Николас Фламель
Алхимия. Руководство по изготовлению философского камня

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

* * *

Фламель, алхимия и колесо истории

В мире алхимической литературы, как в кэрроловском Зазеркалье, вещи никогда не являются тем, что о них говорят персонажи, – притом, что автор трактата, как правило, оказывается одним из них. Наиболее правдоподобные истории, представленные в этих текстах, служат не более чем символом, призванным передать подлинную фабулу тем, кто имеет уши и способность видеть за пределами привычных рационализаций – там, где время и последовательность событий сворачиваются в кусающую свой хвост змею. Как лучше всего представить современному читателю эту странную стилистику, много столетий назад ставшую одним из sine qua non герметической традиции? Очевидно, лишь следуя ей. Именно поэтому в названии данного эссе упомянуты понятия, кои кажутся на первый взгляд неразрывно связанными, но на поверку оказываются разделенными глубокой, если не бездонной, пропастью… Но об этом позднее. Для начала посмотрим на объект нашего исследования тем самым первым взглядом.

Итак, Николя Фламель. Французский герметический философ, которого Гюго ставил в один ряд с Аверроэсом и Гийомом Парижским; безусловно, удачливый алхимик, так как, будучи скромным клерком, стяжал богатство, вызывавшее зависть коронованных особ; несомненно, историческое лицо, оставившее после себя многочисленные документальные свидетельства своей благотворительной деятельности, недвижимость и даже надгробную плиту. История его жизни, изложенная им самим в предисловии к «Иероглифическим фигурам», многократно переписывалась и пересказывалась целой армией исследователей и биографов, начиная с семнадцатого века и заканчивая двадцатым, следы железных пальцев коего еще видны на шее человечества. Какова же его, в высшей степени правдоподобная, история?

В 1330 году, в семье небогатых, но, как отмечает сам Фламель, очень достойных и честных людей, родился мальчик Николя. Произошло это в городке Понтуаз, в двадцати пяти километрах на север от Парижа. Несмотря на скромный достаток, семья Фламелей дала ребенку приличное образование, хоть он и не слишком хорошо овладел латынью, на что сетовал впоследствии. Приобретя необходимые знания, Николя отправился в столицу зарабатывать на жизнь профессией общественного писаря и нотариуса. Поначалу он обосновался вместе с собратьями по цеху неподалеку от Кладбища невинных [младенцев], а затем, когда гильдия писарей переселилась в район церкви Сен-Жак де ля Бушери, переехал туда вместе со всеми. Его скромная контора, а точнее деревянная пристройка, ничем не отличалась от остальных; ее площадь была около полутора квадратных метров, то есть ровно столько, сколько нужно, чтобы разместить малюсенький стол и стул. Располагалась она на улице Писарей; в английских переводах Фламеля ее часто называют улицей Нотариусов, а в русском переводе «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго даже «улицей Писателей», что уже слишком, потому что трудившиеся на ней écrivains, конечно же, не были писателями – они были общественными писарями, нотариусами, каллиграфами и переписчиками книг, часто совмещая все эти профессии в одном лице. В частности, Фламель был известен как искусный «издатель»; книгопечатание еще не было изобретено, и создание рукописных копий было единственным способом тиражирования. Кроме того, он пользовался уважением среди парижской знати, потому что некоторые особенно оригинальничающие вельможи брали у него уроки письма, чтобы научиться писать на бумаге свое имя (размеры невежества в то время трудно себе представить). Жил Фламель фактически напротив своей конторы, на углу улиц Писарей и Мариво[1]; дом его был известен как «дом под Королевскими лилиями», так как над входом красовался барельеф с их изображением. У Фламеля в дневные часы всегда было много народу – его ученики и подмастерья старательно выполняли задание по переписыванию книг и копированию иллюстраций; там же радушный Фламель кормил их обедом.

Как-то раз, когда Николя стукнуло уже сорок, миловидная вдова, оформлявшая в конторе Фламеля документы на собственность, дала ему понять, что совсем не прочь снова выйти замуж и господин нотариус ей очень приглянулся. Хотя мадам Пернелль Летà – так ее звали – была старше Николя, она выглядела довольно молодо и была обаятельна; желание оказалось взаимным. Свадьба не заставила себя ждать, так что вскоре в доме под лилиями зажила молодая семья. Новая хозяйка, имея некоторые сбережения, доставшиеся ей от покойного мужа, наняла кухарку и горничную; не то чтобы она была ленива или избегала домашней работы, но прокормить все увеличивающуюся ораву подмастерьев, столовавшихся в доме, и убирать за ними было не под силу одной женщине, а Фламели всегда с заботой относились к своим работникам и потчевали их от души. Сами же хозяева жили скромно, носили недорогую одежду и ели на глиняной посуде, зато качество блюд было хорошо известно за пределами дома… Но тут следует заметить, что в этой идиллии все же был один изъян.

Много лет назад, задолго до знакомства Фламеля с мадам Лета, его посетил удивительный сон. С неба к нему спустился ангел, держащий в руках большую старинную книгу, богато инкрустированную золотом. «Фламель, – сказал ангел, – посмотри на эту книгу. Ты не поймешь в ней ничего, равно как и все другие люди. Но настанет день, и ты увидишь в ней то, что больше никому видеть не дано». Николя протянул руку к книге, но в этот момент ангел вместе с ней стал быстро удаляться и в итоге растворился в золотистой дымке. Фламель не придал значения этому сну, пока с ним не произошел один интересный случай. Надо сказать, что, постепенно расширяя свое «книгоиздательское» дело, он занялся перепродажей редких книг, так что его дом отчасти принял на себя функции букинистической лавки. И вот в один из дней 1357 года по цене два флорина им была приобретена красивая старинная книга, написанная не на бумаге или пергаменте, а на чем-то очень плотном, напоминавшем кору молодого дерева. Фламелю часто попадались алхимические труды, он даже переписывал их по заказу, но особого интереса у него этот предмет не вызывал; и все-таки эта книга была точь-в-точь похожа на ту, которую ему показал во сне ангел. На первой странице ее значилось: «АВРААМ ЕВРЕЙ, ПРИНЦ, СВЯЩЕННИК, ЛЕВИТ, АСТРОЛОГ И ФИЛОСОФ, ПРИВЕТСТВУЕТ ЕВРЕЙСКИЙ НАРОД, ГНЕВОМ БОЖЬИМ РАССЕЯННЫЙ СРЕДИ ГАЛЛОВ». Книга содержала прекрасные цветные иллюстрации и текст на латыни, а также слова на «неизвестном древнем языке», который Фламель принял за греческий, хотя, скорее всего, это был иврит. Николя был столь заинтригован, что день и ночь проводил за изучением этого труда, суть которого состояла в обучении еврейского народа искусству трансмутации металлов и получения алхимического золота, которым автор рекомендовал платить подать Римскому императору. Несмотря на то что, казалось бы, Фламель уже начал разгадывать смысл некоторых символических иллюстраций и понимать modus operandi[2], он нигде не находил намека на то, с какой же материей изначально следует работать; немудрено, ведь адепты никогда не могли себе позволить в письменной форме открыто называть это вещество, заключающее в себе главную герметическую тайну. Но у кого же искать помощи в этом деле? Как получить разгадку первоматерии? Снедаемый такими мыслями и сомнениями, молодой супруг часто уединялся у себя в комнате, был весьма рассеян и вздыхал без видимой причины, чем вызвал серьезное беспокойство мадам Фламель. Однажды Николя сдался и уступил настойчивым расспросам супруги. Он поделился с ней своей тайной, и – весьма неожиданно – загадочная книга настолько заинтересовала Пернелль, что основным вечерним времяпровождением обоих молодоженов с того момента стало совместное рассматривание прекрасных иллюстраций и высказывание предположений касательно их символического смысла. В этом месте мы с вами, уважаемый читатель, незаметно и вполне в духе постмодернизма вплываем в русло основного повествования книги, известной как «Иероглифические фигуры»; нам не помешает проплыть еще немного дальше, по воле волн фламелевского сюжета.

Николя, осознав, что без посторонней помощи они с Пернелль так и будут теряться в догадках, коротая дни до самой смерти, принимает единственно правильное – и безопасное – решение. Он без особого труда, поскольку в этом и заключается его профессия, копирует иллюстрации из книги Авраама Еврея, а саму книгу хорошенько прячет в доме. Копии же он, соблюдая осторожность[3], начинает показывать людям из числа своих клиентов, которые, по его мнению, могли бы помочь в этом деле. Однако большинство из них не понимали даже, о чем идет речь в удивительном манускрипте Фламеля. Когда же Николя объяснял, что труд этот посвящен «благословенному камню философов», его собеседники начинали улыбаться, а некоторые позволяли себе откровенно подшучивать над свихнувшимся нотариусом. И все же в один прекрасный день он продемонстрировал свои картинки доктору медицины, некоему мэтру Ансольму, который – как показалось Фламелю – был весьма искушен в алхимии; тот страшно обрадовался, что копия такого ценного манускрипта попала к нему в руки. Он доходчиво и правдоподобно разъяснил Николя смысл рисунков, и в результате этого прекрасного разъяснения Фламель провел в лаборатории, которую оборудовал в подвале своего дома, двадцать один год – разумеется, с нулевым результатом. В конце концов, немолодая уже семья Фламелей сделала вывод, что они пошли по неправильному пути и о советах господина Ансольма следует забыть. В шестьдесят с лишним лет Фламель вернулся туда, откуда начинал. Но алхимик не пал духом, а решил предпринять весьма серьезный шаг: он отправится в паломничество в Испанию, в город Святого Иакова, на покровительство коего всегда рассчитывал, и там, среди множества синагог, найдет иудея духовного звания, который разъяснит ему истинный смысл книги Авраама.

Итак, взяв посох и накидку пилигрима, Фламель отправляется в путь. Галисийский город Сантьяго де Компостела, ныне являющийся столицей автономной области Ля Корунья на северо-западе Испании, был одним из важнейших пунктов паломничества последователей католической религии начиная с IX века, когда вблизи него обнаружили останки, приписываемые Святому апостолу Иакову. В 1128 году там была заложен собор Святого Иакова, в котором находилась могила с захороненными в ней мощами, предположительно принадлежащими великому апостолу; поездка Фламеля не была чем-либо экстраординарным, она скорее соответствовала репутации набожного человека, закрепившейся за Фламелем. После долгого пути он благополучно завершает паломничество молитвой в соборе и начинает обратный путь – не найдя, как рассчитывал, знающего иудея в синагогах Сантьяго. Во время путешествия домой он останавливается в кастильском городе Леоне, где встречает Мэтра Канчеса, радость которого при известии о том, что книга Авраама Еврея найдена, не знает пределов. Это именно тот человек, который нужен Фламелю; удовлетворившись сообщением, что книга находится у Фламеля дома, в Париже, господин Канчес немедленно отправляется вместе с ним во Францию, по дороге разъясняя все загадки манускрипта внимающему ему Николя. Из Леона они едут в Овьедо, а затем в Сансон, где пересаживаются на морской транспорт, доставивший их на французский берег; логично предположить, что высадились они в Ля Рошель, уже в XIV веке известном как крупный торговый и военный порт на западе Франции. Далее они следуют через Орлеан по направлению к Парижу, но тут мэтра постигает несчастье – рвота, явившаяся следствием морской болезни, не только не оставила его, но еще усилилась, и Канчес, не вставая с постели в Орлеанской гостинице, умирает на руках Фламеля – конечно, успев рассказать ему все секреты Великого делания. Похоронив компаньона и заказав за упокой его души ежедневную мессу, Николя благополучно добирается до Парижа, где его встречает с распростертыми объятиями верная Пернелль.

Итак, паломничество завершено. Все соответствует приметам времени, ничто не нарушает стройной сюжетной линии средневекового романа – простите, автобиографии Фламеля. Есть, правда, несколько странных моментов, иногда просвечивающих сквозь ткань повествования, подобно турецким туфлям, что предательски выглядывали из-под сутаны прелата в романе Яна Потоцкого[4]. Например, где-то на середине своего пути в Галисию Фламель останавливается в Монжуа, городе, название которого он пишет как Montjoye; во Франции есть только один Montjoi, лангедокский городок недалеко от Перпиньяна, каковой никак не мог оказаться у него на пути, поскольку расположен гораздо ближе к Средиземному морю, чем к Бискайскому заливу. Есть другой город, который подходит на эту роль, – кастильский город Монтехо (Montejo), однако переводить его название на французский как Монжуа, мягко говоря, некорректно: если только название это, то есть гора радости (Montjoie), не играет очень важной роли во всей истории паломничества: гора радости философов, над которой сияет звезда Святого Иакова Компостельского (значащее имя, конечно: Compostela, звездное поле)… Быть может, и другие названия – и имена – имеют не менее важное значение в повествовании Фламеля? Фулканелли, par excellence адепт ХХ века, в своем труде «Обители философов» разъяснил алхимическое значение каждого символа[5] – а ими являются практически все имена собственные, – в книге Фламеля «Иероглифические фигуры». Разъяснил и сделал вывод, что персонаж, носящий фамилию Фламель, совершил свое длительное и плодотворное паломничество к Святому Иакову, не выходя за пределы лаборатории в подвале дома на углу улицы Писарей и Мариво.

