Полина Елизарова
Черная сирень

© Елизарова П., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1

Этой ночью в городе мостов и тумана произошло двойное убийство.

Варвара Сергеевна Самоварова, красавица с ноябрьским снегом в волосах, еще во сне почувствовала необъяснимую тревогу.

И сон-то впорхнул, как из фильма сумасшедшего гения: в пурпурном небытии плавали беременные рыбы, ослепило показавшееся на время солнце, но быстро исчезло вместе с рыбами, оставив после себя смазанное черно-серое пятно.

И появились прачки.

По пояс голые бесстыжие бабы на балконах серых, прижатых друг к другу зданий, дружно распевая про любовь да про смерть, отжимали и развешивали белье.

Бабы были совсем юные, с едва оформившейся грудью, и зрелые, в самом соку (эти особенно нарочито прижимались к перилам, а некоторые даже зазывали к себе ошарашенных прохожих), и старые, сморщенные, самые бессовестные, которые совсем не смущались своей наготы, а кичились ею и, демонстрируя свое превосходство перед остальными, вызывающе громко хохотали, широко раскрывая беззубые рты.

Варвара Сергеевна Самоварова встала с кровати.

На ходу разминая ноги, тяжело протанцевала к окну, открыла настежь форточку и, впервые за долгое время нарушив предписание врачей и здравого смысла, закурила натощак.

За грязной тюлевой занавеской трепыхался ее шестидесятый май, месяц молодых, месяц страсти.

Варвара Сергеевна прекрасно знала, что в девяноста девяти процентах случаев страсть не истинна и что, быстро зародившись, так же быстро помрет, затерявшись в коммунальных платежах и витринах с обувью, что не по карману. Но сейчас Варвара остро чувствовала, что где-то неподалеку притаился тот единственный оставшийся процент, который извращает все правила, делая их исключениями.

* * *

На кухне дочь отскребала от чугунной сковородки подгоревший омлет.

– Привет, мам…

– Привет, Аня, привет!

– Как спалось? Много преступников наловила?

Вопрос прозвучал с издевкой.

Самоварова не имела намерения реагировать на колкости дочери.

– Не помню… Что, много у тебя сегодня экскурсий?

– Если хочешь завязать содержательный разговор, придумай что-нибудь поинтереснее! Много – не много, твое-то какое дело?!

Почти всегда отекшая по утрам, давно не обнимавшая мужчину, Аня грубо, как когда-то делал ее отец, плюхнула на тарелку с выцветшим по краям цветочным орнаментом свой неаппетитный завтрак, резко повернулась спиной к матери и полезла в ящик за таблетками.

– Раз, два-с, три-с… И чтобы при мне выпила!

– Хорошо-хорошо, выпью… Собирайся уже, а то опять впопыхах что-нибудь забудешь…

Самоварова достала из холодильника пачку обезжиренного, с ненавистной горчинкой творога и обреченно села напротив дочери, продолжая украдкой за ней наблюдать.

Еще каких-то пару лет назад ее дочь была чудо как хороша! От мужиков не было отбоя. Разрывался мобильный, Анна Игоревна кокетничала с трубкой, уходила вечерами, возвращалась под утро из кабаков да гостиниц, утомленная, с пустыми глазами, иногда – пьяная, иногда – счастливая.

И все – не то, не то пальто…

– Ну что ты на меня все поглядываешь? Не нравлюсь?

– Зачем ты так, Аня? Я просто задумалась…

Самое поганое, что через месяц-другой предчувствия Самоваровой сбывались: никто из них не оставил «где-то там» семью и никто никогда не возвращался.

Лет пять тому назад был у Ани один, из местных: рост – метр восемьдесят один, лицом похожий на молодого актера Рыбникова. Так присосался к дому, что, бывало, никакими намеками не выгонишь.

А дочь даже готовить научилась.

Возможно, и правда любил он Аню.

Но, как водится, с оглядкой, не забывая о своем удобстве.

И удобство это, после всех слов и обещаний, перетянуло его обратно к той, с которой долгие годы жил законным браком: не слишком красивой и совсем не образованной, зато понятной и удобной.

Самоварова, если бы ее прямо сейчас призвали на Страшный суд, не смогла бы честно ответить, кого, по ее мнению, дочери лучше терпеть: такого-разэтакого козла, с его враньем и перегаром, или мать, с плохо помытыми чашками, линяющими кошками, рецептами и пенсией.

В кастрюльке на плите вскипели бигуди.

После того как они повиснут тяжелыми гроздьями в дочкиных волосах, нужно отсчитать еще сорок минут, только тогда Варвара сможет наконец уйти из дома по своему сверхважному делу.

– Аня, возьми зонт!

– Отстань.

– Возьми, говорю.

– Зачем?

– Дождь будет.

– Кто сказал?

– Не помню… По радио передали…

– Мама, хватит! Лучше иди корми кошек! Достали уже, под ногами путаются!

– Ты можешь простудиться… Заболеешь.

– И что, помру, да?! Ничего, повеселишься у меня на похоронах!

Застучали сердитые каблучки, хлопнула входная дверь.

Никогда не ходившая в церковь Варвара Сергеевна перекрестила то место, где только что стояла дочь, протяжно выдохнула и шустро, будто пятнадцатилетняя девчонка, бросилась обратно на кухню.

Аня возводила на кошек напраслину: они ни у кого под ногами не путались. Кот Пресли, пятилетний американский керл, подарок Ларки Калининой, по утрам царственно возлежал посреди кухни в ожидании доброго слова и завтрака. Безродная красотка Капа исподволь изучала содержимое тарелок и чашек, поглядывая в окно за птицами и нервно дергая хвостом. Аня почему-то обзывала ее базарной хабалкой, а Варвара считала воплощенной женственностью: Капа всегда знала, чего хочет и как этого добиться. В данный момент она жадно лакала воду из стакана, приготовленного, чтобы запить таблетки.

– Минуточку подождите… Я вас порадую! – пообещала Самоварова и первым делом выкинула в помойку спрятанные под тарелкой таблетки.

Кошачья радость заключалась в отступлении от заведенного порядка: Варвара Сергеевна не стала греть кашу с рыбой – а они не очень-то и просили, им явно надоело правильно питаться – и насыпала в миски сухого кошачьего фастфуда, встреченного с большим энтузиазмом.

– Глупые вы кошки! – бросила на ходу Варвара и скрылась в ванной.

Пока кошки дружно хрустели кормом, Варвара Сергеевна наскоро умылась, надела хлопковое, в мелкий белый горох черное платье, причесалась, посмотрела в зеркало и подкрасила красивые полные губы яркой помадой.

Все.

Осталось найти зонт.

– Кошелек, ключи, зонт… Кошелек, ключи, зонт… – заглядывая во все углы, бубнила себе под нос Варвара Сергеевна.

Когда все необходимое было уже в руках, она, словно вдруг что-то вспомнив, стремительно направилась в свою комнату.

На дне изящного флакончика, дремавшего на полке в платяном шкафу, оставалось несколько капель цветочно-пудровой мечты.

– Пресли, брысь отсюда! И не надо так на меня смотреть! Тебе это не нравится, зато нравится мне! Имею я право, в конце-то концов?!

Пресли демонстративно чихнул прямо в цветочное облако, содрогнулся всей своей холеной шкуркой и, демонстрируя глубочайшую обиду, направился к подоконнику, на котором уже картинно разлеглась Капа. За стремление все и всегда делать напоказ Варвара ласково называла кота позером, а кошку – актриской.

– Ну все! Можете и дальше ломать комедию, мне пора! Хорошо хоть, ключи у меня еще не отобрали…

Варвара Сергеевна осторожно выскользнула за порог квартиры и, стараясь действовать как можно тише, дважды повернула ключ в замке.

– Доброе утро! – Со второго этажа медленно спускался сосед в мешковатом сером костюме с плотно затянутым на морщинистой шее галстуком.

Самоварова неохотно кивнула.

– Ну как там, Варвара Сергеевна, питомцы ваши?

– Спасибо, хорошо. – Самоварова вытащила было из сумочки кошелек, но не захотела при постороннем пересчитывать скудное содержимое и быстро убрала его в карман плаща.

– Здесь вчера мужик какой-то в подъездную дверь ломился, мол, корм привез для кошек. Я сразу понял, что к вам, к кому же еще. Якобы домофон у вас не работал и трубку вы не брали… Подозрительный тип! Вы уж извините, но в подъезд я его впускать не стал. Вам ли не знать, сколько сейчас жуликов развелось!

Самоваровой хотелось поскорее избавиться от соседа. Не сочтя нужным поддерживать разговор, она заторопилась к лестнице.

– Секундочку, постойте! – повысил голос сосед.

– Что, простите?

– Варвара Сергеевна! Если уж вы заказываете доставку, будьте добры, не создавайте соседям неудобств!

– М-да?.. Всего хорошего!

Никакого курьера она не ждала, и заказать что-либо по интернету у нее не было возможности: интернет в квартире давно уже существовал только на Анькином запароленном ноутбуке. Может, это Анька проявила нежданную заботу, а потом закрутилась и сама о том позабыла? Так на нее похоже!

Сосед посмотрел Самоваровой вслед, крутанул пальцем у виска.

– Говорят же: шизофреничка, ну что с нее возьмешь?

Варвара Сергеевна вышла из подъезда на старинный, оживленный в этот час проспект и так быстро, как только позволяли ноги, понеслась по адресу, который шепнул ей в трубку пару часов назад один хороший человек.

Благо это было неподалеку.

2

Невзрачная двухэтажная гостиница, выкрашенная в желтовато-коричневый цвет, с тяжелыми решетками на низких окнах и затейливыми, словно случайно кем-то передвинутыми с пешеходных улиц чугунными лавочками по обе стороны от входа, располагалась в небольшом, уже утопавшем в майской зелени дворике.

В данный момент в тихом уголке творилось нечто невообразимое: на крошечной гостиничной парковке стояли три машины полиции и «скорая помощь», а служащие отеля в некрасивой униформе, зеваки из окрестных домов и похожие на гончих псов полицейские возбужденно суетились, покрывая громкими возгласами и матом весь этот маленький тесный пятачок.

Лупоглазая и худосочная администратор отеля с усилием придерживала рукой входную дверь, через которую беспрерывно сновали люди.

Самоварова стала протискиваться в самую гущу массовки. На нее тут же повеяло валокордином, гастритным желудком, дешевой кожей форменных полицейских ремней, сигаретами и плохим кофе.

Никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Это позволило сразу же слиться с толпой в единый живой организм, чтобы уловить энергию, тонкий след которой вел наверх, в недра небольшого здания, где, судя по всему, развернулось основное действо.

Две смахивающие на проводниц поезда горничные с аляповатым, неуместным для дневного света макияжем, спешно затягиваясь, негромко переговаривались между собой.

– Богатая была… Она за все и платила…

– То ли кубинец, то ли мексиканец! – объяснял возрастной мужчина в льняном пиджаке своему собеседнику – долговязому парню с бумажным стаканчиком кофе в руке и дурацкой собачкой под мышкой.

– А если так, то кого-то из консульства должны были вызвать, – громко и скорее сам для себя заключил мужчина, поскольку парень, которому повизгивавшая собачонка явно доставляла физическое неудобство, только хмуро угукал в ответ. – Что-то не вижу я тут машин с дипломатическими номерами…

– Р-р-разойтись!!! – скомандовал в мегафон показавшийся в дверном проеме майор в туго натянутой на пивном животе форменной рубашке.

Самоварова прищурилась: этого усатого она не знала.

– Всем посторонним лицам просьба разойтись по домам! – упорствовал тот, хотя в ответ в толпе не образовалось ни малейшего движения.

Двое совсем юных полицейских, девушка и парень, волокли по асфальту парковочные буйки и, расставив их в две линии, с помощью липкой белой ленты выделили коридор до машины «скорой», которая, истерично завывая и с трудом маневрируя в толпе, пыталась ровно сдать назад.

Самоварова поняла, что опоздала.

Скоро начнут выносить, и проникнуть в здание у нее уже точно не получится.

Она достала из сумки потертый очечник и папку, надела очки, положила сверху папки чистый белый лист, зажала в пальцах шариковую ручку и, уверенно подвигав локтями, натоптала себе местечко возле машины «скорой».

Своего доброго друга она здесь пока не углядела.

Плохо. Очень плохо…

Без покровителя она рисковала быть выдворенной отсюда вместе с остальными зеваками. Варвара Сергеевна надеялась, что при помощи своего невозмутимого остренького личика и строгого серого плаща она сможет спасти ситуацию, ведь было дело – помогало. Но, оценив обстановку, она сообразила, что лучше прямо сейчас заручиться хоть каким-то союзником.

Обернувшись, Самоварова обнаружила, что за спиной у нее оказался тот самый возрастной эксперт по международным отношениям.

– Говорят, – доверительно шепнула ему Варвара Сергеевна, – если, конечно, я верно расслышала, этот иностранец – принц африканский…

Майор снова показался в дверях, стер со лба пот, устало выдохнул и свирепо прокричал в мегафон:

– Граждане! Не мешайте работать! Покиньте площадку!

– Не каждый день такое увидишь, – продолжала, не дождавшись никакой реакции, Варвара Сергеевна. – А может, чуть-чуть похулиганим?

– Хм! – наконец произнес «эксперт». – А я подумал, вы тоже при исполнении!

– Ну как сказать…Что, испугались?

– А чего мне бояться? – не понял собеседник, на всякий случай немного попятившись назад.

– Сейчас их вынесут… Если вы легонько меня подтолкнете, я, возможно, успею разглядеть, принц это какой или брешут…

– Господи помилуй! Надо же такое придумать! – не поддержал он ее порыва.

Ответить Самоварова не успела – из здания вывалила целая толпа полицейских. Зная, что народ не так просто разогнать, полицейские принялись, толкаясь спинами, оттеснять людей подальше от белой ленты.

Майору позвонили на мобильный.

– Да! – рявкнул он в трубку. – Так и есть, уже увозим!

– Ну же, не подкачайте! – сделав вид, будто они обо всем договорились, бросила через плечо Самоварова и, вжав голову в плечи, с сосредоточенным выражением лица принялась чертить на бумаге какие-то круги.

– Вы что же думаете… – начал за спиной мужчина, но договорить не успел: из дверей показались санитары с носилками. Оглушил своим мегафоном майор, полицейские потеснили толпу, отжимая ее назад. Вскоре носилки поравнялись с тем местом, где, едва удерживая равновесие, стояла Самоварова, которая уже нащупала ногой ступню соседа. Недолго думая, она что было силы воткнула в нее свой каблучок.

– Ептыть! – Мужчина рефлекторно двинул ей в спину кулаком, и она, теряя равновесие, упала грудью на белую, с пятнами крови, простыню, прикрывавшую чье-то крупное тело.

* * *

– Варвара Сергеевна, голубушка, что ты за шапито-то здесь устроила, а?!

Полковник Никитин, большой, сутулый, чем-то похожий на медвежонка коалу, раздувшегося до невероятных размеров, раздраженно топтался на одном месте. Взгляд его, мониторивший обстановку вокруг, время от времени тяжело опускался на Самоварову, сидевшую в кресле в маленьком вестибюле отеля.

Отделение полиции, которым командовал полковник, слыло в городе «интеллектуальным». Там всегда обходились без побоев, дешевых угроз и прочего беспредела. Не раз он уже нарывался на неприятности, которые неминуемо должны были привести к отстранению от занимаемой должности, но чья-то таинственная и сильная рука, уважающая истинный правопорядок, в последний момент его спасала, и даже самые серьезные недруги на какое-то время оставляли полковника в покое.

