда не будет свидетелей. Рожков слушал, наклонив лысую голову. Потом Серый похлопал его по плечу, они обменялись рукопожатиями и разошлись.

– Как тебе новости? – Серый погнал машину дальше по набережной, то и дело поглядывая на внутрисалонное зеркало.

– Ничего не понимаю. – Я обернулся, чтобы посмотреть в заднее окно. Дорога позади нас была пуста.

– Вот и я тоже… Леха правильно сказал: думай, что этому Добрынину от тебя было нужно. Просто так слежкой не занимаются. Конечно, он мог быть наводчиком у домушников, которые готовились твою хату поставить, но я как-то слабо в это верю.

Несколько минут я молчал, обдумывая услышанное. Светлых идей не родилось. Между тем Серый завез меня в какой-то район, в котором я раньше не был, и теперь петлял по грязным узким дворам.

– Слушай, а куда мы едем?

– Дельце еще одно есть.

– Опять встреча?

– Типа того. Надо помочь хорошему человеку. Не возражаешь? Тебе делать ничего не придется…

Возражать я не стал, хотя перспектива участия в каких-то непонятных делах меня не прельщала. Серый умел жить: деньги, квартира, машина… Но я не был уверен, что хотел бы поменяться с ним местами. Все-таки мать с детства привила мне определенное почтение к Уголовному кодексу, да и впечатления от трехдневного пребывания в камере были еще очень свежи.

Наконец Серый остановился и коротко посигналил. Вскоре из подъезда вышел элегантно одетый седовласый мужчина с портфелем. Пристально посмотрев в нашу сторону, он сел за руль белой «Волги». Серый поехал следом за ним. Когда выбрались на проспект, он увеличил дистанцию, стараясь держаться так, чтобы между «Волгой» и нами всегда были две-три машины.

Почти два часа мы катались по городу. Несколько раз останавливались на Невском проспекте, а потом крутились по Васильевскому острову. Иногда во время остановок в машину седоволосого кто-то подсаживался, и несколько минут они разговаривали. В таких случаях Серый не выключал двигателя «шестерки» и сидел, навалившись грудью на руль и пристально наблюдая за происходящим в «Волге». А иногда Серый вместе с седоволосым заходил в какие-то дома, и я оставался один, карауля обе машины и следя за окружающей обстановкой. Чего именно следовало опасаться, Серый не говорил, ограничившись краткой инструкцией:

– Сам разберешься, если будет что-то не так.

У последнего адреса, недалеко от станции метро «Приморская», я проторчал в машине двадцать минут. Серый вернулся один:

– Все, больше наша помощь не требуется. На, держи! Устраивает? – Он протянул несколько четвертаков.

Я взял. Там было, наверное, рублей триста. Не пересчитывая, я положил их в карман:

– Пригодится.

Мы поехали. Искоса поглядывая на меня, Серый сказал:

– Наша задача не охранять этого суслика, а делать вид, что мы его охраняем. Лично я не собираюсь класть голову за его деньги. Да и тебе не советую. У тебя слишком развито чувство ответственности, а оно иногда только мешает… Тебя куда подбросить, домой?

– Тормозни у автомата.

– Чего ж ты раньше-то не сказал?

Телефон сожрал несколько двушек прежде, чем установилось соединение. Слышимость была отвратительной, приходилось сильно прижимать трубку, а другое ухо закрывать рукой. На этот раз тетя Ингрид не стала валять дурака, делая вид, что я набрал не тот номер. Но и ничего хорошего не сказала:

– Позвоните позже, молодой человек. Инги нет дома.

– А когда она будет? Она вообще приходила вчера?

– Да, приходила. Но сейчас ее нет.

Мне показалось, что насчет «приходила» тетя Ингрид соврала.

Я сел в машину и спросил Серого:

– Ты по номеру телефона можешь точный адрес узнать?

– Что значит «точный»?

– Мне нужен номер квартиры, дом я знаю. Только не через Рожкова…

Серый усмехнулся и ушел звонить. Чтобы получить нужные сведения, у него ушло не больше пары минут:

– Семьдесят восьмая квартира, – сказал он, садясь в машину.

– Подбросишь?

– В Купчино? – Серый посмотрел на часы. – Ладно, поехали.

2

– Вам кого, молодой человек? – приоткрыв дверь на цепочку, тетя Ингрид окинула меня подозрительным взглядом.

– Я вам звонил, я – Костя.

– А-а-а, Костя! А Инги нет дома, так что вы напрасно пришли.

– Так, а где она, в институте? – Я подумал, что, может быть, следовало поискать ее на занятиях, а не ехать домой.

Тетя Ингрид молчала, продолжая держать дверь приоткрытой. Неизвестно, сколько бы продолжалось наше молчание, но за дверью противоположной квартиры раздались какие-то шорохи, и я буквально затылком почувствовал жадный взгляд любопытной соседки. Однажды она застала нас с Ингой, когда мы целовались в скверике около дома, а после этого дважды встречалась на пути, когда мы под руку шли от остановки, и при этом улыбалась с таким мерзким видом, что мне хотелось ударить ее по голове.

Тетя Ингрид скинула цепочку и посторонилась:

– Заходите, молодой человек.

Я протиснулся мимо нее в коридор. Тетя Ингрид бросила мстительный взгляд на квартиру соседки и захлопнула дверь.

– Разувайтесь. Возьмите тапочки, они на полке стоят. Мойте руки и проходите на кухню. Я сейчас подойду.

Я сел за стол и огляделся. Очень светло, очень чисто, ни одной лишней или небрежно поставленной вещи. Кружки с тарелками на полочках сушилки выстроились, как на плацу: по росту и в одну линию. Тапки мне предложили надеть, видимо, лишь для того, чтобы я своими носками не загрязнил сверкающий пол.

– Вам налить чай или кофе?

– Спасибо, ничего не надо.

Покачав головой, тетя Ингрид быстро приготовила чай, подав к нему малиновое варенье и два вида конфет. Наблюдая за ней, я подумал, что сравнение с домоправительницей из мультяшки про Карлсона было на редкость удачным.

Я поблагодарил за угощение. Тетя Ингрид благосклонно кивнула и, предвосхищая мой вопрос, сказала:

– Инга срочно уехала в Юрмалу. У нас там заболел родственник, и она сочла своим долгом поехать, чтобы немного поухаживать за ним.

– А когда она уехала?

– Четыре дня назад. Петерис, двоюродный брат, повез ее на машине.

– Я могу ей позвонить?

– Там нет телефона, это хутор.

Я кивнул. Спрашивать, почему тетя Ингрид не сказала мне этого раньше, не было смысла. Я был уверен, что она врет. Может, Инга и уехала в Юрмалу или куда-то еще, но не для того, чтобы сидеть у постели тяжело заболевшего родственника.

– А как ваши успехи, молодой человек? Инга рассказывала, что вы занимаетесь спортом.

– Да, тренируюсь немного.

– Мужчина должен заниматься спортом, это для здоровья очень полезно. Но только не таким жестоким, как ваш. Есть ведь легкая атлетика, лыжи, фехтование, наконец! Почему же вы выбрали для себя такой… э-э-э… варварский вид?

– Так получилось.

– Это неправильно, – покачала головой тетя Ингрид. – Но, может быть, пока не поздно, имеет смысл… э-э-э, как это говорят, перепрофилироваться?

«Как Инга может с ней жить?» – подумал я, опуская глаза, чтобы Фрекен Бокк не смогла угадать моих мыслей.

Я услышал звонок телефона. Он звучал очень тихо, и я вспомнил, как Инга говорила мне, что аппарат стоит в комнате тети.

– Извините, Костя. – Тетя Ингрид вышла из кухни.

Какое-то время я сидел, просто глядя в окно. Потом стал прислушиваться к доносящемуся из дальней комнаты голосу. Говорили, видимо, по-латышски. Естественно, я не понял ни слова, но интуитивно почувствовал, что разговор не будет коротким.

Я сбросил тапочки, встал и бесшумно вышел в коридор. Насколько я понимал, комната Инги располагалась сразу за кухней. Затаив дыхание, я повернул ручку и приоткрыл дверь. Так и есть, я не ошибся. Царивший в комнате легкий беспорядок и несколько мягких игрушек в изголовье кровати свидетельствовали, что здесь обошлось без железной руки тети Ингрид. Я прислушался, она все еще говорил по телефону. Сколько у меня времени? Я скользнул в комнату и огляделся.

Не знаю уж, по каким признакам, но я сразу определил, что последние несколько дней здесь не ночевали. Я заглянул в шкаф: несколько вешалок были пустыми, но большая часть знакомой мне одежды, в том числе бирюзовое платье, в котором она пришла тогда в «Сказку», висела на плечиках. Внизу, у правой стены, была пустота, как будто там раньше стоял чемодан.

Я закрыл дверцы шкафа. Они громко скрипнули, и я замер. Мое сердце колотилось так громко, что, казалось, тетя Ингрид не может этого не услышать. Я выглянул в коридор. Она продолжала разговаривать по телефону, но почему-то мне показалось, что разговор закругляется.

Стоя на пороге, я окинул комнату взглядом. Пора сматывать удочки, ничего я здесь не найду. Разве что…

Над кроватью висело несколько полок. Три из них были плотно заставлены книгами, а на нижней лежали тетрадки, учебники и фотоальбом в бархатной обложке. Он был положен небрежно, свисал над краем полки, а между страниц торчали уголки фотографий. Я подошел и выдернул их.

Это было два черно-белых любительских снимка на тисненой бумаге. Первый был сделан летом. Инга в купальнике стояла на побережье, щурясь от яркого солнца. Блестели мокрые волосы, к ногам до середины икр прилип песок. В кадр попали стройные сосны и несколько валунов размером в человеческий рост. Несмотря на то, что купальник был абсолютно закрытым, Инга держала руки так, чтобы немного заслонить грудь. В сочетании со смущенной улыбкой жест получился очень естественным и только подчеркивал ее красоту.

До сих пор у меня не было ни одной фотографии Инги, и я не смог удержаться, чтобы не прихватить столь удачную. Оглянувшись на дверь, я положил карточку в нагрудный карман.

Второй снимок был сделан на лесной опушке. Судя по деревьям и одежде людей, стояла поздняя осень. На заднем плане две неясные фигуры склонились над дымящимся костром. Инга, поправляя волосы, глядела в объектив аппарата.

А сбоку от нее, держа охапку дров, шел Никита Добрынин.

Он тоже смотрел на фотографа и широко улыбался.

3

В институте мне повезло. Я ведь толком не знал, на каком факультете и в какой группе учится Инга, и настроился на длительные расспросы и хождение по аудиториям. А все удалось выяснить за десять минут. Инга уже четвертый день пропускала занятия, и никто не знал, куда она подевалась.