К этой мысли мы еще вернемся позднее. А пока, покинув плавное течение сюжета «Иероглифических фигур», вернемся к историческим документам. Вышеизложенную концепцию жизни алхимика Николя Фламеля, в основе которой лежит обнаружение им легендарной книги Авраама Еврея, и обретение учителя в лице испанского еврея по имени Канчес, то есть события, описанные им же самим в предисловии к «Иероглифическим фигурам», разделяли многочисленные исследователи жизни и творчества великого французского адепта[6]. Пожалуй, единственной и беспримерной по глубине анализа альтернативной версией до недавнего времени была лишь та, что предложил Фулканелли в 1930 году, когда вышло первое издание его «Обителей»… Какие же еще биографические факты мы можем почерпнуть из этих книг? Скажем, большое внимание всегда уделялось дате смерти – официально зафиксированной! – человека по имени Николя Фламель. Умер он через девятнадцать с половиной лет после своей супруги Пернелль, 22 марта 1417 года (иногда указывается 1418 год, но это неточность), оставив заверенное по всем правилам завещание (включая предполагаемую надпись на могильной плите), датированное ноябрем 1416 г. Что же тут такого подозрительного? Дело в том, что 22 марта, день весенного равноденствия, когда солнце входит в знак Овна, является традиционным днем начала Великого делания – красивая деталь в биографии алхимика, не правда ли? Зная, что универсальное лекарство[7], коего у Фламелей был нескончаемый запас, во много раз удлиняет жизнь адепта[8]. Можно предположить, что смерть обоих Фламелей была мистификацией, выполненной по всем законам жанра, с могильной плитой и записью в церковной книге. Согласно легенде, после того как воспоминания о Фламеле были захоронены в его родной Сен-Жак-дела-Бушери, он сам отправился в Швейцарию, где его ждала (целых двадцать лет?) живая и здоровая супруга. Последующие три столетия они занимали себя путешествиями по Индии и Ближнему Востоку[9], причем вера в их благополучное существование была настолько сильна, что кроме многочисленных туманных свидетельств о встрече с Фламелями в разных экзотических странах сразу несколько добропорядочных парижан в один голос заявили, что видели чету Фламелей вместе с их сыном, родившимся в Индии, проследовавших в ложу Парижской оперы одним прекрасным вечером … 1761 года[10]. В числе прочих фактов иногда цитируют известную историю, упоминаемую Борелем в его «Сокровищнице»[11]: когда французского короля стали раздражать слухи о баснословном богатстве некоего Фламеля, он – вполне логично – отправил к нуворишу налогового инспектора, господина де Крамуази. Реакция Николя была вполне в духе времени (точнее, в духе всех времен и народов) – правда, он не стал нагружать карманы инспектора презренным металлом, а отсыпал ему немного порошка, который, согласно воспоминаниям потомков, в течение многих поколений хранился в семье де Крамуази. В докладе же королю было указано, «что господин Фламель живет в очень стесненных условиях, ест из глиняной посуды, и слухи о его богатстве весьма преувеличены». Несмотря на анекдотичность ситуации, не следует забывать, что описанная королевским налоговым инспектором ситуация фактически соответствовала действительности. С момента получения Фламелями в 1382 году красной тинктуры, то есть Философского камня, они ни су не потратили на себя; огромные средства, которыми теперь распоряжался Николя, вкладывались в постройку больниц, церквей и приютов для бедных (один из таковых, кстати, сохранился под номером 51 на улице Монморанси; он был заложен Фламелем в 1407 году, о чем сообщает ныне существующая памятная табличка).

Весьма очевидным доказательством активной общественной деятельности Фламелей, убежденных пропагандистов алхимического искусства, служат барельфы с изображением герметических символов, или фигур, каковые Николя располагал почти на всех зданиях, чьи постройку или ремонт финансировал; в качестве примера можно привести арку на Кладбище невинных, подробно описанную в «Иероглифических фигурах», а также барельефы церкви Сен-Жак де ля Бушери, простоявшей целой и невредимой вплоть до 1797 года. Несмотря на то что церковь была разрушена, похороненная под ее обломками могильная плита (прошу прощения за странный каламбур) неожиданно объявилась в середине XIX века в антикварной лавке на берегу Сены, откуда перекочевала – уже насовсем – в музей Клюни. Парижский антиквар купил плиту у бакалейщика, который много лет использовал ее в качестве стола для рубки зелени. В верхней части плиты изображены три фигуры – Святой Петр с ключом в руке, Христос со скипетром и Святой Павел, вооруженный мечом. Между Спасителем и Апостолом Петром изображено солнце, а между Апостолом Павлом и Иисусом – луна. Под эпитафией, описывающей фламелеву благотворительность, расположена надпись по-латыни, гласящая: Domine Deus in tua misericordia speravi[12], а далее, под изображением покойника, – по-французски: «Я вышел из праха и возвращаюсь в прах, / Направляю душу к тебе, Иисус Спаситель Человечества, прощающий грехи».

Итак, начиная с этого момента мы попытаемся хотя бы контурно очертить смысл некоторых «фактов» из биографии этого герметического философа. Некий Николя Фламель изобразил на своем надгробии все основные элементы Великого делания: меч в руке Святого Павла символизирует тайный огонь философов, скипетр Спасителя – Первоматерию делания, а ключ в руках Апостола Петра – философское растворение, являющееся ключом к магистерию; покойник, изображенный в нижней части надгробия, символизирует не столько мертвого парижского писаря, сколько важнейший этап делания, разложение, без которого нельзя продвинуться ни на шаг. Солнце и луна, без сомнения, символизируют Солнце и Луну философов, то есть их истинные Золото и Серебро. Иными словами, перед исследователем предстает множество увековеченных в камне и на бумаге свидетельств, подтверждающих, что житель Парижа, скромный клерк по имени Николя Фламель, строил здания на собственные деньги, кои, при всем уважении к его трудолюбию, нельзя было заработать, сидя в нотариальной конторе, и украшал эти здания символикой, подтверждающей его глубокие познания в области так называемого Королевского искусства, то есть алхимии. Конечно, эти деньги вполне могли иметь своим происхождением сундучок вдовы Лета; к тому же, как становится ясно из текста «Иероглифических фигур», герметические символы часто могут быть интерпретированы вполне в духе христианской теологии, и наоборот. Нам известны детали его биографии, включая годы рождения и смерти, но все же последняя дата слишком символична для того, чтобы соответствовать действительности. Теперь попробуем проследить, к чему нас может привести поиск других символов в жизни этого адепта, для чего обратимся к упоминавшейся выше работе Фулканелли. В «Обителях философов» автор напоминает нам, что, согласно легенде, Раймонд Луллий также совершил паломничество к Сантьяго де Компостелла (ровно за сто лет до Фламеля) и что большинство адептов во все времена прибегали к подобной же аллегорической форме изображения своего пути познания материи и обретения Философского камня. Что же касается главного героя книги «Иероглифические фигуры», то Фулканелли указывает на символичность его имени: Николя по-гречески значит «победитель камня»; фамилия же Фламель происходит от латинского Flamma, то есть «пламя», или «огонь»[13]. В свою очередь, имя обретенного Фламелем в Испании учителя, мэтра Канчеса, представляет собой аллегорическое название белого сульфура философов, характерной особенностью которого является сухость (по-гречески Последователь «сухого пути» в алхимии, Фулканелли сразу же обращает внимание на странное решение, которое после знакомства Николя с Канчесом принимают компаньоны, – они решают добираться до Франции морем, а не по земле, что символизирует «влажный путь», которому в итоге будто бы отдается предпочтение. Фламель, то есть огонь, благополучно добирается до Орлеана (or-léans, что можно перевести как «там находится золото»), в то время как Канчес, то есть Сульфур, погибает вследствие продолжительной рвоты, каковая в алхимии служит знаком растворения и разложения: вот он, тот самый труп, изображенный на фламелевом надгробии под словами Domine Deus in tua misericordia speravi! Дорога домой на корабле как символ Влажного пути явно указывает на то, в каком ключе следует понимать все дальнейшее изложение автора «Иероглифических фигур» и описываемых им символических картин. Паломничество, «сухой путь», не принесший желанного плода, привел Фламеля к пониманию истинного Сухого пути, который, однако, не может быть описан прямо без нарушения герметической тайны, величайшего табу Сынов Гермеса, и поэтому изложение этого делания может быть осуществлено лишь в терминах философии влажного пути (к этому приему прибегал не только Фламель), буквальное следование которому обрекает делателя на долгие и безуспешные поиски, которые неизменно завершаются поражением. Говоря это, мы говорим слишком много, но надежда помочь имеющему уши стоит этого риска.

Изначально же читателю следовало обратить внимание на одну странную деталь: дорогая старинная книга досталась Фламелю всего за два флорина, чему он искренне удивляется в предисловии к «Иероглифическим фигурам». Дело в том, что эти самые два флорина и есть примерная необходимая сумма для приобретения материалов, используемых в Великом делании, – в соответствии с экономическими условиями XIV столетия, конечно. В середине XVII века Ириней Филалет называет несколько отличную цифру: «Как ты видишь, работа наша стоит не более трех флоринов…»[14], что, с учетом инфляции, вполне совпадает с рекомендациями Фламеля. К началу XII века папирус полностью выходит из употребления, и тот факт, что книга была написана «на коре молодых деревьев», конечно же, эксплицитно указывает на египетское и «древнее» происхождение книги, но кроме этого – что гораздо важнее – также указывает на металлическую природу Первоматерии в рамках алхимической символики. Что же мы имеем в итоге? Не только мэтр Канчес и паломничество в Галисию могут считаться аллегорией и мистификацией, но и сам господин Фламель со своим хозяйством, домом, женой и благотворительностью оказывается не более чем литературным персонажем. Не слишком ли это смело, даже при всем уважении к имени адепта Фулканелли? Нет, не слишком. Скорее, слишком близко к истине. В мире алхимиков наличие аллегории и мистификации совсем не означает ложности или незначительности личности автора и его трудов; совсем напротив, вопросы аутентичности произведений и времени их написания предстают сложнейшими, и часто неразрешимыми, загадками – и чем важнее и откровеннее труд, тем сложнее загадка.