Самоварова, прикрыв рот рукой, все еще едва сдерживала рвотные позывы. Выбранный ею неизвестный «союзник» (будь он неладен!) толкнул ее в спину с такой силой, что вместо задуманного «рассмотреть поближе», она на несколько жутких секунд оказалась лежащей на трупе.

Пытаясь на что-то переключиться, Самоварова рассматривала ботинки полковника.

«Модель все та же, классическая… Добротные, но поношенные, себя не балует, а ей-то, поди, уже не одну шубу с тех пор купил!»

Лет пятнадцать тому назад почти такие его ботинки иногда стояли в коридоре ее квартиры, и у нее прыгало сердце от страха, что Аня, тогда студентка, может неожиданно нагрянуть домой.

– Варя, – понизив голос, окликнул ее полковник. – Ва-ря!

Никитин снова осмотрелся: в отеле стало потише, но он по-прежнему гудел, как разворошенный улей. По холлу быстро сновали полицейские, которые уже завершили все необходимые процедуры.

Он наклонился к ней совсем близко, и к его укоризненному взгляду примешалась искренняя жалость:

– Варя, милая, из-за тебя у меня могут быть серьезные неприятности, хоть это-то ты понимаешь?!

– Сереж, не прессуй меня! Я и так в себя прийти не могу!

– Черт подери… Варя, соберись наконец! Сама хрен знает во что вляпалась и меня еще так по-дурацки подставляешь!

– Вот интересно, перед кем?

Варвара снова вспомнила про нее, такую чужую и такую близкую, с которой однажды случайно столкнулась в коридоре отделения… Или не случайно… И еще вспомнился запах их дома, исходивший от его отутюженных рубашек.

– Ты вообще представляешь, что я не имею права тебя сюда пускать…

Собрав волю в кулак, Самоварова привстала.

– Так, Никитин, – заговорила она вполголоса, – ты зачем сейчас комедию ломаешь? Меня тут и так все знают… Ну или почти все.

– Я сообщил тебе, да, но можно же было и без этого представления обойтись! Еще мужика за собой какого-то чокнутого потянула! Он потом в раж вошел, к понятым полез с расспросами!

Самоварова нервно усмехнулась:

– Просто я ему сказала, что под простыней принц лежит, вот он и не сдержал любопытства!

– Он не только любопытства, судя по твоему полету, он еще и силы не сдержал! Хотя уж я-то знаю, как ты можешь достать человека. Варвара Сергеевна, может, хватит, а? Я все твои прихваты знаю наизусть! Лучше бы ты актрисой стала! Принц, ага. Латиноамериканский Казанова.

– Я не собиралась на него падать! Я просто хотела поближе рассмотреть… Мне надо было подышать с ним одним воздухом.

– За столько лет работы я до сих пор к трупакам не привыкну, а ты – «подышать одним воздухом»… Что же ты тогда и к бабе не полезла, ее же следом выносили?

– Сереж, ну прекрати ты… Меня только отпустило…

– Ладно, прости.

– И потом: баба вторична, ты же сам знаешь…

– Да неужели?

– Это же мир мужчин, по крайней мере вы сами так думаете. Видишь, у вас даже есть преимущество в том, кого первым вынесут с ложа любви. Ну что, может, пойдем на место?

Полковник вздохнул и жестом пропустил даму вперед, прикрывая ее хрупкую, уже немного сухонькую фигурку от своих коллег, словно заранее отгораживаясь от их докучливых вопросов.

Варвара Сергеевна чувствовала у себя за спиной его дыхание. Показалось, наверное, но в этом дыхании она как будто ощутила последние флюиды его былой силы и нежности.

* * *

У любви и у секса разный запах.

Чувство как будто извиняет естественное стремление плоти. Словно невидимые, плетущие кружево чувств существа сторожат где-то рядом и растворяют все неприглядное в многозначительных паузах, в долгих, прощающих наперед взглядах и, пропуская через кружево, очищают – до того воспоминания, где колотятся в неизбывном волнении сердца и связываются цепкими узелками беззащитные души.

Секс же, напротив, выставляет все напоказ.

Здесь пахло сексом.

Скорым, жадным, нечестным.

– Так, – буркнул Никитин, нажав на мобильном «отбой», – плохо дело, личность убитой только что установили.

– Проститутка? – оживилась Самоварова. – Или что-то в этом роде?

– Да хуже, еперный театр! Жена одного богатого чела. Не настолько известного, чтобы это попало на страницы желтой прессы, но… Как бы еще мешать не начал нам этот умник!

Через несколько минут после того, как полковник на свой страх и риск привел Самоварову на место преступления, группа умаявшихся полицейских наконец завершила свою работу.

Угрюмые ребятки пошелестели бумагами, защелкнули чемоданчики и, обдав подругу полковника вопросительно-безразличными взглядами, покинули помещение.

– Ну что ж, это не он…

Убедившись, что в номере, кроме них двоих, никого не осталось, Варвара Сергеевна попросила полковника закрыть дверь. Она присела в единственное в этой крошечной комнате кресло и прикрыла глаза.

– Варь, тебе все еще плохо? Зачем тогда пошла сюда?

– Уже лучше. Я просто думаю, – не открывая глаз, процедила Самоварова.

– Думает она… Елки-палки, Варя! Ты еще в транс здесь войди, как в «Битве экстрасенсов»!

– Друг мой, я уже несколько часов в трансе…

– Не я один это заметил… И почему ты так уверена, что это не он? Ты кого, мужа имеешь в виду?

– Разумеется!.. Этому человеку не было никакой нужды их убивать. Ему, скорее, все это было даже удобно.

– Почему же? – не сдержал усмешки полковник. – Валяй, Агата Кристи!

– Потому что я это вижу. И ты сам, Никитин, тоже это видишь.

– Ну да, ну да… Их даже для отвода глаз не обокрали. Ничего не пропало, шторы до конца не задернуты, и лишних отпечатков мы не найдем. Наслаждались скверным шампанским только покойники, а тот, кому все это не понравилось, ничего здесь не трогал.

– Или не трогала.

– Ты считаешь, что убийца – она?

– Уверена.

– Хм… Допустим…

Полковник брезгливо приподнял край одеяла и посмотрел на кровать так удивленно и задумчиво, будто вовсе не он провел здесь все утро. Преодолевая отвращение, присел на уголок.

– Варя, как ты это научилась делать?

– Что?

– Ну что… Ты еще два дня назад скинула мне эсэмэску: «Как случится – сигналь». Откуда ты могла знать?

– Сережа, – Самоварова открыла глаза и принялась разглядывать его руки, которые он неловко пытался приладить у себя на коленях, – Сережа, с тех пор как я… С тех пор как я решила, что буду одна, я изучаю только природу человеческих эмоций…

– Но не ты все всегда решаешь, Варь! Решает она! Дорешалась уже сама знаешь до чего! И… ты же дома сидишь.

– Нет. Я почти каждый день выхожу, когда дочь уходит на работу.

– Что, до сих пор не выпускает?

– Само собой.

У полковника были розоватые толстые пальцы с коротко остриженными ногтями. Все тридцать с лишним лет, что Варвара была с ним знакома, этими самыми руками он каждый день обнимал ее, ту женщину в пальто с лисьим воротником.

– И куда же ты ходишь?

– Гуляю по городу… Сижу в кафе, смотрю на людей. Сижу в соцсетях и постоянно изучаю.

– Что?

– То, что на самом деле движет людьми.

– Алчность, похоть, что еще может ими двигать?

– Ты не любишь людей, Никитин! Да не смотри ты так, я же не осуждаю… Я их тоже не особо люблю, только мне они до сих пор интересны. Учебников по моим наблюдениям никто, конечно, не напишет – просто потому, что это скорее ощущения, чем знания… Интуиция. Когда стоишь одной ногой в густом тумане и не знаешь, на какой ты части моста и как сюда попала, да и мост ли это, понимаешь, что только это главное – то, что недоказуемо. Я бы не стала сводить все это к простым определениям, все гораздо тоньше, Никитин…

– О как, мост… Про лес я слышал, хотя лично мне ближе поезд, – сощурился на нее полковник, и было неясно, ехидничает он или говорит на полном серьезе.

Видимо, он хотел добавить что-то еще, но вместо этого вдруг накрыл своей лапой хрупкую, с изумительно длинными пальцами руку Варвары Сергеевны.

«Пальчики-свирельки» – так он называл их, держа в своих могучих лапах и перецеловывая каждый…

В какую-то неверную секунду Самоваровой показалось – сейчас опять начнется.

Так было уже не раз: она гнала его в мыслях, обдавала холодом и молчанием на службе, но все начиналось по новой, их снова сводило, крутило, лихорадило… И все повторялось до тех пор, пока она не увидела ту, о которой знала всегда.

Но знать – одно, увидеть – другое.

Не то чтобы «на чужом несчастье счастья не построишь», нет… Просто ей стало невыносимо жаль Никитина, она не захотела перемалывать сильного, цельного мужика мучительными для него сомнениями.

– А знаешь, иногда мне жаль… – прервал молчание Никитин.

«Что ты не остался со мной, – мысленно закончила за него фразу Самоварова и тут же возразила: – И хорошо, что не остался! Сырников горячих у тебя бы по утрам не было, и полковника бы тебе не дали. Для тебя же все просто, здесь – убийство, там – сырники».

– …Что я не могу официально вернуть тебя на службу.

– Брось, Сереж… Ты и так делаешь многое. Ты делаешь для меня самое главное!

– Что?

– Подпитываешь мое любопытство… Сдохнуть мне не даешь, вот что!

Самоварова отдернула руку и стряхнула со лба налипшую прядь волос.

Минутное наваждение исчезло.

Да это же просто смешно!

Они оба гомерически смешны, всласть нахохотаться над ними беззубой прачке из странного сна.

Два изношенных, с кучей болячек, заточенных в свои вековые страхи тела.

Да, Никитин старше ее только на пару лет, может, он еще и пыжится иногда, но все равно: два инсульта и вся жизнь на износ.

Какой же у них странный возраст: с одним, самым главным – еще рано, с другим, самым главным – уже поздно.

В дверь сердито постучали.

– Сейчас! Я же просил оставить меня на десять минут с консультантом!

Никитин быстро встал, поправил китель и уже совершенно другим голосом отчеканил:

– Это мир женщин, Варя. Ты ошиблась. Сама сказала, что убийца не он, а она. Вот и ищи ее! Вставай, дорогая моя, нам давно пора на выход! А то я им и так черт знает что про тебя плету!

* * *

Когда Самоварова вышла из отеля, машины уже разъехались, да и народ разошелся, но над всей прилегающей к зданию территорией еще висело густое облако произошедшей беды.

И кто-то из местных пропустит сегодня вечернее шоу: есть реальная тема, которую можно обсудить с родными и соседями.

– Постойте!

Варвара Сергеевна обернулась.

Тот самый, пострадавший от ее каблучка мужчина (хотя кто тут на самом деле пострадал!) поднялся с лавочки и решительно направился к ней.

– Я что сказать-то хотел…

– Да?

Он как-то слишком внимательно, даже пристально ее разглядывал.

«Черт, может, узнал?!»

Пару раз в своей жизни она нарывалась в городе на людей, чьи дела когда-то вела.

Даже спустя годы они ее, конечно, узнавали.

Нет, они не подходили, только смотрели…

Но сколько яда было в этом взгляде!

Этого чудака она не знала, память-то у нее феноменальная, несмотря ни на что.

– Я вот ждал вас, хотел извиниться. Я удержать вас пытался, но вы так стремительно рухнули…

Полковник Никитин все еще оставался в здании отеля. Варваре Сергеевне померещилось, что он смотрел сейчас на нее из окна. Ничего не ответив незнакомцу, она прибавила шагу.

– Постойте! Да погодите вы две минуты!

Самоварова прошла через прохладную темную арку длинного жилого дома и вышла на залитый солнцем широкий проспект. Незнакомец, слегка прихрамывая, не отставал.

– Ну чего вы хотите?! – выдохнула Варвара Сергеевна. – Извинились – принято! Я тоже хотела извиниться, но вот передумала. Прощайте!

Здесь было оживленно, и она могла не опасаться того, что Никитин выйдет следом и снова увидит ее с этим чокнутым: полковника поджидала служебная машина, а машина проехать через арку не могла.

– Знаете, я… узнать хотел про принца. Вы, как я понял, все-таки должностное лицо…

– Не совсем.

От голода у Самоваровой уже урчало в животе. В полукилометре отсюда, в недорогом студенческом кафе был бесплатный доступ в интернет и водянистый кофейный напиток, а совсем близко, буквально в ста метрах, готовили прекрасный кофе, но дорого – ей не по карману.

– Интересная вы женщина! Подразнили, даже нанесли легкое увечье, а теперь делаете вид, что меня тут и не было!

Варвара Сергеевна все-таки притормозила и, всем своим видом демонстрируя, что делает большое одолжение, оглядела упорного незнакомца, будто в самом деле только что увидела. Начала, естественно, с ботинок. Ничего особенного, хотя и не из дешевых. А как не по-современному блестят! Подобные замашки встречаются только у военных. С учетом стрелки на брюках это педант и наверняка зануда. Рубашка, судя по воротничку, куплена не вчера, зато в приличном магазине. Ну и льняной пиджак – из той же серии. Холост: вряд ли с таким женщина уживется. Небось все всегда утюжит: и белье, и полотенца… Интересно, какой у него утюг?..

– Если есть что сказать по существу, то я вас слушаю! – казенным голосом брякнула Самоварова.

Как же ей хотелось поскорее от всех отделаться и побыть наедине со своими мыслями! И еще ей казалось, что она вся пропиталась запахами гостиничного номера, и от одной этой мысли ее мутило.

– Нечего мне сказать по существу. Сын с утра вышел с собакой, потом звонит, говорит, убили здесь ночью кого-то… У нас как раз окна выходят на этот отель… Не знаю, с чего меня туда понесло…

– Ясно. Если бы при вас убивали-резали, вы бы только на все замки заперлись, верно? А когда все уже случилось и полиция приехала, чего бы не посмотреть, – бросила через плечо Варвара Сергеевна.

– Ну зачем вы так? – обиделся мужчина. – Я, между прочим, пограничник бывший…

– М-да… По жизни или по армии?

– По армии.

– Угу… А работаете кем?

– Это не имеет отношения к существу дела.

– Приношу свои извинения за произошедшее, но я очень тороплюсь. В любом случае никакой новой информации вы от меня не получите. Если вам так удобнее, считайте, что я при исполнении!

– Да вы просто дура – к Фрейду не ходи! Сразу видно, что с людьми общаетесь только по необходимости и только в публичных местах!

Самоварова вспыхнула, отвернулась от грубияна и снова ускорила шаг. Она уже твердо решила идти в дорогое кафе. Да, она дура и есть, и на хорошую колбасу ей до пенсии уже не хватит, но ничего, здоровее будет. И Аньку не стоит подкармливать, без того жиреет как на дрожжах.

Варвара Сергеевна уже предвкушала вкус и аромат настоящего, хорошо сваренного кофе, и от удовольствия у нее закружилась голова. Осталось сделать выбор между тугим двойным эспрессо и жидковатым капучино, но зато со сливочной шапкой, посыпанной крошками настоящего горького шоколада.

И еще что-то надо съесть. Совсем немного, а то потом денег на хлеб с маслом не останется.

Пусть будет маленький эклер.

Шоколадный или ванильный? А может, с фисташковым кремом?

3

Утром Галина приняла для себя два окончательных решения.

Первое заключалось в том, что, несмотря на страхи матери и бабки (да что душой кривить – прежде всего на свои собственные!), она разведется.

Второе решение вытекало из первого: она больше никогда не ляжет в одну постель с мужем.

Он сидел сейчас напротив и со страдальческим выражением на красивом даже с похмелья лице вяло ковырял в тарелке комковатую кашу.

