Николай Федорович Шахмагонов
Суворовский алый погон

…Мы унесём с тобою небо голубое,

Детства безоблачный летний сон

Суворовский алый погон.

Из песни 18-го выпуска Калининского суворовского военного училища (1966 г.)

© Шахмагонов Н.Ф., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Глава первая
В Суворовское… не годен!

Как же всё складывалось хорошо, как же отлично всё складывалось у Николая Константинова до самого вот этого вредного кабинета ЛОР.

Утром они с отцом прибыли в Бауманский районный военный комиссариат города Москвы на медкомиссию.

Всех врачей Николай прошёл довольно быстро и успешно. И вдруг! На всю жизнь запомнил он небольшой чистенький кабинет и женщину в белом халате с отражателем на лбу.

Всё вежливо, всё приветливо: «Откройте рот. Скажите: «А-а-а».

И восклицание:

– Боже мой, какое училище?! Папаша, папаша, вы показывали мальчика врачам? Мальчика лечить надо! Срочно лечить! Гланды-то какие! На море везите, папаша, а не в училище. На море, срочно. В санаторий!

Вот это «на море везите» настолько врезалось в память Николаю, что он даже интонацию запомнил.

Какое ещё море?! Не хотел он на море, хоть и был-то прежде там всего один раз, да и то на майские праздники. В Севастополе был. Он посмотрел на врача и твёрдо сказал:

– Я хочу стать суворовцем. А ангинами никогда не болел.

Он действительно не помнил, чтобы были у него ангины. Так, простуды всякие случались. Но ангин не помнил.

Отец попытался уговорить врача. Ни в какую. Ответ один: нет и всё. Не положено.

И Николай, стараясь как-то воздействовать на врача, тоже что-то твердил о своей мечте. Напрасно, всё напрасно.

Тогда отец сделал самую последнюю попытку. Он попросил сына выйти в коридор и подождать там. О чём он разговаривал, как разговаривал, Николай не узнал, да и что там узнавать, если и это не помогло.

Вышел отец с медкнижкой и показал запись: «Не годен».

Постояли в тихом переулке. Военкомат располагался неподалёку от «Детского мира». А это от дома, что на Покровском бульваре, два шага. Тем не менее приехали на машине. Отец вообще всюду старался ездить, настолько любил сидеть за рулём. Лето в разгаре. Листва уже не ранняя, зелёная, листва уже немного потемнела, стала сочной, июльской листвой. Впрочем, в переулке зелени мало. Асфальт, асфальт, асфальт, с припаркованными кое-где на нём машинами – в основном «Победы», «москвичи», «Волги».

Июль… Чуть больше месяца до вступительных экзаменов, назначенных на середину августа.

1963 год… Год, когда осуществлялся первый набор в суворовские военные училища восьмиклассников в девятый класс. До этого в училище принимали в пятый. И вот такое решение…

Николай Константинов собрался поступать в училище ещё до этого решения. Его хотели, конечно, не без помощи высокого военного начальства втиснуть прямо в роту семилеток, отучившихся уже четыре года, в девятый класс. О, что бы это было!!! Тогда он и представить себе не мог, что! А потому он не обратил особого внимания на то, что всё вот так резко переменилось и поступать придётся на общих основаниях. Главное – стать суворовцем.

Постояли немного у машины. Оба несколько огорчённые. Отец быстрее пришёл в себя и сказал, похлопав Николая по плечу:

– Ну что же. Не судьба тебе стать военным. Много и других профессий интересных. Вот, например, агроном.

У отца появилась этакая мысль с тех самых пор, как он, бросив высокое положение в государственной иерархии, уехал в деревню, чтобы писать роман о колхозной жизни. Таков был в начале пятидесятых призыв партии к литераторам – писать о колхозах и совхозах. Отец работал вместе с колхозниками, вникал в жизнь, и председателя колхоза, и секретаря райкома и, наконец, выпустил роман, взяв в его наименование старое название деревни, хоть и не являющейся главной усадьбой колхоза, но представляющей какой-то сельский культурный центр. В этой деревеньке располагалась Тихо-Затонская начальная школа, в которой Николаю довелось проучиться до второй четверти третьего класса, пока неурядицы сотрясали семью, пока, увы, разводились его родители. Отец и после развода принимал самое живейшее участие в жизни Николая, ну и теперь вот особенно много ему пришлось повозиться, прежде чем добился сначала разрешения втиснуть сына в учебный поток семилеток, а затем, когда состоялось решение о переводе суворовских училищ на трёхлетний срок обучения, включить в число кандидатов, отбираемых военкоматами. Тот первый набор отличался от будущих наборов тем, что мало ещё кто знал о нём, а потому и желающих почти и не было. Все привыкли к тому, что в суворовские училища принимают сызмальства.

Но вот всё сорвалось, и снова возникла идея у отца о профессии агронома. Странная идея. Сам-то окончил Литературный институт и Высшую дипломатическую школу, работал в серьёзных учреждениях, в иностранном отделе газеты «Известия». Рассматривался вопрос и о дипслужбе за рубежом, но он неожиданно всё бросил ради работы над романом о колхозной жизни.

Николай тоже любил деревню. Он любил Москву, где родился и куда стремился всю свою недолгую пока детскую жизнь, и деревню. И очень не любил небольшой районный городок, куда увезла его мама после того, как вышла замуж за главного врача районной больницы. Он несколько раз сбегал к отцу, жил и учился в Москве, потом возвращался в семью матери, а она перебралась в живописнейший приволжский город Калинин. Именно там Николай впервые увидел суворовцев, этих замечательных ребят в потрясающей воображение военной форме. У него даже были среди игрушек – солдатиков – десять фигурок суворовцев.

Слушая мечты отца об агрономической профессии, он никак не реагировал, считая, что это совершенно несерьёзно. Какой агроном?! Только военный путь он видел для себя с самого раннего детства.

В ту пору о предках – ну, таких, как дед по линии матери, – говорить было не принято. Тем не менее Николаю, конечно, рассказали, предупредив о том, что это не для распространения, что его дед окончил Воронежский кадетский корпус и Алексеевское юнкерское училище в Москве, что встретил 1-ю мировую войну штабс-капитаном, командиром роты или даже батальона, а в знаменитом Брусиловском прорыве участвовал уже полковником. Служил в штабе командующего фронтом генерала Брусилова.

В Белом движении не участвовал. Его старший брат – отважный драгунский офицер, награждённый шашкой «за храбрость» – служил после революции в 1-й Конной Буденного и был лично известен Семёну Михайловичу как дерзкий и отважный кавалерийский командир. Он и братьев своих привлёк к службе в Красной армии. Правда, сам после войны сменил профессию: окончил Медицинский институт, а затем неожиданно занялся гомеопатией и стал весьма и весьма популярным в довоенное время гомеопатом.

Но вовсе не эта часть родословной оказала решающее значение на выбор профессии. Отцу вскоре после того, как он вошёл в литературу со своим первым романом, достаточно высоко оценённом, довелось работать с Михаилом Александровичем Шолоховым. Так вот именно Шолохов однажды сказал: «Отдай Николая в кадеты!»

Сразу никто не обратил внимания на особенность совета, на то, что Шолохов сказал «в кадеты», а не «в суворовцы». В ту пору тайны биографии Шолохова были под большим запретом. Но вот его совет сыграл роль. И когда Николай как-то обмолвился, что хочет стать суворовцем, отец сразу начал действовать, тем более Шолохов не просто так сказал, но и помог обратиться к тому, кто способен был принять необычное решение – определить в суворовское военное училище вне всяких правил, в роту, уже отучившуюся четыре года.

Узнав о том, что можно поступать в училище на общих основаниях, отец сказал Николаю:

– Тебе повезло. Просто удивительно повезло. Именно в этом году открывается набор в девятые классы трёх суворовских училищ. В Казанское, но там французский язык, в Калининское, но там английский. А вот Свердловское суворовское как раз для тебя.

Дело в том, что Николай Константинов начал изучение языка в районном городке, где преподавали только немецкий.

Что ж, Свердловское так Свердловское. Тогда он ещё и понятия не имел, каково учиться вдали от дома. Впрочем, ребята же учились и учатся, причём учились до той поры вдали от дома с раннего возраста, поступая в СВУ после четвёртого в пятый класс.

Быстро оформили все необходимые документы. Казалось, рукой подать до исполнения желания.

Много говорили с отцом о военной службе. Отец часто повторял, что армия – это государство в государстве. Если туда приходишь не на срочную службу, а на всю жизнь, накрепко связав её со службой офицерской, то как бы перестаёшь себе принадлежать. Но государство за это тебя не забывает. Государственный человек – государственная забота.

И Николай уже чувствовал себя вот таким государственным человеком. Он представлял себя в суворовской форме, такой необыкновенно красивой.

И вдруг всё это оказалось несбыточным, рухнули все мечты. И из-за чего? По какой причине? Причина казалась ему какой-то нереальной, несуществующей.

Как же так?! Столько разговоров, столько надежд! Он уже видел себя в этой удивительной военной форме с такими замечательными алыми погонами и алыми лампасами на брюках. И вдруг…

– Я хочу быть суворовцем, – твёрдо сказал он отцу.

Отец посмотрел на него с некоторым удивлением. Обычно сын не высказывался столь резко и твёрдо, он старался быть мягким, прислушивался к старшим. И вдруг:

– Делай что хочешь, – повторил Николай. – Неужели ничего нельзя сделать с этими гландами? Я ведь действительно совершенно здоров!

– Эта дама, врач военкомата, рекомендовала вырезать гланды.

– А успеем? Это же долго – больница.

Отец усмехнулся:

– По её мнению, время здесь ни при чём – в училище путь и так и этак закрыт. Так что все её советы, – отец махнул рукой, – ни к чему не приведут. Сказала ещё что-то о прижигании. Это быстро. И в больнице лежать не нужно.

– Так давай…

– Но это больно. Прижигать.

– При чём здесь – больно, не больно. Давай прижжём! – воскликнул Николай.

Решать что-то действительно надо было очень быстро. Все этапы прохождения документов расписаны по дням. Рассмотрение заявлений в райвоенкоматах, затем медкомиссия. После этого документы направляются в городские или областные военкоматы. Ну а оттуда уже после мандатной комиссии, на которую кандидаты в суворовцы не приглашаются, документы уходят в суворовские военные училища, а уже затем райвоенкомат получает подтверждение о приглашении кандидата в суворовцы на вступительные экзамены.

Как же не выбиться из графика, если на медкомиссию дано всего несколько дней?

– Ну что ж, едем домой. Мне нужно сделать несколько звонков… – сказал отец. – Буду выяснять, что делать.

Как это удивительно читать нынешнему поколению! Чтобы сделать несколько звонков, нужно ехать домой. По телефону-автомату много не обзвонишь. Не очень удобно это. А мобильных не только не было – о них не слыхали даже.

Когда вернулись домой, отец сел за телефон. Поднял всех, кто как-то связан с медициной. И наконец, поговорив с кем-то из знакомых больше, чем с другими, сказал:

– Не передумал? Нет? Тогда собирайся, едем.

Больница была неподалёку от Пушкинской площади в черте Бульварного кольца.

Поднялись на четвёртый этаж, кого-то спросили, кого-то подождали. Наконец им указали кабинет и сообщили:

– Вас вызовут.

Вызвали. Вошли вместе с отцом. Николай огляделся. Большой просторный кабинет, окна разделены лишь небольшим угловым простенком. Широкие окна. Светло. Посреди комнаты кресло. Рядом столик с хирургическими инструментами, от одного взгляда на которые мурашки по коже.

– Ну-с, и что привело к нам? – спросил мужчина средних лет, с бородкой, как у Георгия Александровича – врача, за которого вышла замуж мама Николая после развода с его отцом.

Врачи часто бывали в то время похожими друг на друга вот из-за этих чеховских бородок. Отдалённо, но похожи. Во всяком случае, врачи, более старшего возраста, не выпускники-юнцы.

Отец стал объяснять.

– Так вам рекомендовали прижигание.

– Не то чтоб рекомендовали, но сказали, что это один из возможных вариантов лечения.

– Болезненная процедура. Очень болезненная. И наркоз не предусмотрен.

Врач сделал паузу и внимательно посмотрел на Николая, словно испытывая его этим взглядом. Затем спросил:

– Будешь терпеть? Не боишься?

Николай ответил уверенно:

– Не боюсь!

– Очень хочешь стать военным?

– Да, хочу. Помогите, если можете, – попросил Николай. – Придумали в военкомате, что горло плохое. А чем оно плохо? Делайте всё, что нужно. Я выдержу!

– А вот это мы сейчас и посмотрим, что там с горлом. Правда, ведь моё мнение тут ничего не стоит. Они сами с усами там.

Николая усадили в кресло, напоминающее стоматологическое. Конечно, оторопь взяла, не без этого.

И опять пошло: «Открой рот, скажи: «А-а-а!»

– Н-да, – проговорил врач. – Ничего уж такого плохого не вижу. Но лечить надо, причём не обязательно этими всеми живодёрствами. Есть много всяких способов…

– Извините, но мне нужно сегодня, сейчас же. Иначе и лечить надобность пройдёт. Сам вылечусь, закалкой.

– Ух ты какой молодой человек! Решительный. Быть тебе командиром. Ну что ж, коли так, приступим.

Врач взял какой-то прибор, напоминающий паяльник, включил его, подождал. Сказал:

– Откройте рот, молодой человек.

Сестра моментально заложила кусочки ваты, а врач сказал:

– Сейчас немного жареным мясом запахнет. Не бойтесь. Так и должно быть.

Было больно, очень больно, искры сыпались из глаз, но Николай терпел, сидел, не шевелясь. И действительно пахнуло палёным мясом…

– Ну, вот и всё! – сказал наконец доктор. – А теперь домой. И лежать! И молчать, ни слова не говорить. Должно поджить немного. Время необходимо для этого.

Он ещё о чём-то предупреждал, к примеру, что есть и не пить тоже некоторое время не стоит. Но Николай не слушал, он сосредоточился на борьбе с болью. Он думал о том, поможет или не поможет то, что сделали в этом кабинете.

Поблагодарили, вышли.

Это с мамами рекомендации врачей выполняются. С папами не всегда.

Вот тут, ну прямо как очередное испытание.

Очередь кружилась на площадке, но ведь площадка была с той стороны бульвара, по которой машины шли к метро «Кировская», а Николай с отцом ехали к Покровскому бульвару, который начинался после Чистопрудного.

Очередь заметили. Как не заметить. Счастливые покупатели спешили оттуда в разных направлениях с пакетами и авоськами, доверху набитыми особым дефицитом советского времени – воблой. Отец остановил машину, вышли и оказались в хвосте вьющейся по площадке очереди.

Стоять нужно было долго. А Николаю предписали лежать.

– Ты, наверное, иди домой, пусть бабушка тебя уложит, – сказал отец. – Досталось сегодня.

Николай замотал головой, прошептал едва слышно, ощущая боль в горле при каждом слове:

– Нет, буду стоять!

Словно всем ветрам назло! Он стремился к испытаниям, а они не отпускали его.

Стояли довольно долго, но Николай никак не хотел уходить. Наконец снова сели в машину, сделали ещё один круг, развернувшись у станции метро «Кировская», и вскоре оказались во дворе дома.

Бабушка уложила Николая отдохнуть, а отец уехал по каким-то делам. Лежать-то Николай лежал, да вобла дразнила его. А запах! Запах на всю комнату! И не удержался. Почистил и съел одну рыбёшку.

Вот тут-то и началось. Солёным по ране… Даже слово сказать было больно.

Утром снова отправились в военкомат.

Зашли в кабинет. Та же врач с удивлением спросила:

– Что ещё нужно от меня? Я же всё объяснила.

– Вот, – сказал отец, – заставил прижигание ему сделать.

– Когда же успели?

– Вчера, сразу от вас в больницу.

– И вы привели его в таком виде?! Вы с ума сошли. Мальчику лежать надо. После операции.

Николай с трудом проговорил:

– Посмотрите, доктор, пожалуйста.

– Что я посмотрю? Что я там увижу? Там сплошная рана.

Она всё-таки посмотрела, ещё раз пришла в ужас и снова стала возмущаться. Сказала:

– Напрасно. Ничего не меняет. Я не могу изменить заключение.

– Ну что? – спросил отец, когда они вышли на уже знакомый переулок. – Придётся обратиться к тому человеку, который нам посоветовал затеять всё это. Теперь у меня есть твёрдый аргумент.

– Какой же? – всё так же с трудом произнося слова, спросил Николай.

– Твоё упорство. Не ожидал такого от тебя. Вчера мне страшно было, когда прижигали. А ты хоть бы что. Молодец.

В последующие дни отец кому-то звонил, что-то выяснял. Наконец посадил Николая в машину, и они отправились на Фрунзенскую набережную, в то огромное здание, что возвышается напротив Парка культуры и отдыха имени Горького.

Николай остался в машине. Ждать пришлось очень долго. Отец отправился к начальнику управления военно-учебных заведений Сухопутных войск.

Это был единственный вариант. Пока решали вопрос с медициной, документы остальных кандидатов в суворовцы уже прошли несколько инстанций и, наверное, находились в училищах. А вот документы Николая так и не были готовы – не пропускала их подпись лор-врача – «не годен».

Наконец отец появился. Был он явно доволен беседой.

– Ну, поздравляю. Первый этап пройден.

– Ура! – воскликнул Николай и тут же схватился за горло.

Боль ещё полностью не прошла. Тем не менее он спросил:

– Почему только первый?

– Впереди ещё одна медкомиссия. В училище. Но и это не всё. Конкурсные вступительные экзамены.

– Подготовлюсь. Сдам. Главное, прошли здесь. Когда ехать в Свердловск?

– Вот тут для тебя сюрприз. Поедешь не в Свердловск.

– А куда же?

– Генерал-лейтенант Белозерский посмотрел твоё личное дело и увидел, что мама у тебя в Калинине. Сказал, что в Калинин и направим.

– Но там же английский?

– Генерал пояснил так. Мы, мол, нестойких родителей пугаем Свердловском. Многие документы забирают. Значит, не сильно хотят. А тут, вижу, парень твёрдо решил. Я подтвердил: куда уж твёрже. Одним словом, с немецким языком в Калининское суворовское тоже берут. И предупредил генерал – экзамены, нужно сдать экзамены. При мне ему звонили из Свердловского, кажется. Видимо, докладывали об отборе кандидатов. А он им, мол, сирот надо, конечно, брать, но сироты войны уже к нам не приходят. Идут сейчас те, кто родился в конце сороковых. Знания, твёрдые знания! Вот главное. А вот тут безжалостно – двоечники как балласт. Преподавателей отвлекают и мешают заниматься с сильными ребятами.