Правда, считать ли это везением, я не знал…

Вечерняя тренировка прошла в штатном режиме. Кушнер на нее не пришел. «Ну и хрен с ним, – решил я. – Одним головняком меньше». К девяти часам все разошлись. Последним уходил Серый:

– Тебя подбросить?

– Не надо, пешком прогуляюсь.

– Вид у тебя какой-то смурной. Ничего нового не случилось?

Я отрицательно покачал головой.

– Не забудь поставить на сигнализацию, – Серый пожал мне руку, и через полминуты за окном взвизгнули покрышки его автомашины.

Зазвонил телефон. Я сорвал трубку:

– Алло!

– Константин Андреевич? Это Кушнер!

– Да, Миша. Я тебя слушаю.

– Константин Андреевич, нам обязательно надо поговорить. Вы еще будете там? Я скоро подъеду!

Я не успел спросить, связано ли это с Ингой, как нас разъединили. Положив трубку, я несколько минут смотрел на аппарат в надежде, что Кушнер перезвонит. Но звонка не последовало. Двух копеек у него, что ли, нет? Или он посчитал, что мы договорились и я буду сидеть в тренерской хоть до утра, ожидая, пока он соизволит приехать?

Я достал украденные фотографии и стал их рассматривать. Сначала долго смотрел на Ингу в купальнике. Потом взял другой снимок и вглядывался в Добрынина так пристально, словно хотел убедить себя, что на картинке не он, а кто-то на него похожий. Но сомнений быть не могло, это был Добрынин собственной персоной. Только прическа была покороче той, с которой я его видел. Цыганков, кажется, говорил, что Добрынин осенью вернулся из армии? Видимо, снимок был сделан вскоре после его возвращения.

В ящике стола валялось увеличительное стекло. Я достал его и принялся изучать расплывчатые фигуры на заднем плане. Мне показалось, что в одном из склонившихся над костром парней я узнал Кушнера. Что ж, ничего удивительного… Только куда запропастился этот засранец? После его звонка прошло уже минут тридцать…

Я встал и подошел к окну. Вовремя: светя фарами, к крыльцу подкатил двухдверный «опель-рекорд», за рулем которого сидел Мастер. Кроме него, в кабине был кто-то еще, я не мог разглядеть, кто. Из машины Мастер вышел один. Постоял, глядя на освещенное окно тренерской, и стал подниматься по ступенькам крыльца. Я поспешил в вестибюль.

Мы поздоровались. Я был уверен, что мы пройдем в его кабинет и там обо всем подробно поговорим. Меня переполняло желание поделиться с ним последними новостями. Но у Мастера оказались другие планы:

– Ты один?

– Да, все ушли.

– А ты чего засиделся? Давай собирайся – и домой.

Это означало, что мне не следует видеть его пассажира и знать, какие между ними дела. Такое случалось и раньше, но очень редко. А ведь в тот момент я так нуждался в совете и помощи Мастера! Стараясь не показывать разочарования, я кивнул:

– Сейчас, только переоденусь, и все.

Но мои чувства, естественно, не остались для него незамеченными. Слегка улыбнувшись, он сказал:

– Обо всем поговорим завтра. Видишь, я приехал раньше, чем думал. Специально для того, чтобы закончить кое-какие дела. Их надо закончить сегодня.

Я быстро переоделся, повесил на плечо сумку с формой, которую хотел дома постирать, снова вышел в вестибюль. Мастер стоял, скрестив на груди руки.

– До свиданья…

Уходя от нашего зала, я услышал, как за моей спиной хлопнула дверца «опеля». Оборачиваться не стал, хотя и было любопытно узнать, кого же такого секретного привез с собой Мастер.

От зала до моего дома было десять минут по прямой и вдвое больше, если идти удобной освещенной дорогой. Я выбрал первый путь, хотя пользовался им не так часто, опасаясь подвернуть ногу или испачкаться, пробираясь через пустырь с котлованом замороженной стройки.

Я шел по тропинке, когда показалось, что кто-то движется параллельным мне курсом, стараясь оставаться невидимым в тени чахлых кустарников и беспорядочно наваленных строительных плит. Я остановился, прислушиваясь. С проспекта доносился шум машин и грохот трамваев, ближе к жилому кварталу лениво перелаивались собаки и какая-то мама кричала ребенку, чтобы он немедленно шел домой. Это были привычные, не предвещающие опасностей звуки, но я ощутил холодок в душе. Рядом со мной кто-то был, и его присутствие, похоже, не предвещало ничего хорошего.

Я попытался сосредоточиться и определить место, где он может прятаться. По мере того как я вглядывался, глаза адаптировались к темноте, а мозг отсекал лишние звуки. Получалось, что неизвестный мне человек находится или за штабелем строительных плит, или метрах в пяти от него, в темном пятне, образованном тенями от нескольких поваленных деревьев, груды мусора и тонких веток густого кустарника.

Я поднял обломок кирпича, примерился и запулил его в темноту. Бросок получился не очень удачным. Кирпич попал в какую-то бутылку, срикошетил и перекатился по земле. Сразу вслед за этим что-то зашелестело, низко у земли блеснули и пропали две горящие точки. Я успел вздрогнуть быстрее, чем понял, что напугал кошку. Мысленно чертыхнувшись, я подумал, что раз она спокойно сидела до моего кирпича, то человека там нет. Следовательно, если мне все это не померещилось, он может прятаться только за плитами.

Интересно, видно ему меня через горизонтальные щели? Или, чтобы контролировать обстановку, он вынужден выглядывать из-за угла?

Бесшумно ступая, я приблизился к штабелю. Снял с плеча сумку, слегка раскачал ее на длинном ремне и бросил направо, а сам обежал штабель с другой стороны.

И получил такой удар в лоб, что из глаз посыпались искры.

Вслед за этим меня ударили коленом в живот, но я принял удар на пресс и попытался разорвать расстояние, одновременно группируясь в низкой стойке. Я надеялся, что он повторит фронтальную атаку, и тогда я смогу захватить его за ноги. На случай, если противников несколько и кто-то попытается напасть сзади, я начал разворачиваться таким образом, чтобы бетонные плиты прикрывали меня.

Маневр не удался. Второй нападающий все-таки подкрался ко мне и ударил палкой по голове с такой силой, что палка переломилась, а я рухнул и остался лежать, не в силах пошевелиться.

Глава пятая. Допрос третьей степени

1

Меня привели в чувство нашатырем.

Я открыл глаза и подумал, что лучше бы еще повалялся в беспамятстве. Меня тошнило, но это еще можно было терпеть, а от вот от боли в затылке, буквально раскалывающей голову, хотелось выть и кусаться.

Выть и кусаться, потому что ничего другого я сделать не мог – меня накрепко привязали за руки и за ноги к какому-то стулу, а в рот загнали кляп размером с теннисный мячик.

В лицо мне светила яркая лампа. Она стояла так близко, что я лицом чувствовал исходящий от нее жар. Ничего, кроме этой лампы и сверкающего кружка отражателя вокруг нее, я увидеть не мог.

Мне не было страшно. Я чувствовал злость за то, что позволил ударить себя по затылку. Злость в первую очередь на самого себя. Как же я так прошляпил? В первую очередь сказался маленький опыт уличных драк. Вернее, практически полное отсутствие такового. На ковре я бы так просто не дался. Но и противник мне, надо полагать, попался достойный. Все-таки сколько их было, один или двое?

– Очухался?

Я утвердительно замычал и покачал головой. Из темноты появилась рука в черной вязаной перчатке и выдернула из моего рта кляп, оказавшийся скомканной грязной тряпкой.

Я сплюнул скопившуюся слюну и тут же получил по загривку:

– Не плюйся!

Значит, сейчас со мной, как минимум, двое. Наверное, и на улице их было столько же. Тогда, в «Сказке», я уделал троих. Потому что был готов к драке. И потому, что защищал Ингу. На улице я лопухнулся, но если бы сейчас удалось развязаться, я бы не подкачал. Я бы никому не позволил ударить себя по затылку и разорвал бы тех, кто подошел спереди. Потому что слишком унизительно сидеть связанным, с тряпкой во рту. И потому, что мне надо отыскать Ингу.

Я чувствовал, что ее исчезновение и нападение на меня связаны между собой.

Может быть, она где-то рядом? В соседней комнате?

Я напрягся, проверяя на прочность узлы и веревки. Это было замечено, и я получил еще одну затрещину, вызвавшую всплеск боли в раскаленном затылке.

– Пусть дергается. Не трогай его, Дёма… пока.

Это сказал тот, кто стоял где-то спереди и вынимал у меня кляп. Я вспомнил руку в черной перчатке и рукав выцветшей куртки. Вспомнил и мысленно выругался. Я должен был раньше сообразить! И цвет, и фактура ткани были мне знакомы. В таких куртках, или, как их еще называли, бушлатах, ходили некоторые офицеры в нашем военном городке. Это была новая форма, которую называли «афганкой», «эксперименталкой» или «песчанкой». В основном ее носили те, кто побывал «за речкой».

Значит, меня захватили товарищи Добрынина. Менты для них не авторитет, так что мое освобождение не произвело впечатления. Может, я откупился, решили они. А может, умело спрятал концы в воду. Скорее второе, потому что от обвинения в убийстве вряд ли можно так просто отделаться, дав следователю на лапу. Значит, менты просто не смогли меня расколоть. Слишком интеллигентно действовали, вот и не получилось. Надо исправить недоработку и передать меня в руки властям. Или, что скорее всего, закопать в ближайшей канаве.

Мастер встречался с кем-то из лидеров «афганцев». Поскольку он и сам пользуется авторитетом в этой среде, была достигнута договоренность не трогать меня. Мастера обманули? Вряд ли, скорее всего, эти черти решили действовать на свой страх и риск. В таком случае меня наверняка закопают вне зависимости от того, смогу ли я убедить их в своей невиновности.

– Понял, чего нам от тебя надо?

– Догадываюсь.

– Это хорошо, что догадываешься. Но я тебе на всякий случай подскажу. Нам нужна правда. Полная правда. Не та лажа, которую ты в ментовке прогнал, а то, как оно было на самом деле. Как, почему и куда ты дел краденое. От того, что ты нам расскажешь, будет зависеть, что мы с тобой сделаем. Понял меня?

– Ты убил нашего боевого товарища, – вступил Дёма, который стоял где-то сзади меня. – Мы с ним в разведку ходили, а ты…

– Погоди, – остудил его первый. – Дай человеку сказать. Может, ему есть чем оправдаться.

– Да какие тут, на хер, могут быть оправдания! – Дёма взорвался. – Не хер с ним разговаривать! Он тебе по ушам будет ездить, ты чего, не врубаешься?!

– Уши можно отрезать, – спокойно констатировал первый, и перед моим лицом снова появилась рука в черной перчатке. Теперь она держала нож – длинный, узкий, со змеящимися по клинку арабскими письменами. Я не к месту подумал, что таким же трофейным ножом, наверное, был зарезан Добрынин.