Это было невыносимо.

Поджав тонкие губы, Галина делала вид, будто в упор его не замечает. Быстро проглотив несколько ложек безвкусной каши, она встала и переместила в мойку только одну тарелку – свою. Не отрывая от нее умоляющего взгляда, он едва слышно испросил себе еще кофе.

Галина равнодушно пожала плечами и поставила перед ним фарфоровую – на белом фоне синие цветы – чашку, его любимую, единственную оставшуюся от давно разбитого сервиза, подаренного им на свадьбу.

Муж сделал неловкую попытку схватить ее за руку и уже приготовил для поцелуя, сложив их в трубочку, свои чувственные и всегда влажные губы.

Но Галина резко отдернула руку.

Кроме жалости и брезгливости, этот человек не вызывал в ней больше никаких эмоций, и на сей раз это была не игра.

Выходя из кухни, Галина все же бросила на него короткий, воспаленный взгляд.

Год назад она еще любила его, своего законного мужа и отца единственной дочери.

Пять лет назад она любила его безумно.

А пятнадцать лет назад, когда выходила замуж, она мечтала о том, чтобы красиво состариться рядом с этим человеком и как-то так устроить, чтобы взять и умереть с ним в один день.

Мать, в прошлом посредственная актриска одного известного театра, всегда называла его Родик.

И все остальные, включая мать Галины и бабку, называли его только так.

Только дочь называла Родиона папой.

Конечно, девочка любила его, но дети на то и дети, чтобы любить любых родителей.

Галину дочь любила гораздо сильнее, ведь это именно она придумывала для нее развлечения, именно она рисовала и клеила по ночам стенгазету в школу, лечила дочь от болезней, наряжалась плюшевым зайчиком на дни рождения, читала вслух добрые книги и годами оправдывала ее отца, пропахшего вином и до полудня храпевшего в спальне: «Устал наш папа на работе, ты только не шуми, доча!»

Пока Галина закрывала за собой входную дверь, ей внезапно пришла в голову мысль, что, если вечером проведать бабку, стащить у нее сильнодействующее снотворное и выпить всю пачку разом, со всем этим может быть покончено навсегда.

Вот так – красиво и драматично.

Почти что «умереть с ним в один день».

Зато она никогда уже не превратится в свою желчную мать или, чего похуже, в бабку, которая искренне верит, что ниточка настоящего жемчуга способна украсить дряблую шею одинокой старой черепахи.

Спускаясь в лифте, Галина уже сомневалась: и в школу на собрание просили подойти, и новые поступления в любимый интернет-бутик на днях обещали.

Она решила, что отпустит на время свой страшный порыв, а ближе к вечеру попробует определиться.

На улице хохотал апрель.

Вчерашние бесформенные угги уже пылились в прихожих, и худые, длинные, подкачанные и не очень, полноватые, приятных форм, с острыми и круглыми коленками, десятки, сотни, тысячи пар бесстыжих ножек выпорхнули на улицы, чтобы не сегодня завтра занять достойное место в красивых полированных машинах или, на крайний случай, – в недорогих кафешках, где кто-то непременно заплатит за съеденный их обладательницей размороженный ужин.

Галина давно платила за себя сама.

И за свою дочь.

А еще за мать и бабушку.

С мужем вопрос обстоял сложнее: формально Родя все еще числился директором заведения, в котором они оба работали, и выходит, что деньги она получала благодаря ему, но только платила за него тоже она.

У Галины были самые красивые ноги в этом городе.

Настоящие модельные ноги.

Только выгодно их представить она не умела. И покупала-то, казалось бы, все самое-самое, и шла на вечеринку как королева, вот только потом, разглядывая себя на фото, с досадой видела: куда там королева – обычная долговязая нескладеха…

Она всегда была самой высокой, и в школе, и в летнем лагере, и в балетном классе.

«На первый-второй рассчитайсь!»

И все внимание к ней, вечно первой в строю. Детская гадкая привычка сутулиться приросла к ней намертво, а после беременности, добавившей несколько лишних килограммов, еще заметнее портила некогда идеальную фигуру с профессионально вывернутыми стопами сорокового размера.

Нахальный молодой ветер закружил сухой, уцелевший с осени лист, прилепил Галине на кроссовки.

Все – неправда!

Вся жизнь – неправда.

Словно она просто отыграла свою роль в фильме про семью и счастье, а теперь ее поблагодарили и попросили покинуть съемочную площадку.

И в этом апреле ее уже нет…

Радостный, будоражащий, он пришел в этот город для других.

Например, для этой носатой, с некрасивыми ногами и в лабутенах, что, посверкивая маникюром со стразами, садится сейчас в машину, или для той дуры с плохо прокрашенными, наспех завитыми кудрями, что бежит к автобусной остановке, чему-то улыбаясь на ходу, или для тех гуттаперчевых «мочалок», с которыми Родик зажигал сегодня до пяти утра…

Скоро кто-то из них получит роль в пошлейшей оперетке с отвратительным названием «Мадмуазель Бутон», и будет литься рекой шампанское, и будут гоготать все эти колхозные, понаехавшие молодые бабы, словно смеясь над ней, успешной женщиной, матерью и женой, а заодно (и даже не подозревая об этом!) и над ее матерью и бабкой, разведенками, поднявшими детей без отцов.

Младшая сестра Галины, Ольга, пять лет назад окончила престижный вуз и теперь раскатывала по заграницам в поисках счастья.

Когда-то сестра была для нее самым близким человеком. Но после того как Галина встретила Родиона и стремительно вышла замуж, Ольга от нее отдалилась, а потом и вовсе уехала.

Сев в машину, Галина бросила взгляд на часы и повернула ключ в замке зажигания. С учетом успевших скопиться к этому часу пробок она уже заметно опаздывала.

Пунктуальная Галина не выносила нарушения порядка, особенно на службе, и раздражение уже переполняло ее до краев.

Припаркованная впереди машина прижалась к ней впритык, назад тоже сдавать было некуда: в нескольких сантиметрах от заднего бампера торчали два свежевыкрашенных железных столбика с цепью посредине.

Идиоты! Наставят ограничителей, причем незаконно, и руки не доходят что-то с этим сделать!

Как и у большинства женщин, у нее возникали сложности при парковке, и подобные ситуации ее выводили из себя. Выворачивая руль то вправо, то влево и одновременно пытаясь выскользнуть из ловушки, вскоре Галина услышала мерзкий скрежет. Выскочив из машины, она обнаружила, что наехала на эти чертовы столбики. Ядовитая зеленая краска оставила заметный след на ее белой, только вчера вымытой «Тойоте».

Все одно к одному!

По тротуару шла семья: папа, мама и малышка в легкой шапочке с огромными розовыми помпонами. Галина чуть было не попросила у них о помощи, тем более что у отца семейства было такое открытое и доброе лицо, но тут же почувствовала, что гордость не позволит ей принять ничьей помощи, ни даже сочувствия.

Слезы, не спросясь, застелили глаза, руки, вцепившись в руль, не давали сдвинуться с места, сухой язык прирос к нёбу.

«Ничего… Я сама, сама…»

Галина обернулась на счастливую семью, уплывавшую вдаль, отчаянно не понимая, как же ей жить дальше.

Выходит, ради доченьки она просто обязана продолжить свое существование рядом с предателем.

Нет, он предал не Любовь, ведь Любовь – это что-то абстрактное и сложно объяснимое…

Родик предал другое: ее заботливые руки у него на лбу, когда он валялся в больнице с зашитым после аппендицита брюхом; выложенные ею фотографии на страничке в соцсети, на каждой из которых они – образцово-показательная пара; ее преданность в работе и личной жизни; ее счастливый смех под бой новогодних курантов и… давно остывшие блюда на плите, не потраченные на себя ее собственные деньги, не купленные и не подаренные им цветы…

Мать на днях сказала: «Потерпи, куда тебе метаться? Он говно, я это тебе всегда говорила – но все они таковы!»

Бабуля же прямо спросила, сколько она зарабатывает, и уточнила, будет ли у нее возможность после развода остаться бухгалтером в клубе.

Да, бабуля…

Будучи хореографом, она в начале девяностых держала точку китайского ширпотреба на большой крытой толкучке: жить-то как-то надо было…

А маман так и продолжала служить за копейки в своем скучнейшем институте статистики, с оскорбленным видом принимая бабушкины подачки на платья, сласти и дополнительное образование для девочек.

Мать часто упрекала Галину в том, что она унаследовала бабкин характер: до тошноты прямой и честный, не терпящий неопределенности.

Но где же ее честность, где?!

Уже год, как она точно знала, что живет во лжи.

Уже несколько лет, как она догадывалась об этом.

И продолжала обманываться и обманывать окружающих, а те лишь потворствовали этой лжи и двулично донимали своими приторными тостами: «За образцовую семью!»

Если бы Родион хотя бы имел достаточно ума, чтобы скрывать свои пороки!

Так и протянули бы еще лет десять-двадцать, а то и до красивой старости бы весь этот паровоз дотащили…

Так нет!

Он, гнида эгоистичная, даже не удосуживался прятать от нее свои грешки…

* * *

Ночной клуб, где работали Галина и ее муж, когда-то стремился составить конкуренцию знаменитому на весь город «Казанове», однако владельцы, которых Галина никогда не видела, а только знала по именам-отчествам, решили поступить иначе.

Клуб занял другую нишу: неплохого заведения для мужчин среднего класса, с оперетками, в пять раз завышенными ценами на еду и алкоголь и полуголыми девками со всех концов бывшего Союза.

Галина занималась официальной бухгалтерией клуба, настоящего же бухгалтера, полного, похожего на раздутую жабу, с пигментными пятнами на руках, водянистыми «базедочными» глазами и с такой дикцией, будто он только что закусил, но не проглотил, за пять лет работы Галина видела лишь несколько раз.

Соломон Аркадьевич, всем своим видом демонстрируя глубочайшее к ней уважение, иногда заходил в ее кабинет, чтобы изучить годовые отчеты.

Родя знал про истинное положение дел клуба куда больше, чем Галина, но, бывало, разоткровенничавшись, сам себя обрывал, приговаривая: «Меньше будешь знать – лучше будешь спать!»

Галина же, с ее трезвым, практичным умом, понимала: добром это не кончится, ведь возможность до отказа набивать холодильник, регулярно менять престижные марки автомобилей и многое-многое другое им с мужем давалась только благодаря чужим порокам.

Как это часто бывает, когда честные люди привыкают к хорошим деньгам, она быстро предложила своей совести заткнуться.

Мать и бабку от этого знания она оберегала как могла: работаем, мол, в клубе, с артистами, а там всяко бывает… Потому и допоздна. Потому и выпивает Родька, что не может не выпить – это же его работа.

Как давно алчный дьявол пожрал практически все?

И остался у них в доме один похмельный, воспаленный нерв.

В ее теперь уже редких слияниях с мужем не было и намека на былую нежность, только привычка, только повинность.

Сегодня, проснувшись одна в супружеской спальне (когда Родя, как блудливая собака, приходил под утро, он падал одетым на диван в гостиной), она вдруг подумала о том, что забыла, как пахнет мимоза.

И близкие слезы тут же навернулись на глаза.

Многие, может, думают, что на Восьмое марта она завалена цветами (еще бы, такой импозантный муж, который постит такие пронзительные цитаты на своей страничке в соцсети!), а она, проходя мимо цветочных магазинчиков, фотографировала ничейные букеты, чтобы повесить эти фото на свою страничку в соцсеть…

Да, через три дня после праздника он, лишь для вида виноватый, глядя на нее злыми, пустыми глазами, подарил ей туфли, которые она сама себе купила, то есть просто вернул ей деньги за эту покупку – с таким видом, будто отдал последнее.

Невозможно! Не-воз-можно больше!

Назад хода нет…

Пускай уматывает к своей мамашке, к бабам, к черту лысому, куда угодно!

Галина толкнула перед собой тяжеленную дверь.

В холле клуба (несмотря на то что после ночных гостей к ее приходу на службу уборка должна была быть давно завершена) всегда витал специфический запах.

Это была смесь мужского и женского парфюма, пота, табака, алкоголя, жирной и вредной еды и еще чего-то гадкого, интимного.

И этим же пах ее муж.

Он пах ее несчастьем.

А щечки их двенадцатилетней дочери все еще пахли чистотой.

В клубе Галина старалась ни с кем особо не общаться.

Приходила, перебрасывалась парочкой дежурных фраз с охраной и уборщицами и закрывалась у себя в кабинетике, лишь бы не видеть ненавистные павлиньи пачки танцовщиц, которые таджики чуть ли не каждый божий день таскали по коридорам из химчистки и обратно.

Галина не думала, она знала, что лучше всех этих девок.

Лучше по всем параметрам, и тем более как танцовщица, имевшая за плечами настоящее балетное образование.

Но от этих мыслей ей становилось еще больнее, и еще больше росло в ней негодование в адрес матери и бабки, которые (такие умные!) проглядели подлую сущность Родиона, не смогли ее, восемнадцатилетнюю дурочку, уберечь от этого гнилого человека.

Галина включила комп, зашла в программу и попыталась сосредоточиться на цифрах, еще вчера привычных и понятных, а сейчас совершенно бессмысленных.

Профессия бухгалтера прилипла к ней почти случайно. Работу свою она никогда не любила, а эта нелюбовь порождала в ней чувство вины – и маниакальное стремление держать дела в порядке.

Галину ценили.

Галину уважали.

И даже те, на кого работал Соломон Аркадьевич, никогда не имели к ней вопросов.

Зато совсем скоро она сама задаст им один вопрос, по поводу Родиона.

А что?

Подло, да?!

Нет, не подло. Она все уже решила, и теперь ей необходимо просто выжить. Она обязана обеспечивать дочь, поддерживать мать и бабку, а для морали здесь места нет.

В любимую соцсеть пришло сообщение.

Разуваев, бывший одноклассник, организовывал встречу выпускников.

«Галчонок, как ты? Отказ не принимается! Почти всех удалось раскачать. В следующую субботу в шесть в наших «Трех пескарях» – прикинь, они еще живы! Взнос пять тысяч. Если что – набери меня».

И куча скобочек-смайликов после каждого предложения.

Детский сад, ей-богу!

Ох, Разуваев…

Худой, как Кощей, дерзкий, с изящным скульптурным профилем, к тому же выходец из дипломатической семьи.

И ведь ничего у них толком не получилось…

Галина закрыла программу (тупо пялиться в цифры было сейчас бесполезно) и откинулась на спинку кресла.

Почему же у них с Максом тогда не сложилось?

Наверное, потому, что он хотел не только с ней, он вообще хотел, этот семнадцатилетний жеребец, тайком от отца катавший всех желающих на темно-синем спортивном «Мерседесе». Они пили гадкую дешевую водку, курили такие же гадкие, от которых долго першило в горле, сигареты, но от Разуваева, единственного из парней, пахло дорогим папиным одеколоном и вообще – другой жизнью!

Он ей более чем нравился, и она мечтала о том, как все у них красиво сложится, мечтала, что он наконец-то начнет за ней по-настоящему ухаживать, что будут поцелуи в кустах сирени, долгие многозначительные взгляды на зависть подругам, а может, и маленькие подарки, привезенные его отцом из-за границы, но… «Депеш мод» на всю катушку (проверка нервов у жильцов дипломатического дома), идеально чистая огромная лоджия с одинокой банкой в углу, где плескались в воде груды бычков, заграничная салями в холодильнике, разведенный спирт из тончайших фарфоровых чашек, и всегда рядом – толпа его прихлебателей.

Незадолго до выпускного он переспал с ее подругой.