Вообще говоря, всех герметических авторов можно разделить на четыре группы: подлинные авторы, не скрывающие своего имени и обладающие документально подтвержденной биографией (это самая малочисленная категория – Михаэль Майер, Монте-Снидерс, Сендивогий); анонимные авторы, скрывающиеся под именами великих ученых, теософов и других персонажей прошлого, пользующихся авторитетом и служащих своего рода «прикрытием» и защитой для традиции (псевдо-Раймонд Луллий, псевдо-Аристотель, псевдо-Фома Аквинский и т. п.); авторы, скрывающиеся под оригинальными псевдонимами (их биографии, как правило, обрывочны и недостоверны – Ириней Филалет, Ламбспринк, Фулканелли, Камала Джняна, Арчибальд Кокрен); и наконец, авторы, имеющие весьма правдоподобные имя, биографию и окружение, которые на поверку оказываются чистой фикцией, дымом, маревом, клетчатым гражданином в пенсне. К последним, конечно же, относится бенедиктинский монах Василий Валентин, аббат Вестминстерский Кремер и – к этой мысли приходит большинство современных исследователей, не отягощенных карьерными амбициями и сочувствующих Сынам Гермеса, – господин общественный писарь Фламель. Хотя в случае нашего героя дело обстоит еще сложнее. Если при попытке установить личности Василия Валентина и Кремера очень легко выясняется, что в бенедиктинском ордене никогда не было такого брата-алхимика, а в Вестминстерском аббатстве никогда не было аббата по фамилии Кремер, то в случае Фламеля у нас имеется множество доказательств его существования. В чем же тогда проблема? Может, легенда говорит правду? Но проблема возникает не столько из-за биографии парижского нотариуса, сколько из-за его литературного наследия. Несомненно, в XIV веке жил человек, жертвовавший деньги на приюты для бедных и церкви, под именем Николя Фламель. Но большинство фактов его биографии мы знаем из его собственного трактата «Иероглифические фигуры», а трактат этот, хотя ему следовало быть написанным в начале XV века, впервые предстает перед глазами публики в 1612 году, когда в Париже из печати выходит книга Trois traiсtez de la philosophie naturelle non encore imprimez[15]. В качестве второго трактата этого сборника выступают «Иероглифические фигуры Николя Фламеля, писаря, находящиеся на четвертой арке Кладбища невинных в Париже, по правую руку, если входить со стороны улицы Сен-Дени, с разъяснением упомянутого Фламеля, посвященные трансмутации металлов и ранее никогда не публиковавшиеся. Перевод с латыни П. Арно, Шевалье». Нелишне будет заметить, что «латинский оригинал», с которого этот труд переводил на родной французский Шевалье Арно, никто, кроме него, никогда не видел. Также стоит вспомнить, что весь вышеназванный трактат построен на анализе аллегорий, содержащихся в найденной автором Книге Авраама Еврея[16]. Как вы можете догадаться, о существовании этой книги известно только со слов Фламеля – ни она сама, ни даже копии с нее вне контекста «Иероглифических фигур» тоже никому и никогда не были известны. По многим признакам, для перечисления которых требуется отдельная книга, современные исследователи пришли к выводу, что текст «Иероглифических фигур» не мог быть написан ранее XVII века и, следовательно, не имеет отношения к нотариусу, жившему в доме под лилиями за два столетия до этого. Наиболее осведомленный в этой области человек, фактически посвятивший жизнь изучению «дела» Николя Фламеля, Клод Ганьон, в своей фундаментальной работе, название которой можно перевести как «Фламель под следствием»[17], высказывает предположение, что «Иероглифические фигуры» были написаны крупнейшим издателем герметических книг Бероальдом де Вервилем[18] в том же году, когда вышло первое издание Трех трактатов по натурфилософии, или чуть раньше; он основывает свои наблюдения на том, что большинство идей, высказанных в этом трактате, почерпнуты автором из Artis aurifera quam chemicam vocant antiquissimi auctores, опубликованного Петером Перна в 1572 году в Базеле и в деталях известного господину де Вервилю. Кроме того, Шевалье Арно является слегка искаженной анаграммой имени Бероальд де Вервиль. Клод Ганьон также сумел отыскать запись библиотекаря, служившего в XVIII веке в библиотеке Сент-Женевьев; в ней упоминается ныне утерянный трактат под названием «Приключения Али эль Москлана, известного как Халиф Сломнял, переведенные с арабского Раби эль улле де Деон», датируемый 1582 годом. Ганьон отмечает, что странное имя переводчика представляет собой опять-таки анаграмму имени Бероальд де Вервиль, в то время как имя главного героя (Slomnal Calife) является не чем иным, как точной анаграммой имени Николя Фламель. Другими словами, перед нами типичный по своему «анамнезу» алхимический трактат – книга, написанная спустя примерно двести лет с момента смерти предполагаемого автора и основанная на произведении, которого никогда не существовало. Настоящим автором ее вполне мог быть издатель, или же – кто знает? – анонимный адепт XVI века, навсегда исчезнувший под маской общественного писаря Николя Фламеля и увековечивший себя в его имени. А мог быть и не менее умело сохранявший инкогнито адепт, живший в Париже в начале XIV века, хорошо знакомый с писарем Фламелем и передавший ему свою рукопись с точными указаниями, когда ее можно будет опубликовать, а также, возможно, и денежные средства, необходимые для поддержания легенды. Причем эта последняя версия весьма точно совпадает с силуэтом иной истории, случившейся шестью веками позднее в лангедокском местечке Ренн-ле-Шато с аббатом Беренже Соньером и его загадочной находкой, будто шили их по одному лекалу…

Как же обстоит дело с другими трудами французского мастера, коих нам известно еще три[19]? Самой лаконичной и, пожалуй, наиболее интересной в литературном отношении является работа под названием Краткое изложение философии, или скорее Сумма философии, поскольку в названии явно чувствуется намек на Фому Аквинского. Эта небольшая поэма, в которой излагаются основная герметическая концепция природы металлов и условия их трансмутации, была впервые опубликована в 1561 году, то есть за полвека до «Иероглифических фигур», в составе небольшой антологии «О трансмутации металлов: три старинных трактата в стихах»[20]. Историк герметико-алхимической традиции Николя Ленгле Дюфренуа предполагал, что Краткое изложение философии было написано Фламелем в 1409 году[21]. Интересно, что сопоставление несколько наивной стихотворной манеры Краткого изложения и надписей, оставленных Фламелем на различных памятниках (в частности, на надгробии его супруги Пернелль), демонстрирует, что эти тексты действительно могли быть написаны одним и тем же человеком. Так что, возможно, эта поэма действительно имеет непосредственное отношение к Фламелю – или скрывавшемуся под этим псевдонимом анонимному адепту XV века. Что же касается другой работы, самой длинной из всех, Книги прачек[22], то вплоть до ХХ века она была известна только лишь в виде манускриптов и чаще всего именовалась Книгой наижеланнейшего из желаемого по первым строкам повествования[23]. Представленный в русском издании[24] перевод выполнен на основе рукописи из Национальной библиотеки в Париже[25], датируемой XV веком.

Этот документ представляет собой стопку из 126 листов пергамента размером 15×11 см, заполненных каллиграфически выписанным готическим текстом, который завершают слова: «Настоящая книга принадлежит Николя Фламелю из общины Сен-Жак де ля Бушери, и написана она его собственной рукой». Прекрасный пример инструкции по лабораторной алхимии, Книга прачек посвящена так называемой Второй работе, состоящей из операций увлажнения и кальцинации. Ее название Le Livre des Laveures дословно переводится со старофранцузского как «книга стирок»; и действительно, каждый этап работы в ней называется Стиркой. Однако в современном французском слово laveur означает «мойщик», то есть в некотором смысле прачка мужского рода; значение же образа женщины, стирающей белье, в алхимии трудно переоценить. Например, в третьей эпиграмме «Убегающей Аталанты» под девизом Следуй примеру женщины, стирающей белье, Майер пишет: «Пусть тот, кто любит тайные доктрины, / Ни одного намека не пропустит. / Ты видишь женщину, что стиркой занята / И добавляет в чан воды горячей? / Ее примеру следуй, а не то познаешь пораженье / И с тела черного не смоешь грязь»[26]. Именно этому процессу смывания алхимической грязи и посвящена Книга прачек – а что еще представляет из себя алхимия, как не «отделение нечистот от чистой субстанции»?[27]

Заключительной работой в данной антологии вполне логично стало Завещание Фламеля. Упоминание об этом тексте впервые встречается в «Ежегоднике» Фрерона за 1758 год, в письме за номером XI, без подписи[28]. Анонимный автор этого письма, кстати, вступает в полемику по поводу того, был исторический Фламель алхимиком или нет, – и в доказательство своего положительного мнения по этому вопросу приводит воспоминания Пернети[29], который будто бы видел некий алхимический манускрипт, принадлежащий руке Фламеля, датированный 1414 годом. Он представлял собой карманный молитвенник, на полях которого был написан алхимический трактат. В нем Фламель обращается к своему единственному наследнику, сыну Изабель, сестры его дражайшей супруги; наставления дяди, конечно же, представляют собой рецепт получения Тинктуры философов. В 1762 году уже сам Дом Пернети выступает во французском «Ежегоднике»[30], на этот раз приводя отрывки из Молитвенника, как известна нам эта работа по-французски, или Завещания, как принято озаглавливать ее переводы, каковой традиции следует и данный русский перевод. Вряд ли стоит сомневаться, что анонимным автором первого письма был кто-то другой; несомненно, Антуан-Жозеф написал и его, а также – как считают многие исследователи – и само «Завещание». По многим признакам, цитируемый им текст не мог быть написан ранее середины XVIII века. В соответствии же с легендой, созданной Пернети, первоначальный текст был написан Фламелем на полях молитвенника в виде шифра, ключ к которому он передал своему племяннику. Каждая буква имела четыре варианта написания, так что общее число знаков, составлявших код, было 96. Дом Пернети и его друг господин Сен-Марк, предполагаемые обладатели текста, потратили очень много времени на расшифровку кода, но безрезультатно, и Сен-Марк уже был готов отказаться от этой затеи, когда Пернети сумел определить знаки, обозначавшие гласные, и вскоре они вдвоем расшифровали все «Завещание»; произошло это в 1758 году. Однако оригиналы текста (и французский, и кодированный) затем были объявлены утраченными. В 1806 г. появился английский перевод[31] «Завещания», созданный, очевидно, на основе цитат Пернети, так как текст значительно сокращен; кроме того, английская версия содержит неточности. Неточности относительно чего, вы хотите спросить? Дело в том, что ХХ век внес значительную ясность в это дело. Эжену Канселье, ученику Фулканелли, алхимику и исследователю герметической традиции, в 1958 году посчастливилось обнаружить утерянный текст в коллекции манускриптов Национальной библиотеки в Париже[32]. Автором этой рукописной копии, созданной в конце XVIII века, был шевалье Дени Молинье, любитель Герметического искусства, как он себя представил. Кстати, Канселье высказал весьма интересную мысль: на основе некоторых графических особенностей рукописи можно предположить, что этим любителем герметического искусства и был сам Антуан-Жозеф Пернети, отправивший своеобразное «письмо в будущее», – ведь два столетия этот текст считался безвозвратно утерянным[33].

Итак, вывод, который мы можем сделать, на первый взгляд весьма неутешителен: из четырех трактатов, представляющих собой алхимический корпус Фламеля, только два могли быть написаны этим автором в XV веке – если автором был Фламель и если Фламель был алхимиком. Два других трактата, а именно автобиографический роман «Иероглифические фигуры» и «Завещание», были написаны значительно позднее и точно неизвестно кем. Но эта неутешительность на самом деле мнимая, потому что мы имеем четыре превосходных алхимических текста, написанных адептами (на этот счет уж ни у кого сомнений не возникает), и они, подобно синоптическим Евангелиям, не содержат никаких противоречий – для тех, кто умеет видеть. Если же взглянуть на колесо истории с вершины горы философов, с точки зрения уходящей в далекое прошлое и простирающейся в невообразимое будущее герметической традиции, то оно покажется не более чем маленькой точкой – и уже не различить, где XIV век, где XX, где начинается жизнь, а где кончается смерть.

Г.А. Бутузов, 2016

Иероглифические фигуры

Объяснение иероглифических фигур, помещенных мной, Никола Фламелем, нотариусом, на четвертой арке Кладбища невинных, если войти в него через большие ворота с улицы Сен-Дени и повернуть направо.

Предисловие

Хотя я, Николя Фламель, общественный писарь и нотариус, житель Парижа, в нынешний год одна тысяча триста девяносто девятый, пребывая в своем доме на улице Писарей, рядом с часовней Сен-Жак-де-ля-Бушери, хотя я, повторяю, всегда имел весьма скромные познания в латыни по причине скудости средств моих родителей, которые, к моей гордости, тем не менее были достойными и честными людьми, по милости Божьей и не без вмешательства Святых обоих полов, пребывающих в Раю, в особенности же святого Иакова Галисийского, я не оставлял попыток проникнуть в смысл Книг философов и узнать скрытые в них оккультные тайны. И по этой причине – вряд ли в моей жизни был момент, когда я осознавал это более глубоко, чем теперь, – преклонив колени (если позволят обстоятельства), или же в глубине сердца своего со всею страстью, я не перестану воздавать хвалу добрейшему Господу, который не забывает детей своих и не бросает их на краю бедности, просящими подаяние, и не обманывает их надежд на свое благословение.

Николя Фламель (1330–1418) – французский алхимик, разгадавший секрет философского камня и эликсира жизни

В то время как я, Николя Фламель, нотариус, после смерти моих родителей зарабатывал на жизнь искусством письма, составляя описи, ведя счета и записывая расходы опекунов и их подопечных, ко мне в руки по цене два флорина попала книга, инкрустированная золотом, весьма старинная и большая. Она была написана не на бумаге и не на пергаменте, как другие, а (как мне показалось) на нежнейшей коре молодых деревьев. На ее обложке из тонкой медной фольги были выгравированы чужеземные письмена или символы, которые, на мой взгляд, представляли собой буквы греческого или же какого-либо другого древнего языка. Поскольку я никак не мог их прочесть, я был вполне уверен, что они не являются буквами латинскими или галльскими, так как те были мне достаточно хорошо знакомы. Что же касается содержания книги, то страницы ее были заполнены латинскими письменами, выполненными в высшей степени искусно и аккуратно, при помощи острого металлического пера и цветных чернил. Книга содержала три раза по семь страниц, причем каждый седьмой лист был совсем без текста, место которого занимало изображение жезла и двух переплетающихся змей на первом седьмом листе, изображение креста с распятой на нем змеей на втором седьмом листе; на третьем же и последнем была изображена пустыня, посреди которой били фонтаны, причем из них выползали змеи в огромном множестве и рассеивались по всей округе. На титульном листе книги заглавными позолоченными буквами было выведено: «АВРААМ ЕВРЕЙ, ПРИНЦ, СВЯЩЕННИК, ЛЕВИТ, АСТРОЛОГ И ФИЛОСОФ, ПРИВЕТСТВУЕТ ЕВРЕЙСКИЙ НАРОД, ГНЕВОМ БОЖЬИМ РАССЕЯННЫЙ СРЕДИ ГАЛЛОВ». После этого лист был заполнен страшными ругательствами и проклятиями (среди которых часто повторялось слово МАРАНАТХА), направленными против каждого, кто бросит взгляд на эту книгу, если только он не книжник или священнослужитель.