Всё это сразу как-то впиталось в сознание. Подготовка к экзаменам.

– А какие предметы сдавать?

– Русский язык – изложение, кроме того, математика, физика и иностранный язык, то есть тебе сдавать немецкий. Ну и физподготовка.

– А что по физподготовке?

– Сейчас посмотрим… Отжимание, подтягивание, стометровка.

– Понятно. Будем готовиться.

– Предписание и проездные выданы. В училище прибыть 15 августа.

– Отлично. Есть время подготовиться.

– Завтра едем в деревню, – решил отец. – И так в Москве засиделись.

Только узнав, что направлен в Калинин, Николай задумался о том, как бы поехал в далёкий Свердловск? Но он не знал, да и не мог знать, что в тот день произошло не просто перенаправление из одного училища в другое, в тот день произошло в его жизни что-то гораздо более важное. Произошло событие, которое в дальнейшем отразилось на его судьбе и окончательном выборе профессии всей его жизни, да и не только профессии. Именно в тот день было положено начало определения вектора поведения, вектора жизни. Но об этом читатели узнают, пройдя с героем все этапы его пути.

Отец ещё в середине пятидесятых ушёл на творческую работу. Как писатели говорят, «на вольные хлеба». Члены Союза писателей СССР имели такое право. Они не ходили на службу, они всё своё время сосредоточивали на создание произведений советской литературы. В первую очередь художественной литературы. Поэтому деревня, где он построил щитовой дом, была как бы местом его постоянной работы.

Глава вторая
Последнее «штатское» лето

Москва осталась позади. Машина мчалась по автостраде на Рязань. Отец Николая любил иномарки. Он говорил, что танки наши – лучшие в мире, а вот легковые автомобили, мягко говоря, не совсем.

Ну что ж, это было видно и невооружённым глазом. Но танки-то важнее. И ничего страшного, что в автомобилях отставали. Недаром анекдот тогда сложили.

«– На чём советские люди добираются до магазина?

– На своих двоих.

– А иностранцы на машине для хозяйственных нужд. А на чём до дачи?

– На электричке.

– А европейцы на внедорожнике… Ну а, скажем, на море?

– На поезде.

– А европейцы на минивэне, да ещё и с домиком на колёсах. Ну а, скажем, на чём советские люди поедут, если по Западной Европе путешествовать доведётся?

– По Европе-то? А-а-а, смешной вопрос. По Западной Европе, конечно, на танке».

Николаю Константинову нравился этот анекдот, хотя он, конечно, и не слишком противился поездкам на быстроходных автомобилях мягкого и лёгкого хода.

Собственно, в то время были, конечно, фанаты иномарок, но не так уж и много их насчитывалось.

Бьюик мчался по автостраде. Неспешно протекал разговор отца с сыном. Отец, по-прежнему удивлённый такой невероятной настойчивостью Николая, говорил о том, что теперь уж надо не ударить в грязь лицом на экзаменах.

– Самое главное сдать русский. Там изложение, – пояснял он.

– Изложение легче диктанта, – отвечал Николай. – Можно обойти слова, которые не знаешь, как написать. Можно обойти и сложные предложения со всякими запятыми и двоеточиями.

– И всё же надо готовиться, серьёзно готовиться.

После Рязани началась бетонка. Много было таких дорог не только вокруг Москвы. Разбегались ровными стрелами бетонки и на некоторых межобластных трассах, особенно необходимы были в некоторых местах, там, где почва зыбкая и асфальт быстро разрушается.

На одном из участков дороги отец обычно сбавлял скорость и говорил:

– Вот, смотри. Именно с этого места я выбрал, где строить дом. Видишь косогор, золотистый от песка. А справа и слева лес. Я сразу догадался, что это берег. Только думал, что берег Оки, а оказалось – это берег её притока, реки Прони.

– Прони? – Николай засмеялся: – Майор Пронин не отсюда ли? Читал я книгу.

– Это детектив, а вот в истории известен знаменитый род князей Пронских. Они из этих краёв.

Николай ехал в деревню не в первый раз, и как-то прежде вообще не обращал внимания на название, а вот теперь стал задумываться о том, что его окружает. Ну а река, река ему была уже известна. Проня – приток Оки. Полноводная, широкая – в устье своём она Оке уступала лишь немного – спокойная река.

В Кирицах, знаменитых своим большим детским санаторием, делали поворот налево и съезжали с трассы. Теперь пять километров просёлка. Просёлок распадался на два рукава – один вдоль Прони тянулся, другой – чуть выше, по опушкам небольших лесочков. Лесочки или дубравы, или рощицы, как ни назови – всё верно будет.

Поднялась пыль за машиной. По этим вот столбам издали было заметно, если ехал кто-то.

Просёлок пролегал вдоль реки, которая манила своей свежестью, своей прохладой. Николаю захотелось скорее в воду! Ну да ничего – остались последние минуты пути. Вот и косогор. Машина легко поднялась на него и открылся великолепный вид на пойму Оки. Пойма расстилалась на противоположном берегу реки Прони. Огромные заливные луга. Конца и края не видно. Лишь далеко-далеко, на самом горизонте темнели леса.

Где-то чуть левее этих лесов – по сторонам света сразу не сориентироваться – и пролегала трасса, которая с косогора не просматривается. Ведь и с неё-то косогор виден, только если встать во весь рост. Да и из машины его только на взгорках видно.

С косогора открывался великолепный вид. Травы, травы, травы. Да ещё кустарник, что обозначал русла рек. Видно же только Проню. Вот она, внизу, широкая, жёлтая от кувшинок, между которыми словно протоки проложены. У противоположного берега жёлтое поле, затем просвет воды, и снова жёлтая полоска. И только с середины реки и до самого берега, что под косогором, вода чистая. Сам урез её скрыт от глаз. Николаю знаком этот берег с давних пор. Купаться там не очень здорово – вязкий грунт. Из воды выходишь – ноги нужно отмывать. Не то что на Оке. Там оба берега песчаные. В воду заходить – одно удовольствие. Только вот вода на быстрине холодновата, не то что в Проне. В Проне вода гораздо быстрее прогревается.

Домик у отца обычный, щитовой. В советское время особенного выбора не было. Типовое строение. Три комнаты, кухня, веранда. В доме все удобства. Да, собственно, над этими всеми деталями Николай и не задумывался. Бывал он у отца только летом. Зимой жил у мамы, выезжая на каникулы в Москву к бабушкам по обеим линиям – и по материнской, и по отцовской.

Участок довольно большой. На нём сохранившийся ещё до строительства кустарник, пышный, густой, довольно высокий. Открываешь ворота, и машина оказывается в зелёном гараже, только без крыши.

Выходишь из этого гаража – и справа лужок небольшой, на котором всё ещё растёт полевая клубника. Слева дом, а за грядой кустарника, там же слева, огород небольшой – огурцы, помидоры, зелень. Никогда в жизни и нигде больше Николай не ел столь необыкновенно вкусных салатов из этих вот домашних помидоров с грядки, да тоненькими дужками репчатого лучка, тоже с грядки. И такие сочные салаты получались, что можно было даже необыкновенно вкусную помидорно-луковую водичку потом ложкой доедать.

Нет, такие салаты из магазинных помидоров не получатся, как ни старайся.

Приехали, вещи выгрузили. Из вещей в основном продукты. С продуктами, конечно, непросто. Деревенька на берегу Прони невелика. Магазина нет. Ну, конечно, яички там, молоко из-под коровы парное – это всё пожалуйста. А за продуктами надо ехать в Кирицы или плыть в Спасск-Рязанский. Отец купил катер, небольшой такой катерок с водомётным движителем. Именно движителем, а не двигателем. Так принято называть. Ведь и у бронетранспортёров, плавающих, тоже движитель. Но этого пока Николай не знал.

Разгрузились и конечно же купаться с отцом. Кроме катера лодка привязана к колышку на берегу. Ни катер, ни лодку никто не трогал. Иные были времена. Если надо рыбу половить с лодки, придут, попросят. Ну а катер, это уже другой аппарат – более серьёзный. Даже и не просили.

Николай прыгнул с кормы катера в воду. Не нырнул, а просто прыгнул, чтоб по вязкому берегу не входить. Нырнуть нельзя, мелковато у берега. Поплавал, освежился, потом подтянулся на руках и на корму катера забрался.

Как же здорово летом на реке, именно на деревенской реке. Позади шумная Москва. Пока ещё без пробок, пока ещё с этими пробками не знакомая и не познакомившая с ними москвичей и своих гостей. Но всё же камни, камни вокруг, а здесь такое раздолье.

Обед, ну а после обеда, ни дня не теряя, за учебники. Математику сам делал, а вот русский… Отец открыл том Максима Горького.

– Буду тексты из Горького диктовать, – сказал он Николаю.

Собственно, скорее повторил уже сказанное в Москве.

– Садись-ка, дружок, за стол. Начнём.

И начали.

Первый диктант, если бы это был диктант зачётный, принёс бы несомненную, уверенную двойку. Ну а произведения Максима Горького отец выбрал неслучайно. Очень сложные тексты, предложения длинные, словно специально для экзаменационных диктантов писанные. Если такие диктанты хотя бы на четвёрку писать научишься, на обычно школьном или экзаменационном диктанте будет твёрдая пятёрка. Ну а сочинение тем более напишешь на отлично.

Что ж, первый диктант – реальная двойка, но ведь говорят же: лиха беда – начало.

День диктанты, другой день – изложения. Потом разбор ошибок.

С немецким труднее. Жена отца – он уж в третий раз женат был – прекрасно знала английский, легко разговаривала на нём. Отец её до войны по дипломатической части служил. Объездили много стран. Ну а немецкий не знала. Впрочем, и конкуренции на конкурсе по-иностранному не ожидалось. Учили так себе во всех школах. Непонятно, для чего только время тратили.

Ну а физподготовка как? На лужайке, что справа от зелёного гаража, Николай нашёл рельсу. Не тяжёлую, как от нормальной дороги, а потоньше, может, от узкоколейки, а может, и от какой-то другой дороги, к примеру, для вагонеток. Да и короткую. Для каких она целей была привезена сюда, не интересовался. Попробовал поднять. Тяжело, но осилил. Вот и тренировка. Каждый день рельсу поднимал. Так, постепенно, к отъезду на экзамены до десятка раз довёл подъём рельсы. Ну и делал три подхода в день. Да ещё плавание.

Жена отца, едва они вышли из машины, сказала Николаю:

– Тут к тебе интерес такой! Лариса с подругой купаться стали ходить чуть не через участок наш…

Когда-то действительно можно было едва ли не возле дома пройти, потом сделали невысокий штакетник. Так, для порядка. Его и перешагнуть можно было.

Лариса – ровесница Николая. Каждый год приезжала к бабушке в деревню. Николай ею и прежде интересовался. Она же им не очень. И вдруг такая информация.

«Ну что ж, посмотрим», – подумал он, не скрывая, что обрадован, однако как можно небрежнее сказал:

– Ну и что, подумаешь.

Но весь его вид говорил иное.

И побежали дни, стремительно и неуловимо. Приехали они с отцом в деревню после всех военкоматовских перипетий в двадцатых числах июля. Но июль пролетел молнией, да и первая половина августа недолго длилась.

Вечерами Николай ходил с ребятами в соседнюю деревню, которая была побольше Малых Гулынок. И именовалась – Разбердеево. Там клуб. А что такое клуб деревенский? Вход, коридорчик, из него двери в два-три помещения, ну и зал. Там тебе и кино, там тебе и танцы, там и просто посиделки, если дождь и на улице мокровато.

Почему-то потом Николай, услышав начало песни, которую исполнял Муслим Магомаев: «По просёлочной дороге шёл я молча, и была она пуста и длинна…» – вспоминал именно эту, вовсе не длинную дорогу от Разбердеева до Малых Гулынок. Нет, не свадьбу вспоминал – свадьбы он там не видел. Свадьбы в деревнях по традиции игрались осенью после уборочной. Но вот эта дорога, ровная, укатанная, но пыльная, особенно по обочинам, эта тишина, этот необыкновенный шатёр неба над головой, неба, усыпанного звёздами, ассоциировались именно с песней.

Вечером в канун отъезда он возвращался из Разбердеева в небольшой компании. Была в той компании Лариса. Был и её братишка, чуть моложе, но удостоившийся дружбы с Николаем, конечно, из-за сестры. А дружба младших мальчишек со старшими всегда престижна для младших. Смеялись, шутили… И вот деревня. Лариса жила на околице со стороны Разбердеева. Отцовский дом стоял на околице у самого леса, которым порос косогор, спускающийся к Проне. Неширокая полоса леса, но лес был отменным. Полон грибов, опушки полны ягод. Благодатный Приокский край.

Уезжал Николай на следующий день под вечер. Было ещё одно утро в запасе. Договорились сходить за орехами на околицу деревеньки, в лесную балку. За самым обычным фундуком. Он только-только начал вызревать. То есть поход не совсем за орехами. Поход ради встречи.

Это утром. А вот теперь прощаться пора, а не хочется. Но и от компании не отделаться.

– Выйди, – шепнул он Ларисе, – я подожду вон у тех деревьев.

Она шепнула:

– Выйду…

И появилась, когда все разошлись по домам, вышла, каким-то образом отделавшись и от младшего братишки. Спросила:

– Ты завтра уезжаешь?

– Уезжаю, – ответил он.

– И не жалко? Ещё две недели каникул впереди.

– Я еду в Суворовское училище.

– Мне сказали, – молвила Лариса. – Там, наверное, жизнь, как в интернате, только за забор не пускают.

– Да, в училище казарменное положение, – произнёс Николай загадочное пока для него слово, которое нашёл в правилах приёма в училище. – Но для того, чтобы стать офицером, нужно пройти все испытания.

– И ты будешь офицером?

– Сначала нужно сдать экзамены и поступить в Суворовское, а потом ещё окончить офицерское училище.

– Ещё и офицерское? Так можно ведь и сразу после школы, в офицерское-то училище поступить?

– Можно, – подтвердил Николай.

– Но тогда зачем же Суворовское?

Они остановились на высоком косогоре, с которого просматривался берег Прони. Справа светилось окно отцовского кабинета. Отец обычно сидел за пишущей машинкой чуть ли не рассвета. Ниже темнел лес. А прямо перед глазами открывалась широченная, почти до горизонта, пойма Оки, к которой примыкала здесь, в своём устье, и пойма реки Прони. Ока петляла по казавшейся бесконечной пойме, пронося свои воды из дальнего далека, скрытого тёмной полоской леса. Лес окаймлял бескрайний простор заливных лугов. Над поймой, среди пустынного и безлюдного, на первый взгляд, простора, метался луч света, напоминая слова песни, становившейся Николаю с каждым днём всё более близкой, поскольку была та песня военной: «Прожектор шарит осторожно по пригорку…»

Он начинал ощущать ещё слабую, но принадлежность к тому, что называется армейской службой, пока ещё неведомой, но притягательной.

Прожектор петлял по тёмной пойме, и луч его, то высвечивал скирды сена, то примостившиеся у берегов островки кустарников, то просто разливался по простору лугов. Это шёл теплоход, а может быть, даже и пароход – они ещё изредка ходили в те годы по Оке, шлёпая колесами. Самих же пароходов и теплоходов, конечно же ярко освещённых в ночной час, не было видно из-за крутых и высоких окских берегов. Но иногда порывы ветерка приносили музыку, звучавшую на палубе. Там шла другая жизнь, совсем не деревенская – жизнь, манящая путешествиями в дальние края, хотя особенно дальних маршрутов у этих тружеников реки, обшаривавших прожекторами берега, возможно, и не было.

Николай замер, любуясь завораживающим ночным пейзажем, и задержался с ответом.

– Вот видишь, сам не знаешь зачем, – назидательно сказала Лариса.

– А тебе нужно, чтобы я не уезжал? – неожиданно спросил Николай, с затаённой надеждой ожидая ответа.

– Этого, по-моему, я не сказала.

– Так скажи?!

– И тогда ты не уедешь? – спросила Лариса.

Он задумался, но ответил уверенно, поскольку задумался он не о своём ответе, а о том, для чего был задан вопрос:

– Я поеду в училище. И ты, если, конечно, захочешь, увидишь меня и суворовцем, и курсантом, и лейтенантом.

– Ты уверен?.. – неопределённо сказала Лариса, наблюдая за блуждающим лучом прожектора и прислушиваясь к музыке. – О дальних странствиях поют, – прибавила она. – Говорят, у военных вся жизнь в странствиях.

– Это верно: частые переводы, дальние гарнизоны, а то и служба за рубежом.

– За рубежом, наверное, интереснее, чем в дальних гарнизонах? – заметила Лариса.

– И опаснее, – сказал Николай. – Отец каждый день разные передачи слушает. Говорит, опять что-то назревает, вроде того, что случилось в Венгрии, когда мы были ещё маленькими.

– А что было в Венгрии? – спросила Лариса.

– Контрреволюция голову подняла, – заученно пояснил он. – Нашим военным пришлось помогать венгерским товарищам.

– А теперь?

– Теперь в другой республике подобное назревает, – сказал то, что слышал от отца, но во что особенно не вникал.

Он тревог отцовских особо не разделял, поскольку жила ещё в нём детская уверенность в том, что те люди, которые руководят страной, всё знают и всё решат правильно. У него была своя цель – стать суворовцам. Но эта важнейшая цель не противоречила другой, даже не цели, а задаче, или просто желанию – в эту ночь перед отъездом хотя бы раз, хотя бы очень робко прикоснуться к таким манящим девичьим губам Ларисы. Вот только как сделать это, он не знал.

А Большая Медведица, медленно совершая свой полёт по небосклону, сместилась к западу, и всё таким же туманным и загадочным казался Млечный Путь.

Николай осторожно взял Ларису за руку и тихо проговорил:

– Я давно хотел сказать тебе, что я… – он осёкся и голос его задрожал, а Лариса замерла в ожидании и едва заметном напряжении, – что ты мне нравишься, – вымолвил он, не решившись сказать «люблю».