И та, с утра пораньше (еще не было звонка на первый урок), сидя на подоконнике женского туалета и умело затягиваясь украденным из дома Разуваевых «Мальборо», не скупясь, выдала заинтересованным одноклассницам все пикантные подробности.

«Какая же ты гадина!» – подумала тогда Галина.

Судя по циничным смешкам, которыми она сопровождала свой рассказ, подруга имела достаточный опыт в этом деле.

У Галины же опыта не было.

Конечно, она врала одноклассницам, что и в ее жизни происходит нечто весьма и весьма интересное, придумывала несуществующих ухажеров, курила, чтобы быть как все, и тайком писала стихи, которые посвящала Разуваеву, а точнее – его долгожданному прозрению.

…Года три назад она случайно его встретила в нарядном торговом комплексе в центре города.

Морщины посекли лицо. Хорошего качества пальто явно пережило уже не одну зиму.

Он был искренне рад встрече, восклицал до неприличия громко, обнимал и целовал ее почти беспрерывно, и как-то незаметно они переместились в кафе на крышу здания.

Перебивая друг друга, они перескакивали с темы на тему, и разговор у них как будто не прекращался ни на минуту, но Галина сразу почувствовала в этом что-то неестественное.

Украдкой она поглядывала на часы: ей следовало еще забежать в гастроном и приготовить ужин. Каждый вечер, как бы ни была занята на работе, Галина стремилась чем-то побаловать своих: никаких полуфабрикатов, никакой разогретой вчерашней еды.

Но как все это объяснить Максу Разуваеву?

К моменту этой встречи он уже лишился самых громких своих аккордов, но все еще гремел, будоражил, держа в тонкокожей руке Галинину руку, и при этом присвистывал вслед фигуристой официантке.

В какой-то момент, сидя с ним за столиком под стеклянным куполом, она заметила другие часы, под крышей здания напротив: большие, круглые, надменные.

Тик-тик, ходики, улетели годики.

Между ней и Разуваевым, таким своим, таким веселым парнем из юности, была пропасть.

У нее были институт, Родя, дочка, работа, мать с бабкой, иногда, как яркие вспышки, новые страны и города, бесконечные детские сопли, бессонные, пропахшие перегаром ночи.

А что было у него?

Она не знала…

Но в тот вечер ее это не интересовало, ведь она торопилась домой, укоряя себя за опрометчивое согласие попить кофейку в модном дорогом кафе.

В заведение, будто яхты в порт, поминутно заходили длинноногие развязные девицы, и Макс, как и много лет назад, предавал ее, с неприкрытым интересом разглядывая входящих, разменивая ее внимание на что-то сиюминутное…

…Галина решила забить на отчеты и снова зашла в соцсеть, на страничку к Разуваеву.

Семейное положение – «все сложно».

Ну, это понятно…

Он рассказывал ей тогда, что одна, особо настойчивая, родила от него, но в ЗАГС он с ней не ходил и долго они не прожили, хотя ребенка он признал и помогал, чем мог.

Ну ладно, что дальше?

Из интересов – футбол да пара ссылок на «самые крутые женские попы мира».

Ясно.

Галина вернулась на свою страницу.

Ей стало невыносимо тоскливо.

Она ощутила себя так, будто оказалась в замкнутом круге, из которого нет выхода. И ее заштормило. Качнет вправо – там Родик, гад ползучий, вечно шмыгающий раздраженным от пьянства и курева носом, подолгу занимающий толчок, двуличный, лживый, у всех назанимавший, на людях – денди, а дома – хам трамвайный.

Качнет вперед – там суровые хозяева клуба и Соломона Аркадьевича с холодными стальными глазами и, должно быть, роскошными (а главное – умными) бабами, которые никогда не станут пачкать свои задницы о дешевый велюр этого пошлого заведения.

Качнет влево – там Разуваев, вечный мальчик, изрядно потрепанный жизнью, с брошенным им ребенком от женщины, которая, как многие до нее и после нее, села не на тот поезд.

Ну, куда еще качнуться?

Благородные, воспитанные и бедные интеллигентишки? Дневные представления бюджетного театра по субботам и три гвоздички в день рождения?

А водилы, а тренера фитнесс-клубов? У них там что, «шашлычок под коньячок»?..

Но что же нужно ей? Теперь, к тридцати с тяжеленным хвостиком.

Ничего нового – чтобы любил.

Уважал.

Ценил.

Да нет, это все общие слова…

Галина вдруг почувствовала, что где-то, в самой глубине, словно кто-то отдирает тонкий, маленький, но крепко приросший к ее нутру лоскуток, за которым скрывается правда.

Она зажмурилась и… не позволила.

То, что за ним скрывалось, не имело ничего общего с реалиями ее жизни.

* * *

К концу рабочего дня жизнь Галины окрасилась в совершенно иные тона.

Во-первых, позвонил Родя.

Ей совсем не хотелось слышать этот вкрадчивый лживый голос, и несколько раз она сбрасывала его звонки, но потом вдруг всколыхнулась: «А если что-то с дочкой?» – и ответила мужу.

Муж сообщил ей три вещи.

Начал, само собой, с повинной.

Сказал, что чувствует себя совершенно подавленным и просит прощения за то, что в очередной раз имел глупость так сильно ее расстроить. Затем уточнил, что прямо сейчас пьет с горя «Шприц-апероль» в «Жан-Жаке» с господином Курочкиным из налоговой (ну этот-то алкаш и кобель известный!), а третий, последний месседж, он озвучил нарочито спокойным голосом.

Родя сказал, что уходит из клуба.

О причине, которую назвал по телефону (старый друг предложил место управленца в каком-то туманном, но верном, с его слов, проекте), не было смысла думать, поскольку она точно знала, что он врет.

Наиболее же вероятная причина заключалась в том, что его просто попросили уйти. Ну не полные же дураки хозяева этого вертепа!

Сколько ему еще можно здесь пить, жрать и потреблять на халяву танцовщиц? Оперетки, которые он ставил в качестве художественного руководителя, безвкусны даже для такого заведения. Тем более что Родик всегда подворовывал, не по-крупному, но все же… Закупал костюмы для девочек по одной цене, а Галине приходилось оформлять покупку по другой. Ну и еще кое-что, по мелочи…

Но при чем здесь она?!

Правильно, совершенно ни при чем! Ей приносили накладные, она их проверяла, цена в них соответствовала среднерыночной, а уж почем он сторговывал эту дрянь на самом деле, откуда она могла знать?

У нее самой была приличная зарплата, а в банках – куча кредитов, потому что с таким мужем ей все равно никогда не хватало.

У Галины от этой новости словно камень с души свалился. Теперь уже не было необходимости звонить Соломону Аркадьевичу, стучать на Родю.

Теперь ее главной задачей было – остаться в клубе во что бы то ни стало, пока она не выстрадает себе в этом адском городе местечко почище.

На радостях она набрала Разуваева.

– Га-а-аля, моя девочка! Здравству-уй, радость!

– Привет-привет!

– Ты не поверишь, когда узнаешь, чем я сейчас занимаюсь!

В этом был весь Разуваев: он отреагировал на звонок так, словно они только вчера расстались.

«Какой же он легкий, приятный парень, а что там у него на дне – какое мне до этого дело!»

Настроение Галины стремительно улучшилось, и она позволила себе нырнуть в эту волну.

– И что же, дорогой? Что ты делаешь?

– Изучаю десятку самых сексуальных ароматов! Один из них, например, пахнет – нет, ты прикинь, – буквально пахнет мокрым мужчиной и мокрой женщиной! Здесь так и написано! Галя, милая, надеюсь, я не оскорбил твои благочестивые ушки?

– И где же это у нас написано? – сделала она вид, будто не расслышала.

– Галочка, в интернете!

– Макс, интернет большой, а поконкретней?

– И интернет большой, и ты у нас, Галка, большая!

Эту колкость она пропустила мимо ушей. Если бы так сказал муж – тарелкой бы ему в лоб запустила, а Разуваеву можно, ведь от одного его голоса с десяток ее лет тотчас убежали прочь!

– Галь, ну не важно, в общем… А хочешь, подарю тебе на день рождения «Саломею»? Этот аромат посвящен той самой Саломее, что за свой танец попросила голову Иоанна Крестителя.

– О как! А давай, подари! Ждать-то недолго осталось!

Но Разуваев, очаровательный пустобрех, тут же съехал с темы и переключился на подробности предстоящей встречи выпускников.

Минут через десять Галина уже ощущала себя на восемнадцать (тем более что Разуваев раскритиковал внешний вид практически всех бывших одноклассниц, повстречавшихся ему за то время, что они не виделись).

В конце сумбурной беседы она раза четыре сказала ему «целую».

Нажав отбой, Галина, на какие-то секунды, представила себе, как когда-то она это делала в юности, их двоих, голых и жадных, в одной постели. Прикрыла глаза, сладострастно повела плечами, но быстро встряхнулась: нет, это уже невозможно, между теми и этими фантазиями – почти два десятка лет… Ну да, тогда она сама сглупила, прикрывалась, дура, хорошим воспитанием, а сейчас и тело уже не то, и в мыслях – одни проблемы.

И все же ей очень хотелось пойти на эту встречу!

Самооценку свою за счет тех, кому в жизни меньше повезло, поднять и с Максом повидаться.

Зачем? Да просто чтобы было!

Сколько уже лет она как сжатая пружина, живет одними подсчетами: хватит ли денег, успеет ли дочка в школу, дадут ли матери в поликлинике бесплатный рецепт, повысят ли цены на электричество и не разорится ли банк-кредитор?

Летят дни и годы, народ вокруг напивается, без стеснения предается блуду, тратит в экстазе все до копеечки на лучшие шмотки и развлечения, а Галина все думает.

Думает и стареет.

Бесконечно думает о том, о чем пристало думать мужику: что отцу ее, будь он неладен, что мужу, сорняку пустому, да будь проклят!

А ниточка настоящего жемчуга на дряблой бабкиной шее – это что, награда в конце пути?

Да, ее жизненный опыт шептал ей, что Разуваев не лучше остальных, но свой праздник души он готов сейчас разделить именно с ней!

А ей-то, самодостаточной, не старой еще женщине, что теперь может быть нужно от мужика?

Да чтобы хохот до жара в груди, чтобы вино по столу и мимо, чтобы руки жадные на спине и, самое главное, – чтобы получилось хоть раз забыться и не думать, не ду-у-у-мать, черт их всех подери!

Ладно.

Соломону Аркадьевичу по-любому придется позвонить, пора по налогам отчет сдавать. Вот и будет у нее возможность поплакаться, чтобы свое место в клубе сохранить.

Гораздо сложнее было сделать так, чтобы Родя как можно скорее съехал с ее квартиры. Может, чем черт не шутит, какая-нибудь из многочисленных девок приютит его у себя на съемной хате?..

Дочери она сама все объяснит.

Галина расправила затекшее тело, подняла длинную ногу, потянула носочек ступни и поиграла пальчиками.

Получилось красиво, маняще.

Не поедет она к бабке за снотворным, а пойдет в торговый центр покупать красивое платье.

Да здравствует кредитная карта!

* * *

Дымчато-серый апрель, еще без солнца, но с таким ощущением неба, будто солнце на нем давно уже есть, просто, робея перед неизбежной дикостью мая, оно решило ненадолго спрятаться, заставил Галину бежать по улице, на встречу с новым платьем и новой жизнью.

Утреннее решение во что бы то ни стало развестись с мужем к вечеру только укрепилось.

«И что же так резко поменялось?» – спрашивала себя Галина, перепрыгивая, как школьница, через лужи.

Страх отползал, вот что.

А вместе с ним и сомнения.

Сегодня же вечером она придет домой и вытащит из-под кровати этот гадкий сундук, в котором живет ее страх. Сундук с тряпьем, таким привычным, таким уютным, но поднеси ближе – одни дыры да тлен.

Разговор с Разуваевым и новость о том, что Родион уходит из клуба, позволили ей снова ощутить себя цельной, юной и дерзкой.

Как когда-то, слушая только свое неискушенное сердце, она бросилась в этот брак, так и сейчас, восстановив себя, она просто избавится от него.

Работая вместе с мужем, Галина всегда боялась за них двоих, потому что знала: рано или поздно нечистоплотность этого подонка вскроется, назреет конфликт, и ее выкинут на улицу вместе с этим идиотом, которому на все наплевать, кроме собственных сиюминутных желаний.

Нет-нет, она будет вести себя как мудрая мама и не станет настраивать против него дочь.

Если Родька захочет – пусть появляется по выходным.

Может, в зоопарк с ней пойдет…

А она предложит ему взять на себя кредит за их недостроенную квартиру, а ежели он начнет артачиться, прямиком ему скажет, что клубом владеют серьезные люди, а такие люди не любят, когда их обворовывают, пусть и в мелочах.

4

Варвара Сергеевна проснулась.

Часы показывали начало десятого.

По выработанной годами привычке она всегда просыпалась не позднее восьми. Но после вчерашнего богатого на события дня долго не могла заснуть и в глубокий, без сновидений, сон провалилась только под утро.

– Пресли, подъем!

Обладатель шоколадной шкурки лениво потянулся в изножье кровати и вопросительно уставился на хозяйку: похоже, он был не прочь поспать еще. Нетерпеливая Капа, с ночи поджидая какой-нибудь движухи, ловко приоткрыла дверь в комнату и сидела теперь на пороге.

С кухни доносились обрывки телефонного разговора.

Прежде чем туда зайти, Варвара Сергеевна остановилась в коридоре и прислушалась.

– Да спит она, сейчас будить буду. Таблеточки пьет, я каждый день проверяю! Надеюсь, если и в этом марте обошлось, нам уже можно не беспокоиться. Устойчивая ремиссия, да… Спасибо, Лариса Евгеньевна, что не забываете!

Самоварова пожала плечами и подмигнула Пресли, прилипшему к ее ногам:

– Доказывать что-то совершенно бессмысленно… И что нам остается? Верно, дружочек, только хитрить!

– Мама, ты выходила вчера из квартиры? – пытаясь говорить строгим голосом, обратилась к ней дочь. – Нет, я не к тому, чтобы ты совсем не гуляла, просто не забывай ставить меня в известность!

– Ну… выходила, да. В пекарню выбегала, булочку захотелось, с кремом заварным.

– М-да… А мне почему не купила?

– Так на диете ты, сама сказала, не помнишь?

– Я-то все прекрасно помню! Садись, ешь, таблетки при мне выпьешь, хорошо?

– Погоди, я сначала кошек покормлю.

Жадная до еды Капа в считаные секунды опустошила миску, Пресли же всегда приходилось уговаривать. Пройдя за хозяйкой на кухню, он тут же запрыгнул на холодильник и теперь внимательно наблюдал оттуда за Анькой, словно ожидая очередного действия в нескончаемой пьесе.

– Нет уж, друг! Слезай оттуда! Даю тебе ровно минуту на размышление. Если сейчас же не спрыгнешь – отдаю твою порцию Капе. И я не шучу!

– Мам, да прекрати ты его уламывать, сядь и сама поешь!

Сегодня дочь неожиданно расщедрилась и приготовила жутковатый на вид завтрак: толстенные бутерброды – яйцо и консервированный тунец. Справедливости ради надо отметить, что Самоварова даже на такое была не способна. Пушистых прихвостней накормить – святое дело, ведь эти спиногрызы сами кашеварить вряд ли научатся. Сама же Варвара Сергеевна относилась к еде более чем равнодушно, пока работала – закидывала ее в себя исключительно из-за физиологической потребности организма и, как смеялся Никитин, питалась главным образом кофе да сигаретами. Правда, иногда ей очень хотелось съесть какую-нибудь затейливую сладость, из тех, что продавались в дорогих кондитерских, но подобную роскошь она позволяла себе нечасто.