– Уши можно отрезать, – повторил первый, поигрывая ножом таким образом, чтобы лезвие отражало электрический свет мне прямо в глаза. – С головой вместе…

Рука исчезла так же быстро, как и появилась. Я снова не видел ничего, кроме электрической лампы и отражателя.

– Я его не убивал.

– Та-ак…

– Я его вообще один раз в жизни видел, когда он в кафе приходил. У меня с ним никаких дел не было.

– А зачем он в кафе приходил?

По тону, которым был задан вопрос, можно было понять, что они осведомлены и о «Сказке», и о моем роде занятий в этом кабаке.

– Понятия не имею…

– Я же говорил, он тебя грузить будет. – Дёма треснул меня кулаком по затылку и тут же рубанул ребром ладони по шее.

Удар был выполнен мастерски. Я не лишился сознания, но на какое-то время оказался как будто парализован, а волна жгучей боли прокатилась по всему телу. Я заскрежетал зубами, перед глазами вспыхнули и завертелись оранжевые круги. Когда боль отступила, я почувствовал тошноту. Я с трудом подавил приступ рвоты и замер, боясь пошевелиться. По моему лицу крупными каплями стекал пот.

Я опять увидел руку с ножом. Она медленно приближалась. Я начал отклонять голову и уперся в жесткую спинку стула. Лезвие прикоснулось к глазу, и я застыл. Забыв о рвоте, я боролся с дрожью, которая, начавшись с нижних конечностей, быстро подобралась к голове. Нож продолжал оставаться у глаза. Клинок ярко блестел, я чувствовал, как холодная сталь давит на кожу. Мне казалось, я так сильно трясусь, что сам напорюсь глазом на лезвие. Или подо мной развалится стул.

Нож скользнул от уголка глаза вдоль носа, прошел по скуле и, обогнув подбородок, приблизился к шее.

Состояние человека передавалось через оружие, которое сжимала его рука. Я чувствовал, что ему очень хочется перерезать мне горло, но это, по его мнению, слишком просто для меня. Слишком легко.

Как только я об этом подумал, нож исчез. И в ту же секунду из темноты вылетела нога в тяжелом ботинке. Каблук угодил мне под ребра. Не будь я привязан, я бы со стула слетел. А так я качнулся вместе с ним на задних ножках и получил от Дёмы удар локтем в основание черепа.

Они надели мне на голову противогаз и стали пережимать шланг.

Я думал, что смогу достойно выдержать пытку. Я же тренировался в задержках дыхания. И я был уверен, что они обязательно снимут противогаз, когда я начну по-настоящему задыхаться.

Я ошибся. Тренировки оказались далеки от действительности, а снимать противогаз они не торопились. Я мычал и орал, я дергался, я раскачивал стул. Будь веревки немного послабее, я бы их обязательно разорвал. Я пытался прокусить маску противогаза, но зубы не могли сжать скользкую резину. Стекла маски быстро запотели, и яркий свет лампы теперь не ослеплял.

А может, это у меня в глазах потемнело.

Когда я уже решил, что сейчас мне наступит конец, они сняли противогаз. Я хрипло задышал полной грудью. Я никогда не думал, что воздух может быть таким вкусным! Я глотал его ртом и носом и не мог надышаться. Из глаз текли слезы. Я проморгался, и свет электрической лампы снова стал ярким.

– Тебе нравится? Это только начало, – сказал тот, кто стоял в темноте спереди, и я увидел приближающиеся к моей голове руки с противогазом.

Я заорал и изо всех сил оттолкнулся ногами. Дёма не успел меня поддержать, я завалился на правый бок, ударившись головой о деревянный пол. Маневр не помог: один из них сел мне на ноги, второй ловко натянул противогаз, и все началось заново. Только теперь я лежал на боку, а они, кроме того, что пережимали шланг, били меня палкой по коленям и голеням, а когда давали вдохнуть, сопровождали это ударом в солнечное сплетение, отчего из моих легких вылетали остатки воздуха.

Мне казалось, что это продолжается целую вечность, хотя на самом деле, наверное, заняло не больше, чем пять минут. Тело продолжало извиваться и стучать привязанным к нему стулом по деревянному полу, я же отстраненно, будто про кого-то другого, подумал, что теперь точно все, теперь мое дело – труба. Ну и хрен с ним! Главное, они от меня ничего не добились. А моя смерть им просто так не сойдет. Они за это поплатятся. Жаль только, что мне этого уже не увидеть…

2

Я с удивлением понял, что могу спокойно дышать. Я продолжал лежать на боку, отбитые ноги жгло так, будто я погрузил их в котел с кипятком, но противогаза не было, только на губах ощущался вкус резины и талька.

– Продолжим наш разговор, – сказал первый, присаживаясь на корточки у границы освещенного круга. Я видел его колени, обтянуты трикотажными спортивными брюками, и высокие шнурованные ботинки. На правом колене лежала рука в черной перчатке. Между пальцев была зажата дымящаяся сигарета. – Вы с Никитой бабу не поделили. Она во всем призналась, так что ты можешь ничего не скрывать, мы все знаем. Я просто хочу, чтобы ты сам рассказал правду. А потом мы подумаем, как с тобой быть. Неужели тебе не надоело мучиться из-за этой овцы? Одного мужика в могилу свела, теперь ты… И чего вы в ней такого нашли, не понимаю! Давай поговорим по-нормальному. Что мы, звери какие-то? Думаешь, нам приятно так с тобой? Я же вижу, ты нормальный пацан, все понимаешь. Я тебе обещаю: как только разговор нормальный начнется, ничего этого, – он дернул за шланг противогаза, – не будет.

– Да пошел ты!

Он выпустил сигаретный дым мне в лицо и помолчал. Потом вздохнул:

– Зря ты так. Очень зря. Дёмыч! Тащи сюда эту суку, сейчас мы им свиданку устроим. И противогаз второй не забудь. Посмотрим, кто из них дольше выдержит.

– На фиг ее противогазом уродовать? У меня другая резинка есть, чтоб с ней поразвлечься…

– Не троньте ее!

– Да? А почему? Почему нам нельзя ее трогать? Ты хочешь признаться?

– Я не трогал вашего… друга.

Меня ударили по голове, и я отрубился. Очухался от недостатка кислорода. Противогаз снова был на моей голове, и, чтобы я больше не терял сознания, они налили в маску нашатыря. Пережимали шланг, били палкой по ногам и в солнечное сплетение. А когда не били, и у меня появлялось несколько секунд, чтобы отдышаться, начинали в красках расписывать, как будут на моих глазах насиловать Ингу.

Во время одного из таких рассказов все и произошло.

В комнате появился кто-то еще.

Дёма осекся и замолчал.

Все произошло очень быстро. Я услышал легкие стремительные шаги, хорошо знакомый звук ударов и падение тяжелого тела. Когда так падают, поднимаются очень не скоро… Лампа пошатнулась, упала и взорвалась. Стало темно.

– Бл…дь! – заорал Дёма.

На легкие уверенные шаги наложились еще одни, тяжелые и суматошные. Это Дёма занял оборонительную позицию и застыл. Его выдавало дыхание: шумное, прерывистое, под стать тяжелым шагам. Вдох-выдох, вдох-выдох. Вдох… Я услышал звуки трех ударов, шорох одежды, треск ломаемых костей и короткий оборванный вскрик.

Легкие шаги удалились. Я не услышал, а, скорее почувствовал, как открылась и закрылась дверь. Все стихло, и довольно долгое время ничего не происходило. Потом я увидел под дверью полоску тусклого подрагивающего света и догадался, что кто-то идет, подсвечивая себе фонарем. Дверь распахнулась, луч фонаря пробежался по стенам и потолку комнаты, остановился на выключателе.

Вспыхнул верхний свет, и я увидел невозмутимого Мастера, а за его спиной – взволнованную физиономию Кушнера. На Мастере был перетянутый в поясе черный комбинезон, делавший его фигуру еще худее и выше. Он воткнул выключенный фонарик в нагрудный карман и, заложив руки за спину, отступил, чтобы пропустить Кушнера.

Мишка кинулся ко мне, присел на колени, сорвал противогаз и попытался развязать веревки. Узлы не поддавались. Он попробовал справиться с ними зубами и беспомощно обернулся к Мастеру. Тот бросил ему раскладной нож. Мишка не смог его поймать, и нож воткнулся в пол перед моим носом.

Почему-то именно это окончательно привело меня в чувство.

– Здесь Инга! – почти закричал я.

Мастер отрицательно покачал головой:

– В доме никого больше нет.

Кушнер разрезал веревки. Я попробовал встать – и только выругался, кривясь от боли. Ни рук, ни ног я не чувствовал.

Мастер подошел ко мне. Достал из кармана простую канцелярскую скрепку, разогнул и острым кончиком принялся колоть меня в какие-то точки, расположенные на плечах, шее, икрах и возле локтей. Некоторые уколы были такими чувствительными, что я скрипел зубами от боли.

– Как вы? – спросил бледный Кушнер.

– Нормально…

– По ногам били? – Мастер закончил восстановительные процедуры, привел скрепку в прежний вид и положил в карман. – Дай-ка я посмотрю… Ничего, кости целы. Можешь вставать.

Я поднялся. Кушнер пытался меня поддержать, но я его оттолкнул. Сделал пару шагов, развернулся, присел…Не знаю, иглоукалывание помогло или мысли о том, что необходимо как можно быстрее отыскать Ингу, но я чувствовал себя значительно лучше, чем можно было ожидать.

– Как вы меня нашли?

– Это ты ему спасибо скажи, – кивнул Мастер на Кушнера.

Кушнер залился краской.

– Спасибо, Миша…

Мы стояли посреди комнаты типичного дачного домика. Кроме опрокинутых торшера с лопнувшей лампой и стула, никакой мебели не было. Окно закрывали грязные тряпки, приколоченные гвоздями. У правой стены, прислонившись плечом, сидел Дёма – здоровенный бычара с короткой стрижкой, одетый в кроссовки и импортный спортивный костюм. Голова свешивалась между коленей, сломанная рука висела плетью. Он дышал так тихо, что в первый момент я принял его за покойника.

Я повернулся и посмотрел на второго. Он лежал на спине вдоль той же стены, только ближе к двери. Вместо носа у него было кровавое месиво. Кровь с двух сторон стекала по скулам на меховой воротник бушлата-афганки.

– У него был нож, – сказал я.

Мастер молча похлопал себя по одному из карманов.

Я поискал палку, которой меня колошматили. Она откатилась к плинтусу и лежала, не привлекая внимания. Я поднял ее и подумал, с кого бы начать. Мастер положил руку мне на плечо:

– Не надо этого делать.

– Да они…

– Они получат свое. Сейчас за ними приедут. Тем более что ты сам виноват.

– Я?!

– Ты дал застать себя врасплох.