Тот, кто продал мне эту книгу, не знал ее истинной цены, – впрочем, как и я не знал, что покупаю. Я полагаю, она была похищена у бедных евреев, или же найдена в местах их давнего пребывания. В этой книге, на втором листе, автор поместил слова утешения своему народу, советуя ему избегать всяческих зол, в особенности идолопоклонства, а также терпеливо и кротко ожидать прихода Мессии, который одержит победу над всеми земными царями и будет править своим народом в вечной славе. Без сомнения, автором был очень мудрый и понимающий человек. Начиная с третьего листа и далее, чтобы помочь своему подневольному народу платить дань Римскому императору, и для других целей, о которых я говорить не буду, он в простых словах учил трансмутации металлов; на полях помещались изображения сосудов, которые были окрашены в соответствующие цвета, а также многое другое – все, за исключением исходного материала, о котором он не сказал ни слова, но только лишь на четвертом и пятом листах он изобразил его и раскрасил с большой ловкостью и мастерством. Потому что хотя материал этот и был хорошо и понятно изображен и раскрашен, все же никакой человек не мог понять рисунок, не будучи хорошо осведомлен в еврейской кабалистической традиции и не читая соответствующих книг. Итак, четвертый и пятый листы не содержали текста и были покрыты прекрасными цветными изображениями и подобными вещами, так как книга эта весьма изысканна.

Прежде всего автор нарисовал молодого человека, ступни которого украшали крылья, а в руке он сжимал Жезл, обвитый двумя змеями; Жезлом этим он стучал по крылатому шлему, покрывавшему его голову. По моему скромному мнению, человек этот напоминал языческого бога Меркурия. Навстречу ему спешил, распахнув крылья, могучий Старик, на голове которого располагались часы, а в руке он держал косу, подобно фигуре смерти, и косой этой грозил отсечь ноги Меркурию.

На другой стороне четвертого листа был нарисован прекрасный Цветок, росший на вершине довольно высокой горы и немилосердно раскачиваемый Аквилоном[34]. Его стебель был синего цвета, бутоны красные и белые, а листья сияли, подобно тончайшим золотым пластинам; вокруг Цветка располагались Аквилоновы Драконы и Грифоны, устроившие там свои гнезда и жилища.

На пятом листе изображался Розовый куст, цветущий посреди красивого сада; поднимаясь вверх, он обвивал полый ствол старого дуба. У его подножия бил Фонтан; истекающая из него белоснежная вода, прежде чем устремиться в глубины земли, проходила сквозь руки огромного числа людей, которые изрыли весь сад в поисках этой самой воды, но не видели ее, поскольку были слепы, за исключением тех немногих, кто обратил внимание на вес в руках.

На второй стороне пятого листа был изображен Король с коротким и мощным мечом в руках, по приказу которого и в его присутствии солдаты умерщвляли множество грудных младенцев; матери их рыдали тут же, у ног неумолимых палачей. Кровь убитых детей другие солдаты собирали и помещали в большой сосуд, в который спустились светила Небесные, Солнце и Луна, чтобы принять ванну. Поскольку эта сцена в большой мере отражает избиение Невинных младенцев царем Иродом, а я узнал Искусство по большей части благодаря этой книге, я решил поместить Иероглифические символы тайной науки именно на Кладбище невинных.

Вот все, что содержалось на первых пяти листах. Я ни в коей мере не могу представить написанное на прекрасной и понятной латыни на остальных страницах книги, ибо Господь покарает меня, поскольку если представить себе, что все жители земли имеют одну-единственную голову, поступок этот был бы сравним с попыткой отрубить ее одним ударом. Итак, имея у себя эту чудесную книгу, и ночью, и днем я только и делал, что изучал ее, старательно постигая описанные в ней операции, но мне было неведомо, какую материю следует брать за исходную; из-за этого я часто предавался грусти и вздыхал, оставаясь наедине с собой. Моя жена Пернелль, которую я любил как самого себя и с которой мы тогда только недавно поженились, была весьма удивлена моим поведением, утешала меня, как могла, искренне интересуясь, каким образом она могла бы избавить меня от этой напасти. Я не смог удержать язык за зубами и рассказал ей все, а также показал книгу, увидев которую, она в тот же миг полюбила ее не меньше, чем я, и в дальнейшем находила огромное удовольствие в рассматривании гравюр, рисунков и инкрустаций, коими была украшена книга. К тому же мне служила большим утешением возможность поговорить с женой и обсудить, каким образом следует интерпретировать изображенные в книге символы.

Кладбище Невинных – одно из самых старых и самых знаменитых кладбищ Парижа, некогда расположенное почти в самом центре города, в квартале Ле-Аль 1-го округа Парижа на правом берегу Сены, района, больше известного как «чрево Парижа».

Поначалу здесь хоронили бедняков, душевнобольных и еще некрещенных младенцев. Отсюда и пошло такое такое название

В конце концов, прямо в своем доме я изобразил как можно ближе к оригиналу все фигуры, нарисованные на четвертом и пятом листах, и затем показывал копии многим книжным людям Парижа, но они понимали в них ни граном больше, чем я. Я объяснял им, что эти изображения были найдены в книге, посвященной Камню философов, но большая часть моих гостей подшучивала надо мной и благословенным Камнем, пока мне не встретился некий мэтр Ансольм, имеющий диплом в области медицины и знающий эту науку весьма хорошо. Он выразил огромное желание увидеть мою книгу, и не было в мире ничего, чего бы он не был готов сделать ради этого, но я всегда твердил ему, что книги у меня нет, и только лишь на словах подробно описал ему изложенный в ней метод. Он сказал, что первая картина изображает всепожирающее время, и в соответствии с количеством заполненных страниц шесть лет уходит на завершение Камня, после чего следует перевернуть часы и завершить нагревание. И когда я сказал ему, что это было изображено только с целью описания первичного агента (так было указано в книге), он ответил, что нагревание в течение шести лет, должно быть, является вторичным агентом. Он также подтвердил, что первичный агент был там изображен и что, конечно же, это белая и тяжелая вода, каковая, несомненно, является быстрым серебром. Таким образом, представленные на картине люди не смогли ни зафиксировать его, ни отрезать ему ноги, то есть лишить летучести, и лишь при помощи долгой варки в чистейшей крови младенцев можно заставить это быстрое серебро соединиться с золотом и серебром и превратиться вместе с ними сначала в растение, подобное изображенному в книге, а затем, пройдя через разложение, в Змей, которые, будучи высушены и выжарены на огне, могут быть редуцированы в порошок, а он и есть Камень.

Вышеизложенное послужило причиной тому, что в течение двадцати одного года, прошедших с момента знакомства с Ансольмом, я провел тысячи нагреваний (но никогда с кровью, поскольку это было бы преступно и отвратительно). К тому же я нашел в книге, что философы называли кровью минеральный дух, присутствующий в металлах, в основном в Солнце, Луне и Меркурии, к соединению которых я всегда стремился; к тому же интерпретации Ансольма производили на меня впечатление скорее хитроумных, нежели правдивых. Так, не наблюдая в своей работе признаков описанных в книге этапов, я вынужден был каждый раз начинать все заново. В конце концов, потеряв всякую надежду когда-либо понять истинное значение фигур, я поклялся Господу и Святому Иакову Галисийскому, что отправлюсь на поиски Иудея духовного звания из тех, кто служит в синагогах Испании, который бы смог помочь мне в этом деле.

Итак, я получил согласие Пернелль, взял с собой выдержки из книги, а также накидку и посох пилигрима, другими словами, привел себя в соответствие с тем, как я изобразил себя на упомянутой Арке вместе с Иероглифическими фигурами на Кладбище невинных, где я также изобразил по обе стороны стены процессию, порядок которой представляет все цвета Камня, от начала и до конца, и надпись на французском, гласящую:

Сия процессия радует Господа,

Если осуществляется с истинной верой.

(Надпись эта представляет собой начало книги Царя Геракла[35], которая называется книгой радуги и описывает цвета Камня. В ней говорится: «Operis processio multum Naturae placet, e.t.c.»[36]; надпись эту я поместил для мудрых книжников, которые уловят аллюзию.) Снарядившись описанным образом, я отправился в путь. Преодолев немалое расстояние, я достиг Монжуа, а затем и Сен-Жак[37], и, таким образом, с Божьей помощью исполнил свой обет. На обратном пути, остановившись в Леоне, я встретился с неким купцом из Болоньи, который, в свою очередь, познакомил меня с врачом, евреем по национальности, но христианином по вере, остановившимся в упомянутом городе; он был весьма высоко квалифицирован во многих сложных науках, и звали его мэтр Канчес. Как только я показал ему фигуры, которые были у меня с собой, он немедленно стал расспрашивать о судьбе книги, из которой они были скопированы, не скрывая своей радости и удивления. Я ответил ему на латыни, на языке, который был понятен нам обоим, что у меня есть самые хорошие новости касательно этой книги и я ищу человека, который бы мог расшифровать ее Тайные символы. Не медля ни минуты, он с большим воодушевлением и подъемом стал разъяснять все с самого начала. Итак, избегая чрезмерного многословия, скажу лишь, что он был весьма удовлетворен новостью, которую я сообщил ему о местонахождении манускрипта, а я, в свою очередь, с удовлетворением слушал его разъяснения (конечно же, он многое знал об этой книге, но лишь как о вещи, по его мнению, безвозвратно утерянной). Мы продолжили наше путешествие, направившись из Леона в Овьедо, а затем в Сансон, где пересели на морской транспорт, чтобы добраться до Франции. Наш вояж был вполне счастливым, и к моменту возвращения во французское королевство мой спутник весьма достоверно интерпретировал большую часть моих фигур, где, как оказалось, даже в самых малых и незначительных вещах скрываются большие тайны (что я нашел весьма замечательным); однако, когда мы достигли Орлеана, этот ученый человек тяжело заболел, его окончательно замучила рвота, преследовавшая мэтра еще с того момента, когда он почувствовал признаки морской болезни во время нашего плавания; он опасался, что я оставлю его одного, причем опасения его были столь сильны, что он не мог более ни о чем думать. Хотя я всегда был рядом, он непрестанно просил меня не покидать его; в конце концов, он умер на исходе седьмого дня болезни, что ввергло меня в несказанную печаль. Я похоронил его, как мог, в церкви Сен-Круа в Орлеане, где он покоится до сих пор. Да примет Господь его душу, ибо он умер добрым христианином. Конечно же, если смерть мне не помешает, я буду выплачивать этой церкви небольшую ренту, чтобы за упокой души мэтра Канчеса там служили ежедневную мессу.

Тот, кому хотелось бы увидеть мое возвращение и радость Пернелль, может лицезреть нас обоих в городе Париже, над входом в церковь Се-Жак-де-ля-Бушери, где мы изображены подле моего дома: я у ног святого Иакова Галисийского, воздающий ему хвалу, и Пернелль, воздевшая руки к Святому Иоанну, которого она часто призывала. Итак, милостью Божьей и при содействии Пречистой Святой Девы, а также благословенных Святых Иакова и Иоанна я узнал все, что я желал, то есть изначальные принципы делания, но все же не Первое приготовление[38], которое является одной из самых трудных вещей на свете. Но в конце концов я справился и с этим, после почти трех лет проб и ошибок, в течение которых я только и делал, что учился и трудился, в точности как вы видите это на вышеописанной арке (там, где я поместил меж двух ее колонн изображение процессии, под святыми Иоанном и Иаковом), на которой я запечатлен молящимся Господу, с четками в руках, внимательно читающим книгу, обдумывающим слова философов, а затем проделывающим различные операции, которые были измыслены мной на основании их слов. Наконец, я нашел то, что искал, я узнал это сразу же по сильному запаху. Имея нужное вещество, я легко завершил магистерий, потому что, зная приготовление Первичных агентов и следуя каждой букве моей книге, я не мог потерпеть неудачу, даже если бы захотел.

Итак, я в первый раз осуществил проекцию, используя Меркурий[39], полфунта которого, или около того, я превратил в чистое серебро, лучшее, чем то, что добывают в шахтах: я сам проверял пробу, причем неоднократно. Произошло это 17-го января, в понедельник, около полудня, в моем доме; при этом присутствовала только Пернелль; был год от спасения человечества одна тысяча триста восемьдесят второй. В дальнейшем, следуя в точности рекомендациям моей книги, я совершил проекцию красного Камня на примерно такое же количество Меркурия, опять в присутствии лишь Пернелль, в том же месте, 25-го апреля того же года; металл превратился почти в равное количество чистого золота, несомненно, лучшего качества, чем обычное, более мягкого и ковкого.

Церковь Сен-Жак-де-ла-Бушери.

Автор – Манессон Малле. 1702 г.