– Ну как?

– Вкусно, – с трудом проглотила кусок Самоварова.

Такой ломоть был бы в самый раз голодному студенту в походе. Откуда же в ней столько грубости? Самоварова вздохнула, украдкой косясь на дочь.

Под прицелом хищных Капиных глаз Пресли нарочито медленно, словно издеваясь, поедал из миски утреннюю порцию каши.

Дочь подлила себе жидковатого кофейного напитка и подтолкнула по направлению к матери сахарницу и молочник.

– Давай, мам, жуй веселей! А то я твою порцию тоже Капе отдам!

– Ань, я до районной поликлиники сегодня прогуляюсь.

– Это еще зачем? – напряглась Анька.

– Да зуб ночью спать не давал, – не поведя бровью, сочинила Самоварова.

– А… Сливок тогда купи, эти последние. И не туси там долго, а то опять твои нассут куда не надо!

Захлопал холодильник, вскипели бигуди, по телевизору начался очередной идиотский детективный сериал, который дочь упорно включала для нее каждое утро.

От Никитина пришло сообщение: «Набери, как сможешь».

Когда через сорок минут Анька ушла, Варвара Сергеевна наконец-то сварила себе хорошего, крепкого кофе, который дочь ей пить запрещала (давление!), и удобно устроилась в своей комнате в придвинутом к окну кресле.

Она закурила и набрала полковника.

– Запишешь или запомнишь?

– Обижаешь…

– Ну смотри… Мигель Мендес, 33 года, наполовину кубинец, с двенадцати лет живет в России, работает танцором. Около трех лет назад стал сожительствовать с некой Галиной Н. Она бухгалтер, имеет дочь от предыдущего брака и годовалого ребенка от этого Мигеля.

– Принято. Про женщину что?

– Валентина Шац. Замужем за топ-менеджером крупной фармацевтической компании, то есть была замужем… Как они это любят, хозяйка салона красоты в центре города. Пятьдесят один год, бабушка по первому ребенку.

– Ух ты! Умеют же жить! Тьфу ты, с языка слетело…

– Да ладно… Горничных и охрану по третьему кругу опросили – никаких зацепок. Охранник тот еще, одно название, фактически консьерж ночной смены, вялый совсем. Выходил, говорит, за ночь пару раз за сигаретами и газировкой. Одним словом, кто угодно мог пройти.

– Ясно. Пойду в Сеть засяду, покопаюсь.

– А что, твоя так и не подключает интернет?

– Нет. Ладно, до связи.

– Пока, голубушка. Звони сама!

Варвара Сергеевна раздавила в пепельнице окурок и наскоро занялась кормежкой голубей, для которых у нее был заранее припасен пакетик с хлебными крошками.

Зная, что в доме кошки, прикормленные голуби не осмеливались подлетать прямо к окну и теснились на козырьке подъезда.

Пресли и Капа тут же запрыгнули на подоконник, прильнули к рукам хозяйки и, осторожно высунув мордочки наружу, стали внимательно наблюдать, как стая грязных птиц пытается поймать клювами хлебный снегопад.

На плутовских кошачьих мордах застыло высокомерное выражение.

– Все, финита ля комедия! – и Варвара Сергеевна захлопнула окно.

Через час ей следовало быть в районной поликлинике, на приеме у психиатра.

* * *

– Проходите, не стойте в дверях!

Районный психиатр Валерий Павлович И. пытался, не вставая с кресла, собрать что-то, рассыпанное по полу.

– Добрый день!

– Добрый! – отозвалась из-под стола его неестественно выгнутая спина в белом халате.

«Что у него там, бисер?» – усмехнулась Самоварова, вспомнив Ларису Евгеньевну, милейшую пятидесятилетнюю брюнетку из ведомственной поликлиники, являвшую собой наглядный пример как минимум парочки симптомов тех заболеваний, которые она с воодушевлением диагностировала у пациентов.

Варвара Сергеевна осмотрелась: белые пластмассовые жалюзи на окне, одинокий кактус на чистом подоконнике, глухой шкафчик в углу, стол с допотопным компьютером и жидкой кучкой бумаг. Пахло тоской.

Она прошла к столу и нерешительно присела на краешек свободного кресла.

– Я вас слушаю. – Из-под стола вынырнула седая, коротко стриженная голова, расправились плечи, из-под врачебного халата полыхнул бордовым галстук и… Самоварова потеряла дар речи.

В левой горсти психиатр, вчерашний пострадавший от ее каблучка мужчина, держал собранные с пола сигареты, половина которых была сломана пополам.

Он быстро сунул в ящик стола сигареты, удивленно глянул на нее сквозь очки и тут же полез в компьютер.

– Курить пытаюсь бросить таким оригинальным способом, – пытаясь скрыть то ли смущение, то ли раздражение, скороговоркой произнес он. – Если интересно, расскажу. Варвара Сергеевна, да? А я ведь не сомневался, что мы еще встретимся, просто не предполагал, что здесь.

– О боже… Какое дурацкое совпадение! Знаете, я лучше пойду перезапишусь к вашему коллеге.

– Ну зачем так? Кстати, очень рад вас видеть! Вы все-таки расскажите, с чем пришли. Раз пришли, значит, вас что-то беспокоит?

Он явно нервничал.

«Какая прелесть!»

– Беспокоит… Если честно, я вчера даже думала про вас, точнее, не про вас, а про эту мерзейшую ситуацию, и под конец уже и не знала, плакать мне или смеяться.

– Вы пережили стресс… Вы об этом хотите поговорить? Или про убитых? Но я их не знал…

– Хватит вам ваньку-то валять! А то вы не знаете, что, если следствию было бы необходимо что-то уточнить у вас про убитых, которых, верю, вы не знали, вас бы вызвали в отделение. Глупо как получилось… Пойду я. Хорошего дня!

Варвара Сергеевна привстала.

– Варвара Сергеевна, сядьте! Вчера, насколько я понял, вы были при исполнении своих служебных обязанностей, а сегодня при исполнении я! Итак, я вас слушаю. Что беспокоит?

– Уже ничего.

Валерий Павлович вздохнул, поправил очки и уставился на нее в упор. У него были красивые пытливые глаза и взгляд человека, измученного бессонницей.

– Знаете, сколько раз за неделю я это слышу? Обзавидоваться можно хоть хирургу, хоть гинекологу! К любому другому специалисту если пациент придет, будь он немой – там ничего не скроешь, все понятно… А мне клещами тянуть приходится. Вы сами подумайте, человеку нужна помощь, а он мне врет! Пока сюда идет, обдумывает, как и в чем соврать, а как до этого кресла доходит, представляете, тут же и выздоравливает! Петляет, путается, лукавит, а я при этом еще должен постараться ему не навредить! Единицы говорят правду. Уважают мое и свое время. Но такие – большое исключение.

Самоварова вяло усмехнулась.

Как все это знакомо! Особенно про единиц, говоривших ей правду.

– Клещами, говорите… А почему вы считаете, что, сидя в этом своем кресле и думая сейчас на самом деле о том, бросать или не бросать вам курить, вы способны понять, что чувствую, например, я? На каком основании вы и ваши коллеги делаете свои назначения, выдаете беленькие или желтенькие круглые билетики в царство засохших растений? Нет, я понимаю, судя по вашей благородной седине и очкам, вы имеете большой опыт… Но опыт чего? Подтянуть то, что вам удается добыть из нашей лжи, к симптомам известного в психиатрической практике заболевания? А если оно не известно? А если это и не заболевание, а крик в пустоту? Молчание тоже кричать умеет… Вы такое никогда не предполагали?

Валерий Павлович с большим интересом смотрел на нее, и, как ей показалось, в его взгляде проскользнула усмешка.

Черт побери! Этот районный прилизанный умник еще хуже ведомственной Ларисы Евгеньевны – та хоть научилась изображать искреннее участие.

Самоварова решительно встала и направилась к дверям.

Валерий Павлович громыхнул креслом, неловко запнулся о какой-то провод на полу, быстро подскочил к ней и сделал такое движение, будто хотел взять ее за руку, но тут же отдернул руку.

– Судя по вашей реакции, вы уже имели дело с нашим братом… Я вижу, что вам не нравится мой кабинет и это кресло. Вы правы, мне здесь тоже не нравится. – Его голос сделался мягким и очень приятным на слух. – Вы милая, хоть и резкая женщина, к тому же, если честно, я все еще себя чувствую перед вами виноватым… Задержитесь вы, ради бога, на минуту, у меня к вам необычное предложение! Думаю, с вашим нестандартным мышлением вы его оцените.

– Интересно…

«Да он и в самом деле интересен… По крайней мере необычен! А когда тебя, дуру старую, мужчина в последний раз пытался так настойчиво клеить?»

– Раз уж мы с вами уже познакомились, и, замечу, совсем не по моей части, и раз уж вы последний мой пациент на сегодня… Что, если я, в обход всяких правил, возьму и приглашу вас сейчас в кафе? А там – захотите – расскажете, не захотите – сделаете доброе дело, поскольку дадите мне возможность как-то загладить свою вину. Я тоже вчера о вас думал… Когда вы так резко со мной простились, часть пути я был вынужден проследовать за вами, мне было по дороге. Я видел, как вы остановились у витрины кафе, видел, как вы хотели зайти, но потом передумали.

Варвара Сергеевна густо покраснела.

Действительно, в кафе она не попала. Прямо перед входом пришло сообщение от Аньки, в котором та пыталась объяснить, что перепутала время доставки кошачьего корма и что через полчаса корм должны наконец привезти.

– Ну что ж… Давайте попробуем.

– Отлично! Только я угощаю!

– Само собой! – нервно хмыкнула в ответ Самоварова.

* * *

Кофе из сезонного предложения, с лавандовым сиропом и мелко толченной миндальной крошкой, утопающей в воздушной сливочной шапке, оказался превосходным.

С десертом Варвара Сергеевна долго колебалась и в конце концов сделала выбор в пользу «Наполеона».

Тончайшие коржи поддерживали идеально взбитый, подмерзший за ночь лимонный крем, и каждый кусочек этого чуда буквально таял во рту.

Самоварова млела на солнышке, щедро заливавшем сквозь оконное стекло их маленький круглый столик, и медленно, смакуя каждый глоток, потягивала через трубочку лавандовый кофе.

Теперь уже новый знакомый вызывал у нее самое настоящее любопытство, но при этом от ее внимательного взгляда не укрывалось и то, что происходило за соседними столиками.

Две девицы, длинноногие, прошлым маем еще юные, но сейчас уже с такими лицами, будто делают всем присутствующим большое одолжение, долго изучали меню, с садистским удовольствием удерживая подле себя своих же лет официантку, чей усталый вид не могли скрыть ни форменный кружевной передник, ни алая помада на губах.

Охотницы… На кого они охотятся? Какой трофей хотят заполучить? Если одной из них повезет, наживет она еще больше пустоты, и тень этой пустоты уже сейчас лежит на их дорогих, не по возрасту, кожаных сумках.

– Когда у мужчины нет денег, мне хочется в него высморкаться! – нарочито громко, хлопая фальшивыми ресницами, подытожила одна из подруг рассказ другой, состоявший в основном из слов-паразитов и незавершенных предложений. Девушки покрутили головами: все поняли?

И Самоваровой вспомнились прачки из сна, молодые и глупые, выставлявшие, словно в витрине мясника, свои голые груди.

Самоварова доела торт, но когда проходившая мимо официантка попыталась забрать тарелку, вцепилась в нее, потянула к себе и принялась лепить на вилочку оставшиеся на тарелке крошки.

– Может, еще кусочек? – улыбнулся Валерий Павлович.

Он стал казаться ей даже очень симпатичным, осталось только заменить металлическую музыку, дребезжавшую в кафе, на какой-нибудь из вальсов Штрауса и постараться не думать о том, что он мозгоправ.

– Да нет… Не столько денег жалко, сколько фигуру!

За другой столик присели две женщины среднего возраста, в неброской, хорошего качества одежде.

– Я не понимаю, Вера… Как же так… Разве может так быть? Я вчера искала в интернете информацию про житие одной святой… Какая, получается, превосходная история! Говорят, она, через иконы с ее изображением, помогает абсолютно всем, даже некрещеным и иноверцам!

– Ой, я слышала про это! – перебила подруга. – И что же?

– Так вот, информацию-то я нашла… И сайт был такой, вроде православный, и, значит, читаю я о чудесах святой и каждую минуту на крестики нажимаю, чтобы избавиться от назойливой рекламы! Читаю, как она скиталась, а мне – то туфли пошлые леопардовые, то крем для укрепления оргазма предлагают купить! Ничего святого!

– Да, ужас! – согласилась подруга. – А Борька что?

– При чем тут Борька? Я тебе о чуде, а ты – Борька!

– Да нет, я вообще… Ну как он? – не сдавалась другая, не обращая внимания на то, что вопрос о Борьке не понравился подруге.

– Вера! Побойся Бога! Ты даже меня не слышишь! Плевать мне на него, хоть бы он завтра сдох!

– Да что ты несешь, Лиля?! Так-то зачем?

– Девушка, – схватила Лиля за фартук проходившую мимо официантку. – Не надо мне штрудель, аппетит что-то пропал! – бросила она, зло поглядывая на подругу.

– Ты бы к эндокринологу сходила… Нельзя так реагировать, я всего-то спросила, как твои дела с Борей!

– Какие дела?! – Лиля заерзала на стуле с таким остервенением, что стул испуганно заскрипел. – Какие с ним могут быть дела?

– Ну как же, погоди… Ты сама с неделю назад вся цвела: «Ох, Боря, ах, Боря!» Тонкий, необыкновенный и тому подобное!

Вера, похоже, прекрасно понимала: все, что бы она сейчас ни сказала, неизбежно приведет к ссоре, но теперь уже она и не думала отступать.

– Ну что я, по-твоему, придумываю?!

– Слушай, я вот что тебе скажу: братец твой – просто обгадившийся в углу мальчик! Ему лечиться! От импотенции души и тела!

– Ах! Вот оно что… Значит, я так понимаю, все случилось? – усмехнулась Вера. Лиля покрылась пунцовыми пятнами. – Смешно… Лиль, может, тебе, вместо того чтобы про бытие святых по ночам читать, в самом деле туфли из леопарда купить и крем для оргазма?

– Дура! Какая же ты дура, Вера! – из обычной серой мышки Лиля уже успела превратиться в злую крыску. Она резко встала и бросила на стол пятисотрублевую бумажку. – Хорошего тебе дня! Сначала вырастят ни на что не пригодных, кроме культивации собственных страданий, инфантилов, а потом еще и издеваются!

– Лиля, я его не растила, он старше меня на три года, ты забыла?

– Тем более. Пусть и дальше живет с мамой. И советую тебе, дорогая, с приличными женщинами его больше не знакомить!

Сцена привлекла внимание не одной Самоваровой, Валерий Павлович сидел напротив и наблюдал за женщинами с таким сосредоточенным видом, будто размышлял, какой диагноз им поставить.

– А я тоже много лет жил с мамой, – неожиданно признался он, когда раскрасневшаяся Лиля уже выбегала из кафе.

После имени-отчества, места работы и наличия взрослого сына это было четвертым пунктом, который узнала о своем нелепом ухажере Самоварова, прекрасно отдававшая себе отчет в том, что они вряд ли еще увидятся. Она бросила взгляд на наручные часы: минут десять посидеть придется, уйти сразу после еды было бы верхом неприличия.

– А с женой?

– Нет жены.

Самоварова подумала и решила не задавать следующий вопрос – ну какое ей, в конце концов, до этого дело?

– А я с дочерью живу.

– Все правильно. Человек не должен жить один.

– Да нет. Человек не может жить один. Или питать ему кого-то надо, или самому питаться.