Если б не Мастер, я бы их, наверное, убил. Мне было плевать, насколько я сам виноват и кто за ними приедет, чтобы наказать по заслугам. Если бы Мастер вышел за дверь, я бы разломал палку об их вонючие головы, а потом засунул бы обломки им в задницы и вряд ли бы когда-нибудь стал об этом жалеть. Но он не уходил, он скрестил руки на груди, встал у стены и сказал:

– Между прочим, никакие они не «афганцы», а Добрынина знали не больше, чем ты.

– Откуда вы знаете, что они мне говорили?

– Это было понятно. Настоящие «афганцы» сейчас за ними приедут. Они очень сильно не любят, когда к ним кто-то примазывается.

В подтверждение слов Мастера издалека донесся шум автомобильного мотора. Он прислушался и велел Кушнеру:

– Иди встреть.

Мишка торопливо выскочил за дверь, споткнувшись о высокий порог.

– Тот, – Мастер кивнул на Дёму, все так же сидевшего с опущенной головой, – вообще в армии не служил. Приехал из Днепропетровска, там был судим за грабеж, получил три года условно. А этот, Герасимов, – он кивнул на второго, – мастер спорта по вольной борьбе, осенью вернулся из армии, служил в пограничных войсках.

Герасимов застонал и приподнял голову. Я шагнул к нему и замахнулся палкой:

– Где Инга?

– Не знаю, – реакция у него была заторможенной, а голос плавающим, под стать взгляду – верные признаки сотрясения мозга.

Я ударил его по плечу, защищенному толстым бушлатом:

– Где она? Где? Говори, сука, убью!

– Я не знаю. Мы искали ее… Не нашли… Она куда-то пропала из дома.

– Ты мне говорил, что она здесь!

Я чувствовал спиной неодобрительный взгляд Мастера, но продолжал колотить Герасимова по плечу, шее и голове. Удары, правда, были не очень сильными, в последний момент я все-таки придерживал руку, хотя и замах, и выражение моего лица были что надо.

– Я тебя… хотел напугать. Ее нету здесь, честно. Хватит, пожалуйста! Ее нет… Если б я знал, где она, я бы сказал…

– Он не врет, – сказал Мастер.

Я в очередной раз замахнулся, но бить не стал. Сломал палку об ногу, бросил обломки и обернулся к Мастеру:

– Значит, они его сами убили.

– Нет. Их просто наняли.

– Кто?

– Узнаем.

К дому подъехала машина. Сквозь закрывающие окно тряпки было видно, как мазнули по стене лучи фар. Двигатель смолк, хлопнули двери, я услышал неразборчивые голоса: взволнованный Кушнер отвечал на чьи-то вопросы, что-то вроде: «Да, мы вас ждем…»

– Присмотри за ними. – Мастер вышел из комнаты.

Я развернулся к Герасимову. Он чуть приподнялся на локтях и смотрел на меня, как загнанный зверь. После случившегося глупо было жалеть его, но я почувствовал именно жалость. Мне вдруг стало понятно, что мои испытания – ерунда по сравнению с тем, что ждет их. По крайней мере я остался жив, отделавшись испугом и синяками. Им в лучшем случае переломают все кости. Бывший пограничник тоже это понимал. Ему явно хотелось попросить меня: «Отпусти», но он видел, что я не смогу этого сделать, даже если мне очень захочется.

– Чего вам от меня было надо?

Герасимов поморщился и собрался ответить, но я так и не узнал, что он хотел мне сказать. В комнату вошли Мастер и невысокий широкоплечий мужчина. Штатский костюм с белой рубашкой сидели на нем, как парадная офицерская форма. Он крепко пожал мне руку, но не представился. Подошел к Герасимову, встал над ним, разглядывая. Герасимов закрыл глаза и опустил голову на пол. Мужчина обернулся и кивнул Мастеру.

– Иди на улицу, подожди там, – сказал Мастер.

Я вышел. Дом действительно оказался типичным дачным строением из вагонки, с двускатной шиферной крышей. Он стоял на отшибе. С одной стороны чернел лес, с другой, на значительном расстоянии, светилось несколько окон. От дороги участок ограждал покосившийся забор. Ворота были распахнуты, впритирку к дому стояли какие-то светлые «жигули», а ближе к воротам – уазик-«таблетка» защитного цвета, заехавший задом. Фары тускло горели, освещая участок дороги, на заднем борту краснел один габаритный огонь. Я попытался рассмотреть номерной знак и увидел, что он замазан грязью. Возле уазика курили и тихо переговаривались трое парней. Из темноты вынырнул Кушнер. Подходя ко мне, он споткнулся.

– Спасибо тебе еще раз. – Я пожал ему руку.

3

Мастер довез нас до моего дома. Остановил «опель» перед подъездом и включил внутрисалонный свет:

– Держи.

– Что это? – Я посмотрел на пакетик, который он мне протягивал. Под тонким полиэтиленом виднелись высушенные листки, веточки, маленькие черные цветки.

– Завари половину в стакане воды, дай минут пять настояться и выпей. Вторую половину выпьешь утром. Это поможет успокоиться и восстановиться. А ты, Миша, переночуй у него. Завтра обо всем поговорим. И девушку твою спасать завтра поедем. На сегодня хватит приключений. Все равно неизвестно, где ее искать.

– Надо было у этих спросить.

– Эти не знают. Держи!

Я взял пакетик и посмотрел на Кушнера, сидевшего сзади:

– Едь домой, не надо со мной ночевать. Что я, баба, что без сиделки не обойдусь?

– Так будет лучше, – твердо заявил Мастер, и Кушнер вылез из машины вслед за мной, неся мою спортивную сумку.

Мы поднялись в квартиру. Дверной замок открылся как-то очень легко, но я не обратил на это внимания. Увидев свое отражение в зеркале, остановился. Да-а, видок еще тот! Губы раздуло, на висках и скулах царапины, белки глаз густо налились кровью, а под глазами наметились темные полукружья. Удары по голове не прошли даром, СГМ² я заработал, но, видать, не самое сильное, раз могу твердо стоять на ногах.

Я вспомнил про фотографии и сунул руку в карман. Так и есть, пусто! Остались у Дёмы с этим долбанным пограничником. А теперь в чьих руках? Навряд ли их получится вернуть. Что ж, опять сам виноват, надо было раньше вспомнить.

– Чего стоишь? Проходи! – Я включил свет на кухне.

Помявшись, Кушнер сказал:

– Мне надо позвонить маме.

– Звони, вон телефон.

Он подошел к аппарату, стоявшему в коридоре на стиральной машине, неуверенно снял трубку. Видимо, ему не хотелось, чтобы я слышал его разговор. Или не знал, как объяснить, что не придет ночевать.

Я зашел на кухню, закрыл дверь. Подбросил на ладони пакетик, который дал Мастер. Неужели эта сушеная пыль мне поможет? Я поставил на плиту чайник, высыпал половину пакета в стакан и стал ждать. Из коридора доносился приглушенный голос Кушнера. Объяснение с матерью давалось ему нелегко. Моя мама, наверное, сегодня звонила, а меня опять не было дома. Знала бы она, где я был и что со мной делали! Хорошо, если она, как и собиралась, задержится в Новгородской, и к ее приезду я приведу себя в божеский вид.

Я сел за стол и опустил руки на голову. Сегодня мне досталось так крепко, как не доставалось ни разу. Жил, никому не мешал, тренировался себе потихонечку, а тут противогаз на голову и палкой по ногам… Я, конечно, за приключения, но хотелось бы самому выбирать их продолжительность и остроту.

Кушнер продолжал говорить. Чайник вскипел, я заварил в стакане лекарство. У него был горький и густой запах, насыщенный темно-коричневый цвет. Я сжал ладонями стакан и, сколько мог, терпел горячее стекло.

Вошел Кушнер. Вид у него был слегка виноватый.

– Что сказали родители?

– Мама переживает, чтобы я поел хорошо.

– А папа?

– Папа давно в Израиль уехал. Я почти и не помню его.

Я не нашел ничего лучшего, чем многозначительно покачать головой. Что я хотел этим сказать – черт его знает.

– Жрать будешь? Там, кажется, пельмени остались. Только сам их вари. – Я принюхался и отхлебнул из стакана.

– Я бы поел.

– Чайник горячий. Кастрюлю бери, какая понравится.

Кушнер вытащил из морозилки коробку с пельменями и загрохотал посудой в подвесном шкафу.

– Сколько варить?

– Сколько съешь, я не буду. Так как вы меня нашли, я так и не понял?

– Это Мастер нашел. Я приехал к клубу, когда вы только что ушли. Он мне сказал, какой дорогой вы могли пойти. Я хотел догнать, побежал через стройку и увидел, как эти двое грузят вас в багажник машины. Я… Я подумал, что все равно с ними не справлюсь, что если я на них нападу, то нас просто обоих увезут и никто не узнает, что с нами случилось…

Кушнер стоял у плиты. В кастрюле давно булькала вода, но бросать пельмени он не спешил. Шея и уши побагровели, а по напряженной спине можно было прочитать все его мысли. Он боялся, что я обвиню его в трусости.

Я сидел, прихлебывал лекарство и ждал продолжения.

Кушнер уронил в воду пельменину. Она стукнулась о дно эмалированной кастрюли. Он вздрогнул и закончил рассказ:

– Я запомнил номер их машины и побежал к Мастеру. Он хотел ехать один, но я уговорил его взять меня с собой…

– Понятно… Знаешь, Миша, ты молодец. Ты все правильно сделал. Ты бы с ними действительно не справился. И сидели бы мы сейчас вдвоем, слоников на даче изображали.

– Честно?

– А как ты сам думаешь?

– Спасибо.

Я допил лекарство. Я наклонился, растер отбитые ноги. Попытался вспомнить, о чем еще хотел спросить Кушнера. Мысли путались, я не мог ухватить главного. Странно, неужели это трава так подействовала?

– Миш!

– А?

– Хватит меня на «вы» называть. Понял?

– А как надо?

– По имени.

– Хорошо…

Тут я уснул. Прямо за столом, уронив голову на руки. Когда Кушнер тащил меня на кровать я вроде проснулся и потребовал, чтобы он отцепился. Кушнер накрыл меня одеялом, погасил свет и ушел.

Под утро мне приснилась полная дребедень. Дёма и пограничник Герасимов насиловали Ингу. Сперва она сопротивлялась и орала, а потом ей понравилось. Они вытворяли втроем такие штуковины, что смотреть на это не было никаких сил. Я проснулся, тяжело дыша и обливаясь потом.

За окном было светло. Я посмотрел на часы: половина десятого. Избитое тело болело, хотя и далеко не так сильно, как можно было ждать. Я решительно встал, открыл пошире окно и принялся делать зарядку.