– Ты уверен?! – произнесла она свою излюбленную, нейтральную фразу.

– Можно я тебе буду писать из училища?

– Можно.

– Ты дашь адрес и телефон?

– Дам.

– Тогда завтра, когда пойдём в балку за орехами, принесёшь?

– Принесу…

– Ты мне так и не объяснил, – после небольшой паузы неожиданно напомнила Лариса, – почему ты решил пойти в Суворовское училище?

– Хочу стать офицером.

– Это я уже слышала, – сказала Лариса. – Но ведь отец у тебя – писатель.

– Сейчас писатель. А во время войны где только не служил. Воевал под Москвой, был ранен, после ранения учёба, после которой даже в Тегеране ему довелось побывать. Участвовал в подготовке встречи руководителей…

– Трёх великих держав, – продолжила Лариса. – слышала о такой встрече.

– А вот отец всегда поправляет. Он говорит, что правильнее произносить – руководителей Державы и двух стран.

– Почему?

– Потому что в мире только одна Держава. Это Россия. А остальные – государства или страны, – стал пояснять Николай и уже хотел перевести разговор на другую тему, поскольку не слишком хорошо помнил, почему именно так говорил отец.

Но Лариса всё же поинтересовалась, отчего же это державой можно называть только Россию?

– Ну потому что потому… Нет, я всё-таки ещё раз уточню у отца и тогда расскажу, если тебе интересно.

– Да вовсе нет. Это я так спросила. А что он у тебя окончил, чтоб писателем стать?

– После войны окончил Литературный институт и Высшую дипломатическую школу. Но по специальности дипломатической почти и не работал, разве что в газетах. Засел за романы о сельской жизни, – пояснил Николай, но это пояснение не слишком вразумило Ларису, которой очень хотелось узнать, с чего бы вдруг этот симпатичный и добрый по натуре мальчишка, совсем не агрессивный, а очень домашний с виду, вдруг решил стать военным.

– Не вижу связи с твоим желанием поступать в Суворовское училище, – сказала она. – Или ты хочешь стать, к примеру, военным дипломатом?

– Нет. Только командиром. Ну а почему решил поступать в Суворовское? Объясню. Как-то на улице перед окнами нашего дома готовились суворовцы к параду. Каждый день часа по полтора, и так дней двадцать подряд. Красиво маршировали! Я поначалу наблюдал за тренировками из окна, потом выходить стал, заговорил с суворовцами, ну и решил.

– Это на какой же улице? Сходить, посмотреть, что ли, – с нарочитой лукавинкой сказала Лариса.

– Далеко идти надо. Улица та находится в Калинине. Я ж ведь у мамы жил до сих пор. А к отцу только на лето приезжал, – уточнил он. – Не знаю, как тебе объяснить. Тянет меня служба военная. Хочу командовать. Хочу, как те герои, о которых раньше писал отец. Это теперь он за сельскую тему взялся. До сих пор очень дружен с некоторыми генералами, даже с маршалом Чуйковым. Вот это люди!

– Ты их видел?

– Многих. Хочу быть таким, как они.

Трудно сказать, удовлетворил ли ответ Ларису, но что ещё мог сказать ей мальчишка, который об армии знал пока только понаслышке? Многих, очень многих тянула в армейский строй сила, поначалу неведомая и лишь позднее осознаваемая.

Игрушки у Николая были сплошь военные, а среди солдатиков, в которых он любил играть, даже фигурки суворовцев. Но то всё игрушки. Может, просто хотелось выделиться из сверстников, среди которых он ничем особенным не выделялся?

Николай сознательно покидал школу и уходил в суровый мальчишеский, во многом уже мужской коллектив, когда в школе как раз самое интересное и начиналось: вечеринки с одноклассницами, походы, танцевальные вечера.

Лариса поёжилась, и Николай поспешно снял с себя курточку, чтобы набросить ей на плечи. Во время этой несложной операции ухитрился поцеловать её в щёчку. Губки она по-прежнему прятала. И тогда он спросил откровенно:

– Можно я тебя поцелую?

– А ты что сейчас сделал?

– Не так… Можно поцеловать тебя по-настоящему? – уточнил Николай.

Она промолчала.

– Ведь завтра уезжаю.

– Вот завтра и поцелуешь, – хохотнула Лариса. – А то ещё понравится – и не уедешь. И не удастся мне увидеть ни суворовца, ни офицера.

Послышались голоса. Это шумная компания, покинув так называемую «улицу», приближалась к опушке леса. Заброшенная лодка, на лавочках которой устроились они с Ларисой, была одним из излюбленных мест молодежи.

Не сговариваясь, встали и пошли к берегу, чтобы не оказаться в общей компании, от которой недавно убежали.

– А я тебе хоть немножечко нравлюсь? – спросил Николай.

– Конечно же нет, – снова хохотнув, сказала Лариса.

– Совсем нет, – огорчённо молвил он.

– Увы! Потому и гуляю с тобой вдвоём, что совсем не нравишься, – прибавила она.

Он остановился, повернул её к себе и попытался обнять. Она снова отстранилась.

У ног плескалась вода, Млечный Путь мерцал в глубинах реки, преломляясь в плавных волнах. Дул лёгкий, тёплый ветерок, и у берега покачивался отцовский катер, небольшой, но с закрытым салоном и водомётным движителем. Николай потянул за трос, притягивая катер к берегу. Ключи от катера всегда были в кармане, и он предложил:

– Пойдём, посидим, а то, гляжу, замёрзла.

Он и не надеялся, что Лариса согласится, но она спросила:

– А как я туда заберусь? Упаду же.

Но он ловко подвёл катер к мосткам, помог ей перебраться на небольшую палубу и пройти на корму. Открыл ключом дверь, и они спустились в салон, в котором, как в купе, а если точнее и понятнее для сельской местности, как в грузовом варианте автомобиля ГАЗ-69, были по сторонам две лавочки. А впереди, так же, как в машине, слева – руль, а справа – сиденье для пассажира. Он усадил Ларису на одну из лавочек и затворил за собой дверцы. Они остались совсем одни, они были совсем рядом, и он слышал её учащённое дыхание. С минуту он сидел молча. Молчала и она, решившаяся на такой вот весьма смелый для девочки шаг к неведомому. Приблизился к ней, притянул к себе, пытаясь найти своими губами её губки. В салоне было очень темно, и найти их можно было лишь на ощупь, определив их близость по теплоте её дыхания.

Прикосновение оказалось неожиданным и оттого ещё более завораживающим. Поцелуй не получился. Николай просто ткнулся губами в плотно сжатые девичьи губы и испуганно отстранился, ожидая её возмущения. Но возмущения не последовало.

– А ты умеешь целоваться? – шёпотом спросила она.

– Умею, – сказал он, вспомнив, как сиживал со своей соседкой по дому в Калинине Танечкой в скверике за Речным вокзалом и как они оба прокладывали себе ещё неизведанный ими путь к самым первым в жизни поцелуям. Теперь он казался себе уже опытным в таких вопросах, а потому прошептал:

– Я тебя научу. Хочешь?

Она не сказала «нет», но, естественно, не могла сказать «да». Он этих тонкостей не знал, а потому некоторое время ждал ответа.

– А где ты научился?

Отвечать на такой вопрос не хотелось, и чтобы не отвечать, он снова притянул к себе Ларису и на этот раз уже быстрее и увереннее нашёл её губки. Они были всё также плотно сжаты, но ему удалось язычком развести их.

– Так целуются? – спросила она, отстранившись.

– Так, – сказал он и снова прильнул к её губам.

Она держалась уже более раскованно. Почувствовав это, он положил её на спину, навалился, не встречая сопротивления этим своим действиям, но лишь попробовал опустить руку к её коленям, как почувствовал протест и оставил эти попытки, довольствуясь достигнутым, которое и так уж превзошло всего его ожидания. Да, это были всего лишь «сладкие томления юного осла», столь точно упомянутые Генрихом Гейне, а вернее конечно же переводчиком известного стихотворения, ибо лишь перевод на русский язык делает европейскую эрзац-поэзию поэзией высокого стиля.

Сколько раз потом, уже в училище, будучи оторванным от общения со сверстницами, он вспоминал ту ночь, и ему казалось, что он недоделал чего-то такого, что мог доделать, если бы проявил настойчивость. Но это, разумеется, только казалось, ибо в ту эпоху, оболганную демократами, девочки не позволяли себе переступать грани в юном возрасте. Ведь и того, что было у него с Ларисой, казалось, вполне достаточным, чтобы отношения встали на какую-то новую грань, ведь они, хоть и через плотные преграды, но ощущали взаимный трепет тел и стук сердец, готовых биться в унисон.

Они ещё стеснялись друг друга. Лариса стеснялась прикосновений его рук к тем частям тела, которые считала запретными. Николай стеснялся того, что она, прижмись он ближе, ощутит результат его волнения.

– Нам пора, – наконец сказала она. – Уже светает. Ещё увидят нас в катере? Подумают…

– Я люблю тебя, – сказал он на это. – А ты?

– Не знаю, – ответила Лариса. – Но мне приятно быть с тобой.

– И целоваться?

– И целоваться, – призналась она.

Он снова прижался к её губам. Но уходить было действительно пора, хотя уходить и не хотелось.

Когда, проводив Ларису, пришёл домой, отец ещё стучал на пишущей машинке в своём кабинете.

– Ну что, нагулялся напоследок?

– Нагулялся. – И после паузы продолжил: – Я вот хочу спросить у тебя, почему ты говоришь, что только Россия является Державой? Ведь по радио, по телевизору только и твердят: западные державы, заокеанская держава?

– С чего вдруг спрашиваешь?

– Да ты обычно говоришь так, а тут я поправил кое-кого в разговоре, а пояснить не мог.

– Ну что касается средств массовой информации, то там просто не понимают или не хотят понимать. Впрочем, в наш век атеизма и не могут понять. Слово держава – держать! Происходит от понятия – «удержание апостольской истины».

– Какой истины? – не понял Николай.

– Апостольской! Это понятие духовное… Так вот Богом именно России, Русской земле, заповедано удержание апостольской истины. Ну мне трудно тебе что-то объяснить. Время такое. Бог, Создатель, Удерживающий – эти слова под запретом. Но с точки зрения духовной – в мире держава только одна – Россия, остальные государства, страны.

– Да, действительно, начнёшь говорить о Боге, не все поймут, – согласился Николай, подумав, что Лариса небось и не вспомнит завтра о разговоре о державе.

И действительно, как можно осуждать тех, кто именовал державами всякие страны типа США, Англии, Франции и так далее. А вот когда в России, спустя годы, был сделан поворот к вере, и всё осталось по-прежнему, вот тогда стала удивительной эта безграмотность, поскольку вернулись в обиход многие слова, как, например, удерживающий. Ведь самодержавный государь в России являлся удерживающим от хаоса и беспредела, а сама Россия является удерживающей от хаоса и беспредела в мире. И потому она Держава! Какими же удерживающими могут быть страны-агрессоры, сеющие смерть и разрушения и стремящиеся опрокинуть мир в бездну?

Лариса на следующий день действительно и не вспомнила о разговоре накануне. До того ли? Они, как и условились, отправились в балку за орехами, правда, с ними увязался её младший брат, который всё время мешал уединиться, пока не встретил там же в балке своих сверстников.

Лишь тогда они присели в тенёчке и снова долго целовались, пока не пришло время расставания, уже окончательного. Пора было идти домой. Отец должен был везти его в Кирицы, на поезд.

В поезде Николай вспоминал минувшую ночь, наблюдая через вагонное окошко наступление очередной ночи, уже совсем иной, тревожной от ожиданий грядущих событий. Он думал о Ларисе, а может, и не о ней самой, а о том, как приятны прикосновения к ней, как сладки томления тела от близости к девочке. Внешне она давно нравилась ему, нравились её личико, её стройные ножки, её загорелые плечики. Она нравилась вся. Но знал ли он её? Знал ли внутренний мир? Знал ли мир духовный? Об этом он не задумывался и, наверное, спроси у него, за что он её полюбил, не смог бы вразумительно ответить. Возможно, просто пришла пора влюбиться, и он влюбился, потому что она была красива, потому что стройна, потому что светловолоса, потому что нравилась не только ему, но и другим мальчишкам. Впрочем, ничего иного, пока и невозможно было требовать от него. Тем не менее сердце наполнялось гордостью – он уезжал в училище, чтобы стать в армейский строй, и ему было кому писать письма из училища, было о ком думать и мечтать в минутки отдыха.

Являлось ли это чувство первой любовью или просто стало первым отдалённым познанием тела девочку, её губ, её трепета и волнения, он не ведал, да и не мучил себя такими вопросами.

А впереди была цель, ради которой он сознательно лишал себя сладких томлений юного осла, обрекая по собственной воле на нелёгкий труд, на испытания, которые под силу далеко не каждому его сверстнику. И эта цель уже начинала выделять его из среды сверстников, готовя к первым урокам ответственности, к первым испытаниям и лишениям, серьёзным с точки зрения его возраста.

Он не сожалел о том, что уезжает, хотя мог бы провести пару недель в деревне, чтобы вот так же, как минувшей ночью, встречаться наедине с девочкой, то ли уже любимой, то ли пока ещё служащей предметом для изучения некоторых анатомических особенностей противоположного пола. Но скажи ему, чтобы вернулся, продолжил эти сладкие изучения и отказался от своей цели, он бы сразу отверг это предложение, потому что осознавал необходимость того, на что себя обрекал ради пока ещё неясного и загадочного, но неодолимо притягивающего настоящего мужского дела.

Глава третья
В училище зачислен!

Два месяца назад, во второй половине июня, после экзаменов за восьмой класс Николай Константинов уезжал из Калинина с мыслями о Суворовском училище. Но почему-то ему казалось, что его училище, то есть то училище, в которое он будет поступать, где-то не здесь, не в городе, где он жил и учился уже полтора года.

Ну а теперь он снова в Калинине, а позади столько перипетий! Медкомиссия в военкомате, прижигание гланд, волнения и тревоги. Вот уж не думал, что так скоро сюда вернётся.

Уезжая, он не знал, в каком городе будет поступать в Суворовское военное училище. Свердловск возник уже в Москве, когда стало известно о наборе в Суворовские военные училища ребят после восьмого класса. И надо же, судьба повернулась так, что он оказался именно здесь, в этом городе на Волге.

Было утро 14 августа. Ещё только разгорался день, когда он вышел из электрички на платформу вокзала. В Москве он не задерживался, потому что поезд привёз его на Казанский вокзал, и он, перейдя площадь по подземному переходу, сразу оказался на Ленинградском вокзале.

Ну а дальше электричка. Начиная с 7-го класса Николай ездил в Москву и возвращался в Калинин уже один. Путь знакомый. Солнечногорск – Клин – Московское море… И вот, наконец, потянулась слева за окном платформа. Она – общая для московских электричек и головных вагонов поездов, следующих в Москву.

Николай вышел на платформу, остановился, жмурясь от яркого солнца. Пассажиры спешили к пешеходному переходу на площадь. Но он не спешил. В училище нужно прибыть утром следующего дня. Ну а до дома недолго добраться. Хотелось запомнить всё до мельчайших подробностей, ведь это был путь в совершенно иной мир, путь в государство в государстве, как говорил отец об армии. В кармане лежало предписание, настоящее, воинское, на электричку он уже не брал билет от Москвы до Калинина в обычной кассе, он брал его в кассе воинской по воинскому требованию.

Вышел на площадь. Всё те же палатки и маленькие магазинчики тянулись справа. По центру ещё был небольшой скверик, вокруг которого проходили трамвайные рельсы. У одних трамваев конечная была здесь, на привокзальном круге, другие, немногие, убегали куда-то вправо.

На остановке – толпа. Это и понятно, электричка выплеснула из десяти своих вагонов уйму народу. Да ведь и каждый вагон электрички рассчитан на гораздо большее число мест, нежели вагон трамвайный. А кроме трамваев на площади только автобусы, да всего-то два или три маршрута.

Николай остановился в сторонке. Зачем давиться в толпе? Можно и подождать. Этакие вот коллапсы случаются лишь когда приходят электрички из Москвы, а так трамваи идут не слишком заполненные. Заполняются уже на маршруте.

Он смотрел на окружающих его людей и думал: «Вот ведь, никто и не знает, что, хоть я с виду такой же, как все мальчишки, которых полно на улице, и не такой. Я – без пяти минут суворовец!»

Ему подходили для поездки все те трамваи, которые шли в Заволжский район – таких было два – «пятый» и «шестой». Ну и те, что шли через центр, например «двойка». Правда, если добираться на таком трамвае, нужно было сойти в центре города, на остановке Кооперативный переулок и дальше – пешком через мост. Но это пустяки.

Повезло… Наконец очередная «пятёрка» оказалась почти пустой. Николай сел в первый вагон, и вскоре трамвай помчался в сторону центра, в сторону Волги.

До Круглой площади трамваи бежали резво. Рельсы там уложены почти как железнодорожные, в стороне от проезжей части, на шпалах, прямо на земле. Стрелок не было до самой площади. Но зато от площади этой трамвайные пути расходились на четыре стороны, а оттого было обилие стрелок, быстро приводящих в негодность асфальтовое покрытие и создающих большие неудобства для автомобилей. Недаром эту площадь впоследствии, в 1967 году, переименованную в площадь Капошвара, в честь венгерского города Капошвар, побратима Калинина, из-за трудности проезда и большого числа аварий, стали называть «площадью кошмаров».

После многочисленных стрелок Круглой площади трамваи, идущие в центр, ещё на короткое время, примерно на один перегон между остановками, разбегались по свободным от посягательства автомобилей путям, а затем уже ползли к центру и через центр. В центре дома невысокие, большей частью старинные. Выстроились они вдоль нешироких улиц.

Миновав центр, трамвай поднялся на каменный мост, и открылась в сиянии солнечных лучей неповторимая Волга. После моста – первая остановка. Николай ступил на Первомайскую набережную и направился к Речному вокзалу. Возле церкви, что напротив вокзала, пятиэтажный дом, в котором жили мама со вторым её мужем, Георгием Александровичем, и младшая сестрёнка. Здесь чуть больше года жил и он сам и отсюда отправился в середине июня, всего два месяца назад, в Москву, полагая, что в следующий раз приедет уже в суворовской форме на каникулы. Откуда приедет? Этого он ещё не знал. Но почему-то казалось, что именно приедет откуда-то издалека.