– Что, так все плохо, думаете?

– Ну почему плохо? Это законы. А уже как к ним относиться – исключительно дело выбора каждого.

И тут внутри Варвары Сергеевны торопливо, как вор с мешком, пробежало ощущение, которое она поймала вчера рядом с полковником, когда он держал ее руку.

Питаться полковником она не смогла, слишком любила. Так беззаветно, как, должно быть, те, кто верует, любят своего Бога, непонятного и недоступного.

В то время, пока Никитин составлял существенную часть ее жизни, она даже не пыталась анализировать, почему безо всякой борьбы отдавала его другим.

А после, годами глядя в ночную темноту, все-таки поняла почему.

Она всегда горела. Горела рядом с ним, горела в ожидании его, горела вместо него.

А он был тем, кто подбрасывал дрова в ее костер, лизавший и его лицо и руки, но не разжигавший в нем пожар.

А та догадывалась и допускала. Не только ее – были же и другие, звонкие и случайные, как стихи. Но та терпеливо ждала, отжимала и полоскала белье, даже не пытаясь найти какой-то особый смысл – просто заполняла все свободное пространство своими хлопотами, просьбами и доступностью теплого тела.

– Ну что вы замолчали? Сказали, в общем-то, банальность и оборвали тему.

– Сколько ни повторяй банальность, от нее не убудет, да и смысла она не потеряет.

– Возможно.

Хм… А что-то в нем все-таки было, в этом Валерии Павловиче…

Простой славянский тип внешности, за годы работы с людьми она таких множество встречала – и тут же забывала, но у этого будто звездочка невидимая на лбу нарисована…

Следующий его вопрос был столь неожиданным по отношению к внешнему и столь точным по отношению к внутреннему ее состоянию, что заставил Варвару Сергеевну растеряться.

– Скажите, а сильно вы его любили?

– Гм… А вы ее? – попыталась она отразить удар.

– Думал, что любил… А оказалось – только питался.

Любопытство все-таки взяло верх:

– Она ушла к другому?

– К другой.

– Ух… Неожиданно! Действительно неожиданно…

– Давайте сразу начистоту! Я уже когда-то так часто повторял все это разным сочувствующим, что это перестало быть для меня оправданием. Со мной все хорошо. После того как это произошло, у меня были женщины… и в достаточном количестве, – с нервом в голосе уточнил он. – И все они оставались довольны, по крайней мере в этом плане…

– Итак, ваша женщина ушла к другой?

– Берите выше – моя жена.

– М-да…

Варвара Сергеевна взглянула на часы: Анька вернется сегодня самое раннее к пяти, кошки сыты, окна закрыты.

Она подозвала официантку и заказала себе второй кофе.

– Я зачем приходила-то… У меня две кошки.

– И как их зовут?

– Эспрессо и Капучино.

– Круто! – улыбнулся Валерий Павлович.

– Или, по-простому, Пресли и Капа…

Варвара Сергеевна замолчала, колеблясь, стоит ли продолжать разговор. Но сейчас перед ней сидел обычный человек, с неустроенной личной жизнью, живой, импульсивный, любопытный, бросающий курить и, черт побери, как ни крути, очень симпатичный!

– И вы испытываете чувство вины, когда надолго оставляете их дома.

– Как вы догадались?

– Я еще вчера это понял. Во-первых, вы часто смотрите на часы, во-вторых – у меня прекрасное обоняние.

Самоварова стушевалась.

– Неужели разит?

– Да нет, конечно! Но у меня в самом деле исключительный нос, способный улавливать едва ощутимые запахи! И даже годы табакокурения не смогли свести на нет эту особенность.

– Вам бы в органах служить.

– Думаю, наши профессии очень похожи.

– И что из этого следует?

– Из этого следует то, что вы сами в силах победить свой невроз.

– Так у меня невроз?

– Невроз.

– Просто невроз, да?! А отчего не шизофрения?

– До шизофрении вам о-о-очень далеко. Хотя, по правде говоря, считается, что вялотекущая есть у каждого.

– Неталантливо вы мне сейчас врете, Валерий Павлович!

– Вы мне тоже, Варвара Сергеевна, вот уже второй день как совсем неталантливо врете… Сигареткой, кстати, не угостите?

5

Галина, расфуфыренная, словно для красной ковровой дорожки, толкнула дверь народного кафе «Три пескаря».

Разуваев еще по телефону объяснил, что помимо всеобщей ностальгии по этому месту, где они любили в старших классах распивать свои первые взрослые коктейли – пиво плюс водка, была и еще одна веская причина остановить выбор на этом заведении: оно было недорогим, а далеко не все бывшие одноклассники готовы были расстаться даже с небольшой суммой денег.

Макс Разуваев, организатор, встречал гостей у длинного накрытого стола.

Эх, вот ведь красавец!

Хотя да, уже заметно состарился…

Но порода, порода!

Все тот же рисунок чувственных губ, все тот же орлиный профиль!

И стать, и фигура!

Это не пропьешь…

– Галочка, у-у-у… какая ты…

Галина кокетливо придержала своими руками руки Макса, готового заключить ее в объятия, и откинула голову назад:

– Ну, какая?

– Не могу найти слов!

Разуваев все же изловчился и пристроил на ней свои руки, а затем быстрым, вороватым движением огладил ее рукой пониже спины.

Галина позволила себе не заметить этого жеста и, поддерживая заданную с ходу тональность, продолжала флиртовать:

– Ну… несравненный мой, а где же все?

– Так… Покурить вышли, кое-кто опаздывает – и вот! – он махнул рукой в самый дальний угол стола.

О господи…

За столом, оказывается, уже жались друг к дружке несколько бывших одноклассников, которых Галина поначалу и не заметила.

Ее охватило искреннее недоумение.

Вот этот бесформенный толстяк, готовый под прицелом ее глаз провалиться сквозь землю, – это кто? Неужели Мышинский?!

Ну да, он всегда был неприметным ботаном, но чтобы вырасти в такое существо!

А тетка с внешностью кассирши из дешевого гастронома, неужели это красотка Бойко?!

А ведь именно Жанна Бойко и была той девочкой, которую в выпускном классе предпочел Галине Разуваев…

Галина почувствовала себя неловко: в самом деле, она же знала заранее, куда идет, но зачем-то решила одеться так, словно собиралась посетить первоклассный ресторан.

Как глупо вышло…

Но тут внезапно стало жарко, вокруг Галины и Разуваева затоптались, на все лады вереща, все новые и новые подходящие, в общем и целом теперь уже совершенно незнакомые люди.

Оказавшись рядом с Разуваевым в центре стола, Галина быстро оценила обстановку и поняла: Макс не врал, по-настоящему неплохо выглядели только две из тринадцати пришедших женщин (именно что неплохо!) и еще один парень, Багинский, ныне майор службы безопасности. Оказалось, это Петька Багинский заранее договорился с заведением и уставил стол бутылками принесенного с собой алкоголя: виски, шампанское, ликеры для девочек.

И эти дорогие, чудесные, а для многих присутствующих диковинные бутылочки быстро разрядили обстановку.

Практически не притронувшись к сомнительного вида еде, большинство собравшихся принялись чокаться и, радостно неся какую-то пафосную ахинею, быстро напиваться.

Галина раскраснелась, и не только от выпитого шампанского…

Вне всяких сомнений, сидя в центре стола рядом с Максом, который в перерывах между поспешными тостами что-то жарко шептал ей на ушко, она оказалась королевой вечера.

Единственное – вопрос о семейном положении, громко заданный захмелевшей с первой же рюмки Бойко, заставил ее смутиться и отвести взгляд. Макс это тотчас заметил.

– У Галочки уже совсем взрослая дочь! – пришел он на помощь.

– А у меня трое!

– А у меня один школу в этом году заканчивает, обормот!

– Ух ты!

– А моя рожать не хочет, мы из детдома возьмем!

– Завтра?

– Не-а… Лет через пять, там же очередь на здоровых!

– Гал, а что с мужем-то? – шепнул ей Разуваев.

– Объелся груш.

– Что, так серьезно?

– У нас разные жизненные приоритеты. Но это ничего не меняет, – тут же всколыхнулась Галина, вспомнив, что ей необходимо «держать лицо» успешной во всех отношениях женщины, у которой, в отличие от большинства собравшихся, все в жизни сложилось.

– Ну ладно-ладно, расслабься, – выдохнул Макс как-то уж слишком ласково. – А пойдем танцевать, королевна?

Галина, вспомнив, что Разуваев в свое время был первоклассным танцором, привстала из-за стола, ослепляя своей улыбкой сборище этих убогих:

– А пойдем!

В соседнем зале, на небольшой площадке, приспособленной для танцев, оглушающе орала похабнейшая попса, было невыносимо душно, какие-то некрасивые, серьезно подвыпившие люди, пытались неловко двигать телами в такт музыке, и… началось!

Они внедрились в самый центр этого безумия и, делая недолгие перерывы только для того, чтобы хлебнуть виски или воды, под задорное улюлюканье остальных принялись отжигать до седьмого пота.

Макс умело вел ее на повороты, лихо крутил во все стороны, а когда она, уже пьяная, начинала терять равновесие – страстно и крепко прижимал к себе. И Галине в какой-то миг показалось, что этот адский, но такой прекрасный балаган будет длиться бесконечно.

Но ведь именно этого она и хотела!

Заведение пыталось наконец закрыться, и официанты в который раз просили бывших одноклассников рассчитаться.

Оказалось, что значительную сумму давно уже внес Петька Багинский, который, будучи изрядно навеселе, тем не менее часа два назад уехал на задание вместе с чеком.

Галина и Разуваев в образовавшейся неразберихе попытались собрать остальные деньги с бывших одноклассников, но к тому моменту уже мало кто из них что-то соображал.

– Макс, вызови мне такси!

– Сейчас, душа моя, подожди, еще шесть тысяч не хватает, кто-то, похоже, не сдал и свалил…

– Я платить не буду! Я свое давно отдала! – выкрикивала, икая, Бойко. Она жадно пила воду прямо из горлышка литровой бутылки, щедро проливая ее себе на платье. – Че за порядки?! Тысячу рублей отвалила, и даже курить здесь нельзя! А я сразу сказала – больше штуки дать не могу!

После того как худо-бедно разобрались со счетом, Галина оказалась на улице вдвоем с Разуваевым. Он настойчиво предлагал ей не ждать такси, а ехать вместе с ним на какую-то квартиру.

– Макс, ну погоди… У меня дочка там, дома… Я домой поеду, погоди…

Вместо освещенной дороги с автобусной остановкой, куда должно было подъехать ее такси, они почему-то переместились за угол заколоченного киоска, соседствовавшего с «Тремя пескарями».

В темноте, на гололеде, Макс прижал ее к стене и, расстегнув несколько пуговиц пальто, уже начал задирать платье, пытаясь сразу же проникнуть в самое сокровенное место. Галина нехотя отбивалась, его губы блуждали по ее лицу, щекотно и грубо касались рта, и в какой-то момент она уже начала сдаваться. Тогда Макс прильнул к ней совсем уже дерзко, лишив возможности не только двигаться, но даже нормально дышать.

И тут Галина уловила какое-то движение у него за спиной. Что-то жуткое, черное и дурно пахнущее надвигалось прямо на них.

– Э… ребят, вы это… шо тут делаете? Дайте рублей што… – забормотало существо.

Галина вздрогнула и резко отстранила Макса.

Разуваев, разгоряченный, в расстегнутом пальто и наполовину расстегнутой рубашке, дернулся и повернулся к говорившему. Лицо его исказилось гримасой:

– Пошел вон!

Галина хотела было тотчас бежать из этой черной дыры на дорогу, на свет, но тоненькие шпильки сапожек разъезжались на корке льда под ногами.

– Э… вы это, ребят, помогите не-ша-сному… дайте рублей што, а лучше пятьшот, если шмошете… Любовнишки, да? Я ведь все вишу, все знаю… Николашу не проведешь…

От страха Галину затрясло.

– Что вы несете! Уходите!

Даже своим нетрезвым умом она понимала: кричать нельзя, некоторые одноклассники ушли еще совсем недалеко, и вся эта нелепая сцена может стать всеобщим достоянием.

Но чудовище и не думало отступать.

Здесь была его территория.

– Э, ты это, полегче! Вали отсюда, я сказал! – Разуваев, придерживая одной рукой трясущуюся Галину, свободной рукой яростно отпихнул напиравшего на них бомжа.

– Ребят, да вы што…

Бродяга, потеряв равновесие, упал навзничь и начал конвульсивно дергать ногами.

– Е… не вишу ни хера…

И тут же послышался короткий, страшный, пробирающий до самых внутренностей хрип.

– Макс, что с ним?! Сделай что-нибудь!!!

Галина, из последних сил пытаясь приглушить свой голос, тряслась в истерике.

– Оу… да там… Галя, стой сама, пока так стой… Да стой ты на месте!

Она увидела, как Макс, преодолевая омерзение, наклонился к бомжу, но тотчас с выражением дикого испуга на лице отпрянул.

– Что с ним?!

– Галя, заткнись! Прости, но лучше помолчи пока…

Макс осторожно выглянул из-за угла на улицу.

– Сейчас, переждем, ты стой только и молчи… – повернувшись к ней, задыхающимся голосом приказал Разуваев.

Выждав с полминуты, он грубо схватил ее за рукав пальто, и они со всех ног полетели оттуда прочь.

Не чуя ног, они добежали до дороги.

Ее такси, вероятно, давно уехало.

Дышать было нечем, и, насквозь мокрые от пота, они перешли на быстрый шаг. В надежде как можно скорее поймать попутку, оба принялись отчаянно размахивать руками навстречу несущимся огонькам машин.

* * *

– Макс, не спорь со мной, это – статья!

Галина, бледная, белесая, с утра даже толком не причесавшаяся, помешивала ложкой кофе, который всегда пила без молока и без сахара.

– Да чего ты несешь-то?! За что?

– Непредумышленное убийство. Статья 109 УК РФ. И не смотри так на меня! – вспылила Галина, позволив себе повысить голос гораздо сильнее, чем это допускали приличия. Они с Разуваевым сидели в запредельно дорогой кофейне на крыше модного торгового центра, того самого, где несколько лет назад она случайно встретила Макса.

– Ну уж нет, дорогая… В худшем случае – неоказание помощи.

Разуваев был жалок.

Обглоданный жизнью повеса, который все еще пытался корчить из себя бог весть что.

Господи, где же были позавчера ее глаза!

В сумочке мобильный издал привычное «ку-ку».

Галина схватилась за телефон.

Все правильно. Соломон Аркадьевич напоминал о встрече в клубе через час.

Сегодня ей необходимо было заявить свою твердую позицию: вне зависимости от нынешнего отношения руководства к Родиону она намерена остаться в клубе и продолжать работать. Жена за мужа не в ответе. Тем паче – за такого урода.

За таких уродов…

Она снова посмотрела на Макса.

У него было что-то вроде нервного тика: все эти двадцать минут, в течение которых они пытались обсудить случившееся, он практически беспрерывно постукивал костяшками пальцев правой руки по столу. Похоже, и в школьные годы у него что-то такое наблюдалось, просто она никогда не обращала внимания.

Сейчас она видела Разуваева так, словно на него направили операционный светильник: не первой молодости неудачник, инфантил и гордец, который, вместо того чтобы когда-то благодаря оставшимся от отца связям начать строить карьеру, просто присосался к какой-то конторе. Логист! Зато с десяти до шести, и на бабенок недорогих хватает…

Все. Пришла пора распрощаться с Максом и бежать на работу.

– Галь, ты чего так резко-то? Сильно торопишься?

Галина встала и принялась наматывать на шею шарф.