Во время зарядки я и заметил, что дверь шкафа приоткрыта и из нее торчит рубашка, упавшая с вешалки. И будильник стоял не на своем месте, и книжки на полке выглядели как-то не так. Мишка, что ли, чего-то искал? Других мыслей мне в голову не пришло. Я продолжил делать зарядку, с каким-то непонятным удовольствием задавая себе нагрузку большую, чем обычно, прихватил комплект чистого белья и отправился в душ.

Кушнер спал в кухне, поставив в ряд четыре жесткие табуретки. Зайти в комнату матери он, стало быть, постеснялся. Это меня потрясло… Хотя я на его месте поступил бы, наверное, так же.

Я пробыл в душе недолго, но, когда вышел, увидел, что Кушнер уже встал и хлопочет возле плиты.

– Привет! – сказал я.

Он обернулся:

– Доброе утро. Как самочувствие?

– Терпеть можно.

– Вы… Ты яичницу будешь?

– Давай.

Я прошел в комнату, сменил халат на старые спортивные штаны и растянутую футболку. Заглянул в шкаф: кроме рубашки, еще несколько вещей оказались сброшены с вешалок.

– Ты чего там искал? – спросил я, войдя в кухню.

Кушнер обернулся с непонимающим видом:

– Где?

Я не стал уточнять. Мне вдруг стало понятно, что Кушнер ничего не трогал, а в моей квартире побывал посторонний. Я вспомнил, что дверной замок вчера открылся странно легко. Провожаемый непонимающим взглядом Кушнера, я кинулся в коридор.

Механизм замка теперь работал по-новому, как будто его вычистили и смазали, а вокруг скважины я разглядел несколько свежих царапин. Значит, у меня действительно были гости… Менты? Но ведь они уже провели обыск…

Я вспомнил про странный звонок после моего выхода из тюрьмы и про незнакомого парня, которого видел в окно. Он еще так странно держал руки: в задних карманах штанов… Ко мне приходил убийца Добрынина? Что он хотел здесь найти?

Я бросился в комнату матери. Здесь похозяйничали основательнее. Содержимое шкафа почти полностью выгребли на пол, запирающийся ящик комода взломали. В этом ящике должны были быть деньги – я не знал точно, сколько, – и берестяная шкатулка, в которой мать хранила обручальное кольцо отца, две пары сережек старинной работы и перстень с рубинами, подаренный отцом на годовщину их свадьбы. Драгоценности и деньги пропали, шкатулка с оторванной крышкой валялась возле комода.

У меня потемнело в глазах. Я поднял берестяные обломки и долго вертел их в руках, пытаясь представить, как расскажу матери о случившемся.

Кушнер постучал в дверь.

– Да!

– Все готово… – Он заглянул в комнату и осекся. Растерянным взглядом оценил беспорядок и посмотрел на меня.

– Это…

– Меня обокрали.

– Когда?

– Надеюсь, не пока мы спали.

Кушнер стремительно начал краснеть. Видя это, я почувствовал раздражение. Что у него за манера такая, чуть что – сразу в краску? Ему-то чего переживать? Он что, забыл закрыть дверь, когда мы пришли? Или я обвинил его в краже?

– Надо заявить в милицию, – сказал он. – Я слышал, квартирных воров часто находят.

– Надо…

Я представил, как буду писать заявление. Меня спросят, где я был вчера вечером, и мне придется что-то изобретать. Допустим, скажу, что был в «Сказке», весь вечер сидел и пил пиво; Светка это подтвердит. Когда я вернулся домой? Ночью? И ничего не заметил? Пришел утром? А у кого ночевал? И что у меня с лицом? Упал с лестницы? Нарвался на хулиганов? Мастер спорта по самбо, чемпион, каратист – это ж каких хулиганов надо было найти, чтоб они так меня разукрасили? А почему я о драке не заявил? Потому, что отбился, а жаловаться на мелкие неприятности мне мужская гордость не позволяет? Может, стоит проверить, не поступило ли от них заявлений? Может, это не ко мне, а я к кому-то пристал?

На месте ментов я бы в первую очередь заподозрил в краже себя. Мать уехала в гости, а ее сыночек, которому, кстати, давно пора в армию, тут слегка загулял. Когда собственные деньги на пиво и девочек кончились, он запустил руку в семейный бюджет…

Чем плоха версия?

– Нет, Миша, не будем мы никуда заявлять. Сами во всем разберемся.

Глава шестая. Большая прогулка

1

Я осмотрел свою комнату и обнаружил, что пропали триста рублей, упаковка аудиокассет «Агфа», несколько импортных полиэтиленовых пакетов и две немецкие шариковые авторучки.

После этого мы сели завтракать. Яичница у Кушнера получилась довольно приличной. Я быстро проглотил свою порцию, допил кофе и, отодвинув грязную посуду, посмотрел на Мишку:

– Давай все с самого начала. И начистоту.

– Добрынин в нашем институте учился. На другом факультете и на два года старше, но его все знали. Он был заметной фигурой.

– В смысле?

– Комсорг, спортсмен. Во всех общественных мероприятиях участие принимал. Учился отлично. Его ставили всем в пример. Девчонкам он очень нравился, половина нашего курса в него была влюблена. А парни говорили, что он настоящий друг. Но если его подведешь, он никогда не простит.

– Прямо Павка Корчагин какой-то.

– Его так некоторые и называли. За глаза, конечно. На Павку он здорово обижался. У него вообще, как потом выяснилось, с идеологией было что-то не то… Нет, с иностранцами он не дружил и фарцовкой не занимался, но про партию всякое разное мог говорить и преподавателям каверзные вопросы любил задавать. Из-за этого его и отчислили из института. На истории КПСС схлестнулся с преподавательницей, наговорил ей чего-то. Кажется, про интернациональный долг и Афганистан. Я точно не знаю, я же не слышал, а слухов потом много ходило… Короче, его разбирали на комитете и постановили ходатайствовать об отчислении. Вроде бы из райкома партии такую установку спустили. Решили показательно наказать. Он же был комсоргом, должен был пример подавать, и вдруг такой случай… Родители за него вступиться хотели, у них связи серьезные, могли дело замять, в крайнем случае перевелся бы в какой-нибудь другой институт, где попроще, но он не позволил. И пошел в армию. Иногда от него приходили письма. Он не писал, где служит, но быстро догадались, что он попал в Афган, сам попросил, чтобы послали туда.

В октябре он вернулся. В институт долго не заходил. Мы уже знали, что он в городе, но никто его не видел. А потом он как-то приехал. Я, по-моему, первый встретил его. Не узнать было, он здорово изменился. Раньше веселый был, в любой компании первые роли играл, а пришел весь мрачный, замкнутый, подозрительный… Про Афган почти ничего не рассказывал. Сказал только, что ничего хорошего там не видел. И что был прав, когда с той преподавательницей разругался. Она, кстати, когда узнала, чем для него закончился их спор, из института уволилась… Общаться с ним стало почти невозможно. Но пару раз мы собирались.

– Мы – это кто?

– Человек двадцать нас было. С разных курсов, с разных факультетов. Кто-то с ним вместе учился, кто-то просто дружил. Один раз дома у него посидели – он после армии от родителей отдельно стал жить, у него бабушка умерла, он в ее квартиру и переехал. А один раз выбрались на природу, под Зеленогорск.

– Инга с вами была?

Кушнер посмотрел на меня исподлобья и, помедлив, кивнул:

– Они еще до армии познакомились. Ингу тоже многие знали. Самая красивая девушка на курсе! Половина девчонок по Добрынину сохла, а половина парней – по Инге. Только она всегда разборчивая была…

– А с Добрыниным у нее… что?

– Я точно не знаю. Может, они и встречались когда-то, но не думаю, что серьезно. Он ей из армии писал. Я думаю, если б у них что-то серьезное было, она бы как-то особенно переживала. Я бы это заметил. А она – как все.

– Дело ясное, что дело темное.

– Что?

– Ничего, продолжай.

– После этих шашлыков под Зеленогорском мы и не виделись. Все-таки с ним было трудно общаться. Пока трезвый, так ничего, а как выпьет – сядет в сторонке, молчит, и смотрит на всех таким взглядом… Ну, типа, вы тут, салаги, в тылу подъедались, пока я там за вас воевал… Конечно, его можно было понять! Только все равно неприятно. А вчера мне позвонила Инга, сказала, что Никиту убили.

– Откуда она это узнала?

– Понятия не имею, я как-то не догадался спросить. Перед этим она занятия несколько дней пропустила, я спросил, не связано ли это с убийством, и она сказала, что да, связано. Она не может жить дома, потому что за ней кто-то следит. Вроде бы даже нападение какое-то было, но она сумела отбиться.

– Где она сейчас?

– Я спросил, но она не сказала. Обещала еще позвонить. Это часа в три было, я как раз дома обедал. Я сразу бросился ее искать. С теткой ее поговорил. Она знает меня, но ничего не сказала, наплела что-то про родственников, к которым Инга уехала. Я не поверил. В общежитие наше скатался, там поискал, порасспрашивал. Никто ничего! Потом вам позвонил…

– Тебе.

– Что?

– Мы на «ты».

– Да, тебе позвонил. Только вот приехать не успел вовремя.

– На самом деле ты приехал исключительно вовремя. Сделай еще кофе, хорошо?

Я вышел в коридор и позвонил домой Мастеру.

– Это Костя.

– Как самочувствие?

– Терпимо. Я…

– Ты хотел узнать, на кого работали твои вчерашние друзья?

– Да. Это удалось выяснить?

– Удалось. Ни к убийству, ни к истории с твоей девушкой это отношения не имеет. А конкретную фамилию тебе пока знать не надо.

Я удивился такому ответу, но тут же нашел объяснение: очевидно, Мастер опасается, что могут подслушать. Значит, мне нужно побыстрее с ним встретиться…

– Я не хочу называть тебе фамилию, чтобы ты не наломал лишних дров, – опрокинул мои объяснения Мастер. – Когда придет время, узнаешь. А пока можешь забыть про этого человека.

Я мысленно выругался. Авторитет Мастера был для меня непререкаем, но сейчас он делал, по-моему, что-то не то.

– Между прочим, эти двое вчера обчистили мою квартиру. Они рассказали об этом?

В трубке наступила полная тишина. Ни шорохов, ни звуков дыхания. Ничего, как будто я позвонил в космос.

– Ты в этом уверен? – наконец спросил Мастер.

– Уверен!

– Я думаю, ты ошибаешься. Они понятия не имели, где ты живешь, и следили за тобой от клуба.

– Они начали следить за мной, как только меня освободили. С ними был третий, я его видел в окно.

– Нет, их было ровно двое. И о твоем существовании они узнали только вчера утром.

– Но я же видел третьего! И в квартиру ко мне кто-то залез.

– Я тебе еще раз говорю, что это с ними не связано.

– Хорошо, – сдался я, – с ними не связано. Я ошибся. Но у них можно уточнить… этот вопрос?