Я описываю все, как было: я проделал это троекратно при содействии Пернелль, которая научилась разбираться в этом деле не хуже, чем я, потому что помогала мне во всех операциях, и если бы она вдруг захотела самостоятельно повторить магистерий, она, без сомнений, добилась бы цели. Одного успешного завершения делания, конечно же, достаточно, но я испытывал огромное удовольствие, наблюдая в философском сосуде чудесные дела Природы. Дабы дать понять, что я совершил магистерий трижды, я изобразил на упомянутой арке (только для тех, кто сможет узнать их) три печи, сходные с теми, какие используются для наших операций[40]. Долгое время я боялся, что Пернелль не сможет скрыть своей неуемной радости и блаженства, которые вполне были сравнимы с моими, и проболтается своим родителям о нашем великом сокровище, потому что большая радость ослабляет разум ничуть не меньше, чем большое горе; но Божье благословение одарило меня счастьем иметь жену не только целомудренную, но и умную. Она, обладая здравым смыслом, и поступки совершала, с ним сообразующиеся, будучи скромной и сдержанной гораздо более других женщин. Кроме того, она была очень набожна; посему, не имея детей и будучи уже в летах, она, как и я, все чаще думала о Боге и делах богоугодных.

К моменту, когда я сел писать эти комментарии на исходе 1413 г., после кончины моей верной супруги, о которой буду скорбеть во все дни отпущенной мне жизни, мы с ней основали и поддержали денежными средствами четырнадцать больниц в нашем городе Париже; построили, начиная с основания, три церкви, помогли деньгами и ценными дарами семи другим церквям, привели в порядок прилегающие к ним кладбища, не считая того, что мы сделали в Болонье (а сделано там ничуть не меньше). Я не говорю о том, как мы помогали беднякам, в особенности бедным вдовам и сиротам; я не могу назвать их фамилий и в чем именно заключалась моя помощь, потому что в этом случае не только награда моя была бы получена на земле, но и потому что я вызвал бы неудовольствие этих достойных людей (коих благословил Господь), а этого мне хотелось бы менее всего.

Построив все эти церкви, больницы и кладбища в нашем городе, я решил достоверно изобразить на четвертой арке Кладбища невинных, если войти в него через большие ворота на улице Сен-Дени и свернуть направо, наиболее важные секреты Искусства, все же скрыв их под покровом Иероглифических фигур, повторяющих те, что встретились мне в богато украшенной книге Авраама Еврея, и которые позволяют представить две вещи вместо одной, в зависимости от способностей и знаний наблюдателя: во-первых, несомненно, мистерии нашего грядущего Воскресения в день Суда и пришествия Господа Иисуса (да проявит он свою милость), то есть вполне подходящий сюжет для места упокоения, и, во-вторых, для интересующихся натурфилософией, все основные принципы и операции Великого делания. Эти Иероглифические фигуры служат своего рода двумя стезями, ведущими в жизнь небесную; один путь, более открытый, учит святым мистериям нашего спасения (как я покажу это в дальнейшем), другой же учит людей пониманию того, чем является Камень, то есть учит истинному деланию, которое, будучи завершенным, меняет человека в лучшую сторону, уничтожая в нем корень всякого греха (каковой есть алчность), делая его щедрым, кротким, набожным, религиозным, богобоязненным, и насколько плох он был до этого, настолько теперь поразят его милость и доброта, переданные ему Господом, а также дела Его чудесные и непревзойденные.

Таковы причины, подвигнувшие меня поместить изображения именно таким образом, именно в этом месте, на кладбище, поскольку если уж человеку выпадет счастье завоевать это бесценное сокровище и он станет обладателем Золотого руна[41], то он поступит так же, как я, и не станет дар Божий зарывать в землю, покупая поместья и умножая имущество, каковые есть тщета мира, но напротив, станет трудиться на благо ближнего и будет помнить, что он нашел разгадку этой тайны среди праха, которым и сам вскорости станет, и что по окончании этой преходящей жизни он должен будет дать отчет перед справедливым и грозным Судьей, который не упустит ни одного слова, произнесенного всуе или в порыве тщеславия. Тот же, кто хорошо взвесит мои слова, хорошенько изучит и поймет мои фигуры (зная, кроме того, первичные принципы и первичные агенты, потому что среди этих фигур и комментариев к ним он не найдет их описания), и завершит к славе Божьей магистерий Гермеса, пусть не забывает Католическую церковь, Апостолическую и Римскую, а также другие церкви, кладбища и больницы, в особенности же Церковь невинных в нашем городе, на кладбище которого можно увидеть изображенными доказательства истинности доктрины; кошелек его втайне всегда должен быть открыт для бедных, отчаявшихся, беззащитных вдов и покинутых сирот. Да будет так.

Глава 1
Теологические интерпретации, которые, по мнению автора, можно дать вышеупомянутым иероглифическим фигурам

Я поместил на этом Кладбище, лицом к упомянутой Четвертой арке, посреди кладбищенского двора и напротив колонн, изображение черного Человека, нарисованного углем и красками, который смотрит прямо на Иероглифические фигуры, а над ним надпись по-французски: «Я вижу чудо, весьма меня поразившее». Эта фигура, как и четыре пластины из железа и позолоченной меди, смотрящие на восток, запад и юг относительно Арки, на которой изображены Иероглифические фигуры, посреди Кладбища, представляют Страсти Господни и Воскрешение Сына Божия. Их не следует интерпретировать иначе, кроме как в обычном теологическом смысле, за исключением черного Человека, который кричит о чуде, видя удивительные дела Господни в трансмутации металлов, изображенной на упомянутой Арке, на которую он смотрит с таким вниманием, будто наблюдая множество покоящихся на кладбище мертвых тел, которые поднимутся из своих могил в грозный день Суда. С другой стороны, я не думаю, что необходимо интерпретировать в теологическом смысле ни глиняный сосуд, расположенный по правую руку от Иероглифических фигур, в который помещен письменный прибор (другими словами, философский сосуд, если убрать тесемки и опустить ручку в чернильницу), ни другие, подобные этому и расположенные подле фигур святых Петра и Павла, в которых видны буквы «N», то есть Николя, и «F», Фламель. Поскольку эти сосуды изображают не что иное, как подобие, его смысл в том, что я завершил магистерий трижды. Тот же, кто полагает, что я придал этим сосудам форму геральдических щитов, чтобы представить чернильный прибор и мои инициалы в качестве герба, не ошибается, поскольку оба этих объяснения верны.

Не следует также интерпретировать в теологическом смысле надпись на Арке «НИКОЛЯ ФЛАМЕЛЬ И ПЕРНЕЛЛЬ, ЕГО ЖЕНА», поскольку она служит лишь указанием на то, что мы с моей супругой возвели эту Арку.

Теперь относительно третьей, четвертой и пятой картин, к которым относится надпись: «ТАК МЛАДЕНЦЫ БЫЛИ ИЗБИТЫ ПО ПРИКАЗУ ЦАРЯ ИРОДА». Теологический смысл ее достаточно ясен, и мы будем говорить лишь о другом, скрытом в этой надписи. Два дракона, поглощающих один другого, иссиня-черные на темном фоне, то есть почти черном, один из которых имеет позолоченные крылья, а другой бескрыл, означают грехи, которые, конечно же, тесно переплетены, поскольку один порождает другой. И любого из них нельзя заставить улететь так же легко, как поддаться ему, потому что они преследуют нас каждое мгновение. А от того дракона, что без крыльев, вообще невозможно избавиться, потому что это грех против Духа Святого. Золотые крылья означают, что большая часть грехов происходит от проклятой жажды золота, что заставляет людей внимательных смотреть во все стороны, откуда она может появиться. Цвет же синий и черный указывает на то, что желания эти приходят из темных глубин преисподней, которых нам следует всячески избегать. Эти два дракона могут также условно представлять легионы злых Духов, которые всегда кружат над нами и которые обвинят нас перед Судьей справедливым в грозный день Суда, и он отсеет виновных.

Уроборос.

Иллюстрация к книге алхимических эмблем «Философский камень». Автор – Л. Дженнис. 1625 г.

Символическое «принесение в жертву», то есть укус за хвост змеи, означает приобщение к вечности в конце Великого делания

Изображение мужчины и женщины в одеждах ярко-оранжевого цвета на фоне синем и лазурном на следующей картине говорит, что мужчины и женщины не должны иметь надежду в этом мире, поскольку оранжевый цвет означает отчаяние, или в данном случае оставленную надежду, а лазурно-голубой фон, на котором они изображены, указывает, что нам следует думать о будущем в вышних; на ленте, обвивающей мужчину, написано: «Homo veniet ad judicium Dei»[42], а лента вокруг женской головы гласит: «vere illa dies terribilis erit»[43], то есть, увидев драконов, символизирующих грехи, мы должны надеяться на милость Божью. Далее, на поле цвета синопекой зелени, изображены двое мужчин и женщина, восстающие из мертвых, один из них поднимается из могилы, а двое других из земли, все трое окрашены в чистый белый цвет, они воздевают руки свои к глазам, а глаза обращают ввысь, к небу; над ними два Ангела играют на музыкальных инструментах, словно пробуждая мертвых в день Суда, поскольку над этими двумя Ангелами мы видим фигуру Господа нашего Иисуса Христа, а на ладони его помещен земной шар. Над его головой Ангел держит венец, а двое других, справа и слева, держат в руках ленты с надписью: «О Pater omnipotens, о Iesu bone»[44]. По правую руку от Спасителя изображен Святой Павел в одеждах бело-желтого цвета, опирающийся на меч, а у ног его мы видим человека в оранжевом платье, отороченном черным и белым; человек этот напоминает меня самого, соединившего ладони и молящего о прощении грехов; на ленте, зажатой меж ладоней, написаны слова: «Dele mala quae feci»[45]. С другой стороны, по левую руку, стоит Святой Петр с ключом, одетый в желто-красное; он возложил руку на коленопреклоненную женщину в оранжевом платье. Это Пернелль, молитвенно сложившая руки; на ленте, которую она держит, написано: «Christe precor esto pius»[46]. За женщиной мы видим коленопреклоненного Ангела с лентой, надпись на которой гласит: «Salue Domine Angelorum»[47]. С той стороны, где стоит Святой Павел, за моей спиной также изображен Ангел, стоящий на коленях, на ленте которого написано: «О Rex Sempiterne»[48]. Все это является вполне ясной интерпретацией воскресения и последующего суда, каковую нетрудно понять, так что создается впечатление, будто Арка была украшена изображениями только лишь для этой цели, и ни для какой другой; поэтому нам не следует далее останавливаться на этом объяснении, которое придет в голову даже наиболее невежественным и неразвитым людям. За фигурами трех воскрешенных людей следует изображение двух Ангелов на синем поле, окрашенных в оранжевый цвет и поддерживающих ленту с надписью: «Surgite mortui, venite ad judicium Domini mei»[49]. Это также относится к интерпретации воскресения, что можно сказать и о последнем рисунке, который изображает человека цвета киновари на фиолетовом поле; он держит лапу такого же красного Льва, крылатого и разинувшего пасть, будто готового проглотить его. Можно сказать, что эта фигура изображает несчастного грешника, погруженного в летаргический сон развращенности и порока, который гибнет без исповеди и покаяния и который, без сомнения, в этот страшный час будет предан дьяволу, изображенному здесь в виде ярко-красного Льва, который пожирает и поглощает.

Глава 2
Философские интерпретации в соответствии с магистерием Гермеса

Я всем своим сердцем хочу, чтобы искатель секрета Мудрых, дух которого пропитан Идеями воскресения и будущей жизни, прежде всего извлек из этих идей пользу. Во-вторых же, что еще более важно, я советую ему глубоко изучить мои фигуры, их цвета и сопутствующие надписи; надписи в особенности, потому что о нашем Искусстве никогда не говорят вульгарным языком. Затем ему следует спросить себя, почему фигура Святого Павла расположена по правую руку, на том месте, где обычно изображают Святого Петра, а тот, в свою очередь, занял место Святого Павла? Почему Святой Павел облачен в одежду бело-желтого цвета, а Святой Петр – в желто-красное одеяние? Почему мужчина и женщина у ног этих Святых, возносящие молитву Богу словно бы в Судный День, не обнажены или изображены в виде скелетов, как подобает воскресшим, а одеты в разноцветные одежды? Почему они в день Суда располагаются у ног Святых, хотя им следовало бы находиться на земле, а не на небесах? Также почему два оранжевых Ангела, у которых на ленте написано Surgite mortui, venite ad judicium Domini mei, одеты именно в этот цвет и находятся не на своем месте, поскольку им бы следовало быть на Небесах, вместе с другими двумя, играющими на музыкальных инструментах? Почему они изображены на сине-фиолетовом поле? И самое главное, почему лента, надпись на которой относится к мертвым, заканчивается в пасти красного крылатого Льва? Мне хотелось бы, чтобы после этих размышлений, и еще многих других, которые не менее необходимы, у нашего искателя полностью открылись глаза духа, и он пришел к заключению, что все это здесь изображено не без причины и что, по всей видимости, за этим кроются великие тайны, о раскрытии которых следует молить Господа. Я также пожелал бы, чтобы, шаг за шагом взращивая свою веру, он помнил, что все эти фигуры и пояснения к ним не предназначены для людей, не знакомых с наукой о металлах и трудами философов и, таким образом, не заслуживших права именоваться Сынами Доктрины. Если же таковые поймут все, что зашифровано в этих иероглифах, но не будут знать, каков первичный агент, они без сомнения потерпят неудачу, и в итоге их понимание не будет истинным. Пускай же никто не осуждает меня за то, что ему не удалось понять меня с легкостью, потому что в этом случае он заслуживает большего осуждения, чем я, так как, не будучи посвященным в сакральные и тайные интерпретации первичного агента (каковые суть ключ к воротам всех наук), он все же хочет понять наиболее тонкие концепции ревнивых философов, пишущих лишь для тех, кто знает первичные принципы, которые нельзя найти ни в одной книге, так как они могут быть даны лишь Богом, который дает кому пожелает, или же переданы устно мастером Кабалистической традиции, что бывает крайне редко[50]. Итак, сын мой, я обращаюсь к тебе, потому что я уже дожил до глубокой старости и, к тому же, ты можешь оказаться истинным Сыном Доктрины, да поможет тебе Бог понять ее, и да откроет тебе славу свою; слушай же меня весьма внимательно, но не двигайся далее, если только ты не принял того, что сказано выше.