– Да.

Она открыла сумочку и достала кошелек.

– Ладно, я заплачу, – неуверенно выдавил из себя Макс.

– Спасибо, я сама.

Галина положила на стол 500-рублевую купюру. Ее кофе стоил 490.

– Галь, знаешь… Ты это… Если что, ведь соучастницей пойдешь!

6

– Мама, вставай! С тобой все в порядке?

Аня, голубка, встревоженно ворковала в самое ухо.

Заботливая…

– Погоди, родная, я сейчас.

Прямо над ней, близко-близко, мелькнула теплая щека, которую почему-то захотелось поцеловать, но Анька уже отстранилась и теперь выжидающе стояла возле кровати.

– Мам, все у тебя нормально?

– Да. Иди, Анюта, уже встаю.

Самоварова не хотела отпускать свой сон. Чепуха какая-то ведь приснилась, но как же отчаянно не хотелось расставаться с этой чепухой!

Были там, во сне, каменные катакомбы, за каждым поворотом – низкие сводчатые залы, и в них люди, много людей. Она ищет кого-то, но, как это часто бывает во сне, не знает, кого конкретно…

Некой компании, состоящей из знакомых вроде бы лиц, удается увлечь ее разговором, но вдруг появляется тот, кого она так смутно, но верно ждала. Мужчина берет ее за руку и ведет танцевать. И она, легкая как пушинка, кружится вместе с ним в потоке золотистого, чудом проникшего в подземелье света, и ощущения, которые она испытывает во сне, можно сравнить со счастливым освобождением – вот только неясно, от чего.

– Уф! – Самоварова нехотя сунула ноги в тапочки.

В таком бы сне и помереть.

Несмотря на взаимную откровенность, простилась она с Валерием Павловичем сдержанно.

Ее коротенький список контактов мобильного телефона теперь пополнился новым – «Валерий Палыч». В дополнение к имени абонента, уже перед сном, сама не зная зачем, она сделала пометку: «Двойное убийство – психиатр».

Самоварова достала из-под подушки телефон, покрутила в руках, подумала, стерла дополнения и оставила просто «Валерий Палыч».

Подумала еще и поправила на «Павлович».

И тотчас почувствовала сильное, но приятное смущение, такое же неконтролируемое, как вчера, когда они, стоя на выходе из кафе и совсем не желая расставаться, давили из себя какие-то общие фразы, словно пытаясь наспех прикрыть внезапную искренность.

Ах! Точно! Как же это могло вылететь из головы…

Он же вчера пригласил ее к себе домой!

Ну то есть как пригласил…

Не вдаваясь в подробности, она посетовала на то, что временно не имеет доступа в интернет, и он любезно предложил ей воспользоваться своим домашним компьютером, мол, на службу он ходит три раза в неделю, а во все остальные дни сидит дома и к компьютеру даже не подходит. Так что, торопливо убеждал он, она его совсем не стеснит. Когда же она спросила, не боится ли он так запросто приглашать в дом чужого человека, плоско отшутился, напомнив, что в базе данных поликлиники имеется ее карточка с адресом и паспортными данными.

Совершенно не понимая, что ей со всем этим делать, Варвара Сергеевна открыла в телефоне меню сообщений и быстро настучала «привет».

Липучка Пресли, восседая рядом на кровати, напряженно следил за тем, что она будет делать дальше.

Варвара Сергеевна тщетно пыталась придумать следующую, спасительную фразу, но что бы ни приходило в голову, все казалось ей глупым или вульгарным.

– Мам! – послышалось с кухни. – Мама, ну где ты? Капа достала меня, иди уже разбирайся с их жрачкой! Мне сосредоточиться надо!

Анька все говорила и говорила, и, как показалось Самоваровой, ее голос доносился уже из коридора. Послышался скрип двери, какой-то шорох, Капино пронзительно-просительное мяуканье, шаги то приближались, то удалялись, а мысли путались, предательски дрожала рука, и Самоварова, зажмурив глаза, нажала на клавишу «отправить» и быстро сунула телефон обратно под подушку.

Когда она появилась на кухне, Анька сидела уже в бигуди и, уткнувшись носом в учебник французского, жевала бутерброд с сыром.

Сакраментальные сорок минут, за которые Самоварова успела сварить кошкам кашу, развить легенду о больном зубе и чем-то на автомате подкрепиться, тянулись мучительно долго.

Как только дочь закрыла за собой входную дверь, Варвара Сергеевна бросилась к своей подушке.

В ответ на ее дурацкое «привет» пришло целых два сообщения и информация о неотвеченном вызове.

«Привет! Как поживают Эспрессо и Капучино?»

И следом, через пятнадцать минут:

«Нужен интернет – мое предложение в силе».

А еще через десять минут был звонок, который она не услышала.

– Ладно, кошки, вы же посидите пару-тройку часов одни? Если будете лапочками, я, так и быть, чего-нибудь вкусненького вечером соображу. Нет, я все понимаю… Он, конечно, странный, но все же очень милый… Ну а что я теряю? Вот схожу и посмотрю, что там да как… Любому человеку интересно посмотреть, как живет психиатр, разве нет? В конце концов, я к нему не напрашивалась, и потом, мне давно уже не по возрасту в студенческих кафе углы обивать. А что я могу поделать? Не драться же мне с Анькой, чтобы она мне выход в Сеть вернула.

Минутами ранее на ее короткое и пугливое «ок» тут же прилетело лаконичное сообщение, в котором были только адрес и код домофона.

Сытая Капа, не проявляя интереса к метаниям хозяйки, почесала за красивыми ушами, равнодушно потянулась и разлеглась посреди комнаты. Пресли же с явным неодобрением с книжного шкафа наблюдал, как Варвара Сергеевна хаотично перемещалась по комнате, то разыскивая по ящикам помаду, то прикладывая к темно-синему платью возможные варианты туфель и сумок.

– Обещаю, я буду предельно осторожна! И чтобы без фокусов мне! – нарочито строго сказала Самоварова, добывая со дна флакона последние капельки духов.

Пресли фыркнул и повернулся к ней задом, удочкой свесив со шкафа хвост.

* * *

Пытаясь унять так и не отпустившее волнение, Самоварова позвонила в домофон.

За ее спиной осталась злополучная гостиница, во дворе которой, прежде чем подойти к подъезду Валерия Павловича, она с полчасика погуляла. Не успел еще лифт раскрыть на четвертом этаже свои двери, как Самоварова уже услышала скрежет открывающегося замка.

– Ну что вы в самом деле, артистка! Я и кофе сварил, и в окно все смотрю, жду вас и думаю, чтобы кофе не остыл, а вы во дворе на лавочке сидите, все что-то чертите палкой на асфальте!

Варвара Сергеевна залилась румянцем.

Она и не помнила, чертила ли она что-то, пока размышляла – идти ей или все же не идти.

– Да заходите уже!

Она шагнула в тесную прихожую.

– Сын-то дома?

– Нет, конечно. Работает он.

– А где?

– И как я забыл? Ко мне же пришла Агата Кристи!

– Да прекратите вы паясничать! Я так, исключительно для поддержания разговора… Считайте, что просто из вежливости.

Валерий Павлович добродушно усмехнулся.

– Айтишник он. В хорошей конторе служит.

Они прошли на кухню.

Прежде чем сесть на предложенный стул, Варвара Сергеевна внимательно осмотрелась вокруг.

Чисто, аккуратно, даже дизайн какой-никакой просматривался, не то что их с Анькой убогая кухонька, в которой ремонт уже лет двадцать как не делался, только площадь у них больше раза в два… Но это потому, что они живут в старинном доме, а не в такой вот блочной коробке с низкими потолками.

– А я эклеры с утра сбегал купил… Свежайшие! Угощайтесь!

– Спасибо. Интернет-то у вас хороший?

– Да я еще вчера говорил: отличный. Работайте сколько хотите. – В его голосе промелькнула обида.

Самоварова придвинула к себе тарелку с эклерами.

– Ладно, чудачка… Сейчас кофе с вами выпью, и мне отойти надо будет на часок-другой. Оставлю вас здесь за хозяйку.

– Так вот чужого человека – и сразу за хозяйку?

Он снова усмехнулся и, ничего не ответив, налил ей еще кофе.

– Ну что… Кофе варить вы умеете. Какой сорт берете?

– Арабику стопроцентную, какой же еще!

– А марка?

– Так наши предпочитаю.

– Я тоже наши часто беру, когда не шикую. Курить на балкон?

– Кури здесь. Курите то есть…

– Спасибо.

– Да и я с вами, пожалуй, за компанию.

– А как же ваш метод?

– Да что-то не очень пока работает!

Оба сдержанно рассмеялись.

– А вы мне приснились сегодня ночью.

От неожиданности Валерий Павлович пронес жигалку мимо ее сигареты.

– Да?

– Да.

– Ну это, наверное, у вас профессиональное…

– Да нет, я бы так не сказала.

– Хм… Вы очень необычная женщина! И даже если вы за этот час меня обнесете подчистую, мне, пожалуй, будет не жаль, что я с вами познакомился!

Самоварова хмыкнула, прищурилась и выпустила изо рта щедрую порцию дыма. Повела плечами и так и не нашла что ответить.

Смущалась она, да…

Куда больше, чем ее новый знакомый.

Вскоре Валерий Павлович ушел.

Перед уходом, как и обещал, он включил в своей опрятной комнате старенький, но отлично бегающий компьютер.

Самоварова зашла в Сеть и забила в поисковике: «Мигель Мендес».

В общем, все было ожидаемо: его имя, имя профессионального танцора, несколько раз фигурировало в коротеньких статейках на тематических сайтах о сальсе, бачате и других латиноамериканских танцах.

Идентифицировав его внешность по одной более-менее четкой фотографии, она решила пройтись по соцсетям и первым делом залезла в свою любимую.

О! Ей тут же повезло.

Страничка покойного здесь присутствовала, и, судя по всему, до своей гибели он являлся ее активным пользователем.

Предоставленная на ней информация позволяла с лихвой удовлетворить первичное любопытство.

Итак, стопроцентный экстраверт.

Похоже, покойный почти каждый день докладывал всем желающим, где он находится, что ест, что пьет и каково его настроение. Еще он вполне логично увлекался разнообразной музыкой, в том числе (надо же!) классической органной.

Подробное изучение хроники танцора заняло у нее около часа.

Варвара Сергеевна сняла очки и потерла уставшие от напряжения глаза.

Она решила прерваться и выпить кофе, который должен был еще оставаться в кофейнике на кухонном столе.

Самоварова прошла на кухню, подлила в свою чашку остывший напиток и попыталась собраться с мыслями.

В голове была полная каша из осколков жизни, которая принадлежала покойному Мигелю, и навязчивых, против ее воли, мыслей о мужчине, в квартире которого она находилась.

Вернувшись к компьютеру, Варвара Сергеевна открыла историю посещения браузера.

Непреодолимое желание хоть что-то узнать про интересы Валерия Павловича взяло верх над моральной стороной вопроса.

Хотя какая у следователя может быть мораль?

Так…

Час ночи. Форум для игроков в преферанс.

Два часа ночи. Опять преферанс. Уже онлайн.

Все это, конечно, интересный штришок к его портрету, но… там же мелькнуло и что-то еще…

Хм!

От нарастающего волнения у Самоваровой даже вспотели ладони.

Вот оно!

Интуиция и на этот раз не подвела.

Последние, уже под утро, ссылки, по которым прошелся Валерий Павлович, были связаны с самым мрачным ее кошмаром.

«Профессор Пульман. Черный пластик», «Муж пострадавшей во время операции женщины попытался свести счеты с доктором наук», «Следствие по делу Пульмана временно зашло в тупик».

Она прекрасно знала все эти статейки, которыми в свое время пестрели газеты и сайты, знала чуть ли не наизусть.

В некоторых упоминалось и о ней.

Все это было в марте, два с лишним года назад…

А потом был жуткий год, за который она только чудом не превратилась в насекомое.

Анька никогда не упоминала об этом деле.

Бывало, обзывалась, унижала, требовала что-то, но про это – никогда!

Полковник Никитин всегда избегал этой темы.

И даже Лариса Евгеньевна давно уже заткнулась.

И вот, два с лишним года спустя, она снова видит и чувствует это в квартире малознакомого человека, с которым случайно познакомилась на улице.

Да что же, черт побери, происходит?!

7

Полночи Галина гуляла в интернете.

Денек-то выдался такой, что и снотворное ее не брало. Вот тянутся обычно дни, не успеешь проснуться, а уже думаешь о том, как бы день, состоящий из таких однообразных и опостылевших хлопот, поскорей прошел, а тут тебе раз – и поворот на сто восемьдесят градусов!

Лиха беда начало.

Сначала Галина принялась изучать Уголовный кодекс, а точнее – искать на сайтах подходящие под описание произошедшего с ней бреда статьи.

Ну что ж… Все не так уж и плохо.

В самом худшем варианте за непредумышленное убийство человека Макса ждет два года реального срока, а с хорошим адвокатом все может обойтись и условным.

И это надо доказать.

А доказать без ее непосредственного участия, выходит, невозможно.

«Соучастницей пойдешь!» – в ее ушах все еще звенела мерзкая угроза Разуваева.

«Щас тебе, козел! А попытку изнасилования получить в довесок не хочешь?»

В правом нижнем углу монитора ей давно уже подмигивало автоматическое сообщение от какого-то Василия Пуговкина, юриста, который, несмотря на то что шел уже второй час ночи, готов был подробно проконсультировать ее по-любому вопросу.

Галине вдруг почудилось, что улыбчивый восковой Василий все про них с Максом знает, и она тут же покинула сайт.

Она открыла любимую соцсеть, зашла на страницу к Разуваеву и щелкнула на фото его профиля. Как же наши граждане любят наряжать соцсети своими полуголыми фотками с душных заморских курортов! Так и веет от них потом, алкоголем, солнцезащитными кремами и использованными памперсами, которые некоторые мамаши без зазрения совести оставляют в пляжных сортирах. Гавайская рубашка, расстегнутая до пупа, обнажала крепкую, умеренно волосатую грудь, взгляд серых, уже немного выцветших глаз недвусмысленно обещал всем желающим симпатичным дамам разнообразные удовольствия, а в правой руке (именно в той, которой он сегодня исполнял свой невротический танец) уверенно дымилась черная с золотым ободком сигарета.

И все же ей стало немного жаль, что все так скверно вышло…

Не потащи он ее за тот треклятый ларек, сейчас бы небось слали друг другу в ночи смайлики да сердечки и договаривались, где и как смогут в следующий раз так повеселиться и поотжигать до седьмого пота.

Эх, Максик, Максик…

Промокашечный король.

Трусливое ссыкло, даже не удосужившееся разыграть перед ней настоящего мужика.

Зато беседа с Соломоном Аркадьевичем прошла на удивление гладко.

По поводу увольнения Родиона старый хитрый интриган даже не думал давать комментариев.

Но Галина четко поняла: Родька ей набрехал, не сам он решил уйти – его попросили, причем конкретно и однозначно!

И когда их разговор коснулся ее собственной дальнейшей работы в клубе, Соломон Аркадьевич вел себя так, словно это само собой разумелось. Он попросил ее распланировать расход на ближайшее лето, въедливо изучил цифры текущих трат и дал пару советов на будущее.

И вообще, сегодня он беседовал с ней (кстати, впервые за все эти годы) как с равноправным партнером.

Эта встреча укрепила Галину во мнении, что решение порвать с мужем было верным и своевременным.

Родик появился дома только поздним вечером, не столько пьяный, сколько развязный и храбрый от трескотни сочувствующих приятелей, под гогот и анекдоты не устававших возмущаться бессмысленностью брака.