Мама была дома. Летом в Калининском государственном медицинском, где преподавала она латинский язык, – дел немного.

Николай не ставил её в известность о своих перипетиях, только и сообщил, когда удалось преодолеть все преграды, что о приключениях расскажет при встрече.

– Всё, завтра экзамены! – сказал он с порога, когда мама открыла дверь.

– Какие экзамены? Где? Ты разве в Суворовское не поступаешь? – удивилась мама.

– Поступаю! Ещё как поступаю! – радостно сообщил он. – Поступаю в Калининское суворовское военное училище. Завтра утром должен прибыть туда.

– Так всё-таки добился своего, – сказала мама и трудно было понять, с радостью или какими-то сомнениями.

Мама всё ещё не окончательно определилась в своём отношении к выбору военной стези. Против она не была, просто не знала, во что всё выльется.

А ведь она была дочерью офицера русской армии, полковника… Но Николай считал дедушкой маминого отчима, человека замечательного, всеми уважаемого. Самолетостроителя, конструктора, работавшего над созданием серьёзных машин, а потому совсем секретного. С первым своим мужем бабушка Николая развелась.

Так вот устроен мир – коли уж в роду начались разводы, трудно потом положить конец порочному этому явлению. Почему развелась бабушка, Николай не знал, да и смутно вообще представлял, что там и как было. Почему развелись родители, старался не интересоваться. А что его самого ждало в будущем, в плане семейном, естественно, скрыто туманом неизвестности. О женитьбе, собственно, и рассуждать время не пришло, да и не интересовал его ещё такой вопрос.

Сейчас главное – начало таинственного, неизвестного пути. Как ступить на первую его ступеньку?!

Непонятным было состояние. Рвался или не рвался он в училище? Ведь лето же. Только середина августа. У всех сверстников каникулы. А он сознательно собирался запереть себя за училищным забором. Впрочем, он ещё не представлял себе, что значит быть запертым за забором в разгар лета, что значит казарменное положение.

Мама решила заняться готовкой. На Руси проводы в армию всегда отмечали и отмечают как праздник. Ну здесь-то не такие уж и проводы. Если сын экзамены не сдаст, то и домой вернётся.

Николай сходил в магазин, потом вышел во двор, но никого из ребят не застал – кто в лагерях пионерских, а кто у бабушек в деревнях.

Под вечер пришёл с работы мамин муж Георгий Александрович.

– Ты какими судьбами? – так же, как и мама, удивился он. – Не получилось с Суворовским?

Николай снова всё объяснил.

– Значит, в наше, Калининское направили. Это хорошо. Училище, как я слышал, лучшее из всех, ныне существующих. Ну что ж, есть что отметить!

Георгию Александровичу суворовская школа, точнее, не суворовская, а вот такая школа для рвущихся в армию отроков, была более чем знакома. Перед войной он учился в авиационной спецшколе и прямо оттуда – на фронт.

Утром Николай надел светло-серый костюм, который купил ему отец во время поездки в Ленинград, где снимался фильм по его сценарию. Ещё не было дурной традиции надевать при отправке на службу всё самое плохое, поскольку неизвестно, куда всё денется, когда выдадут военную форму.

В училище отправился пешком, ещё не ведая, что идёт тем маршрутом, по которому ему в последующие три года суждено будет возвращаться после увольнений в город по субботам и воскресеньям.

Когда уходил, по радио, словно специально, звучала песня в исполнении Людмилы Зыкиной. Тогда её часто передавали.

Уже на набережной вспомнил слова: «Когда придёшь домой в конце пути, свои ладони в Волгу опусти…»

Что-то такое незнакомое, необыкновенное, непонятное затрепетало в душе. Он вдруг ощутил, что уходит в другую жизнь, совсем другую, отличную от той, которая была до сих пор.

Легко взбежал по каменной лестнице с набережной на мост, пошёл по нему, любуясь Волгой. У Речного вокзала стояли, причаленные один к одному, два огромных для этих мест белых теплохода. Им даже развернуться было негде, и для того, чтобы плыть вниз по течению, рулевые мастерски заводили теплоходы задним ходом в устье реки Тверца, и только потом брали курс на Волгоград, Астрахань, словом, на города в низовьях Волги, откуда и добирались сюда эти гиганты.

Впрочем, гигантами они казались только здесь. В низовьях теплоходы были, наверное, и побольше.

Николай сначала шёл дорогой, по которой почти полтора года ходил в школу. Но вот он спустился на набережную уже на противоположном берегу. В школу нужно было идти вниз по течению Волги. Теперь же повернул в сторону Городского сада. Миновал кинотеатр «Звезда», пошёл вдоль ограды Горсада, и оказался на центральной улице, носившей название Советской. Дальше путь лежал мимо Екатерининского дворца, перед которым стоял памятник Калинину, городского стадиона, здания красного кирпича, где размещалась средняя школа. С небольшого моста через Тьмаку открылось училище. Вот оно, таинственное и загадочное. Сколько раз он проезжал мимо, вглядываясь в пушки, стоявшие перед входом, и стараясь увидеть мелькавших в углу за забором суворовцев.

На двери главного здания было объявление: «Вход в училище с Циммервальдской улицы». Стрелка под надписью указывала влево.

Николай постоял какие-то мгновения и пошёл в указанном направлении, огибая училище вдоль чугунного забора.

Шёл и думал: что за улица такая, что за странное название? Да и кто уж помнил, что улица названа в честь Циммервальдской конференции, на которой в годы 1-й мировой войны выдвигались лозунги о превращении её в войну или даже войны гражданские. Много было после революции поспешных переименований. Всё сначала перепуталось, а потом люди свыклись с названиями, зачастую и не задумываясь, что они означают.

На тыльном контрольно-пропускном пункте встретил дежурный с тремя полосками на погонах.

«Сержант!» – определил Николай.

Предъявил предписание. Сержант кивнул и указал, куда надо идти. Через несколько минут Николай Константинов уже стоял перед столом, за которым сидел майор, принимавший абитуриентов и распределявший их по взводам.

– Вы определены в четвёртый взвод! – объявил майор.

Взвод! Это уже звучало серьёзно.

И закрутилось… Сами готовили для себя помещения, носили койки, устанавливали их в больших комнатах. Наводили порядок в классах.

Тот самый первый трёхлетний набор отличался тем, что народу приехало немного – не все ещё знали об изменениях в порядке приёма в Суворовские военные училища. Видимо, поздновато были даны распоряжения в военкоматы. Оттого и конкурс оказался не очень большим.

Впервые Николай оказался в казарме. Однажды он ездил в пионерский лагерь, но это всё совершенно не то. Конечно, там был распорядок дня, но здесь всё как-то серьёзнее, строже.

В столовую водили строем, из столовой строем. Перед отбоем – вечерняя поверка.

Первый экзамен – изложение. Ну что ж, диктант в плане проверки знаний правописания, посложнее. На изложении можно было и маневрировать.

Написал на четвёрку. Одну ошибку сделал – в слове поколения написал вместо «о» – «а». А ведь в школе перебивался с тройки на четвёрку. Не зря отец три раза в день диктовал сложнейшие диктанты.

Постепенно определились и сильные, и слабые в плане знаний кандидаты в суворовцы. Но вскоре кое-кто из этих наиболее сильных распустил нюни. Паренёк, получивший за изложение пятёрку, вдруг заговорил о том, что не хочет поступать и специально сдаст математику на двойку, чтоб отправили домой. Что ж, видно было невооружённым глазом, что многим не по себе. В свободное время ходили на тот самый уголок территории, из которого через чугунную решётку был виден кусочек города. Видна была не тенистая улица, перпендикулярная той, по которой ходили трамваи, а именно шумная, с людьми на трамвайных остановках.

Напевали песни, причём кто-то песни-то притащил какие-то непонятные, даже блатные, типа «сижу на нарах как король на именинах». Видимо, привлекали слова – «решётка преграждает дальше путь».

Вот когда вдруг навалилась тоска по деревне на Оке, по лету, столь решительно прерванному. А ведь прервано лето было самими ребятами, ставшими товарищами Николая и по экзаменам, и по первым намёткам армейской дисциплины, и по ограничению свободы, и по тоске по дому, да, наверное, и по летнему отдыху.

Вот когда он с новой силой, теперь уже в воспоминаниях, пережил свой отъезд, в канун которого стояла тёмная, но такая тёплая ночь, которые только и бывают в начале августа, когда ещё не слышно дыхания осени, но уже небо в звёздах, и огромный ковш Большой Медведицы словно зовёт в таинственное путешествие по манящему своей неизвестностью и загадочностью Млечному Пути. Для пятнадцатилетнего Николая та ночь была полна не только небесных тайн, но и неразгаданных тайн земных. Его манили звёзды, мерцающие на Млечном Пути, но думы о них оставались пустыми грёзами, ведь не были ещё покорены звёзды земные. Он мечтал о земных звёздах, офицерских звёздах, а, впрочем, как знать, может быть, и о генеральских, ведь полёт мальчишеской мечты безграничен, как Млечный Путь. Именно эта августовская ночь являлась тем незримым рубежом, который отделяет мечты от реальности. И вот он стоял на этом рубеже, рубеже, который не преодолеть вот так сразу.

Экзамены, экзамены… Оказалось, что не только они преграда на пути в военное завтра. После математики, которую Николай сдал тоже на четвёрку, была медкомиссия. Тут поддержал Георгий Александрович. Вполне понятно, что после прижигания гланд не всё ещё зажило как следует, и врачи могли придраться.

Провожая паренька, умышленно срезавшегося на экзамене, Николай непрерывно спрашивал его:

– Почему же ты уходишь? Что тебя так напугало?

– А что здесь хорошего? На улицу, на девчонок через решётку в заборе смотреть? Не-ет… Я сейчас домой, ещё успею десяток дней на даче побыть. Там ребята ждут и… девчата! – сказал он со значением.

Николай снова вспомнил Ларису: «Эх, вот сейчас бы туда, в деревню. Как же там здорово! Как здорово! А здесь! Строем на обед, строем на прогулку, а о том, чтоб в город выйти, и вовсе надо забыть! А может лучше действительно в техникум поступить, ведь в Калинине есть авиационный…»

Ухитрился позвонить домой. Вечерком позвонил. Трубку взял Георгий Александрович. Николай начал без всяких предисловий.

– Не могу. Не нравится мне здесь. Хочу забрать документы.

– Так! – проговорил Георгий Александрович. – Всё понятно, очень понятно. И с какими же глазами будешь документы забирать?

– А я на немецком на двойку отвечу…

– Когда немецкий?

– Послезавтра!

– Хорошо. Пусть так. Только не спеши. Завтра я тебя навещу. Сразу после работы заеду.

Николай уже сдал изложение, математику, физику. Все четвёрки. Он не знал, что проходит в училище даже с двойкой по иностранному. Набор-то был первый, и о конкурсе командованию училища пришлось забыть. Круто взяли экзаменаторы. И вот уже при необходимости набрать сто человек в кандидатах на поступления осталось восемьдесят.

Но двойка двойкой… А есть ещё желание или нежелание учиться. Никто насильно оставлять никого не собирался.

В эти дни навис дамоклов меч над всей судьбой Николая, над всем его жизненным путём. Он не понимал этого, как не понял и тот хорошо подготовленный в учёбе паренёк, что уже небось добрался до своей дачи и предался заветному и желанному отдыху в своих отроческих компаниях.

Георгий Александрович приехал, как и обещал, вечером, после ужина. Вышли на небольшую аллейку, что шла вдоль забора училища. Этой аллейки давно уж нет. Вырос там новый корпус, основной теперь корпус училища, построенный уже специально для суворовцев, а не приспособленный, как старый корпус, для училищных задач.

Сели на лавочку неподалёку от бюста Суворова.

– Ну что ж, дрогнул? Это бывает! – начал Георгий Александрович. – А я вот всю жизнь жалею, что расстался с армейской службой. Конечно, война… Из спецшколы в штурмовой авиационный полк. Но не лётчиком и не офицером. Стрелком штурмовика воевать довелось. Немногие из стрелков уцелели. Что не вылет, то… – Он махнул рукой. – Так хотелось летать! Но как в училище проситься? Боялся, что подумают, мол, таким образом уцелеть хочу.

Он помолчал, достал сигарету, потом огляделся и, размяв её, бросил в неподалёку стоявшую урну. Не место для сигарет.

– Неужели бы так подумали? А что, лётчики разве не гибли? – спросил Николай.

– Конечно, не подумали бы. Да ведь стрелков, порой, настолько не хватало, что лётчики, вновь прибывшие, так сказать, «безлошадные», ну те, для которых самолёты ещё не поступили, стрелками летали.

– А после войны?

– Служба, служба. Думаешь, что война окончилась и всё – мир во всём мире? Наш полк в Германии остался. Мы были в постоянной боевой готовности. В постоянной. Это в кино показывают – мир-дружба. Мир и дружба тогда возможны, когда армия наша начеку. Год прошёл, другой… демобилизация шла медленно. Ну а в училище? В училище-то хорошо поступать, когда тебе восемнадцать, девятнадцать, ну двадцать. А когда двадцать три? А то и двадцать пять? Это в каком возрасте лейтенантские погоны получишь? Будет под тридцать! В конце войны в таком возрасте много командиров полков было, даже командиров дивизий. Так что, как только появилась возможность демобилизоваться, и решил поступать в Медицинский. Поступил в Первый Московский. А вот тут вышло так, что сразу после выпуска назначили главным врачом больницы! Правда, районной, в Старице, но главным врачом! Так что мой армейский вопрос совсем по-иному складывался. А ты… Ты ж на какие испытания пошёл. Одно прижигание чего стоит!

– А может мне всё-таки в авиационный техникум?

– Н-да… И кем же потом?

– Не знаю.

– Понимаю… Лето, все ещё на каникулах, а вы тут с ребятами всего лишены. Да только вы-то будущие офицеры. А они кто? Кем они станут, ещё вопрос. Окончат школу и, если сразу в институт не поступят, в армию. На три года. А эти три года оборачиваются тремя с хорошим хвостиком! А если на флот, то и четырьмя. А техникум не институт, отсрочки не даёт. Если в институт после него не поступишь, пойдёшь служить!

Николай попытался ухватиться за соломинку:

– Так ведь кто-то служить должен! Значит, пойду служить!

Георгий Александрович беззлобно засмеялся и сказал:

– Вот тут ты и попался! Значит, потом готов на три с лишним года в казарму. Это потом, когда-то. А вот сейчас не хочется. Пролетит время – не заметишь. И в казарму, за забор, как ты говоришь, попадёшь. Но уже без каникул, дай бог с одним отпуском за службу, причём всего в десять суток. И снова путь жизненный выбирать. Только уже не в пятнадцать лет, а в двадцать два или двадцать три. Вот и смотри! Сейчас, сегодня вперёд, с открытым забралом, и уже через три года в высшее военное училище, а ещё через четыре – лейтенант. Сколько тебе будет через семь лет? Двадцать два или даже двадцать один – мне сказали, что в высшие общевойсковые командные училища суворовцы сразу на второй курс поступают. В двадцать один год лейтенант. Или в двадцать два абитуриент, только поступающий в институт. Вот и выбирай. Не каждому выпадает такая возможность – поступить в Суворовское училище. А ты уже практически поступил. Я заходил сегодня к начальству твоему, пока ты ужинал. Недобор у вас, недобор, так что ты с четырьмя четвёрками уже поступил, даже если немецкий на кол сдашь. Вон, снова послали разнарядку в военкоматы, просили прислать ещё кандидатов для поступления. Думаю, что в последующие годы сюда, в это училище, конкурс будет как в какой-нибудь самый престижный вуз.

Всё время, пока Георгий Александрович говорил, Николай сидел, присмирев, и слушал. В четырнадцать-пятнадцать лет человек не слишком думает о карьере. Могут быть мечты, высокие мечты, дерзновенные мечты. Могут быть мечты и космосе, и о профессии лётчика, мальчишка может видеть себя за рычагами танка или штурвалом бомбардировщика, может видеть себя в генеральских погонах во главе колонны на параде, ну, словом, всё что угодно, но всё это вряд ли будет иметь какую-то конкретику. Ведь в этом возрасте совершенно непонятно, какой нужно пройти путь для исполнения той или иной мечты. Ну и, к примеру, за рычагами танка может сидеть рядовой солдат срочной службы. А какова она на самом деле – профессия офицера? Каков путь в командиры высокого ранга? Откуда же это известно, если мальчишка ещё не знает не только того, как командовать даже отделением, но и того, как выполнять команды сержанта в роли рядового бойца.

Ведь все представления складываются по книгам и кинофильмам. Но в книгах, а особенно в кинофильмах, в деталях раскрыть все стороны офицерской службы просто невозможно.

– Так что же всё-таки тебя подтолкнуло к решению сбежать из училища? – спросил наконец Георгий Александрович.

Николай рассказал о том пареньке, который не только сам решил получить двойку и получил её, но и подбивал на то ребят. С двойками по русскому, математике и физике отправляли из училища сразу.

– Ну и что же? Стоило слушать паникёра? Во время войны таких расстреливали! – сказал Георгий Александрович. – На дачу захотел. Так ведь через десяток дней дача закончится. Школа. Ну и он окажется в начале пути, о котором мы с тобой только что говорили. Знаешь, срочную служить не легче, чем учиться в училище. Ну а быть уверенным в том, что поступишь сразу, может не каждый.

В начале шестидесятых, правда, брали в армию на три года в девятнадцать лет. То есть можно было пару раз попробовать поступить в институт с военной кафедрой, а это уже освобождало от призыва. И лишь 12 октября 1967 года был принят новый закон СССР «О всеобщей воинской обязанности», согласно которому срок службы сокращался в ВМФ до трех лет, а в Советской армии – до двух лет.

Разговаривали до самой вечерней прогулки. Николай окончательно ещё не пришёл в душевное равновесие. Всё же как-то неуютно чувствовал он себя в казарме после такого прекрасного лета, которое осталось где-то уже далеко позади, в полной недосягаемости. Он и понимал, что всё уже прошло, и из деревни уже, наверное, разъезжаются ребята, может, уже и Лариса уехала в Москву, и одновременно казалось ему, что вот выйдет он за ворота, сядет в трамвай, затем в поезд, сначала один, потом другой, то есть проделает путь, который проделал недавно, только в обратном порядке, и снова окунётся в те неповторимые ночи на берегах Оки.