Глиняный сосуд, используемый в делании, философы называют тройным Сосудом, потому что в нем посередине имеется платформа, или подставка, а на ней блюдо, наполненное теплой золой, на которой располагается Философское яйцо, представляющее собой стеклянную колбу, наполненную объектами Искусства (такими, как пена Красного моря и жир Меркуриального ветра)[51], каковые ты видишь изображенными в виде письменного прибора. Итак, этот глиняный сосуд открывается сверху, чтобы можно было поместить внутрь блюдо и колбу, под которыми размещается Философский огонь, как тебе это известно. Таким образом, у тебя есть три сосуда, или тройной сосуд, ревниво называемый Закрытым атанором[52], Навозом, Водяной баней[53], Плавильной печью, Сферой, Зеленым львом, Тюрьмой, Гробницей, Писсуаром, Пиалой, Ретортой; в моем Кратком изложении философии, которое я сочинил четыре года и два месяца тому назад, я назвал ее домом и обителью Цыпленка, а блюдо с золой – соломой для Цыпленка. Печь – ее обыденное название, чего бы я никогда не смог выяснить, если бы Авраам Еврей не нарисовал ее, а также огонь, соблюдая пропорцию, в чем заключается весьма важная тайна. Потому что печь эта подобна утробе, в которой сокрыт истинный природный жар, необходимый, чтобы вдохнуть жизнь в нашего молодого Короля. Если огонь не ограничен, как при хлебопечении, говорит перс Халид, сын Язиха[54]; если он зажжен клинком, говорит Пифагор; если ты нагреваешь свой сосуд огнем, говорит Мориен[55], и позволяешь ему ощутить силу пламени, такой огонь может сорвать крышку и сжечь цветы до того, как они успеют распуститься из сердцевины твоего сосуда, став скорее красными, чем белыми, и это значит, что твоя работа разрушена. Точно так же, если ты сделаешь огонь чересчур слабым, ты никогда не придешь к успешному завершению по причине охлаждения природных сущностей, которые не смогут совершить достаточно сильного движения для того, чтобы между ними возникло взаимодействие.

«Два золота». Splendor Solis.

Автор неизвестен. Ок. 1532–1535 г.

В обрамлении узора представлены символы Земного Желтого золота и Красного Золота Философов. Изображение можно считать гимном великому искусству Алхимии

Итак, жар твоего огня в этом Сосуде, как говорит Гермес и Розин[56], будет поначалу соответствовать Зиме, или же, как говорит Диомед[57], соответствовать температуре Птицы, начавшей летать под знаком Овна и продолжающей вплоть до знака Рака, поскольку следует знать, что ребенок поначалу полон холодной флегмы и молока, и слишком сильный огонь является врагом нашего прохладного и влажного Эмбриона, и что двое врагов, то есть наши Стихии тепла и холода, лишь очень постепенно могут соединиться совершенным образом, предварительно пробыв вместе долгое время в бане, при умеренной температуре; тогда после варки они превратятся в огнестойкий Сульфур[58]. Управляй же осторожно, соблюдая баланс и пропорцию, высокомерными природными сущностями, опасаясь того, что если ты отдашь одной из них предпочтение, они, будучи врагами, обратятся против тебя самого по причине ревности и гневливого нрава и еще долго заставят тебя вздыхать о своей ошибке. Кроме того, тебе следует постоянно поддерживать этот умеренный жар, и днем, и ночью, до того момента, пока не закончится зима, то есть период влажности материй, потому что они пребывают в мире, соединив руки, лишь будучи нагреваемыми; стоит оставить их хоть на полчаса без огня, и сущности эти станут непримиримыми. Вот почему в книге Семидесяти предписаний[59] сказано: «Сделай так, чтобы твой огонь горел неустанно и не ослабевая, и ни на один день не забывай о нем». Разес же говорил, что поспешность, следствием которой является чрезмерно сильный огонь, всегда от Дьявола и является заблуждением. Когда золотая Птица достигнет созвездия Рака, как сказал Диомед, и станет двигаться к Весам, тебе следует слегка усилить жар. И подобным же образом, когда эта прекрасная Птица полетит от созвездия Весов к созвездию Козерога, наступит долгожданная Осень, время жатвы, когда плоды созрели.

Глава 3
Два дракона цвета черного, синего и желтоватого, как поле

Внимательно рассмотри этих двух Драконов, потому что они являются истинными началами философии, каковые Мудрецы не отваживались показать даже собственным детям. Тот, который снизу, без крыльев, является фиксированным, или мужским; тот, который сверху, представляет принцип летучий и женский, черный и непрозрачный, и он пытался взять верх над первым в течение многих месяцев. Первый называется Сульфуром, или теплотой и сухостью, а второй Живым Серебром, или холодом и влажностью. Это Солнце и Луна Меркуриального источника и Сульфурного родника, которые в ходе постоянного нагревания украшают себя Царскими одеждами; будучи соединенными вместе и превратившись в квинтэссенцию, они способны победить вещи металлические, твердые, крепкие и нерушимые. Это Змеи и Драконы, которых древние египтяне изображали в виде кольца, то есть кусающими себя за хвост, что означает их происхождение из одной вещи, каковая является самодостаточной и, благодаря круговороту и циркуляции, способной совершенствовать саму себя. Это те самые Драконы, которых древние поэты описали как всегда бодрствующих стражников, охраняющих золотые яблоки в саду дев гесперид[60]. Это именно против них Ясон во время похода за Золотым руном применил снадобье, приготовленное прекрасной Медеей; их описаниями заполнены все труды философов, и не было среди них ни одного, кто бы не писал на эту тему: правдивый Гермес Трисмегист, Орфей, Пифагор, Артефий, Мориен, – все, заканчивая мной, уделили этому много внимания. Это два Змея, принесенных Юноной, представляющей металлическую природу, которых могучий Геракл, то есть Мудрец, должен задушить в колыбели, уничтожить и победить, чтобы через разложение и разрушение они обрели способность к порождению, что является началом делания. Это два Змея, обвившиеся вокруг Кадуцея и Жезла Меркурия, благодаря которым он обладает могуществом и трансформирует себя в соответствии с желанием. Тот же, говорит Гали[61], кто захочет убить одного из них, убьет также и другого, поскольку два брата могут умереть только вместе. Эти двое (которых Авиценна называет Корассенской сукой и Армянским кобелем), будучи помещены в Сосуд гробницы, вступят в жестокую битву и благодаря страшному яду и неистовой ярости не отстанут один от другого, начиная с момента начала схватки (если только холод им не помешает), пока оба не истекут кровью от своей ядовитой слюны и смертельных ран и, убивая друг друга, не захлебнутся в собственном яде, который после их смерти превратит их в воду живую и постоянную[62], и они не потеряют свою первичную природную форму в ходе разложения и распада, чтобы впоследствии принять новую, лучшую и благородную. Это две Спермы – мужская и женская, – описанные мной в начале моего Краткого изложения философии, порождаемые во чреве и внутренностях четырех Стихий (что согласуется с Разесом, Авиценной и Авраамом Евреем). Это коренная влага металлов, Сульфур и Живое серебро[63], но не вульгарные, которые продают торговцы и аптекари, а те, что способны дать нам два прекрасных и драгоценных тела, которые мы так любим[64]. Эти две Спермы, учил Демокрит[65], нельзя найти на нашей земле. То же говорил и Авиценна, но собирать их следует, указывал он, среди навоза и нечистот Солнца и Луны. О, как счастливы те, кто знает, как надо собирать их, потому что затем они делают из них Эликсир, имеющий власть над всеми горестями, печалями, болезнями, недугами и слабостями, который успешно борется со смертью, продлевая жизнь до момента, положенного и определенного Богом, и торжествует над всеми несчастьями этого мира, наделяя человека всевозможными богатствами. Об этих двух Драконах, или металлических принципах, я аллегорически сказал в своем Кратком изложении философии, что враг своим пылом разжигает огонь врага, после чего, если они не воспользуются укрытием, в воздухе появятся пламя и ядовитый и зловонный дым, каковые есть разозленная голова Змея и Вавилонского Дракона. Причина, по которой я нарисовал этих двух Змеев в виде Драконов, заключается в их страшном зловонии, не похожем ни на какое другое, и испарения, которые поднимаются в колбе, темны, черны, синеваты и желтоваты, потому такими цветами представлены эти два Дракона на рисунке; их сила и сила растворенных тел настолько враждебна, что, честно говоря, нет в мире большей отравы. Они способны своей мощью и зловонием убить всякое живое существо. Философ никогда не услышит этот запах, если только он не разобьет свои Сосуды; судить же о происходящем следует по изменению цветов в ходе гниения и разложения веществ[66].

«Детские игры». Splendor Solis.

Автор неизвестен. Ок. 1532–1535 г.

Под видом играющих детей изображено земное

дикое человечество. Облаченные в цветные одежды мудрецы-наставники помогают голому дикому человечеству. Черный ворон символизирует низшее состояние, приземленность