– Я за вещами, – пафосно произнес он и открыл дверь их общего шкафа. – За вещами на первое время. Ты же сама написала: «Вали из моей квартиры» – и чего там еще бла-бла про наш развод.

– Ну и вали, на здоровье. Можешь сразу все забрать.

Родик достал из-под кровати небольшую спортивную сумку и нарочито медленно, как в рапиде, принялся осматривать свои рубашки, висевшие на плечиках в шкафу.

Открылась дверь в спальню, и на пороге появилась Катюша. Она держала в руках шелковое, купленное Галиной на прошлой неделе платье модной итальянской марки.

Давно привыкшая к родительским скандалам, дочь равнодушно кивнула в сторону отца и обратилась к матери:

– Мам, я надеть его завтра хотела к Тане на днюху, а тут пятно какое-то…

Ну все!

Это было последней каплей. Щеки Галины покраснели, ее мелко затрясло.

– Тварь! – процедила она сквозь зубы. – Неаккуратная тварь, только портишь все и всегда!

– Мам, – побледнела от неожиданности Катюша, – ты это кому, мне или папе? Я только спросить хотела, чем ты пятна выводишь. Я сама все сделаю, ты просто скажи…

– Вышла и дверь закрыла! Сколько раз тебя учила, чтобы без стука сюда не входила! – рявкнула Галина и тут же поняла, как несправедлива по отношению к дочери. Но то, что успело скопиться в ней за день, уже переполняло ее до краев. – Одиннадцатый час уже, в школу завтра вставать, какое, к черту, платье!

– Зря ты так, – попытался встрять Родик, – зачем на ней-то срываешься?

– Ах, тебя вдруг ребенок начал интересовать?! После трехдневного загула? Совесть похмельная заскреблась? А ты возьми и затопчи ее, тебе не привыкать! Ты знаешь, сколько это платье стоит? Ты хоть одно платье ей когда-нибудь купил?

Он резко повернулся к ней спиной и принялся спешно заталкивать в сумку первые попавшиеся вещи.

В заднем кармане его джинсов очнулся симфонический оркестр, разлился знакомой, пощипывающей за живое мелодией. Родя, оборвав музыку, быстро ответил на звонок.

– Да. Скоро буду.

Галине, продолжавшей стоять рядом, было хорошо слышно, как на другом конце провода расплескался глупый женский смех и как его обладательница, продираясь сквозь чьи-то басы, ответила: «Мы все тут очень тебя ждем, особенно я!»

– Презервативы не забудь для девчонки купить! Хоть на это ты, надеюсь, способен?

– Они мне там не нужны.

Под его руками зажужжала молния и сломалась ровно на полпути.

– В смысле?

– Галь, дай булавку.

– Сходи да возьми. У нищих слуг нет!

– Я не знаю, где они лежат, иначе бы не просил.

– У нее попросишь. Только знаешь что… Я тебя к дочке больше не подпущу! Еще заразу какую-нибудь занесешь, тварь. Ты, кстати, в курсе, что тебя из клуба с позором выкинули? Так что байки про новые интересные проекты прибереги для своих проституток! И позволю себе все же дать совет – используй презервативы!

– Так, еще зубная щетка, – пробубнил куда-то себе под ноги Родион, но потом вдруг встрепенулся, будто только что осознал сказанное, и впился в лицо Галины бессмысленным взглядом человека, которому больше нечего терять. – Ей двадцать три года, и она не из клуба. Она студентка. Из приличной семьи. У нее молодое прекрасное тело, она прямо сейчас ждет меня и хочет, любого. И даже без зубной щетки, – добавил он скорее для себя. – Прости, Галь, мне лучше сейчас уйти. – Голос его дрогнул. – Все это очень сложно, но… давай попробуем ради Катьки остаться друзьями или хотя бы просто цивилизованными людьми.

Она попыталась улыбнуться.

Он неопределенно махнул рукой и быстро вышел из комнаты. Входная дверь за ним аккуратно прикрылась.

Галина почувствовала, как стало тяжко и легко одновременно, будто зуб гнилой вырвали, но привычная боль, с которой успела смириться и срастись, все еще мучает до слез, не дает возможности поверить, что все закончилось.

Она боялась лишь одного: что когда-то, совсем скоро, к ней заглянет предательское сожаление, горечью разольется на высушенном бессонной ночью языке, комом застрянет в горле и ляжет рядом в холодную, наполовину пустую постель.

Шутка ли сказать – шестнадцать лет…

Да надо их просто забыть!

Отсечь и забыть все, что мешает стать по-настоящему счастливой.

Покончив с уголовной темой и Разуваевым, изнуренная бессонницей Галина перешла к статьям о том, как обрести себя после разрыва с мужчиной, изобильно представленными, на ее счастье, в интернете.

В ту длинную ночь ей удалось поспать всего пару часов.

8

Валерий Павлович вернулся ровно через два часа.

К тому времени Самоварова уже давно закрыла ссылки, в которые бессовестно залезла, и вновь занялась хроникой покойного Мигеля Мендеса.

Информация, которую она по второму кругу просматривала, теперь повисала будто за стеклянной стеной: одни голые факты и полная тишина со стороны ее хваленой интуиции.

– Пообедаете со мной? – раздался из коридора веселый голос.

Варвара Сергеевна – скорее для вида – сделала еще одну пометку в своем блокнотике, вышла из Сети и с удивлением отметила, что в этот момент чужая жизнь ей представляется куда менее интересной, чем своя.

– Думаете, хорошая мысль? – крикнула она в коридор.

– Да не думаю я, а побежал готовить!

Прежде чем появиться на кухне, Варвара Сергеевна воспользовалась ванной комнатой. Открыла сумочку, припудрилась и аккуратно растерла по губам ярко-красную помаду. Все это время она смотрела на себя в зеркало и ощущала, что наблюдает хорошо знакомого, но какого-то иного человека.

Вон оно как, нежданно-негаданно, крутануло! Сожалеть ей было давно уже не о чем. Прежняя башня была разрушена на корню. Но почему-то именно сейчас, здесь, в этой чистенькой квартире едва знакомого человека, она впервые так внезапно и остро почувствовала зыбкий переход от давно погребенной себя к себе другой, еще незнакомой.

Что-то же должно появиться на месте обломков.

– Варя, присаживайтесь, не стойте в дверях.

Валерий Павлович ловко рубил большим кухонным ножом розовые стейки, распластанные на разделочной доске.

У подследственного Плешко мог быть друг, брат, еще какой-нибудь родственник.

Но чтобы вот так, спустя два с лишним года, совершенно случайно…

Зачем?!

И если сейчас этот Валерий Павлович садистски тянет время, чтобы поймать в ее глазах доверчивую растерянность, а потом унизить хлестким словом или даже ударить, – она поймет и, возможно, тогда наконец по-настоящему освободится.

– Варя, да что это с вами?

– А что со мной? – Самоварова присела на краешек стула. Она все еще пыталась выстроить вокруг их встречи хоть какую-то логическую цепочку, и у нее ничего не получалось.

– Я уходил, ты живая была, ироничная, вернулся – тебя как сдули… Салат с чем любишь: масло, сметана?

– Сметана.

Минут через двадцать обед был готов.

Скупо отвечая на формальные вопросы хозяина, Самоварова пыталась прощупать наперед тот момент, за которым может последовать необратимая опасность.

И страшная, темная воронка, которая почти всосала ее в себя два с лишним года назад, закрутилась совсем рядом, но пока еще не здесь, а где-то вовне.

И там, в воронке, была не смерть, но уже и не жизнь.

Тяжелый плащ крадущегося по пятам мрака, в складках которого отдельными вспышками мелькали объяснения с начальством, унижения, бесполезные крики, отчаянье, боль, и бесконечные вопросы врачей, и печаль в глазах Никитина, и Анькина вдруг проснувшаяся чрезмерная забота.

– Ну так что же здесь случилось?

Прежде чем снова заговорить, Валерий Павлович подождал, пока она поклевала мясо и салат. Ее руки заметно дрожали, и он, все время внимательно за ней следивший, не мог этого не заметить.

– Я думала, мы на «ты» перешли.

Варвара Сергеевна, не став спрашивать разрешения, встала и включила кофеварку. В любой непонятной ситуации лучше что-то делать.

– Я с радостью! Не люблю ненужных формальностей… На работе ими сыт по горло. Ты у меня дома, мы второй раз за день принимаем вместе пищу – «выкать» в такой ситуации нелепо!

Самоварова резко обернулась:

– Я тоже не люблю недоговоренности. Итак, что ты про меня успел узнать, а главное, зачем тебе это нужно?

Вопреки ее ожиданиям, Валерий Павлович выдержал ее яростный взгляд спокойно и, что-то взвешивая про себя, с ответом не торопился.

Он встал из-за стола, молча забрал из ее рук немытую утреннюю чашку и достал из шкафа две другие, чистые.

– Сын через полчаса подойдет, познакомитесь.

– Валерий Павлович! Или ты мне все сейчас же объяснишь, или мы видимся в последний раз, и давай расценим это как дурацкое приключение.

– Ну что ж… Объясню, конечно, когда пойму, что мне нужно объяснять… Да присядь ты! Кури, кофе пей! Нервная ты какая… Вот она, эмансипация ваша. «Новопассит» в сиропе месяцок пропьешь – вчера еще хотел назначение дать, да запамятовал. Он хорошо снимает тревожные состояния, не пропускай только приемы.

– Всего и делов? «Новопассит»? Я не ослышалась? – Она зло рассмеялась.

Перед глазами промелькнула щедрая горка препаратов, выписанных Ларисой Евгеньевной, которыми уже третий год кормила свое помойное ведро. Хорошо хоть у ментов должны быть тщательно защищены все базы, включая медицинскую.

Но сейчас она уже не сомневалась в том, что при большом желании он все узнает. Да и сын его в этом деле, вероятно, прошаренный.

Айтишник…

Или уже знает?

И просто над ней издевается.

– Да, «Новопассит» в сиропе, так эффективней. Продается в любой аптеке без рецепта. Пожалуйста, сядь.

Он подошел к окну, распахнул его настежь и вдруг резко хлопнул себя по лбу:

– Ах ты, черт! Я, кажется, понял… Как же я сразу не догадался, аналитик хренов! Ты же в компе у меня побывала, и ты следователь!

Было видно, что он и в самом деле разволновался. Пытаясь успокоиться, начал с шумом собирать со стола грязную посуду.

– Варвара Сергевна, прошу тебя, сядь и дай мне тоже сигарету. Бросишь тут с тобой, как же!

Самоварова присела и закурила.

– Так вот, послушай…

После его глупейшего в своей простоте объяснения оба засмущались от взаимной бестактности и надолго замолчали.

Напряжение стало таять.

Варвара Сергеевна принялась снова, теперь уже украдкой, осматривать кухню. Ни вазочек, ни цветов на окошке, и, несмотря на видимую чистоту, полотенца не выглажены.

Нет, в этом он точно не врал: хозяйки в доме давно уже не было.

Кто-то не прожил здесь эту жизнь.

Ветер за окном вконец распоясался и начал играть с занавесками, задирал их, раскидывал по сторонам, обнажая клочья суконного предгрозового неба в окне.

«Нам сейчас не хватает только голоса Шаляпина, с патетическим треском льющегося из старого граммофона», – подумалось Варваре Сергеевне.

– Дождь-то переждешь?

– А кофе еще сваришь?

– Сварю, если дождь переждешь.

– Может, такси проще вызвать?

– А я не хочу как проще.

– А со мной так и не получится.

– Успел заметить.

Через полчаса дождь закончился.

Прощаясь, Валерий Павлович дал на всякий случай зонт и, лукаво улыбаясь, подчеркнул, что зонт обязательно надо вернуть.

Сына Валеры, высокого парня с кофе и собачкой из позавчерашнего утра, Самоварова встретила, выходя из подъезда. Растерявшись, она все же кивнула, и он, не глядя, машинально кивнул в ответ.

Он ее, конечно, не узнал.

Двигаясь по направлению к проспекту, Варвара Сергеевна свернула в арку, в которой затормозила вчера со своим неслучайным новым знакомым.

Она остановилась и принялась внимательно рассматривать старинный, нещадно изъеденный временем каменный свод. Вспомнились катакомбы из сна и спасительные, золотистые потоки света и музыки.

И тут самая странная, кажется, мысль пришла ей в голову.

Даже если и наврал ей этот Валерий Павлович, даже если настрогал так же шустро, как обед, свое складное объяснение, все равно только что прошедший час, что они провели вместе, пусть и в изрядном смущении, стоил даже его вранья…

9

Несмотря на тревоги последних дней, в то утро Галина проснулась в особенном настроении.

С раннего утра, пока собирала дочь в школу и собиралась сама, пока привычно металась по квартире, опасаясь забыть необходимую вещь, и повторно проверяла, выключены ли утюг, плита и закрыты ли краны, что-то новое, пока еще неясное, щекотало ее изнутри.

В рабочий кабинет Галины можно было попасть двумя путями: через длинный общий коридор, которым она всегда и пользовалась, или – существенно срезав путь – через гостевой зал со сценой.

Сегодня она решила пройти через зал.

На сцене танцоры репетировали начатую еще Родиком постановку, пока совсем сырую, с не вполне сложившимся сюжетом.

Когда Галина поравнялась со сценой, она остановилась, пораженная сама еще не понимая чем.

И тогда, вопреки обыкновению, Галина присела на краешек велюрового дивана, внимательно вглядываясь в происходящее на сцене.

Девки, эти безмозглые анорексички (глаза бы их не видели!), как обычно, кривлялись и ржали. Галина вспомнила, что Родион перед уходом решил покреативить, взяв в постановку приглашенных танцоров-кубинцев. Именно это и привлекло ее внимание: смуглые, скульптурные тела, глаза-угли и густые, черные, волнистые волосы.

Ох…

Глядя, как лихо кубинцы крутили танцовщиц в зажигательной сальсе, Галина на какие-то минуты утратила чувство реальности. Ей показалось, что мир, огромный мир за пределами ее тоскливого дома, состоит лишь из испепеляющего солнца, соленого моря, смеха, рома, дыма сигар и сладостной неги на песке.

Особо приглянулся один.

Самый высокий, самый белозубый и самый веселый.

Галина с удивлением расслышала, как парень, объясняя танцовщице движение, свободно говорил по-русски.

Заметив пристальный взгляд, танцор оставил девушку, спрыгнул со сцены и, подойдя к Галине, склонился перед ней в шутливом поклоне.

– Привет!

Его легкий акцент был умопомрачителен.

Галина почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Хорошо хоть, в зале даже днем был полумрак.

Функции Родиона теперь временно исполняла девица, из старожилок, самая, пожалуй, некрасивая, зато самая хваткая из всех этих дур. Когда кубинец подошел к Галине, та громко хлопнула в ладоши и объявила: «На сегодня все».

Галине пришла в голову дерзкая мысль: а что, если позвонить Соломону Аркадьевичу и настоять на том, чтобы Галину попробовали еще и в качестве художественного руководителя? Почему бы и нет? И ей бы к зарплате деньжат накинули, и для них это куда бюджетней, чем брать человека на целый оклад.

– Понравилось?

– Да… Но есть недочеты, надо бы устранить.

– Но мы же только начали! И вы знаете как?

– Хм… Я вот о чем подумала: может, дадите мне несколько уроков сальсы? – неожиданно для себя сказала Галина.

Танцы – это то, что делает женщин легкоуязвимыми.

Если девочку не отдали в детстве учиться хореографии, позднее ей лучше не начинать.

Даже если она посвятит все свободное время и потратит кучу денег на занятия, даже если будет относиться к этому совершенно серьезно, легкость и естественность, которые усваивает тело до начала полового созревания, ей не поймать уже никогда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.