Немецкий язык он сдал на твёрдую тройку.

Оставалась физкультура. На этот экзамен ребят привели в спортзал, построили в одну шеренгу и стали по очереди вызывать к перекладине. И здесь летние тренировки сделали своё дело. Николай легко подтянулся шесть раз. Ну а успехи у его товарищей были самими различными, у кого-то и никаких.

Экзамены закончились, и вдруг в училище появились новые кандидаты в суворовцы.

В тех, кто боялся, что не пройдёт конкурса, вселилась надежда. Значит, есть шансы.

– Ты представляешь, – говорил Николаю белобрысый паренёк, переживавший за свою двойку по иностранному языку. – Никого, кто язык завалил, домой не отправили.

– И не отправят, – успокоил его Николай. – Недобор. Слишком много срезали в самом начале.

С этой новой командой приехал Прозоров из Полтавы, необыкновенно весёлый, разговорчивый паренёк. Он сразу стал собирать вокруг себя слушателей различных забавных историй. Николай с его первыми друзьями в училище Юрой Солдатенко, Володей Корневым, Володей Рыговским с удовольствием слушали шутки-прибаутки. Константинов в тот день ещё не знал, что окажется в одном взводе с Прозоровым и что этот паренёк станет неизменным участником училищной самодеятельности, и даже будет вести вечер, посвящённый двадцатилетию училища.

Мандатная комиссия проходила в кабинете начальника училища. Кабинет большой, вытянутый вдоль окон. Массивный стол, к нему буквой «Т» приставлен другой, для совещаний. Собственно, что описывать? Все кабинеты начальников училищ, да, наверное, и других начальников, и командиров военных учреждений были похожи как две капли воды.

Едва завершились экзамены, всё закрутилось в бешеном ритме. Не может быть в любой военной организации никаких пауз. Ещё не окончилась мандатная комиссия, а уже старшина роты старший сержант сверхсрочной службы Петушков вместе с заведующим вещевым складом начал выдавать суворовскую форму первым счастливчикам. А счастливчиками считали себя все, кто прошёл испытания. Те, кто сошёл с дистанции, кому оказалась не по душе воинская дисциплина, уже покинули училище.

В коридор перед дверью в кабинет начальника училища заводили по отделениям. Ребята сидели притихшие, стараясь скрыть волнения.

Офицер-воспитатель называл того, кто должен был идти на мандатную комиссию:

– Анатолий Козырев!

Высокий паренёк, подтянутый, крепкий, скрылся в дверях.

– Владимир Рыговский… Роман Губин, Владимир Орлов…

Все пока без воинского звания, все пока просто мальчишки, ещё только привыкающие к дисциплине и порядку. Но они, входя в кабинет, уже докладывали по-военному.

Настала очередь Николая.

Ступив на ковровую дорожку в кабинете, он сделал несколько твёрдых шагов к столу. Именно твёрдых шагов, строевыми эти шаги назвать было рано. И доложил:

– Абитуриент Николай Константинов прибыл на мандатную комиссию.

За массивным двухтумбовым столом он увидел генерала, за столом для совещаний командира роты, ещё каких-то офицеров, которые часто встречались в училище. То есть в лицо Николай знал уже всех, а вот по должностям только командира роты и офицера-воспитателя майора Соколова Степана Семёновича, ну и, конечно, он не мог не догадаться что прямо перед ним начальник училища генерал-майор Костров Борис Александрович.

Каким-то совершенно непостижимым образом проникло в ряды поступающих в училище то, как суворовцы называли меж собой генерала: «Бак». Но звали так вовсе не потому, что он был уже несколько полноват, а просто по первым буквам – БАК, то есть Борис Александрович Костров.

Командир роты подполковник Семенков по поводу Константинова сообщил присутствующим:

– Вопросов нет. Экзамены сдал с одной тройкой по-иностранному, остальные четвёрки, физически подготовлен.

– Вы твёрдо решили стать офицером? – спросил генерал.

– Твёрдо!

– К нам вопросы есть?

– Вопросов нет.

– Я поздравляю вас с зачислением в училище! – сказал генерал. – С этой минуты вы – суворовец. И обращаться к вам будут суворовец Константинов.

– Спасибо, – сказал Николай и уже как-то чуточку залихватски. – Разрешите идти?

А через пару минут он уже был на складе, и старшина роты подбирал для него по размеру гимнастёрку с алыми погонами, на которых золотистыми буквами было начертано «Кл СВУ», брюки с такими же алыми лампасами и фуражку с околышем алого цвета. Ну и, конечно, шинель, парадно-выходной мундир с золотистыми галунами, да и всё прочее, что входит в комплект военной формы одежды суворовца.

Но прежде всего выдали повседневную форму, в которую все поступившие в училище вчерашние штатские мальчишки, а теперь суворовцы, немедленно переоделись.

Как же захотелось вот сейчас, сию минуту, по мановению волшебной палочки перенестись на берег Оки, чтобы предстать в столь бравом виде перед Ларисой.

«Да, полно, в бравом ли виде?» – тут же подумал самокритично, разглядывая себе в зеркало.

Это лишь в первое мгновение он показался себе бравым, а потом всё-таки заметил, что мешковат, неуклюж пока в форме. Она ведь должна сидеть как влитая. И тут же обратил внимание, как сидит она на Володе Корневе, на Юре Солдатенко… Да ведь это и понятно. У них отцы – полковники. Наверняка уж отцовскую форму примеряли, наверняка знакомы с теми неведомыми для непрофессионалов таинствами её ношения.

Но всё это пустяки, всё это – дело наживное. И Николай с необыкновенной радостью сказал:

– Сегодня самый счастливый день в моей жизни!

Володя Корнев, тоже остановившийся у зеркала, поправил гимнастёрку, разогнал под ремнём складки, да так, словно дело это для него привычно и обыкновенно, поглядел на него и ответил:

– Да, славный денёк. Теперь бы в город, а? Все девчонки наши.

А на следующий день начались занятия и, конечно, самыми первыми – строевые тренировки. Нужно было к 1 сентября вот из таких мешковатых, непривыкших к военной форме мальчишек сделать хотя бы отчасти похожих на суворовцев, то есть суворовцев не только по имени, но, сколь возможно, по существу. Сделать суворовцами хотя бы внешне, ибо для того, чтобы заслуженно назваться суворовцем, необходимо, конечно, время.

Глава четвёртая
Первая картошка и ожидание «маслянок»

После занятий короткий отдых и построение на обед. Столовая в том же здании, в подвале, но это вовсе не означает, что достаточно спуститься по лестнице и занять свои места за столами. Нет. Сначала надо выйти на улицу и немного пройти строем, закрепляя навыки, полученные на занятиях по строевой подготовке, да ещё и песню разучить.

Энтузиазму прибавило то, что неведомо откуда пришёл слух, будто вновь набранную роту могут взять в Москву уже на предстоящий военный парад 7 ноября 1963 года.

Занимались старательно, стремились и выправку приобрести и шаг строевой отработать, но нелегко это, ох как нелегко – ноги гудели в конце дня. Вот и замешкался суворовец Николай Константинов, опоздал в строй на обед. Не один опоздал, с ним опоздали ещё три или четыре суворовца. Тут же и первый наряд вне очереди. Каждому по наряду!

Правда, наряд довольно странный. На следующее утро, вместо занятий всех наказанных за опоздание в строй отправили на кухню, где их тут же усадили чистить картошку.

Товарищи вышагивали строевым по два часа в день. Строевые занятия были приоритетными. Командиры понимали, сколько посыплется насмешек со стороны уже истых суворовцев, которые через несколько дней вернутся в училище с каникул. Так что наряд получился своеобразным отдыхом. Никто из наказанных, как выяснилось, премудростями чистки картошки не владел. Разве что Константинов немного. Когда он жил в Старице, старинном районном городке на Волге, что раскинулся на её берегах выше Калинина по течению, то по возвращении из школы приноровился делать картофельные оладьи. Мама научила. Надо было самому почистить картошку, а потом потереть её на тёрке. Но там речь шла о трёх-четырёх клубнях. А здесь?! Здесь нужно было начистить целый бак. Но когда этот бак начистили, принесли ещё один. Словом, может, и легче, чем строевая на жаре – лето выдалось знойным до самого конца августа, – но тоже не рай. Правда, после того, как выполнили задание, нарушителям дисциплины принесли кофе с булочками. Это блюдо было постоянным на втором завтраке в училище. Обязательно какое-то второе, ну там мясо или рыба с гарниром, а потом кофе с булочкой. Булочки же необыкновенные. После четырёх часов занятий каждый суворовец мог проглотить, пожалуй, с десяток таких булочек, которые буквально таяли во рту.

И вот желание сбылось. Труженикам кухни позволили съесть этих булочек столько, сколько душе угодно, ведь не секрет, что такие вот блюда готовятся не тютелька в тютельку по количеству суворовцев, а с хорошим запасом, особенно когда всё училище в сборе.

Выпили штрафники внеплановое кофе, съели нештатные булочки, и их отпустили в роту. Отбыли наказание. На первый раз хватит. А там – построение на второй завтрак. И снова в столовую, теперь уже строем, со своим взводом. И снова после второго блюда кофе и булочка с кофе. Константинов шутил, что совсем неплохо сходить в такой наряд, даже вне очереди.

Кормили в училище очень даже неплохо. Прежде, в домашних условиях, Николай не задумывался о еде. Ну, нравились одно время картофельные оладьи, вот и научился их делать. А так, он даже и вспомнить не мог, чем кормила его мама. Готовила она очень вкусно, но обычно он спешил скорее перекусить, сделать уроки и мчаться на велосипеде к друзьям. Это в Старице, ну а в Калинине и других развлечений было достаточно.

Только в Суворовском и стал замечать, что дают на первый завтрак, что на второй, что на обед, а что на ужин. Естественно, нагрузки не те уж, что дома, а перекусов в течение дня уже не было. Вообще запрещалось что-либо из съестного хранить в прикроватных тумбочках.

Наверное, каждый суворовец-выпускник – бывших суворовцев не бывает – способен воспроизвести примерное меню тех давних лет, когда сам носил суворовскую форму. Первый завтрак – лёгкая закуска, ну там ещё яичко всмятку или пудинг, порция повидла, кусочек масла, чтобы можно было сделать бутерброд, и, конечно, чай. После этого – четыре часа занятий. Конечно, занятия в основном проходили в классах или в спортзале, то есть в помещениях. Но строевая на улице, тактическая подготовка, на которой отрабатывали действия, сначала обычные, за рядового солдата, а затем, за командира отделения, на улице. Огневая подготовка частично в классе – теория, – ну и в тире. В тире учились стрелять из автомата, но только холостыми патронами.

Для выполнения начального упражнения учебных стрельб выезжали на стрельбище гвардейской мотострелковой дивизии, которая дислоцировалась в городе. Стрельбище же и тактические поля располагались за городом, выше по течению, и называлось всё это Путиловскими лагерями. Именно лагерями, а не лагерем.

Одним словом, нагрузка и в обычные учебные дни была достаточной, чтобы человек мог проголодаться. Потому то и делали второй завтрак после четырёх часов занятий.

Затем было два часа занятий и после них короткое личное время, в которое можно было сходить в буфет, потом до самого обеда спортивные мероприятия, участие в секциях, хотя иногда распорядок пересматривался, и сразу после личного времени шла самоподготовка, которая разделялась обедом на две части.

Обед стандартный – закуска, первое блюдо, второе блюдо и компот. Готовили в Суворовском военном училище очень вкусно.

После обеда короткий отдых в тридцать минут – это было определено Уставом внутренней службы, подтверждалось иногда приказами, а потому оставалось незыблемым на все времена. Далее самоподготовка, политмассовое время, в которое проводились комсомольские собрания, устраивались встречи с интересными людьми, ну и прочие мероприятия.

Затем ужин, который опять-таки по блюдам был традиционным, а вот по качеству все приёмы пищи удивительны. Вряд ли каждый, кто учился в училище, мог так питаться в домашних условиях. Тут важно уточнить, что в советское время, особенно в 60-е – 70-е годы никто по поводу разносолов на столе не заморачивался, точнее, большинство советских людей не заморачивалось, а уж тем более всё это было как-то не очень важно в детстве, отрочестве, юности.

Правда, в военных училищах к еде относились с большим вниманием, да и понятно. Уставали ребята на занятиях. Энергии расходовалось много.

Что же касается приготовления пищи, то добрые, достойные подражания традиции стали очень сильными и жизненными.

Автору этих строк приходилось во время очень частых посещений уже не Калининского, а Тверского суворовского военного училища, в котором учился сын Дмитрий, выступать перед суворовцами с лекциями, беседами, доводилось бывать и в суворовской столовой. Как же после встречи не посидеть за столом с командирами. И если в войсках на такие вот посиделки обычно приносили что-то из магазина или буфета, то в Суворовском училище довольствовались тем, что ели суворовцы, и ничего другого не требовалось. Известно, что в условиях армейских с каждой сотни довольствующихся можно безболезненно и без ущерба накормить десять человек.

А тут уж как не отведать именно тех блюд, которые на столе у суворовцев, в детстве хоть этаким образом побывать.

Конечно, всё то, о чём я упомянул в своём отступлении от сюжета, не было ещё известно герою повествования суворовцу Николаю Константинову, точнее, он такие детали не анализировал и о них не задумывался.

Для суворовцев нового набора важно другое.

Вечерами, в личное время, нет-нет да заговаривал кто-то о том, что вот, уже через пару дней приедут суворовцы старших классов. Как-то примут они целую роту новичков, которые влились в строй не с пятого класса, а сразу с девятого.

Володя Корнев успокаивал:

– Ничего страшного. Что нюни распустили? Познакомимся, подружимся.

– А ты читал Куприна «Кадеты»? – продолжал суворовец Наумов, щупленький паренёк, явно робкого десятка.

– Конечно. Как решил в училище идти, первым делом прочёл. Ну и что? Что там страшного?

Николай стал прислушиваться к разговору. Он был начитан, потому что и у мамы и отца библиотеки очень хорошие. Но в маминой библиотеке собрания сочинений Александра Иванович Куприна не было. У отца эти шесть темно-зелёных томов стояли на полке. Но когда гостил в Москве, не до чтений. Ездил то к одной бабушке, то к другой, то к родственникам на дачу. Лето же, конечно, в деревне проводил. Так что не читал. А повесть эта «Кадеты. (На переломе)» особенно и не переиздавалась.

Наумов же не унимался. Стал рассказывать содержание. И картина перед ребятами вставала не очень весёлая.

Слушая о том, каким издевательствам подвергся воспитанник Буланин, главный герой повести, едва переступив порог военной гимназии, ни Наумов, ни остальные ребята, не могли понять причин такого вот тягостного положения младших. Куприн много раз прямо заявлял, что и Буланин, главный герой повести «Кадеты. (На переломе)» или часто ещё употребляется наоборот – «На переломе (Кадеты)», и юнкер Александров, главный герой романа «Юнкера», написаны им с самого себя. А когда просили рассказать военную биографию, тоже предельно точно отвечал, что вся она заключена в «Кадетах», «Юнкерах», «Поединке» и ряде других военных произведений.

В «Кадетах» всё получается так, что увиденное маленьким Сашей Куприным в тогда ещё не кадетском корпусе, а военной гимназии, является пародией на кадетские корпуса. Так ли это? Да, отвлекаясь от сюжета повествования, подтверждаю – действительно так.

И лишь с высоты нашего нынешнего опыта мы в состоянии понять, в чём же дело? Просто мы совсем недавно были свидетелями отчаянных попыток превратить суворовские военные училища в те же пародии, которыми стали в своё время военные гимназии, причём стали не сами по себе и не стараниями командиров и преподавателей, служивших в них, а стараниями тайных врагов России, зараженных разрушительным либерализмом.

Военные гимназии были плодом либеральных реформ военного министра Милютина, действовавшего примерно так, как в наше время действовал его идейный преемник Сердюков. Отличие одно… Милютин имел военное образование, окончил Императорскую военную академию, участвовал в боевых действиях по разгрому Шамиля на Кавказе, получил ранение. Затем был назначен профессором Императорской военной академии по кафедре военной географии и статистики. Ещё во время службы на Кавказе написал «Наставление к занятию, обороне и атаке лесов, строений, деревень и других местных предметов», а позднее «Историю войны 1799 г. между Россией и Францией в царствование императора Павла I». Трудно понять мотивы деятельности заслуженного генерала. Наверное, вмешалась политика, вмешались какие-то силы, воздействовавшие в то время на многих государственных деятелей – не все могли противостоять этим тайным силам, и иные сгибались под их натиском. Не нам их судить после того, как на наших глазах и при нашем молчаливом созерцании был разрушен могучий Советский Союз и разгромлена без войны его действительно непобедимая армия. Сколько времени и силы потребовалось, чтобы её возродить!

Ну а не так давно разрушителем стал известный всем специалист мебельных дел Сердюков. Он в отличие от Милютина службу в армии (срочную) окончил ефрейтором, а затем, до «удачного поворота судьбы» торговал мебелью, и ни к тактике, ни к оперативному искусству, ни тем боле к стратегии отношения никакого не имел. Ничего не понимал он и в Военном образовании. Недаром, придя к власти в армии, тут же сместил заслуженного боевого генерал-лейтенанта Олега Евгеньевича Смирнова с должности начальника управления Военного образования и назначил туда одну их своих «амазонок». Смирнов окончил Ленинградское суворовское военное училище, Московское высшее общевойсковое командное училище, Военную академию имени М.В. Фрунзе, Военную академию Генерального штаба, в которой впоследствии служил под началом генерала армии Игоря Родионова. Сменившая же его мадам командовала не то детсадом, не то яслями, где едва усидела на должности, а потом сразу по-сердюковски взлетела на такой пост. Сия кичливая амазонка, упивавшаяся властью, начала уничтожение суворовских военных училищ. Суворовцев лишили права участвовать в парадах, офицеров-воспитателей – кадровых военных – убрали из училищ. А тем, кто остался там работать, уже в запасе, запретили ходить в военной форме, чтобы «не травмировать души воспитанников». Прислали «дядек» и «тёток» уборщиками, да и много ещё жутких «чудес» натворили. Словом, смердяковцы калечили суворовские военные училища, как когда-то калечили кадетские корпуса милютинцы. «Амазонка» же собирала непрерывные совещания и оглашала премудрости – мол, кормить в училищах только обедами. Завтракать и ужинать суворовцы и курсанты должны дома. Ей возражали, мол, не все же местные, многие ребята из других городов. «Не брать из других городов, – требовала мадам. – Москвичи пусть учатся в Москве, петербуржцы – в Петербурге и так далее. А если в городе нет училища – «от винта». Опытные, убелённые сединами начальники училищ её не устраивали. Началась чистка. Достаточно сказать, что начальником Московского суворовского военного училища она успела назначить своего приятеля физрука не то детсада, не то яслей, который вылетел как пробка из бутылки, едва Министерство обороны возглавил генерал армии Сергей Шойгу.