– Я думаю, что-либо уточнить у них сейчас затруднительно.

От этой фразы на меня будто могильным холодом из трубки повеяло.

– Ты будешь дома? Я позвоню часа в три-четыре. Возможно, будут какие-то новости. И не предпринимай пока ничего, жди звонка.

– Хорошо, – сказал я, вешая трубку.

Не предпринимай! Что ж мне сидеть и зализывать раны? Ждать, пока Мастер за меня все узнает? Вчера он спас меня, а сегодня привезет ко мне домой Ингу?

Кушнер смотрел в кухонное окно, делая вид, что разговора не слышал. Я сел за стол.

– Ты кофе налил?

– Стоит перед тобой, – вздрогнул Кушнер и снова, черт побери, начал краснеть.

– Миш, что у тебя за привычка такая? Чего ты все время краснеешь, как девочка перед трактором?

Не знаю, с чего мне пришел на ум трактор, но это неожиданное сравнение развеселило меня и успокоило нервы, слегка взвинченные разговором с Мастером.

– Ладно, не обижайся…

– Ничего, я привык. Я вот тут подумал сейчас… Мне кажется, я знаю, где может быть Инга. По-моему, она вчера звонила через межгород. А у нее родственница одна, совсем дальняя, живет в Коминтерне. Это городок такой на Ладожском озере. Я не знаю точного адреса, но Инга мне как-то показывала фотографию дома. Она туда ездила погостить прошлым летом.

– Чего ж ты раньше-то молчал?!

Я прикинул, как добраться до этого городка. Своей машины нет, и одолжить ее не у кого. Попросить Серого со мной прокатиться? Наверняка он сейчас занят своими делами и его хрен найдешь, а найдя – вряд ли уговоришь потратить полдня на поездку. Да и не хотелось мне быть ему должным, зная, что рано или поздно он попросит об ответной услуге в деле, балансирующем на грани закона. Если бы в Коминтерне планировалась маленькая война, я бы Серому позвонил. Но я был уверен, что таковой не предвидится. Если там что-то случилось, то случилось давно, так что сегодня мы либо отыщем Ингу, либо в Коминтерне ее не окажется, но в любом случае вести боевые действия ни с кем не придется. Подрядить такси? Не всякий таксист еще согласится, да и вряд ли это выйдет быстрее, чем на электричке. Так что надо брать ноги в руки и лететь на вокзал.

Я посмотрел на Кушнера. Он торопливо дохлебывал кофе. Без Кушнера не обойтись, только он может отыскать нужный дом. Да и вообще голова у него варит. Если мне, тьфу-тьфу-тьфу, снова не повезет, он придумает, как меня вытащить.

Я поднялся из-за стола:

– Поехали, прошвырнемся немного. Погода благоприятствует загородным прогулкам.

2

От Финляндского вокзала мы больше часа ехали на электричке, а потом долго ждали автобуса, чтобы добраться до Коминтерна. В старый пазик набилась уйма народу. Мы стояли в проходе, со всех сторон зажатые сумками и рюкзаками с консервными банками, бутылками водки, батонами докторской колбасы. Дорога оказалась извилистой, шла то через лес, то мимо уходящих до горизонта полей или через маленькие деревеньки, где приходилось притормаживать, чтобы пропустить неповоротливую телегу с дровами или вышедшую на проезжую часть корову. Двигатель надсадно ревел на подъемах, заглушая разговоры пассажиров и новости радиостанции «Маяк», которые слушал водитель. Остановок было мало, и на них почти никто не выходил и не садился.

– Следующая – Коминтерн, – через плечо крикнул водитель. Кроме нас с Кушнером все и так, по-моему, это знали.

Среди пассажиров началось шевеление. Кто-то стал протискиваться к дверям, другие занялись своими сумками и мешками или принялись переобуваться в резиновые сапоги. За окнами потянулись деревянные домики с высокими штырями телевизионных антенн, припаркованными у ворот «москвичами» и перевернутыми лодками во дворах.

На центральной площади стоял памятник Ленину. В одной руке Ильич держал кепку, другую вытянул вверх и вперед, очевидно, в направлении светлого будущего. На голове вождя мирового пролетариата неподвижно сидела ворона.

Автобус описал полукруг напротив памятника и остановился. Тротуар оказался сколочен из досок, которые скрипели и пружинили под ногами. Мы с Кушнером отошли в сторону и остановились, чтобы не мешать торопящимся пассажирам. Часть из них пошла через площадь, не обращая внимания на покрывающую ее от края до края жидкую грязь, другие двинулись вдоль домов, где было почище.

– Есть такая примета, – закрываясь ладонью от солнца, Кушнер посмотрел на памятник, – что он всегда указывает дорогу к винному магазину.

Я проследил за направлением руки Владимира Ильича и усмехнулся, прочитав на доме выцветшую вывеску «Продукты».

Двери магазина были заперты на большой висячий замок. Возле дверей стояли четверо парней моего возраста, выглядевших так, словно сошли с экрана фильма о лихих послевоенных годах: заправленные в сапоги темные брюки, кургузые пиджачки и кепки с квадратными козырьками. Когда один из них посмотрел в нашу сторону, у него во рту сверкнула золотая коронка.

– Так вот ты какой, Коммунистический интернационал, – вздохнул я и подтолкнул локтем засмотревшегося на памятник Кушнера. – Давай, Сусанин, веди!

Ориентиром для Мишки послужила церковь, возвышавшаяся над двухэтажными домами, обступавшими площадь. Прищурившись, Кушнер посмотрел на облезлый купол без креста, почесал щеку и неуверенно указал направление:

– Куда-то туда.

Пришлось идти мимо продуктового магазина. При нашем приближении четверка парней замолчала и проводила нас недобрыми взглядами.

Мы пошли по узкой грязной улочке, носившей громкое название Социалистическая. С обеих сторон тянулись одно- и двухэтажные бараки с кривыми дверями и немытыми окнами, с развешенным на веревках бельем во дворах. Прохожих мы не встречали. Кое-где, у самодельных гаражей и сараев, занимались своими хозяйственными делами угрюмые мужики. Один смолил лодку, другие что-то пилили или сколачивали. Искоса смотрели на нас и отворачивались, стоило мне заметить их интерес.

Дома становились все хуже. Сорванные двери, разбитые окна, кучи мусора во дворах. Четыре барака стояли сгоревшими. В боковую стену одного из них врезался грузовик. Или стена была от рождения хлипкой, или ко времени ДТП уже сильно выгорела, но грузовик частично ее проломил и, очевидно, застрял. Кабина машины пострадала от огня так, что теперь даже было трудно определить ее марку. А задние колеса кто-то сподобился снять, подставив вместо них закопченные кирпичи.

– Кино и немцы, – вздохнул я.

Неужели Инга в прошлом году отдыхала в этой дыре? Я бы не согласился здесь жить, даже если бы мне заплатили. Военный городок, в котором я вырос, тоже не отличался размерами и архитектурой, но там была дружелюбная атмосфера – а здесь каждая мелочь действовала угнетающе.

Вслед за сгоревшими домами на правой стороне улицы выстроились две шеренги обвешенных замками сараев, а потом началось поле, посреди которого застыл ушедший в землю ржавый трактор. Насколько я представлял, где-то там, за полем и окаймлявшим его густым лесом, и было Ладожское озеро.

– Кажется, сюда, – сказал Кушнер, поворачивая налево.

Я бы никогда не понял, что это улица, перпендикулярная Социалистической. Я бы подумал, что это обычный проход между домами. Но это была именно улица, называвшаяся Большой Советской.

– Почти как в Ленинграде, – усмехнулся я. – Московского вокзала тут, случайно, нет?

– Похоже, есть. – Кушнер указал вперед и вниз. Я поразился: из-под земли проступали рельсы узкоколейки. Сначала они были едва видны, потом поднялись выше, заблестели на солнце. Проступили и шпалы, так что идти посреди улицы, проложенной, как выяснилось, прямо поверх железной дороги, стало неудобно. Куда вели эти рельсы? Из чистого поля к разрушенной церкви, в которую упиралась Большая Советская?

Справа и слева от нас стояли два одноэтажных барака. Они выглядели прилично: чистые стены, целые стекла, по три машины у входа, среди которых даже затесалась какая-то иномарка неизвестной модели…

Я увидел Ингу. Она сидела перед окном и грустно смотрела на нас, подперев голову кулачком. В косынке и светлом платье она напоминала сельчанку, присевшую отдохнуть после утренней дойки и помечтать о женихе.

Я кинулся к дому. Инга вскочила, прикрыла рот рукой и бросилась от окна к двери комнаты.

Мы встретились в коридоре барака. Не давая ей ни слова сказать, я схватил ее, крепко прижал и принялся целовать. Сначала она неуверенно замерла, а потом жарко ответила на поцелуи. Косынка скользнула по ее волосам и упала к нашим ногам. Когда мы наконец оторвались друг от друга, у меня кружилась голова.

– Я знала, что ты приедешь ко мне…

– То же мне, нашла куда спрятаться!

За моей спиной деликатно кашлянул Кушнер. Инга вздрогнула, улыбнулась и сказала ему:

– Привет, Миша. Что ж мы в коридоре стоим? Пошли в комнату. – Подобрав упавшую косынку, Инга первой направилась к белеющей в полумраке коридора двери.

Из соседней комнаты выглянул лысый мужик в зеленой офицерской рубашке.

– Здрасте! – сказал я ему. Он не ответил, пробормотал что-то сквозь зубы и скрылся за своей дверью, громко лязгнув задвижкой.

– Не обращайте внимания, – сказала Инга, останавливаясь на пороге и пропуская нас с Мишей вперед.

Я огляделся. Комната была крошечной, меньше, чем кухня в нашей с мамой квартире. Один угол отгораживала полосатая занавеска, за которой, судя по проступающим сквозь нее очертаниям, висела одежда. Кровать с пружинным матрасом, стол у окна и два венских стула занимали почти все свободное место. В КПЗ, где я имел честь отбывать трое суток, было намного просторнее.

– Садитесь, – предложила Инга, комкая в пальцах косынку.

Я плюхнулся на кровать. Матрас взвизгнул и провис почти до самого пола. Кушнер сел на краешек стула. Инга осталась стоять, глядя то на меня, то на Мишку.

– А где твоя родственница?

– Она в Ленинград поехала, кое-что из продуктов купить. Наверное, завтра вернется.

– Наверное?..

– Раз сейчас не приехала, то, значит, завтра. Сегодня автобусов больше не будет.

– То есть нам до завтра отсюда не выбраться?

Инга внимательно посмотрела на меня и молча кивнула.