Описанные цвета означают распад и зарождение жизни, которые мы получаем посредством измельчения и растворения наших совершенных тел; этому растворению способствует внешнее нагревание и Понтийский огонь, а также чудесные едкие свойства нашего Меркурия, который превращает в мельчайшую пыль, в неосязаемый порошок, все, что пытается ему противостоять. Таким образом, жар, действующий на коренную, вязкую и маслянистую, металлическую влагу и направленный против нее, порождает в объекте черноту. Когда материя разлагается, распадается и чернеет, в то же время она зачинает и порождает, так как всякое разложение есть порождение, и эта ее чернота для нас желанна. Она также представляет собой черный парус, при помощи которого корабль Тезея вернулся с победой от берегов Крита[67], что явилось причиной смерти отца Тезея, и смерть эта была необходима, потому что в конце концов из пепла старого Феникса возродится новый, и этот новый сын станет Королем. Несомненно, тот, кто не увидит этой черноты в начале своей работы, во время делания Камня, не завершит магистерий; это невозможно сделать, минуя стадию хаоса, какие бы другие цвета он ни увидел в ходе работы. Без разложения труд его плох, поскольку если нет разложения и нет распада, то нет и порождения, и, как следствие, Камень не получает растительной жизни, чтобы расти и умножаться. Надо не забывать, повторюсь еще раз, что если ты работаешь с истинной материей, и в начале делания, некоторое время спустя после того, как ты поместил ингредиенты в Философское яйцо[68] и жар начал на них воздействовать, ты не увидел Голову ворона[69], цвет которой чернее черного, тебе следует начать все сначала, потому что ошибка эта непоправима. В особенности следует опасаться оранжевого или красноватого цвета, потому что если ты увидел его в Яйце в начале работы, ты без сомнения пережег свою смесь, а значит, сжег жизненные силы Камня. Цвет, который ты должен получить, абсолютно и безупречно черный, такой, каким раскрашены Драконы, и процесс его получения длится сорок дней[70]. Тем же, кто не увидит вышеописанные специфические признаки, лучше прекратить делание, которое все равно неминуемо приведет к неудаче. Знай же и запомни хорошенько, что в нашем Искусстве нет ничего проще, чем получить эту черноту. Потому что практически из всех вещей в мире, перемешанных с влагой, ты можешь получить черноту при нагревании. Тебе же нужно получить черноту, которая происходит из совершенных металлических тел, а это занимает большой промежуток времени и не проходит ранее, чем за пять месяцев, после чего она сменяется желанной белизной[71]. Если ты получишь ее, ты получишь многое, но не все. Что же касается синеватого и желтоватого оттенков, они показывают, что растворение и разложение еще не достигнуто и что цвета нашего Меркурия еще не перемешались и не перегнили с остальными ингредиентами. Итак, эта чернота и оттенки ясно указывают, что материя начала разлагаться и распадаться на частицы, более мелкие, чем атомы Солнца, и частицы эти затем превращаются в постоянную воду. Это растворение ревностные философы называют Смертью, Распадом и Гибелью, потому что природные субстанции изменяют свою форму; отсюда берут начало все алхимические аллегории, связанные с мертвецами, могилами и склепами. Другие называют это Кальцинацией, Обнажением, Растиранием и Испепелением, потому что Одежды изменяются и редуцируются в мелкие кусочки или частицы. Иные называют это Редукцией к Первоматерии, Размягчением, Экстракцией, Перемешиванием, Разжижением, Превращением стихий, Истончением, Разделением, Гумированием, превращением в Пасту и Дистилляцией, потому что продукты процесса пребывают в жидком состоянии, редуцируются до своего семени, размягчаются и подвергаются циркуляции в матрице. Это состояние также называют Иксиром, Гниением, Разложением, Киммерийскими тенями, Бездной, Преисподней, Драконами, Порождением, Ингрессией, Затоплением, Совокуплением, Соединением и Зачатием, потому что материя черна и водяниста, а природы совершенно перемешиваются и удерживают друг друга. Так, когда жар Солнца действует на них, они сначала превращаются в порошок или маслянистую клейкую воду, которая, ощутив жар, бежит вверх, в голову Цыпленка вместе с дымом, то есть ветром и воздухом; отсюда эта вода извлекается и растапливается с приготовленными субстанциями, затем она вновь устремляется вниз и, спускаясь, редуцируется и распадается таким образом, что соединяется с осадком ароматических субстанций, доводя его до состояния черного и слегка жирного крема. Вот почему это называют Сублимацией и Возгонкой, так как материя летит вверх, а также Подъемом и Спуском, потому что она поднимается и опускается в колбе. Через некоторое время вода начинает густеть и коагулировать все больше и больше, напоминая черную смолу, и в конечном итоге становится твердым телом и землей, которую ревнивые философы называют зловонной Землей. Ведь по причине совершенного разложения, которое так же естественно, как и всякое другое, эта Земля источает зловоние и затхлый запах, сходный с тем, который встречается в Склепах, заполненных гнилью и останками, в которых уже начала образовываться природная влага. Эту Землю Гермес называл Слоистой землей, хотя ее истинное и правильное имя Латона[72], так как она затем белеет. Древние мудрые кабалисты описывали ее в Метаморфозах, в истории Змея Марса, который пожрал спутников Кадма и какового тот убил, пронзив копьем против полого Дуба[73]. Заметь этот Дуб.

Глава 4
О мужчине и женщине, одетых в оранжевые одежды на синем и лазурном поле, и о надписях на их лентах

Нарисованный здесь мужчина в точности похож на меня, а женская фигура бесхитростно изображает Пернелль. Причина, по которой мы изображены как в жизни, не является значительной, поскольку тут необходимо было просто изобразить мужчину и женщину, а их сходство с нами совсем не обязательно. Но художнику доставило удовольствие поместить наши фигуры сюда, так же, как он поместил их на Арке несколько выше, у ног Святых Павла и Петра (где изобразил нас такими, какими мы были в юности), и еще в других местах – например, на воротах часовни Сен-Жак-де-ля-Бушери, недалеко от моего дома (правда, в этом случае на то была своя причина), а также над входом в Сен-Женевьев-дез-Ардан, где читатель может меня лицезреть. Итак, я изобразил здесь два тела, одно мужское и другое женское, указывающие, что в этой второй операции ты обладаешь (истинно, но еще не совершенно) двумя соединенными и связанными узами брака природными субстанциями, мужской и женской, или скорее даже четырьмя Стихиями, и естественные враги, тепло и холод, сухость и влажность, начинают дружественно сближаться, а затем, при участии посредников мира, мало-помалу отказываются от вражды Древнего хаоса. Тебе хорошо известны посредники между жаром и холодом: это влага, потому что она их родственница и союзница: для жара – благодаря ее теплоте, а для холода – по причине ее влажности. Вот почему для того, чтобы начать установление этого мира, ты должен в ходе предшествующей операции превратить все ингредиенты в воду при помощи растворения. Затем тебе следует коагулировать эту воду, которая превратилась в землю чернее черного, чтобы полностью установить мир; потому что земля, которая суха и влажна одновременно, то есть родственна и союзна сухости и влажности, каковые между собой являются врагами, всех успокаивает и приводит к согласию. Разве не кажется тебе совершенной смесь всех четырех Стихий, которые сначала превращаются в воду, а затем в землю? Далее я опишу еще другие превращения материи – сначала в воздух, когда ее цвет становится полностью белым, и в огонь, когда цвет приобретает совершенный пурпурный тон. Итак, у тебя две природные субстанции, соединенные браком, одна из которых поглотила другую и благодаря этому поглощению превратилась в мертвое мужское тело, а мужское – в женское; другими словами, они превратились в единое тело, являющееся Андрогином[74] древних, называемое еще Головой ворона и Обращенными стихиями. Таким образом, я показал тебе, что ты обладаешь двумя примирившимися природными субстанциями, каковые (если их мудро направляют и контролируют) могут образовать Эмбрион в матке алхимического Сосуда, а затем родить тебе всемогущего Царя, безупречного и нетленного, потому он является Квинтэссенцией[75], достойной восхищения. Таков скрытый и наиболее важный смысл упомянутого изображения. С другой стороны, также надо отметить, что я должен был изобразить именно два тела, поскольку в ходе этой операции тебе следует разделить надвое то, что коагулировало, чтобы затем накормить молоком жизни новорожденного, которого живой Бог наделил растительной душой. Это наиболее поразительная и оккультная тайна, которая оставляет в дураках тех, кто не способен понять ее, кто ищет и не находит, и делает мудрыми тех, кто смог увидеть глазами тела или духа[76]. Таким образом, тебе следует разделить на две части или порции коагулировавшее тело; одна часть служит Азотом[77]для стирки и очистки другой, называемой Латоной, которая затем должна побелеть. Тот же, кого моют, является Змеем Питоном, источник жизни которого лежит в земной слизи, состоящей из вод потопа, объединенных вместе, когда все ингредиенты были водой, и змей этот должен быть побежден и пронзен стрелами бога Аполлона, светлого Солнца, то есть нашего огня, равного солнечному. То, кто стирает, или скорее сами стирки[78], которые следует производить со второй половиной, являются зубами Змея, которые мудрый делатель, доблестный Тезей, засеял в землю, а из нее впоследствии выросли воины, чья внутренняя вражда заключена в самой природе этой земли, и поразили друг друга, оставив победу достойному. Именно об этом часто писали философы и многократно повторяли: «Камень сам себя растворяет, сам себя коагулирует, сам себя чернит, сам себя отбеливает, сам себя убивает и сам себя оживляет». Я изобразил фигуры на поле синем и лазурном, чтобы показать начало выхода из цвета чернее черного, потому что именно синий и лазурный цвета первыми дает нам увидеть темная женщина, то есть влажность, постепенно уступающая позиции теплу и сухости. Мужчина и женщина изображены по большей части в оранжевом цвете. Это означает, что наши тела (или наше тело, которое мудрецы называют Ребис[79]) еще не проварились достаточно и что влажность, от которой происходит черный, синий, а затем лазурный цвета, побеждена сухостью еще только наполовину.

«Сад философов». Splendor Solis.

Автор неизвестен. Ок. 1532–1535 г.

Сад Философов отделен некрепким деревянным забором от остального мира (задний план).

Профан (в черных одеждах и босой), поставив лестницу, пытается сорвать Плоды Знания с увенчанного короной Мирового Дерева Матери Природы, земного воплощения Мировой Души

Когда сухость доминирует, все становится белым; когда же она бьется с влажностью и силы их равны, мы наблюдаем описанные цвета. Философы называют ингредиенты во время этой операции Нумус, Этелия, Арена, Боритис, Корсуфль, Камбар, Альбар, Аэрис, Дуенех, Рандерик, Кукуль, Табитрис, Эбисемет, Иксир[80] и так далее, по причине того, что здесь начинается побеление.

Вокруг женской фигуры расположена белая лента с надписью, чтобы показать, что Ребис начинает белеть именно таким образом – от краев к центру в виде белого кольца. Философская лестница[81] гласит: «Первичным признаком совершенной белизны называют появление узкого кольца по краям сосуда вокруг материи, напоминающего ореол волос вокруг головы, лимонного цвета».

На лентах написано: «Человек идет к Суду Божьему» (Homo veniet ad judicium Dei), и на ленте у женщины: «Этот день будет поистине страшен» (Vere illa dies terribilis еrit). Это не цитаты из Святого Писания, а просто высказывания, говорящие в теологическом смысле о будущем воскрешении. Я также привел их, чтобы поспособствовать тем, кто рассматривает только лишь внешнее и очевидное, делая упор на интерпретации, связанной с Воскрешением. В то же время они могут послужить тем, кто собирает воедино аллегории Учения, обретая глаза Линкея[82], чтобы проникать в глубины видимых объектов. Итак, «Человек идет к Суду Божьему, и этот день будет поистине страшен». Это как если бы я сказал: «Надо, чтобы материя приобрела цвет совершенства, дабы предстать пред судом и очиститься от черноты и грязи, а также стать духовной и белой». Несомненно, день этот будет ужасен, как об этом сказано в аллегории Арислея[83]: «Ужас держит нас в темнице на протяжении восьмидесяти дней в темных Волнах, в сильнейшую летнюю жару и среди опасностей Моря. Все те, чьи вещи должны вначале пройти пред нашим Царем, обладают способностью белеть, проходя от смерти к жизни, чтобы затем победить всех врагов». Чтобы еще лучше объяснить тебе Альбификацию[84], которая является самым трудным из всего, поскольку вплоть до этого момента ты мог ошибаться на каждом шагу, но отныне уже не ошибешься, если только не разобьешь свой сосуд[85], я изобразил следующую фигуру:

Глава 5
Фигура человека, похожего на святого Павла в бело-желтых одеждах с золотой оторочкой, что держит обнаженный меч, у ног которого преклонил колени человек в платье оранжевого цвета, отороченном белым и черным, держащий в руках ленту с надписью

Хорошенько рассмотри этого человека, изображенного в виде Святого Павла, одетого полностью в бело-желтое, или лимонное, одеяние. Если ты рассмотришь его хорошенько, то заметишь, что поза его такова, как будто он собирается поднять обнаженный меч, то ли чтобы отрубить голову, то ли чтобы совершить еще какое-либо действие над человеком, который стоит коленопреклоненный у его ног, в оранжевой одежде, отороченной черным и белым, и на ленте в его руках написано: «Уничтожь грехи, которые я совершил» (Dele mala quae feci), будто говоря: «Очисти меня от черноты», в соответствии с Искусством. Потому что malum[86] является аллегорией черноты, как об этом сказано в Собрании[87]: «Вари вплоть до почернения, которое называют злом». Но хочешь ли ты знать, что означает этот человек, взявший меч? Он показывает, что следует отрубить голову Ворону, то есть коленопреклоненному человеку, одетому в вышеназванные цвета. Я заимствовал эти штрихи и эту фигуру у Гермеса Трисмегиста, из его Книги о Тайном искусстве, где он говорит: «Снимите голову этого черного человека, отрубите голову Ворону, то есть отбелите наш песок». Ламбспринк, Благородный немец[88], также использовал этот образ в комментариях к своей Иероглифике: «В этом лесу есть животное, полностью покрытое чернотой, и если кто-либо отрубит ему голову, то чернота сойдет с него и он приобретет белоснежный цвет». Хотите ли вы понять, что это? Чернота называется головой Ворона, которая, будучи снята, немедленно переходит в белый цвет; другими словами, когда тучи больше не возвращаются, тело называют обезглавленным. Таковы его истинные слова. Кроме того, Мудрецы также говорили: возьми гадюку, называемую de Rexa[89], отруби ей голову и т. п., то есть избавь ее от черноты. Они также использовали этот парафраз, когда, описывая операцию умножения камня[90]: они называли Змею гидрой, у которой, если отрубить одну голову, на ее месте тут же вырастут десять. Так, сила камня возрастает вдесятеро каждый раз, как отрубают голову Ворону, то есть его вновь делают черным, а затем белым, или, другими словами, заново повторяют растворение, а затем коагуляцию.

«Яд для Профана». Splendor Solis.

Автор неизвестен. Ок. 1532–1535 г.

В колбе Великого Делания Адепт несет Профану Истину, которая для Профана послужит ядом.