Ну а что получилось из милютинской реформы, Куприн описал достаточно подробно в повести «На переломе. (Кадеты)».

Словом, выходит, что действия умного разрушителя столь же опасны, сколь и действия разрушителя безумного.

Я могу сравнить обстановку, ярко и безусловно талантливо описанную Александром Ивановичем Куприным с той, что была в суворовских военных училищах, созданных Сталиным. Точнее, мне легче говорить о той, что сложилась в 60-е годы, когда я был суворовцем Калининского СВУ, и в 90-е годы, когда суворовцем Тверского (в прошлом Калининского СВУ) был мой сын.

Суворовцы нового набора ничего этого не знали, а слушали лишь рассказы о тех страстях, которые им доведётся испытать уже в ближайшие дни, когда явятся в училище такие вот Грузовы, что описаны Куприным. Быть может, придётся подставлять головы под «маслянки» – удары по голове сначала концом большого пальца, а потом дробно костяшками всех остальных, сжатых в кулак.

Наумов стал пугать и какой-то ещё совсем неизвестной ребятам «присягой», заключающейся опять же в жестокостях. Тут уж стали и другие рассказывать понемногу. Просачивались из войск слухи. Собираются, мол, старослужащие и вызывают молодого солдата. «Письма домой пишешь?» А тот и не знает, как правильно отвечать. Наугад говорит: «Пишу!» Приговор «старичка»: десять горячих за перегруз почты. И снова вопрос: «Так пишешь домой или нет?» «Молодой» отвечает: «Не пишу!». И снова приговор: десять горячих за непочтение к родителям».

Ну а десять горячих – это у кого и на что фантазии хватит. Ложку раскаляли и били ею по мягкому месту, а то и кружкой, словом, что под руку попадётся.

Ну что тут сказать? О чём могли подумать ребята, которые только что стали суворовцами? Ведь они вливались уже в учебный поток. В училище было две роты выпускных, две роты предвыпускных и одна рота, в которой учились сверстники суворовцев вновь набранной роты.

Причём все роты были ротами «семилеток», такое название надолго укоренилось в связи с начатыми новыми наборами после восьмого класса на три года. Таких суворовцев меж собой окрестили «трёхлетками».

Вот так. Рота из ста человек, причём ещё не сколоченная, не слившаяся в единый коллектив, оказывалась против пяти рот, прошедших, пусть и не очень жёсткие, но и не снившиеся на гражданке огни и воды.

А Наумов продолжал нагнетать.

– В роте нас трудно достать. Здесь командиры. А вот кто попадёт в санчасть, там держись.

Ну что же, оставалось ждать. А так хорошо всё начиналось…

Глава пятая
Кутузовцы

Разговоры о том, что будет, когда вернутся после каникул в училище суворовцы всех пяти рот, если и не так уж чтоб очень пугали, то, во всяком случае, не придавали оптимизма.

И вот этот день настал. Отпускники собирались в училище с раннего утра. Кто-то прибывал на скором поезде со стороны Ленинграда, кто-то на электричке из Москвы. Меньшее число ребят возвращались в Калинин на автобусах из районных городков и сёл Калининской области.

Они быстро заполнили училищный двор. Доложив о прибытии дежурному по училищу, а затем ответственному офицеру-воспитателю в роте, выходили на улицу, где встречались с друзьями из других рот. Они держались чуть-чуть развязно, насколько это было допустимо в стенах училища, белые гимнастёрки – отутюжены, брюки – заужены.

Суворовцев роты нового набора можно было сразу отличить не только по новенькой, с иголочки и ещё не «севшей» на них, не «влитой» форме, не только по довольно робкому поведению, но и по непомерно широким, почти что морским клёшам. Но у моряков это было шиком, да и то, наверное, в прежние времена. На суворовцах же такие брюки смотрелись довольно нелепо. Но таковы уж правила ношения формы одежды – консерватизм в этом деле зашкаливал.

Придёт время, и будут выпускать брюки уже вполне нормальные, которые даже военным модникам переделывать и ушивать не нужно, но это время ещё должно прийти. Пока же ширина брюк – предмет неустанной борьбы суворовцев с командирами. Одни ушивают брюки при первой возможности, другие наделяют за это неделями неувольнений и нарядами вне очереди.

Впрочем, сравнить воочию суворовцев «бывалых» и новичков было в тот день довольно затруднительно. Не очень-то хотелось мешковатым «трёхлеткам» – другого наименования они ещё не получили – попадаться на глаза этим вот уже заправским кадетам.

Кадетами называли себя суворовцы сами, хотя это и не слишком приветствовалось командирами. А между тем что уж тут криминального?

В Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1943 г. «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобождённых от немецкой оккупации» говорилось о создании суворовских военных училищ именно «по типу старых кадетских корпусов», там же определялось, что такие училища «имеют целью подготовить мальчиков к военной службе в офицерском звании и дать им общее среднее образование».

Тогда же, в годы войны, и был определён срок обучения – семь лет, поскольку принимали в училище сирот, принимали даже тех, кто не достиг возраста, соответствующего ученикам школы, переходящим в 5-й класс, или напротив, уже окончили пятый, а то и шестой классы. Для малышей создавались подготовительные классы, для старших – в первое время, как исключение, формировались и шестые, и седьмые классы, а потому первый выпуск был произведён в 1948 году, то есть через 5 лет после образования суворовских военных училищ.

В 1963 году решением Совета Министров СССР был введён новый порядок приёма в училище. Стали принимать подростков в возрасте 15–16 после окончания 8-го класса средней школы на 3 года.

Не случись этого постановления, так бы и не смогли надеть суворовскую форму суворовцы нового набора. И вот они с интересом наблюдали за этим совершенно пока ещё им чуждым народом, который всё больше и больше заполнял училище.

Когда роту нового набора вели в столовую на обед, ребята ловили на себе чуть насмешливые взгляды не только старших – суворовцев 10-х и 11-х классов, но и своих сверстников и можно сказать одноклассников по 9-му классу. Ничего враждебного в тех взглядах не было, просто, демонстрация своего превосходства, ну а что тут говорить, превосходство было, наверное, во всём, и в знаниях, и в сноровке, и в умении носить форму, и в строевой выправке, да разве всё перечислишь?!

Рота стала шестой, а параллельная рота «семилеток» 9-го класса – пятой. 10-й класс составили две роты – третья и четвёртая, ну а 11-й класс – первая и вторая. Потом, уже в будущем, порядок наименований часто менялся, то так называли роты, то этак и наконец остановились на том, что наименование роты присваивалось однажды и на весь срок обучения.

Так, много лет спустя сын автора этих строк, как поступил в 1993 году в шестую роту, так в роте, наименованной шестой, училище и окончил.

Но тогда училище ещё только привыкало к тому, что в одном классе или, как потом всё же стали называть, на одном курсе, стали учиться две роты вместо одной, как было это с самого начала, с 1943 года.

Суворовцы шестой роты были пока практически стерильны во всём, что касалось и военного дела, и истории училища, и многого другого. Учебные занятия ещё только стояли в плане, и на одном из первых мест, конечно, история Калининского СВУ, в ту пору, конечно, ещё и не такая большая, ведь училище в 1963 году готовилось встретить своё двадцатилетие.

Николай Константинов и раньше не раз видел на улицах Калинина суворовцев. По субботам и воскресеньям они буквально заполняли центр города, ведь не у многих в городе были родители или родственники. На улице суворовцы были строги в поведении, подтянуты. Шинели туго перетянуты ремнями. В училище же они вели себя более вольно и расслабленно – они ведь давно считали училище родным домом, то есть уже перешагнули рубеж, который новичкам из шестой роты ещё предстояло перешагнуть, поскольку каждый жил мечтой о доме, мечтой о первом увольнении, а скорее даже о первых каникулах, поскольку опять-таки среди ребят не так было много таких, кто жил в Калинине.

Конечно, и старшие стремились домой, и старшие тосковали по пробежавшим неделям каникул – отпускали тогда после лагерного сбора примерно 18–20 июля и до конца августа. Получалось обычно сорок суток.

После обеда по роте пролетел слушок – в буфет теперь лучше не ходить.

– Что? Что такое? – спрашивали друг у друга суворовцы. – Обижают? Деньги отнимают?

Наумов рассказывал, что в былые времена старшие ловили малышей, опрокидывали их головой вниз и трясли, пока не высыпалась на пол из карманов вся мелочь.

А вот офицер-воспитатель майор Соколов Степан Семёнович поведал как-то на занятиях другое. В Калининском суворовском училище, до резкого сокращения числа училищ и перевода сюда доучиваться суворовцев, лишённых альма-матер, можно было спокойно оставить в тумбочке на видном месте деньги, часы, другие какие-то вещи, ценные по суворовским мотивам. И не было случая, чтобы хоть что-то пропало. Но когда перевели суворовцев из училищ, которые не будем называть – ведь единицы были негодяями!.. А основная масса – прекрасные ребята. Так вот всё изменилось из-за горстки, даже не горстки, а каких-то отщепенцев, случайно попавших в армейский строй.

Но что же в буфете? Оказалось, что никто не обижал, деньги никто не отнимал, но вот достояться в очереди было невозможно. Приходили старшие, а может даже и не старшие, а из параллельной роты – кто разберёт – и становились впереди. Что ж, конечно, это не очень хорошо, конечно, неправильно и, конечно, обидно новичкам, но тут уж вряд ли увидели суворовцы шестой роты что-то необыкновенное и нигде более не встречающееся.

Жалко, конечно. С удовольствием ходил Николай в этот самый буфет. Даже не потому, что еды не хватало, просто хотелось чего-то не столовского, чего-то по собственному выбору, и, кстати, тех же булочек училищной выпечки, которые там тоже продавались. Всем было известно, как их любят суворовцы. Вряд ли где-то за всю свою жизнь суворовцы, уже ставшие курсантами, а потом и офицерами, встречали такие. А может, это просто самообман? Ну что ж, ничего в нём нет плохого. Так человек может всю жизнь вспоминать бабушкины пирожки или какие-то художественно-кулинарные изделия мамы. И никогда, ни при каких обстоятельствах не признает, что что-то другое могло быть вкуснее.

До самого вечера шестая рота была изолирована от рот суворовцев «семилеток».

И вдруг объявление. Построение на общеучилищную вечернюю поверку! Уже сгустились сумерки. Шелестела листва деревьев, которые обступали небольшую площадку во дворе училища. Эта площадка с бюстом Суворова на постаменте была окаймлена с трёх сторон – главным корпусом училища, переходом из главного корпуса в старый, ещё дореволюционной постройки, и самим этим старым корпусом.

Роты строились в большое П-образное каре.

Вот чётким строем прошли выпускники и заняли место на правом фланге строя, вот встали вслед за ними роты десятого класса, затем подошла пятая рота и, наконец, пока ещё не очень чётким строем, пока ещё не очень слаженно вышла на своё место вновь набранная рота. По строю старших рот пробежал шумок. Там с удовольствием комментировали первый выход новичков, их неуклюжесть и, конечно, далёкий от совершенства строевой шаг.

Но вот всё замерло, замерло ещё до команды смирно, замерло в ожидание этой команды. И тут откуда-то из строя выпускников прозвучало этакое немного высокомерное и снисходительное, относящееся конечно же к шестой роте:

– К-к-кутузовцы!

Кто это сказал, кто произнёс понятное только в среде суворовцев и только в тот самый переходный период наименование «трёхлеток», но потом оно держалось довольно долго…

Кутузовцы – и этим всё сказано. Для кого сказано? Наверное, только для тех, кто, проучившись в училище уже четыре, пять, шесть лет, был поражён тем, что, оказывается, можно вот так, по сокращённой программе, стать суворовцами, пусть и не такими, как «семилетки» – что сразу видно здесь, в суворовской среде, но совершенно неразличимо за пределами училища.

Ну что ж, Кутузов – один из лучших учеников Суворова, Кутузов – блистательный полководец, дважды получивший в боях за Россию ранения в глаз, причём ранения смертельные, но вопреки этим ранениям и на удивление врачам не только выживший, но участвовавший в штурме Измаила. Кутузов в труднейшую минуту штурма, когда чаша весов замерла на нейтральной отметке, был назначен Суворовым комендантом крепости. Кутузов не только победил Наполеона, перед которым легла ниц вся хвалёная Европа, но полностью истребил всю банду грабителей, приведённую этим «французским Гитлером» на Русскую землю.

Но крикнувший из строя «Кутузовцы» вряд ли задумывался, что скрывается за этим ёмким словом. Этот выкрик прозвучал как внутренний протест против такого вот положения, казавшегося несправедливым. Семь лет и три года! Огромная разница по количеству лет, проведённых в училище, и никакой разницы в итоге.

Впрочем, это наименование так, конечно, и осталось для употребления внутреннего. Обидно ли оно? Может быть, и было обидно, потому что обиду кто-то стремился в него вложить, но ведь Кутузов сам был великим суворовцем, кстати, он кадетский корпус окончил и одно время кадетским корпусом командовал, ну а суворовцем он был в том смысле, что всегда испытывал огромное уважение к Суворову. Известны слова Михаила Илларионовича Кутузова: «Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить голод и холод, когда дело шло о победе и славе русского народа».

А между тем над строем пролетела команда:

– Училище, равняйсь. Под знамя смирно!

А вслед за командой взлетели ввысь аккорды «Встречного марша», и знамённая группа, чеканя шаг, двинулась в обход строя, начиная от шестой роты, обогнула строй, сделала захождения и заняла место на правом фланге училища.

А потом взметнулась «Зоря» – музыка, вдохновенная и волнующая, и тут же следом прозвучал Гимн Советского Союза.

Сердце суворовца Константинова, наверное, как и сердца его товарищей, впервые оказавшихся на таком торжественном мероприятии, готово было выпрыгнуть из груди. Боже мой, да как же он мог даже на мгновение сомневаться в правильности своего выбора. Какое счастье ему, совсем ещё мальчишке, стоять в этом замечательном строю, чувствуя локоть товарища, чувствуя необыкновенную, объединяющую всех силу, чувствуя единство мыслей, единство духа, единство мечты. В эти минуту рота сделала пусть самый первый, но важный шаг к своему человеческому, нравственному, духовному объединению или, как говорят в армейской среде, боевому сколачиванию.

Как славно стоять в суворовском строю по стойке «Смирно!» при исполнении торжественного, волнующего, пробирающего до самых сокровенных уголков души Гимна Советского Союза. Не просто слушать его дома, в 6 утра или в полночь, а именно стоять в армейском строю, словно этой вот стойкой по команде «Смирно» заявляя о своей верности армейскому братству, пусть только ещё зарождающемуся, своей неколебимой верности Родине!

Прохладный, освежающий ветерок гулял по площадке между корпусами, разнося торжественные державные мелодии, гулял, вызванный дуновением, вылетающим из медных, сверкающих в свете, падающем из окон корпусов, труб военного оркестра училища.

– Вольно! – пронеслась команда над строем.

И началась вечерняя поверка в ротах. Её читали старшины рот. Слышны были произносимые старшинами фамилии суворовцев от первой до шестой роты. Вот закончился список первой роты. Старшина скомандовал: «Смирно!» и подошёл с докладом к своему командиру роты.

Шестая рота, как только что набранная и не имевшая «потерь» в виде отчислений суворовцев за те или иные проступки, слушала поверку дольше других, где уже насчитывалось меньше ребят. Наконец старшина роты старший сержант сверхсрочной службы Петушков доложил командиру роты подполковнику Семенкову о результатах поверки, и после этого ротные командиры стали поочерёдно докладывать начальнику училища генерал-майору Борису Александровичу Кострову.

А затем новая команда:

– К торжественному маршу повзводно, дистанция десять метров. Первый взвод прямо, остальные НАПРА… – краткая пауза, и твёрдое, командное: – …ВО!

Эх, видела бы сейчас Лариса. Да что-что… Если бы хоть кто-то видел – родители, родные, знакомые, девчонки – недавние одноклассницы, Алёна Базарова, которой писал записочки на уроках, хоть кто-то видел его, суворовца Николая Константинова, идущего строем под звуки марша.

Но это всё происходило здесь, за забором, всё только в своём, армейском кругу. И всё это в то же время – первый шаг к тому торжественному маршу на Красной Площади в Москве, даже маршам, в которых ещё посчастливится участвовать и Николаю Константинову, ведь парады проводились в ту пору два раза в год – 7 Ноября и 1 Мая.

А 1 сентября снова торжественное мероприятие, и снова оркестр, и снова торжественное прохождение, которое проводилось в ту пору по берёзовой аллейке мимо гипсового бюста Суворова. Возле бюста стояли начальник училища, начальник учебного отдела и начальник политического отдела принимали этот небольшой домашний парад.

Никаких «маслянок» шестая рота так и не увидела. Началось постепенное, медленное, но без особых эксцессов вступление в суворовскую жизнь, слияние с дружным суворовским коллективом.

Ужасов, описанных Куприным в кадетах, без сомнения, описанных правдиво, суворовцы шестой роте, к великой их радости, не увидели.

Хотя с той самой первой общеучилищной вечерней поверки, их всё-таки звали внутри училище «кутузовцами», давая понять, что они ещё до уровня суворовцев не доросли. Ну что ж, дорасти ученику до уровня своего учителя в мгновение ока невозможно. Для этого нужно время. Для этого нужен труд. Для этого нужная закалка, настоящая мужская закалка, которую только и можно получить в настоящем армейском строю.

Глава шестая
Первый выход в город

В один из первых выходных шестую роту вывели в городской сад на прогулку. Ребята шутили – на людей посмотреть, себя показать. И то и другое было уже редкостью. Недаром собирались в углу чугунного забора слева от главного корпуса и смотрели на остановку, на горожан.