Я обдумал сложившееся положение. Самое главное, что я отыскал Ингу и что она жива и здорова. Переночуем здесь, ничего страшного. Не хочется обижать Мишку, но придется его куда-то спровадить, чтобы мы с Ингой могли нормально поговорить. Или пускай здесь сидит, в окно смотрит, а мы с ней пойдем прогуляться, достопримечательности местные посмотреть. Переночуем, а завтра первым автобусом в Ленинград. Если она будет сопротивляться, я увезу ее силой. Правда, вряд ли это потребуется, Инга ждала нашей встречи не меньше, чем я.

Только надо обязательно позвонить Мастеру. Хотя бы в двух словах обрисовать ситуацию и узнать, нет ли у него новостей.

– Тут есть телефон?

– Только на почте. И еще у Валентина Авдеича, но он сейчас на работе.

– А где она, ваша почта? Там, где Ленин стоит? – Я поднялся с кровати. – Пойду прогуляюсь.

Кушнер тоже вскочил. Я похлопал его по плечу:

– Отдыхай, я дорогу найду.

Инга нерешительно спросила:

– Ты не сможешь зайти в магазин? Я картошку поставлю, но больше совершенно нечем вас угостить. Даже хлеб кончился. Может, его в магазин привезли? Сегодня к вечеру обещали, если машина не поломается.

– Магазин-то вроде закрыт. Или у вас еще один есть, а не только на площади?

– Есть, и не один, но они еще дальше. А на площади должен открыться. Тетя Зина его всегда вечером открывает, даже если не привезут ничего.

– Хорошо, я посмотрю. Только денег не надо, у меня свои есть! – Инга протянула мне десять рублей, и я оттолкнул ее руку. – Лучше дай переодеться во что-нибудь, а то я вон, смотри как изгваздался. И весь пол тебе затоптал…

Инга дала мне полосатые брюки с лоснящейся задницей, кирзовые сапоги, новенький ватник с солдатскими пуговицами. Брюки я не стал надевать, заправил джинсы в сапоги и сменил куртку на ватник.

– Как, похож я на местного аборигена?

Инга нырнула за полосатую занавеску, порылась в каких-то вещах и вытащила пыльную кепку с большим козырьком. Сама надела ее мне на затылок, так, что козырек торчал вверх почти вертикально, провела ладонью по моей щеке и улыбнулась:

– Вот теперь точно похож, – а Кушнер одобрительно показал большой палец, поднялся со стула и предложил:

– Может, мне с тобой?..

– Оставайся, поможешь чистить картошку. И смотри, чтобы мою невесту не умыкнули!

Про невесту я сказал как будто бы в шутку, а получилось всерьез. И мне это понравилось. Хотя до этого я невестой Ингу не называл даже в мыслях. Инге тоже понравилось, я заметил это по ее взгляду. А Кушнер покраснел и зачем-то отвернулся к окну, поправил тюлевую занавеску и обеими руками оперся на стол.

Инга пошла меня проводить. В коридоре я сразу же обнял ее, но проклятый сосед снова высунул нос, и она меня оттолкнула:

– Иди, женишок, не задерживайся!

– Женишок? Вот, значит, как…

Она засмеялась и легко упорхнула за дверь.

Я вышел на улицу. Настроение было отличным. Я бодро шагал, заново переживая в уме нашу встречу и чувствуя, что улыбаюсь до ушей.

Повернув с Большой Советской на Социалистическую, я сбавил шаг и улыбаться перестал.

Навстречу мне пылили два оранжевых ЛуАЗа³. Их угловатые яркие кузова контрастировали с окружающей грязью, вызывая чувство тревоги. Я остановился. Головной «луазик», поравнявшись со мной, тоже замер. В кабине сидели двое парней. За рулем – шкаф с дегенеративной физиономией, рядом с ним – стриженный наголо худосочный очкарик.

Дегенерат открыл дверь, смачно плюнул под колесо и обратился ко мне:

– Слышь, корешок, где тут у вас Большая Советская?

3

– Большая Советская? Так вам в другую сторону надо! Через площадь и дальше вперед.

– А нам сказали, что она возле церкви. – Очкарик открыл свою дверь, встал на подножку и подозрительно смотрел на меня поверх брезента кабины.

– Кто вам такое сказал? Большая вон там. – Я энергично махнул рукой. – А здесь Малая.

Очкарик продолжал сверлить меня взглядом, но водитель неожиданно пришел мне на помощь:

– Я ж тебе говорил! Надо было мужика слушать, а не эту овцу. Давай, садись, и поехали.

Очкарик помедлил, прежде чем закрыть дверь. Вид у него был такой, будто он намеревался спросить у меня: «Мы с тобой нигде не встречались?» Я с ним не встречался, это точно. А он… Может, он видел мою фотографию? Я был уверен, что они ищут Ингу. Я это почувствовал сразу, как только увидел оранжевые машины, а вопрос про Советскую улицу окончательно подтвердил подозрения. Ну и вляпались…

Луазики развернулись и покатили обратно. Я с независимым видом пошел вслед за ними. Когда они достаточно удалились, я свернул к ближайшему дому. Перед ним была куча мусора, которую венчал испачканный краской молочный бидон. Я схватил его, вышел на улицу и двинулся в сторону Большой Советской, с трудом сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом. Если они смотрят на меня в зеркало заднего вида, пусть думают, что я ходил к родственникам за молоком.

Сколько времени я выиграл своей незатейливой хитростью? Полчаса? Десять минут? Если мы закроемся в комнате, что они станут делать? Выносить дверь и бить стекла? Или будут дожидаться в машинах, пока мы выйдем на улицу и представим возможность напасть на себя? Есть здесь какая-нибудь милиция, хотя бы участковый, которого они испугаются? Или им наплевать, они и мента готовы пристукнуть, если он попытается помешать? Они рассчитывали, что Инга будет одна, или мы с Кушнером тоже входили в их планы, поэтому и приехали не дегенерат и очкарик, которые бы и одни справились с девушкой, а два экипажа?

И кто они такие, черт возьми? Настоящие убийцы Добрынина? Приятели Дёмы с Герасимом, которых некто, о ком мне пока знать не надо, подрядил выбить из меня признание?

Я обернулся, уверенный, что «луазики» уже достигли площади и скрылись из вида, – и чуть не подпрыгнул от неожиданности. Одной машины действительно не было видно. Но вторая на всех парах летела ко мне, разбрызгивая колесами жидкую грязь. За лобовым стеклом белела широкая рожа шофера, навалившегося грудью на руль, и поблескивали стекла очков пассажира.

Я бросил бидон и побежал. Не оборачиваясь, я почувствовал, что ЛуАЗ наддал ходу. Я бежал, не чувствуя ног.

Я успел. Инга и Кушнер сидели в комнате и разговаривали. При моем появлении оба замерли с открытыми ртами. Я схватил Ингу за руку:

– Где можно спрятаться? Они уже здесь!

Она тихо ойкнула, но задавать вопросов не стала.

– Можно в погребе…

– Какой, на хрен, погреб? Пошли!

Я буквально выволок ее из комнаты. Кушнер кинулся вслед за нами. Лицо у него было бледным и сосредоточенным. Мы выскочили на улицу. Дверь одной из стоявших перед домом машин была приоткрыта, в замке зажигания торчали ключи. Я на мгновение замер, думая, не воспользоваться ли этой возможностью. Отказался: здешних дорог я не знаю, да и водитель из меня аховый.

Высокий звук мотора «луазика» неотвратимо приближался.

– За мной! – Я побежал к церкви, не выпуская из своей руки руку Инги. Она спотыкалась, но пыталась поддерживать заданный мною темп. Слава бегу, обошлось без истерик. Настоящая боевая жена. Если бежим – значит, надо бежать, а все вопросы потом.

Кушнер прыгал по шпалам узкоколейки. Я толкнул его в плечо, и он, перескочив через рельсы на ровное место, ломанулся вдоль старой линии так, что опередил нас.

Церковь оказалась дальше, чем я ожидал. Мы успели в самый последний момент. Только мы проскочили крыльцо и оказались под прикрытием полуразрушенных стен, как с Социалистической на Большую Советскую повернула машина.

Я осмотрелся. Церковь оказалась не слишком надежным убежищем. Все окна и двери отсутствуют, кровля проломлена, в каменных стенах полно трещин и дыр. На полу – груды мусора, следы от костров, характерно смятые бумажки и окаменевшие кучки человеческих испражнений. Разве что колокольня относительно сохранилась. Самого колокола давно след простыл, но верхняя часть лестницы, – нижнюю, очевидно, сорвали, чтобы мальчишки не лазали, – и деревянные перекрытия выглядели более-менее крепко.

Я отвел Ингу и Кушнера за дальнюю кучу мусора.

– Сидите здесь, не высовывайтесь.

– А ты куда?

– Куда надо.

Инга вцепилась в меня:

– Я не отпущу!

– Тихо. – Я отцепил ее руки. – Что за глупости? Миша, присмотри за ней!

Я полез на колокольню. Сначала карабкался по какой-то трубе, которая оказалась не закреплена сверху и под тяжестью моего тела раскачивалась и кренилась, потом перескочил на горизонтальные балки и уже по ним добрался до лестницы. Когда до верхней площадки оставалось два шага, гнилые ступеньки под моими ногами не выдержали и проломились, и я по пояс провалился в дыру, ободрав колени и отбив локти. Выкарабкался я только с десятой попытки, раскрошив и разломав все, что было вокруг, так что к площадке пришлось ползти на четвереньках. Я подумал, что, наверное, хорошо смотрюсь снизу, и выругал себя за неуместные мысли.

С колокольни весь Коминтерн был виден, как на ладони. Вдалеке, намного дальше, чем я ожидал, серела гладь озера. Один «луазик» стоял перед домом Инги, а второй бодро тарахтел прямо по полю, подбираясь к Большой Советской с другого конца.

Из дома вышли водитель-дегенерат, очкарик и сосед Инги, тот самый, который не вовремя высовывался из двери. Водила сразу сел за баранку и запустил двигатель, а сосед и очкарик о чем-то переговаривались, не дойдя до машины пары шагов. Очкарик держался с начальственным видом, как комиссар в поволжской деревне, сосед оживленно жестикулировал: тыкал себя большим пальцем в грудь, разводил руки и водил одной ладонью над другой, точно был летчиком, завалившим фашистского аса, и теперь рассказывающим о воздушном бое однополчанам.

Ну и что теперь делать? Отсиживаться в церкви до темноты, а потом идти огородами…Идти – куда? К станции? Проще дождаться утреннего автобуса. Напасть первыми? Будь я один, я бы так, наверное, и поступил. Но с Ингой и Кушнером… Если со мной что-то случится, сами они не выберутся, пропадут. Значит, надо оттягивать рукопашную до последнего и ввязываться в нее, только если не останется другого выхода или будет уверенность в полной победе.

А может, они просто уедут?

Я вспомнил, что оставил в комнате Инги кроссовки и куртку. Жаль, если они пропадут. Хорошо, паспорт и деньги переложил в ватник… Черт, а ведь там не одни мои шмотки, там Ингины вещи и документы остались!