Впрочем, такие сборы после приезда старших быстро завершились, потому что стали проблемными. Не то чтоб кого-то там обидели, но всё же не решались новички ходить туда, где безраздельно владели обстановкой старшие.

Да и кому ж приятно постоянно слышать:

– А-а! Кутузовцы пожаловали к нам.

Старшие уже покуривали, несмотря на строжайшие запреты. Да и среди суворовцев шестой роты были такие, кто, увы, давно пристрастился к этой пагубе. В те годы не уделялось никакого внимания борьбе с курением. Напротив, не было фильма такого, в котором бы никто не курил. Курили, да ещё с таким удовольствием! Курили в помещениях, курили при женщинах, не спрашивая о том разрешения.

Конечно, куряки быстрее других стали общаться со старшими. К примеру, тот же Наумов, щупленький, плюгавенький, а уже заполучил покровителей среди старших тем, что таскал им туда, на угол забора, сигареты, которые доставал каким-то неведомым образом.

Всем хотелось у забора постоять, чтобы издали посмотреть на городскую жизнь. Но только курильщики теперь могли себе такое позволить.

И вдруг объявили, что в воскресенье будет коллективный выход в город. В городской сад. Горсад сокращённо. Этот самый городской сад в Калинине так всегда сокращённо и назывался. Годы спустя, когда стал этот Горсад не Калининским, а Тверским, его прославил в своих песнях Михаил Круг, воспевший и сам город, и великую Волгу, и Тверцу, впадающую в неё возле Речного вокзала, и памятник Афанасию Никитину, известному был каждому в те годы по кинофильму «Хождение за три моря». Ну и, конечно, известна «Пролетарка» с её бесчисленными женскими общежитиями ткачих.

Роту построили на площадке перед старым корпусом и через отрытые ворота вывели на улицу. Впервые новоиспечённые суворовцы оказались в городе, да не просто так, а в своей красивой суворовской форме.

Вот и Горсад. На центральной аллее подполковник Семенков остановил роту, сказал ещё несколько напутственных слов – туда не ходить, за ворота не выходить, близко к воде не подходить, ну и прочее, по его мнению, самое необходимое. Можно было, конечно, и про спиртные напитки добавить, но и так-то в те годы разгуляться особо нельзя было – ларьков а-ля Ельцин с обилием отравы в ту пору вообще не существовало. К тому же суворовцы твёрдо знали: только глотни – сразу окажешься за воротами училища. Этот принцип незыблем. А вот другой такой же относительно курящих всё-таки оставался формальным. С курением боролись, но за курение не отчисляли.

Впрочем, в те яркие минуты выхода в город суворовцу Николаю Константинову было совсем не до таких раздумий. Он вышел на набережную. С неё, если смотреть вправо, в сторону каменного моста, гремящего трамваями, можно было в пролёты моста увидеть Речной вокзал, теплоходы возле него. А если постараться и найти удачное место, поближе к выходу из Горсада, то и на дом можно посмотреть, на тот самый, в котором жила его мама, в котором и сам прожил более года.

Ну что можно успеть за пару часов в Горсаду? Если бы догадался, мог пригласить кого-то из своего класса или из своего двора. Под этим «кого-то пригласить» подразумевалось, конечно, приглашение девочек, поскольку парням даже как-то неловко было бы идти в среду военную. Хотели или не хотели друзья Николая стать суворовцами, но лёгкая зависть к нему не могла не возникнуть. Военная форма резко выделяла суворовцев среди их сверстников, ну и вызывала различные реакции, с некоторыми из коих читателям ещё предстоит познакомиться в последующих главах.

Суворовец Константинов прогуливался по парку и вспоминал четверостишие из старой детской книжки с картинками:

…А с ней был маленький кадет,
Как офицерик был одет,
И хвастал перед нами
Мундиром с галунами…

Он уж и не помнил, о чём книжка, кажется, стихи о детях пролетариата. Ну а тот, кто «как офицерик был одет», стало быть, вроде классового врага. Прогуливался он с няней и младшей сестрёнкой по парку, отгороженному чугунной решёткой от улицы. А из-за решётки смотрели на него то ли с завистью, то ли с неприязнью мальчишки. И вот Константинову посчастливилось надеть такую же военную форму с галунами на высоком стоячем воротнике, алыми погонами и алыми лампасами на брюках.

Прошли годы, изменился государственный строй, да только и в советское время не очень-то по-доброму смотрели на суворовцев мальчишки, их сверстники. И непонятно, в чём же тут дело? Откуда неприязнь? В ту пору не так уж и сложно было поступить в училище. Вон, вместе с Константиновым, сдавшим все экзамены успешно, приняли в училище некоторых ребят и с двойками.

То есть не зависть к тому, что суворовцы поступили в недоступное для всех училище и обида из-за невозможности самому поступить туда, порой была написана на лицах мальчишек. Зависть, вероятно, была совершенно к другому, к их силе воле, к их юношеской, подчас ещё детской, отваге и готовности к трудностям во имя достижения цели.

Конечно, не у всех сверстников была зависть. У многих сложились определённые цели в жизни, осознанные мечты о какой-то определённой, не связанной с армией профессии. Не о них речь. Речь о тех, кто не определился. О тех, кому хотелось бы пофорсить в красивой форме, но не хотелось ради этих минутных радостей терпеть определённые тяготы, неминуемо создаваемые казарменным положением, дисциплиной, строгими командирами.

Константинов с гордостью носил свою первую военную форму, пусть даже ещё и несколько неуклюже сидевшую на нём. Выправка – дело наживное. Придут ещё и щегольство в меру, и особый задор, и уверенность в себе, и умение держаться с достоинством.

А пока, глядя на проходивших мимо по набережной мальчишек, он вспоминал свою поездку с отцом в Ленинград, где шли съёмки фильма по отцовскому сценарию. Они куда-то и зачем-то ехали по городу, причём ехали на ЗИМе, весьма престижном и просторном автомобиле того времени, с салоном, в котором были откидывающиеся от прежнего сиденья кресла.

В машине кроме Николая был и ещё один мальчишка, его сверстник. Мальчишка ли? Ведь он был в форме нахимовца, в форменке с погонами, в бескозырке с надписью «Нахимовское училище». И надо же такому случиться! Остановилась машина на светофоре. Стёкла опущены, лето. С улицы видно всех, кто в машине сидит. А тут стайка девчонок на переходе. Шли мимо, балагурили о чём-то своём, но вдруг замолчали, приостановились, и одна из них медленно, с расстановкой и как-то очень уважительно прочитала надпись на бескозырке: «На-хи-мов-ско-е учи-ли-ще».

И Николаю тогда вдруг стало отчего-то неловко. Отчего? Оттого, что рядом с ним его сверстник, такой же как он, да не такой. Может, тогда впервые мелькнула мысль, а почему бы не стать суворовцем?

И вот он суворовец. Гулял по парку, ел мороженое, наслаждался хотя бы относительной, но свободой передвижений. Правда, где-то в глубине души уже начинал понимать, что, если на тебе военная форма, свобода твоя относительна. Военная форма обязывает ко многому. Очень ко многому, и автор этих строк постарается показать это не декларациями, а на ярких примерах из жизни суворовцев, с детства впитывающих понимание важных моментов в своей армейской жизни.

К кому-то из калининцев пришли родители, к кому-то девчонки, а вот Константинов не догадался никому позвонить. Ну и ничего. Обещали, что скоро отпустят в первое увольнение. Тогда и побывает дома, тогда и встретится с друзьями, а может, и со знакомыми девушками.

Очень, очень хотелось пройти по Первомайской набережной в новенькой суворовской форме, а ещё больше хотелось, чтобы во дворе дома встретился кто-то из знакомых. Быть может, Танечка, которая жила этажом ниже и с которой он перед весной перед экзаменами за восьмой класс и перед отъездом после них в Москву вдруг начал частенько прогуливаться по набережной вдоль Речного вокзала, а иногда сиживал на скамеечке, спрятанной в густом кустарнике близ причала.

И ещё была во дворе одна девчонка, в соседнем доме – Наташа. Она свысока поглядывала на мальчишек, сверстников своих. Говорили, что встречается со старшими ребятами. А между тем все мальчишки во дворе были тайно увлечены ею, хотя выдавали себя только случайно и, спроси о том прямо, ни за что бы не признались.

А как теперь?! Что она теперь скажет? Николай даже зажмурился от предвкушения вот такой встречи, но тут прозвучала команда строиться.

Построили лишь для того, чтобы объявить: пора в училище, время прогулки завершилось. Решили командиры строем назад не вести. Дать возможность прогуляться по городу. Училище-то рядом. Только и нужно-то выйти через главный вход на улицу, повернуть направо, а там и рукой подать. Этим маршрутом Николай уже прошёл утром 15 августа, направляясь в училище.

Вся рота потихоньку потянулась по тротуару. Но во втором взводе, уже в пути, произошла небольшая заминка. Когда перешли улицу, ведущую на Екатерининский мост, кстати являющийся одной из главных достопримечательностей города, как-то сами собрались перед входом на стадион. И, не сговариваясь, построились в колонну по три. Чья была инициатива, никто и не обратил внимания, да и не запомнил. Пошли строем в сторону училища, правда, по тротуару. По проезжей части идти так просто нельзя. Суворовец с флажком впереди, да суворовец с флажком сзади быть должны.

Когда миновали мостик через Тьмаку, Володя Корнев, только что догнавший взвод, не нашёл себе места в строю и вышел перед строем, этак залихватски, с удалью подсчитав: «Раз, раз, раз, два, три!»

Конечно, всё это заметили командиры, ну и истолковали по-своему. На следующий день Володя Корнев был назначен заместителем командира взвода.

Так прошла первая прогулка. Она только раздразнила. Теперь оставалось ждать увольнения в город. Главное, на уроках двоек не получить, главное, в наряд с субботы на воскресенье не попасть. Так что много всего главного, чтобы оказаться в списке увольняемых в город, ну и стать счастливым обладателем увольнительной записки.

Глава седьмая
«В увольнение прибыл!»

И вот оно, первое увольнение.

В четверг после обеда заместителей командиров взводов вызвали в канцелярию роты на совещание, а перед началом самоподготовки Володя Корнев объявил:

– Кто хочет в субботу или в воскресенье пойти в увольнение, запишитесь у командиров отделения.

– А можно и на субботу, и на воскресенье? – спросил Григорьев, сын офицера артиллерийской бригады, дислоцировавшейся в Калинине.

Корнев посмотрел в его сторону и сказал:

– Да, можно… В субботу отпустят после генеральной уборки и до двадцати двух двадцати. А в воскресенье сразу после обеда и до двадцати двух.

Он сел за преподавательский стол и поторопил:

– Командиры отделений представьте побыстрее списки. После самоподготовки их нужно сдать офицеру-воспитателю, а он уж передаст командиру роты. Только сразу предупреждаю: у кого есть двойки, даже не записывайтесь. Ну и если, конечно, не объявлены взыскания «неделя неувольнений», «две недели неувольнений», ну и наряды вне очереди.

– А при чём здесь наряды? – спросил Володя Рыговский, ершистый паренёк, который любил задавать каверзные вопросы. – Если объявлена неделя неувольнений, понятно. А наряд есть наряд.

– Отпускать в город будут только тех, кто учился без двоек и дисциплину не нарушал! – ответил ему Корнев. – Есть ещё вопросы? Впрочем, порядки не я устанавливаю, и вопросы не ко мне.

– А тем, у кого в Калинине родители или родственники? – спросил Константинов.

– Ну и что? Что ты хочешь узнать?

– Можно калининцам с ночёвкой?

– Нет, увольнения только в субботу во второй половине дня и в воскресенье во второй половине дня, – пояснил Корнев. – Никому никаких предпочтений. Пожалуйста, записывайтесь и на субботу, и на воскресенье, но никаких ночёвок дома.

Порядки в те годы были значительно более жёсткими, нежели во времена нынешние. Уже в девяностые годы даже москвичей отпускали на сутки, не говоря уже о калининцах.

У командира отделения суворовца Толи Козырева к Константинову претензий не было, не было претензий и у заместителя командира взвода Володи Корнева. Офицер-воспитатель майор Степан Семёнович Соколов посмотрел журнал, бросил взгляд через очки и сказал только:

– Двоек нет, троек – тоже. Так держать. Отпускаю на субботу и на воскресенье.

Уборку в тот день делали особенно споро. В увольнение записались многие. Кто-то просто хотел погулять по улицам или в кино сходить. В училище кинофильмы показывали и в субботу, и в воскресенье, а одно время даже в среду был дополнительный сеанс, но уже как поощрение для тех, кто хорошо успевал по всем предметам и быстро справлялся с учебными заданиями.

На построение все вышли в отглаженных брюках, начищенных до блеска ботинках. В мундирах с золотистыми галунами суворовцы смотрелись как-то очень необычно. Форма старину напоминала. Именно такой она особенно нравилась суворовцам. Сталин приказал установить для суворовцев форму почти полностью повторяющую форму кадет.

Наверное, у каждого суворовца, ну или, во всяком случае, у многих, хранилась либо в дневнике, либо в одном из учебников открытка или вырезка из журнала с изображением знаменитой в ту пору картины Решетникова «Прибыл на каникулы».

Вот он радостный миг – суворовец предстаёт перед домашними уже как настоящий воин и докладывает дедушке, судя по выправке, отставному офицеру, о прибытии. Всё чин по чину, всё точно так, как положено по уставу докладывать командиру в училище.

Константинову конечно же хотелось и в школу свою заглянуть, да только поздно, в субботу в такое время никого не застать, и во дворе погулять с друзьями и особенно с девчонками повидаться, но и по маме, и по сестрёнке соскучился. Какой уж тут выбор? Отпустили в 18.20, а в училище надо быть уже через четыре часа. Да не через четыре, а поменьше – пока дежурному по училище доложишь, пока в роту поднимешься.

Конечно, мама с Георгием Александровичем и с сестрёнкой приезжали в училище, конечно, в форме его видели ещё в день мандатной комиссии и переодевания, которое более походило на перевоплощение. Но уж больше месяца прошло.

И вот Николай отправился по знакомому маршруту из училища домой – по тому маршруту, по которому прошёл 15 августа, только в обратном порядке.

Осень медленно наступала на город. В Горсаду, мимо которого проходил Николай и через который срезал немного свой путь, уже тронула желтизна листву деревьев.

Уже то там, то здесь зажигались фонари, темнело. Осень. С моста открывался великолепный вид на Речной вокзал, стоящий на самом слиянии Тверцы и Волги, точнее, всё-таки на месте впадения Тверцы в Волгу. Тверца по сравнению с величавой Волгой сравнительно небольшая речка.

Вот и Первомайская набережная. И знакомый двор, и стайка мальчишек и девчонок, расположившаяся шумной компанией на опустевшей в этот час детской площадке.

– Коля, Николай! Какой ты молодец! – с такими радостными криками обступили его ребята. – Надо же, добился своего! Поступил!

– Я тоже на будущий год поступлю! – уверенно заявил Игорь Кобзев, сын офицера, командира полка в мотострелковой дивизии, что дислоцировалась в Калинине.

Когда суворовцев возили в дивизию на показ техники, отец Игоря узнал Константинова, который не раз бывал в гостях у приятеля, ну и сказал тогда, что своего лоботряса обязательно на следующий год отправит в училище.

Начались расспросы, как там, что там, трудно ли?

А Николай искал глазами Танечку, соседку свою, или Наташу из соседнего дома. Не было в компании ни той ни другой.

Поговорили, но пора и честь знать. Мама уже увидела его из окна и вышла на балкон. Не торопила, просто смотрела на шумную компанию, которая засыпала Николая вопросами.

И вдруг… пока ещё вдалеке, возле своего подъезда, показалась Наташа. Она редко бывала в дворовых компаниях, обычно гордо обходя их стороной.

А в том момент, заметив столь бурное оживление, присмотрелась повнимательнее и наверняка узнала в мальчишке, что «как офицерик был одет», своего недавнего вздыхателя.

Ну, как же не подойти, как же не посмотреть, в кого же этот вздыхатель превратился, а самое главное – не утратил ли он свои мальчишеские чувства, которые, хоть ещё и скромно, но старательно демонстрировал весной этого года.

Подошла. Ребята притихли. Поняли, что тут уж в соперничестве они явно уступают суворовцу. Конечно, вовсе не каждая девчонка так уж клюнет на суворовскую форму. Некоторым всё это совершенно безразлично. Впрочем, теперь, возможно, и безразлично. В ту пору армия имела колоссальный авторитет. Ведь на дворе было начало шестидесятых. И как бы ни старалась хрущёвская банда подорвать авторитет армии и интерес к офицерской службе, сделать это было очень сложно, даже почти невозможно. Недавно окончилась жесточайшая война. Советская армия показала чудеса храбрости, показала, что она единственная непобедимая армия мира. Какие уж тут наветы? Они никого не трогали.

Константинов слышал рассказы, что в сельской местности и вовсе за мужчину не считали того, кто не отслужил срочную службу. Да и фильмы способствовали таким вот веяниям. Вспомним «Максима Перепелицу» и «Ключи от неба» – фильмы по сценарию Ивана Фотиевича Стаднюка, «Солдат Иван Бровкин» и «Иван Бровкин на целине» – фильмы сценариста Георгия Мдивани и режиссёра Ивана Лукинского.

Наташа подошла независимо, с чувством собственного достоинства. Поздоровалась, поздравила с поступлением. А Николай растерялся. Что делать-то? Вот бы сейчас пригласить прогуляться, но как компанию оставишь?! И перед ребятами показалось неудобным преимущества формы использовать этаким образом. Где-то в глубине души он всё же понимал, что отличается от них пока лишь тем, что на нём суворовская форма, что не стал он ещё настоящим суворовцем. И важничать, и кичиться, пока нечем. Всё впереди. Да и в будущем не нужны кичливость и зазнайство. Просто человек, когда он внутренне начинает ощущать не только чисто внешнее своё превосходство, ему уже нет нужды как-то показывать его. Во всяком случае, нет нужды демонстрировать свои достоинства.

И Николай понял, что очень и очень прав, что не поспешил демонстративно увести Наташу на прогулку. Ребята убедили в этом своим действительно человеческим поступком. Вдруг кто-то вот этак внезапно вспомнил о каких-то делах в соседнем дворе, и все гурьбой, извинившись, что оставляют Николая и Наташу одних, умчались в другой двор, что за огромным зданием Политехнического института.

Николай и Наташа на площадке остались одни. Постояли, глядя вслед исчезнувшей компании и, не сговариваясь, пошли по двору.

– Ты, наверное, ещё и дома не был. Родители ждут? – спросила Наташа.

– Да у меня и завтра увольнение. Дома успею побывать. Прогуляемся немного?

– А вот меня ждут. Гости сегодня. Так что долго не могу, – ответила Наташа, тем не менее продолжая идти рядом. – Как тебе в училище? Не тяжело там? А форма у тебя красивая, – она дотронулась до рукава мундира. – И воротник, как в старину.

– Мундир с галунами, – пояснил Николай.

– С чем?

– Так, стихотворение вспомнилось. Из детской книжки. «А с ней был маленький кадет, как офицерик был одет, и хвастал перед нами мундиром с галунами…»

– Хвастаем, значит? – улыбнулась Наташа.

– Ну зачем же? И перед кем? Это ж мои друзья.

– А я? – И она хитро посмотрела ему в глаза.

– Как тебе сказать, – начал он и, прищурившись, прибавил: – Не от меня зависит, точнее, не только от меня зависит, как тебя называть.

– Понятно, товарищ суворовец, всё с вами понятно. Ну, мне пора. Маме обещала быть дома к семи часам, а уж восьмой час пошёл. Это с вами задержалась, товарищ суворовец. Цените!

– Ценю, конечно, ценю, – ответил Николай, осторожно взяв её за руку.

Он старался хотя бы чуть-чуть затянуть время, чтобы придумать, как назначить встречу. И вдруг вспомнил. В училище готовился вечер рот девятого класса. Вечер художественной самодеятельности и танцев. Старались командиры как-то содействовать налаживанию дружбы между одноклассниками, столь разными – «семилетками» и «трёхлетками». Конфликтов удалось избежать, но теперь надо было добиться, чтобы действительно сдружились ребята. Ведь им вместе не только здесь учиться, им предстоит вместе идти в военные училища, им предстоит вместе шествовать по службе, долгой офицерской службе.

Вечер, как же это здорово! Да и приятно, очень приятно появиться на вечере в училище с такой красивой девочкой. А Наташа была действительно красива, недаром все мальчишки окрестных дворов были влюблены в неё. Говорили во дворе, что на неё даже старшеклассники заглядывались. Оттого она и вела себя немножечко высокомерно со сверстниками. Но вот она стояла рядом с ним, и по тому, как вела себя, видно было, что ей это нравится – нравится быть в его обществе.

– Ты знаешь, – начал он осторожно. – У нас в училище вечер намечается.

– Танцевальный? – с интересом спросила Наташа.

– Не совсем. У нас не бывает таких вечеров, чтоб только одни танцы. Обязательно всякие там номера, песни, стихи. Но и танцы, конечно, – пояснил он.

– А ты хорошо танцуешь? – спросила Наташа.

Николай ответил уклончиво:

– Нас учат. У нас уже начались уроки танцев.

– Даже так? И девочек приглашают? Ну, на уроки? Я читала где-то, что в кадетских корпусах девочек приглашали.

– Нет, девочек пока не приглашают. Обещают… – И чтобы не отвечать на вопрос, хорошо ли умеет танцевать, поспешил спросить: – Ты придёшь?

– А ты меня приглашаешь?

– Конечно.

– Ну, тогда приду. Когда же вечер?

Николай назвал дату.

– Ну что, тогда прощаемся? – спросила Наташа. – Мне действительно пора. Погуляем в другой раз, когда тебя отпустят.

– Завтра?

– Нет, завтра мы с мамой идём в театр. Ну, решим. Заглянешь, как в увольнение отпустят.

И она, мило помахав ручкой, быстро скрылась в своём подъезде. Николай медленно пошёл к своему дому, ещё не веря в то, что произошло. Неужели Наташа, та Наташа, которая на своих сверстников и смотреть не хотела, которая его просто не воспринимала, вдруг не только постояла и поговорила с ним достаточно долго, но и согласилась и на вечер прийти, и прогуляться.

В ту пору просто прогуляться – уже кое-что значило. Особых-то развлечений не было. Да и просторных квартир у кого-то из друзей, где бы собраться компанией, тоже не было.

Прежде Николай с друзьями частенько заходил в гости к Алке из соседнего двора. Квартира у неё была маленькая, однокомнатная. Жили они там вдвоём с мамой, но мама часто дежурила, кажется, медсестрой была, ну вот и собирались.

Он шёл к дому и думал, как же быть, ведь танцевать-то он, по существу, ещё и не умел.

Минувшей весной Николай опростоволосился на танцевальном вечере, на который и пошёл-то непонятно зачем. Танцы тогда устраивали на втором этаже Речного вокзала – не в ресторане или какой-то забегаловке, а просто в зале, типа красного уголка.

Друзья вытащили его туда. Стоял в сторонке, не ведая, зачем он здесь. И вдруг подошла высокая, статная девушка, явно старше по возрасту, и пригласила на дамский танец, а был этот танец каким-то несуразным, во всяком случае, не таким, во время которого можно было под музыку просто без всяких правил потоптаться на месте. А тут, кажется, чарльстон…

Не отвертелся. Она взяла его за руки, и они кое-как попрыгали… Тогда даже песенка была: «Бабушка, отложи ты вязанье, заведи старый свой граммофон. И моё ты исполни желанье: научи танцевать чарльстон…»

В США придумали этот танец ещё до войны, впрочем, там постоянно придумывали новшества, неклассического характера, наверное, заботясь о том, чтобы можно было исполнять их без обучения, без подготовки – своеобразная борьба с наукой, сначала не слишком важной для страны, а потом и с наукой серьёзной.

В то время ребята из компании Николая уже танцевали, но танцевали у кого-то дома, выключив свет и запустив медленную музыку. Ну а настоящие танцы – это совсем другое. Вот как училище. Вечера проводили в актовом зале главного корпуса на четвёртом этаже.

Так ни до чего и не додумался. Решил попросить кого-то из друзей показать хоть некоторые приёмы быстрых танцев. Потоптаться-то под медленную музыку, наверное, и так бы смог.

С такими мыслями он поднялся на четвёртый этаж и позвонил в дверь. А дальше сцена! Почти что «прибыл на каникулы». Только прибыл он в увольнение, и не в шинели, а в мундире с галунами и фуражке.

– Ну-ну, – сказал отчим. – Вижу, время зря не теряешь. Наблюдали мы с мамой твои успехи. Наблюдали. А соседка Таня, стало быть, забыта?

То, что он минувшей весной встречался с Танечкой с третьего этажа, конечно, не ускользнуло от внимания родителей.

– Да это я так, просто, поговорил. А Татьяны сегодня во дворе не было.

– Всё-всё, – прервала мама. – Пора за стол.

Прибежала сестрёнка, восхищённая тем, что брат стал суворовцем и ходит в такой красивой форме. Уже всем друзьям во дворе рассказала. Она была на пять лет моложе, и потому друзьям её Николай казался, наверное, ужасно взрослым.

Сели за стол. Времени оставалось действительно совсем мало. Увольнительная до 22.20, идти до училища быстрым шагом 20–25 минут, ну и доклад дежурному, как предупредили на инструктаже в роте, какое-то время занимает.

За столом говорили об училище, о порядках там, об учёбе. Когда стрелки часов приблизились ко времени, которое установил для себя, и он встал из-за стола, мама принесла свёрток с кухни:

– А это ребятам возьми.

В пакете всякие крендельки, пирожки, булочки, которые мама пекла так, что пальчики оближешь.

Константинов шёл в училище, нагруженный всякими сладостями и вспоминал книгу Куприна «Кадеты». Мама принесла ему эту книжку из институтской библиотеки по его просьбе. Уж очень много он услышал о ней в первые дни в училище.

Теперь шёл и вспоминал, как вот так же возвращался из первого увольнения в училище главный герой повествования Буланин. Точно так же мама собрала Буланина в военную гимназию, сложила десяток яблок, несколько домашних сдобных лепёшек, банку малинового варенья… Напутствовала, мол, будешь варенье с чаем понемножку есть и товарищей обязательно угощать. На неделю до следующего выхода в город и хватит. В гимназии надо было явиться к дежурному воспитателю, доложить о прибытии и показать всё, что принёс из дому. И только потом идти прямо в спальное помещение. Вот там-то, у самых дверей и встретили Буланина человек двенадцать второклассников. Старшие! Значит, всё дозволено.

Николай представил себе сцену из книги. Куприн описал её ярко, видно, врезалась в память на всю жизнь. Крики:

«Новичок, угости! Новичок, поделись! Дай гостинчика, Буланка!..»

Началась свалка, но тут налетел старшеклассник, и с криком «на шарап», ударил ногой по свёртку, который взлетел вверх и рассыпался. А ведь Буланин вовсе не собирался прятать что-то, он хотел угостить ребят и уже успел сунуть кому-то в руку яблоко. Ну и вот итог: «Яблоки и лепешки разлетелись из него во все стороны, точно из лопнувшей ракеты, а банка с вареньем треснула, ударившись об стену. Свалка тотчас же закипела на полу, в темноте слабо освещённой спальни. Старички на четвереньках гонялись за катящимися по паркету яблоками, вырывая их один у другого из рук и изо рта; некоторые немедленно вступили врукопашную. Кто-то наткнулся на разбитую банку с вареньем, поднял ее и, запрокинув голову назад, лил варенье прямо в свой широко раскрытый рот. Другой заметил это и стал вырывать. Банка окончательно разбилась в их руках; оба обрезались до крови, но, не обращая на это внимания, принялись тузить друг друга.

На шум общей свалки прибежало ещё трое старичков. Однако они быстро сообразили, что пришли слишком поздно, и тогда один из них, чтобы хоть немного вознаградить себя за лишение, крикнул:

– Куча мала, ребята!..

Повергнутый сильным толчком на землю, Буланин почувствовал, как чьё-то колено с силою уперлось в его шею. Он пробовал освободиться, но то же самое колено втиснуло его рот и нос в чей-то мягкий живот, в то время как на его спине барахтались ещё десятки рук и ног».

Но и это, как оказалось, не всё. Подоспел Грузов, который ещё перед походом Буланина домой велел принести ему гостинцев. В результате главный герой повествования был избит за то, что старшие отняли у него все гостинцы.

За такими вот думами Константинов незаметно дошёл до училища, не зная, куда спрятать пакет с гостинцами для ребят. Если Буланину его мама собирала пирожки, лепёшки, яблоки, варенье и для него, и для товарищей, то в посылке всё предназначалось ребятам. Только им, потому что он и так в увольнении поел вволю всех кулинарных чудес, приготовленных к его приходу. Но оттого, что он нёс гостинцы ребятам, у которых не было такой, как у него возможности, Николаю особенно хотелось доставить всё в целости.

В вестибюле училища – всё на виду. Небольшая очередь в комнату дежурного, доклад о прибытии. И бегом в роту. Только вот путь в свою роту, находившуюся на третьем этаже, пролегал через расположение выпускной роты.

Теперь-то там хозяйственные помещения, поскольку ещё один корпус построен в училище. А тогда в коридоре были двери в классы выпускников, да и умывальник с туалетом, как бы доступны всем, кто проходил мимо, а оттого работы у дневальных добавлялось значительно.

Николай пробежал по коридору. Вот и лестница, широкая, с большими пролётами. Перевёл дух – пронесло. Стал подниматься по лестнице. Впереди ещё одна засада. Параллельная рота, но рота «семилеток», которые тоже пока ещё представляли опасность. Но и здесь никто не проявил никакого к нему внимание. Идёт «кутузовец» из увольнения, ну и ладно, несёт что-то, ребята, ну так что ж. Хуже, если бы ничего не нёс.

Ну а в своей роте другое дело. Тут все свои. На часы глянул. Боже, считанные минуты остались. А тут ещё пакет. Пробегая мимо спального помещения своего взвода, открыл дверь. Там собрались ребята, которые не были в городе. В Суворовском училище в спальном помещении можно было и среди дня посидеть на стуле, почитать, вот только валяться на койках не позволялось.

Константинов, радостный от того, что без приключений добрался, крикнул:

– Держите гостинцы от моей мамы, – и бросил пакет на ближайшую кровать.

Когда после доклада ответственному офицеру-воспитателю зашёл в спальное помещение, от гостинцев ничего не осталось.

– Ну вот, – проговорил виновато Вовочка Орлов, упитанный паренёк, любивший поесть. – А тебе не оставили.

– Да это ж всё вам прислали. Я и так наелся дома – пузо, как барабан. – И он как бы в доказательство, да чтобы снять неудобство, похлопал себя по животу.

Так и повелось. Мама обязательно собирала пакет с гостинцами для товарищей, и они, эти товарищи, так привыкли к домашним сладостям, что те из них, кто оказались вместе с ним в высшем военном училище, тоже первое время ждали его прихода. Но, увы, носить уже было нечего… Мама была в Калинине…

Правда, бабушка только на свои именины пекла много пирогов, и тогда он, если отпускали в город, брал их с собой, чтобы угостить товарищей.

Отец присылал посылки ещё в Суворовское училище – фруктовые посылки. Яблоки, груши, что-то ещё, что могло дойти по почте.

За посылками суворовцев отпускали в город, на почту. Конечно, в первый год учёбы возвращались в училище с опаской. Старшие, как говорили, могли отнять. Но Константинов так и не запомнил ни одного случая, чтобы отняли у кого-то посылку. Ну а во взводе тоже установился особенный порядок.

Обычно посылки получали уже после самоподготовки или в крайнем случае отпускали за ними с последнего часа. Приносили в класс в личное время и тут же всё делили поровну между суворовцами. Хозяину дозволялось взять себе побольше, хотя, для чего? Ведь никто бы не стал есть что-то в одиночку. Делили с товарищами всё без исключения. Делили с удовольствием – таков был настрой, таковы традиции. Никакие старшие, никакие силачи-гузовы ничего не отнимали и себе не забирали. Присылали посылки практически всем, ну разве что не получали из дому ничего те, кто поступил в училище из детдома или воспитывался без родителей, ну, то есть у кого не было родственников, способных что-то прислать. Но никто и не интересовался, кому присылают, кому нет – единая суворовская семья!

Как-то осенью, когда Константинов уже был курсантом второго курса (суворовцы, поступали сразу на второй курс высших общевойсковых училищ), приехал навестить отец. Дело было в субботу вечером или в воскресенье. Рота ушла в кино, а Николай отправился в комнату посетителей. Ну и потом принёс в класс целый пакет фруктов.

В Суворовском обычно раскладывали гостинцы по столам, всем поровну. Но здесь Николай сел за свой стол, взял себе немного, а всё остальное высыпал на преподавательский стол, чтобы полакомиться могли все, кто захочет.

И вот в коридоре послышался шум – рота вернулась из клуба. Зашёл в класс первым Петя Никулин и с удивлением уставился на фрукты.

– Это что? Откуда?

– Отец привёз, – равнодушно ответил Константинов.

– Так ты чего разложил? Спрячь в свой шкаф, а то сейчас налетят и расхватают.

– Для того и положил…

– А мне можно взять?

– Конечно, бери, только помни, что здесь на всех…

Но это потом, позже. А пока прошло лишь самое первое субботнее увольнение. А впереди ещё воскресенье. Утром, после завтрака – в воскресенье был один завтрак, объединённый, второй не делали, чтобы не дробить день, – так вот после завтрака были спортивные мероприятия, всякие соревнования на стадионе, не очень обременительные, скорее просто игровые.

И снова всё по вчерашнему кругу… Но Николай ещё не предполагал, что это увольнение будет последним перед долгим и очень своеобразным карантином по «заболеванию» с весьма неординарным названием.

Глава восьмая
Карантин с диагнозом «драка»

В воскресенье Николай пришёл в увольнение значительно раньше, и даже успел и маме помочь – в магазин на Речной вокзал сбегать, и с сестрёнкой погулять.

Погода стояла хорошая. Было тепло, комфортно. С улицы уходить не хотелось. Он пожалел, что Наташа в тот вечер в театре, ну а Танечке, соседке своей по подъезду, уже и не стоило предлагать прогуляться. Наташа бы сразу узнала. У него теперь такие появились планы, такие надежды!

А в это же самое время в Горсаду гуляли суворовцы шестой роты, поскольку не знали они ещё толком, куда можно пойти в Калинине. Суворовцам старших рот в Горсаду уже делать было нечего – у старших ребят девчонки появились, да и город они знали достаточно хорошо, чтобы погулять в уютном сквере и в кино сходить, выбрав интересный для себя фильм.

Наумов тоже получил увольнительную, и тоже отправился в Горсад. Там он сразу нашёл аллейку подальше от глаз и раскрыл только что купленную пачку сигарет. Курил он много. Как удавалось до сих пор не попадаться, сказать трудно, ведь куревом от него несло за версту.

А на аллейке той, чуть подальше, расселась компания ребят, примерно его сверстников. Покуривали, да пиво попивали. Конечно, в ту пору школьники даже старших классов раздолья такого не имели, как во времена ельЦИНИЗМА.

– Эй ты, служивый, сигаретами не угостишь?

Отчего ж не угостить. У Наумова всегда этого добра хватало, да и в деньгах он стеснён не был.

Подошёл, протянул пачку. А один из ребят и предложил:

– А пивка рвануть не хочешь? – И бутылку подал.

Только хотел Наумов отказаться, ведь понимал, что с запахом спиртного в училище попасться нет ничего проще. Да другой парень опередил фразой:

– Куда ему. Молоко на губах не обсохло, не смотри что в форме. Им незя-я-я-я.

– Отчего ж не рвануть? Рвану, – назло ему бросил Наумов и, взяв бутылку, отпил от неё весьма прилично.

– Ты, ты, ты что?! – почти закричал парень, который дал бутылку. – Ты что тут мне оставил?

– Ну так пусть сходит, купит, здесь недалече, – сказал здоровяк, сидевший на спинке скамейки тоже с бутылкой в руках. – Выжрал, так сходи купи.

– Щас, – сказал парень, «пострадавший» от прыти Наумова. – Только его и увидим. Щас, пятки подмажет. Ты вот что, – повернулся он к приятелю-крепышу, – ремень-то с него сними. А как пиво принесёт, так и получит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.