Очкарик пожал руку соседу и сел в машину. Приложив ладонь ко лбу, сосед посмотрел, как она, одним боком переваливаясь через шпалы, едет по улице, и ушел в дом.

Не задерживаясь, луазик миновал церковь, пропылил мимо последнего барака и попер наверх по косогору, за которым начиналось поле, покрытое жухлой травой и черными лужами. С горки вниз он поехал быстрее, а на поле сначала увяз, зарывшись в грязь по самые ступицы, но сумел выбраться и продолжить путь навстречу второй машине.

С высоты колокольни они напоминали двух больших божьих коровок.

Они остановились нос к носу, почти поцеловавшись бамперами. Синхронно распахнулись двери, и все вышли. Во второй машине оказалось три человека. По фигурам и движениям было видно, что это крепкие тренированные ребята, не чета очкарику-доходяге. Они встали в кружок, один достал сигареты, угостил остальных. Перекурив, они расселись по машинам. Дорого бы я заплатил, чтобы знать, о чем они говорили!

Вторая машина осталась на поле, первая развернулась и поехала обратно. Опасный участок, на котором пришлось буксовать, водитель объехал по широкой дуге. А поравнявшись с колокольней, притормозил, прополз на самой малой скорости, и я был уверен, что очкарик все глаза проглядел, пялясь в темноту разрушенной церкви. Если бы они остановились и решили ее осмотреть, я бы напал на них, не раздумывая. Я был уверен, что справлюсь с обоими. Но они проехали мимо, прибавили скорость и вскоре повернули на Социалистическую.

Вторая машина по-прежнему торчала на поле. Из открытых боковых окон лениво выползали клубы сигаретного дыма.

Первый луазик добрался до площади и остановился у какого-то дома, на стене которого висел почтовый ящик. Очевидно, это было то самое почтовое отделение, до которого я не добрался. Водила остался в машине, очкарик с деловым видом зашел на почту, разминувшись в дверях с бабулькой в темном пальто и белом платке. Все понятно, пошел звонить старшему, получать нагоняй и инструкции. Будем надеяться, что, пока он дозвонится и поговорит, пройдет хотя бы десять минут.

Я спустился с колокольни. Инга и Кушнер сидели на корточках за мусорной кучей. При моем появлении оба вскочили. Кушнер промолчал, Инга сверкнула глазами:

– Может быть, ты объяснишь, что происходит?

– Не сейчас. У вас тут есть какая-нибудь милиция?

– Только участковый, дядя Петя. Но он сейчас в отпуске, в Ленинград к дочке уехал.

– Значит, этот вариант отпадает… – Мысленно я добавил: «Ну и ладно, а то слишком многое пришлось бы объяснять». – Надо забрать твои вещи. Документы и самое ценное. Где что лежит?

– Я не понимаю…

– Тебя ищут, понятно? Кто? Те, от кого ты пряталась все эти дни. Ты хочешь встретиться с ними? Нет? Тогда делай, что я говорю… невеста!

– Все мои вещи в сумке, она за занавеской стоит. И паспорт там, и студенческий.

– Всё, ждите меня здесь. И не высовывайтесь! – Я строго посмотрел на Кушнера. Он поспешно кивнул. Мне не нравился его бледный вид. Того и гляди бухнется в обморок. Не боец парень, ох не боец! Но голова у него соображает, и в преданности, видимо, можно не сомневаться. Если и предаст, то не по своей воле, а только под пытками…

До комнаты Инги я добрался без приключений и сразу отыскал сумку. Проверять ее содержимое времени не было. В пустой полиэтиленовый пакет запихал свои кроссовки и куртку и выскочил в коридор.

В коридоре я нос к носу столкнулся с соседом. Он отпрянул и чуть не выронил электрический самовар, который тащил в обеих руках.

– О чем они с тобой говорили?

Он юркнул в комнату и заперся. Я врезал по двери, оставив на белой краске грязный след сапога:

– Козёл!

Одна из машин перед домом по-прежнему стояла не запертой и соблазняла ключами в замке. Вот он, вполне реальный шанс покинуть поселок. Даже если те, из луазика, нас заметят, то не смогут догнать. Одно плохо: придется отсидеть пару лет за угон. Ментам не составит труда меня отыскать, а объяснить им, по каким причинам был вынужден использовать чужую машину, я вряд ли смогу, не поверят.

Я добежал до церкви.

– Все нормально? Инга, ты у нас самая местная, поэтому слушай внимательно. Если я правильно понимаю, отсюда можно выбраться или на автобусе, которые пойдут только завтра, или шлепать через поле до шоссе и там ловить попутку. Правильно? На поле нас караулят. Можно дождаться темноты и попробовать проскочить. Или есть другие варианты? Сколько километров до Ладоги? Если мы пойдем в ту сторону, не сможем на чем-то уплыть? Может, там «Метеоры» какие-то ходят, или лодку можно нанять, я не знаю…

– До озера далеко, – покачала головой Инга. – И оно еще во льду. Разве что на другую сторону, в Карелию, по льду перейти.

М-да, про лед я как-то не подумал…

– Вопрос отпадает. Может, ваших мужиков можно как-то поднять?

– На что поднять?

И верно, на что? Всгоношить, чтоб захватили пассажиров «луазиков» и продержали в подвалах, пока мы не уедем?

О, черт! Никогда б не подумал, что окажусь на месте героя зарубежного фильма, которого все преследуют, а ему негде спрятаться. Последнее кино, которое я смотрел в своем военном городке перед переездом в Ленинград, было как раз таким. Закончилось оно плохо, героя, которого играл какой-то французский актер, застрелили.

– Ладно, с мужиками тоже отпадает. Значит, остается ждать темноты. Так?

– Я все-таки не понимаю почему…

– Ты спряталась из-за убийства Никиты Добрынина, правильно? Так вот здесь сейчас те, кто его убил. Их не меньше пяти человек, так что, боюсь, я с ними не справлюсь. Понятно?

– Пять человек?

– Да, а что?

Инга как-то странно посмотрела на Кушнера. Перехватив ее взгляд, я повернулся к нему. Он был бледен, как мел. Такой цвет лица бывает не перед тем, как падают в обморок, а когда долго не могут из него выйти.

– По-моему, ребята, вы знаете намного больше, чем я. И ты, Миша, далеко не все мне рассказал…

Я замолчал, прислушиваясь. Не ошибся: характерный звук «луазовского» мотора приближался. Это была первая машина, которая ездила к почте. Какие инструкции они получили, каких гадостей от них ждать?

Инга присела над своей сумкой, достала из одного наружного кармана коробок спичек, а из другого – сложенную вчетверо газету. Развернула ее, скрутила в жгут и зажгла.

– Ты чего? Они же увидят!

– Тут есть потайной ход. В детстве мы по нему лазали…

Я пошел вслед за Ингой вдоль стены. Газета чадила, но позволяла кое-что рассмотреть. Без нее я бы никогда не заметил, что в стене не просто подковообразное углубление, а уходящий круто вниз проход. Спускаться по нему не хотелось. Я вспомнил гнилую лестницу. Если и под землей все так же запущено, мы там и останемся.

Инга растоптала остатки сгоревшей газеты. Искры разлетелись по полу и долго не гасли. Привыкшие к огню глаза медленно адаптировались к полумраку. Запах гари забивал ноздри. Я шагнул вперед и на ощупь отыскал Ингу. Обнял за талию, крепко прижал. В фильмах меня всегда раздражало, когда в ответственный момент герой вместо того, чтобы драться, начинал целовать героиню. А теперь я сам так поступил. И только звук остановившейся совсем рядом машины заставил меня оторваться.

Через дырку в стене я увидел, что «луазик» стоит в двадцати метрах от церкви. Водитель приоткрыл дверцу и свесил из машины ногу в ботинке сорок шестого размера. Пассажир злобно сверкал очками, неотрывно глядя в нашу сторону. Чего они встали и не выходят? Догадались, что мы прячемся здесь? Может, у них есть какие-то рации для связи между машинами и они ждут подкрепления, чтобы обыскать церковь?

– Надо уходить, срочно, – прошептал я Инге и Кушнеру, дышавшим мне в затылок. – Мы точно не застрянем в этой кишке?

– Там в начале узко, а потом можно идти в полный рост.

– И куда мы выйдем?

– В лес.

– Пошли.

– А как же тетя Анна? Она завтра приедет, а я…

Я мысленно выругался. Вслух сказал:

– Ей ничего не угрожает. Им нужны мы, а не тетя. Завтра ты уже будешь дома. Тетя Анна позвонит тете Ингрид, и тетя Ингрид скажет, что все нормально… Что ты уехала в Юрмалу.

– Мне нужно переодеться. Отвернитесь и не подглядывайте.

Мы отвернулись. Инга зашуршала одеждой за нашими спинами. Не знаю, как Кушнер, а я исхитрился и подглядел. Мне понравилось…

Потайной ход действительно оказался узким только сначала. Постепенно он расширился настолько, что можно было подпрыгивать и махать руками. Вот только светлее от этого не стало, и мы шли черепашьим шагом, ощупывая выложенные какой-то плиткой сырые скользкие стены и шаркая ногами по твердому полу. Иногда я зажигал спички, но проку от этого было не много, они освещали только наши напряженные лица, а когда гасли, окружающая нас темнота казалась еще страшнее и гуще.

Мы все шли и шли. Если верить часам, мы шли уже пятьдесят пять минут. Сколько это получается в километрах? Средняя скорость движения пешехода – пять км в час. У нас скорость меньше, плюс остановки. Все равно мы прошагали достаточно, чтобы пересечь под землей поле и оказаться в лесу. Не могли же мы заблудиться! А если по пути были развилки, которых я не заметил?

Стояло мне об этом подумать, как проход начал сужаться и подниматься к поверхности. Инга сильнее сжала мою руку. Я поправил на плече ее сумку.

Подъем становился все круче, потолок давил на затылок. Я остановился и зажег спичку. Вовремя: впереди, на расстоянии вытянутой руки, была деревянная дверь.

– Просто толкай, – сказала Инга, и я просто толкнул.

Скрипнув петлями, дверь отворилась. Мы оказались в каком-то небольшом бункере с полукруглыми бетонными стенами.

– Говорят, его построили во время войны, – прошептала Инга, держась за мой локоть.

– Партизаны, наверное. Чтобы в церковь из леса ходить.

– Я не знаю… – Инга прижалась сильнее.

Я оглянулся на Кушнера, замыкавшего нашу маленькую колонну. Вид у него был такой, словно он продолжал находиться в обморочном состоянии. Хорошо, хоть не потерял пакет с моими вещами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Удар ногой сбоку.

Вернуться

2

Сотрясение головного мозга.

Вернуться

3

Украинская малолитражка повышенной проходимости.

Вернуться