Яд символизирован черной ленточкой, опоясывающей горло колбы

Обрати внимание на то, что обнаженный меч опоясан черным ремнем и что его концы совершенно свободно свисают. Этот сияющий обнаженный меч представляет собой белый Камень, и философы весьма часто изображают его в этой форме. Чтобы прийти к этой совершенной сверкающей белизне, тебе следует понять, что означают витки этого черного ремня, и следовать тому, чему они учат, а это есть количество Увлажнений[91]. Два свободных конца ремня означают начало и конец. Вначале самое первое увлажнение следует делать весьма осторожно и нежно, давая Камню немного молока, словно грудному младенцу, так чтобы Изир[92] (как говорят Авторы) не оказался затопленным. То же самое следует сделать и в конце, когда мы видим, что наш Царь сыт и больше ничего не желает. Промежуточную часть этих операций символизируют пять полных витков черного пояса, и в каждом из этих случаев (поскольку наша Саламандра живет благодаря огню и пребывает в огне, она есть огонь и Живое серебро, текущее посреди огня и ничего не страшащееся) нам следует давать ей молоко Девственницы в избытке, так чтобы оно покрывало всю материю без остатка. Я изобразил процесс в виде пяти витков черного пояса, потому что это Увлажнение, а оно означает почернение. Почернение вызвано смешением огня с влагой, как это происходит в вышеописанных случаях. Число витков показывает, что проделывать эту операцию следует полных пять раз, а также то, что времени на это уходит пять полных месяцев, по одному месяцу на каждое увлажнение. Именно поэтому Гали Абенрагель[93] сказал: «Варка должна производиться трижды по пятьдесят дней». Истинно также то, что если учитывать два малых увлажнения в начале и в конце, их всего получится семь. По этому поводу наиболее ревностные последователи искусства писали: «Наша голова Ворона больна проказой, и потому желающий ее очистить должен семь раз погрузить ее в обновляющие воды Иордана, как Пророк приказал Нааману Сириянину»[94]. Таким образом проходят начало, занимающее несколько дней, середина и окончание, также весьма короткое. Я привел тебе эту последовательность, чтобы ты понял, что должен отбелить мое тело, которое изображено коленопреклоненным, и более ничего не требуется, поскольку природа всегда стремится к совершенству. Тебе следует осуществить это при помощи молока Девственницы и вываривания материи в этом молоке, которое, высыхая на теле, придает ему тот самый лимонный или желтовато-белый цвет, в каковой выкрашены одежды держащего меч и которого тебе следует достичь для своего Corsufle[95]. Одеяние, в которое облачена фигура Святого Павла, щедро окрашено в золотой и желто-красный цвета. Сын мой, благодари Господа, если доведется тебе это увидеть; значит, ты обрел милость Небес. Увлажняй теперь и тинктурируй до тех пор, пока наш малыш не станет достаточно сильным и крепким, чтобы выдержать натиск огня и воды. Завершив это, ты сделаешь то, что Демагор, Сеньор[96] и Гали называли «поместить Мать во чрево Ребенка, которого она родила». Матерью они именуют Меркурий философов, с помощью которого осуществляются увлажнения и ферментации; под Ребенком же подразумевается тело, в результате тинктурирования которого получается этот Меркурий. Итак, я показал тебе эти две фигуры, чтобы разъяснить Альбификацию. Кстати, именно в этой части делания тебе требуется помощь; здесь все сталкиваются с серьезным препятствием. Описанная операция истинно представляет собой Лабиринт, поскольку открывает сразу сотни путей в одно мгновение, а также потому, что ты приходишь к ее окончанию способом, прямо противоположным началу, коагулируя то, что до этого растворял, и делая землей то, что поначалу превращал в воду. Когда ты добился побеления, ты победил зачарованных Быков, испускающих из ноздрей огонь и дым. Геракл вычистил конюшни, полные нечистот, от гнили и черноты. Ясон вылил волшебное зелье на Драконов Колхиды[97], а у тебя есть в распоряжении могущество рога Амальтеи[98], который, будучи белым, сможет одарить тебя славой, честью и богатством так, что тебе хватит до конца жизни. Чтобы заполучить его, следует бороться мужественно, подобно Гераклу, потому что это Ахелой[99]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Название происходит от le petit marais, то есть «болотце». В наши дни эта улица носит имя Николя Фламеля.

Вернуться

2

Способ действия (лат.).

Вернуться

3

Осторожность была совсем нелишней – в 1317 году папа Иоанн XXII издал знаменитую буллу против алхимиков (Spondent quas non exhibent), содержащую, в числе прочих, такие слова: «…Если у тех, кто нарушает закон, недостаточно средств для того, чтобы уплатить штраф, они могут быть наказаны другими способами». Какими именно были эти способы, нетрудно догадаться. Кстати, по иронии судьбы, Иоанн XXII сам был тайным алхимиком и автором двух известных трактатов (Об искусстве трансмутации и Эликсир философов); можно предположить, что он просто хотел прояснить для себя некоторые моменты магистерия, при помощи своего нового закона выявляя потенциальных адептов и приглашая их для беседы в подвалы инквизиции.

Вернуться

4

Имеется в виду роман «Рукопись, найденная в Сарагосе».

Вернуться

5

См.: Fulcanelli. Les Demeures Philosophales. J.-J.Pauvert, 1964. T. 1. Р.437–460.

Вернуться

6

Достаточно назвать несколько: Albert Poisson. Nicolas Flamel, sa vie, ses fondations, ses oeuvres. Bibliothèque Chacornac, Paris, 1893; Eugène Canseliet. Nicolas Flamel // La Tour Saint-Jacques. 1956. № 2–3; Жак Садуль. Алхимики и золото. 1995.

Вернуться

7

Одно из названий Философского камня (Medicina Universalis). Смысл его состоит в том, что подлинный Камень «лечит» несовершенство всех вещей и творений – от металлов до живых организмов. – Примеч. авт.

Вернуться

8

Согласно традиции, регулярно принимающий красную тинктуру (как предписано в «Завещании» Фламеля) может прожить столько, «сколько отпущено богом», то есть фактор старости не исключается, но исключается фактор болезни и разрушения под действием внешних токсинов. Другими словами, алхимик может жить до тех пор, пока не исчерпаются «потенциальные ресурсы организма», как говорят современные геронтологи (то есть не менее 120 лет).

Вернуться

9

См.: Жак Садуль. Алхимики и золото. 1995. С. 89–90.

Вернуться

10

См.: Holmyard. Alchemy. Dover, New York, 1990. Р. 247.

Вернуться

11

Pierre Borel. Trésor de Recherches et Antiquitez Gauloises et Françoises, reduites en Ordre Alphabetique. A. Courbé, Paris, 1655.

Вернуться

12

Господь Всевышний, на твое милосердие уповаю (лат.).

Вернуться

13

Фамилия самого автора этой критики, Фулканелли, является псевдонимом, основанным на слове vulcan, каковое также является именем римского бога огня.

Вернуться

14

См.: Alchemical works: Eirenaeus Philalethes Compiled. Cinnabar, Boulder, 1994. Р. 412.

Вернуться

15

«Три трактата по натурфилософии, ранее не публиковавшиеся» (лат.).

Вернуться

16

Существует мнение, что этой книгой мог быть каббалистико-алхимический трактат под названием Эш Мезареф («очищающий огонь»), изначально написанный на иврите; тем не менее ныне известные редакции этой работы доказывают отсутствие прямой связи между ней и «Иероглифическими фигурами» (см., напр.: Кнорр фон Розенрот. Aesch Mezareph, или Очищающий огонь // Тайные фигуры Розенкрейцеров. Ваклер, Киев, 1997. С. 201–223). В XVIII веке под псевдонимом «Авраам Елеазар» была опубликована работа Donunm Dei, которую также называют «Книгой Авраама Еврея» (см.: Р. Авраам Елеазар. Древнее Химическое делание, Пор-Рояль. Киев 2006).

Вернуться

17

Claude Gagnon. Flamel sous investigation. Editions le Loup de Gouthiers, Québec, 1994. – Примеч. авт.

Вернуться

18

François Beroalde de Verville, в частности, известен как редактор и издатель Le Tableau des Riches Inventions (Paris, 1600 – первый французский перевод «Сна Полифила» Франческо Колонна, знаменитый своими гравюрами), Le Voyage des Princes Fortunez (Paris, 1610) и многих других.

Вернуться

19

Пятая работа, приписываемая Фламелю, которую часто путают с упоминаемой ниже Le Désir Désiré вследствие идентичности названия, большинством исследователей считается апокрифической. Ее чаще всего упоминают как Trésor de la Philosophie («Сокровищница философии») или Le Livre des Six Paroles («Книга Шести слов»), чтобы не путать с тем Le Désir désiré, который представлен в манускрипте Bibliothèque Nationale Ms Fançais #19978 и перевод коего приводится в данном сборнике. Текст «Кнгиги Шести слов», скорее всего, написан в XVII веке, и его стилистика сильно отличается от фламелевской. По содержанию трактат носит скорее спекулятивный характер и ограничен рассуждениями о Тайном огне и процессе растворения. Он впервые стал известен после публикации в 1629 г. и не может являться частью фламелевского корпуса независимо от авторства последнего.

Вернуться

20

Jean de La Fontaine. De la transformation metallique: trois anciens traictez en rithme Françoises. Guillaume Guillard, Paris, 1561.

Вернуться

21

См.: Nicolas Lenglet du Fresnoy. Histoire de la Philosophie Hermétique. Paris, 1742. T. 1. Р. 219. – Примеч. авт.

Вернуться

22

Это название используется нами в сборнике переводов основных работ Фламеля по причинам, которые будут указаны ниже.

Вернуться

23

«Ci commence la vraie pratique de la noble Science d’Alchimie. Le Désir désiré, et le prix que nul ne peut priser de tous les Philosophes composé, et des livres des anciens pris et tiré, ci en somme avons abrégé…»

Вернуться

24

Никола Фламель. Алхимия. СПб.: Азбука, 2001. 384 с.

Вернуться

25

Bibliothèque Nationale, MS Français № 19978.

Вернуться

26

Михаил Майер, Убегающая Аталанта / пер. Г. Бутузова. М.: Aenigma, 2004. С. 61.

Вернуться

27

См.: Martinus Rulandus. A Lexicon of Alchemy. Frankfurt, 1612. Р. 20.

Вернуться

28

Lettre XI, sur l’Essai d’une histoire de la paroisse de Saint-Jacques-de-la-Boucherie // Fréron. Année Littéraire. 1758. T. VII. Р. 259–261.

Вернуться

29

Дом Антуан-Жозеф Пернети (1716–1801) – бенедиктинец конгрегации Сен-Мор; известен как библиотекарь Фридриха II, создатель авиньонского герметического общества и автор нескольких весьма важных работ по герметической философии (см., напр.: Дом Антуан-Жозеф Пернети. Мифы Древнего Египта и Древней Греции, приводимые без тайн и по общему принципу с объяснением иероглифов и Троянской войны, Пор-Ройял. Киев, 2006. 526 с.)

Вернуться

30

Lettre II // Fréron. Année Littéraire. 1762. T. III. Р. 24–35.

Вернуться

31

Testament of Nicholas Flamel. J. & E. Hodson, London, 1806.

Вернуться

32

Имеется в виду MS Français 14765. С. 197–220.

Вернуться

33

См.: Eugène Canseliet. Note liminaire sur le Dictionnaire de Pernety // Initiation et ScienceI. 1958. № 45. Р. 5.

Вернуться

34

Бог северного ветра.

Вернуться

35

Трудно сказать, что же имеется в виду. Один из крупнейших современных исследователей наследия и личности Фламеля канадец Клод Ганьон потратил несколько лет на попытку выяснить, что за трактат Фламель здесь приводит, но безуспешно (он упоминает этот факт в частном письме к переводчику от 16 октября 2000 г.).

Вернуться

36

Процесс делания угождает Природе и т. д. (лат.).

Вернуться

37

Так по-французски Фламель называет галисийский город Сантьяго де Компостела (Santiago de Compostela).

Вернуться

38

Фламель пишет о так называемой Первой работе, которая из-за своей сложности часто называется в алхимии «геркулесовым трудом» (в отличие от Второй, известной как «детская игра» или «женское занятие»). Смысл Первой работы заключается фактически в получении Первоматерии делания. Дело в том, что Prima Materia философов в природе не встречается со времен создания мира; то, что доступно в естественном виде, как это ни парадоксально, называют materia secunda (см.: Antoine-Josef Pernety. The Great Art. Weiser Pub., York Beach, 1995. Р. 30, 56). Иногда обе субстанции называют Первоматерией, что еще более усложняет понимание процесса для начинающего.

Вернуться

39

Здесь Фламель имеет в виду обычную ртуть.

Вернуться

40

Один из ребусов Фламеля – увидеть эти три печи можно, лишь внимательно изучив весь текст «Иероглифических фигур».

Вернуться

41

Алхимики и многие исследователи герметической традиции рассматривают плавание аргонавтов как аллегорию магистерия; Золотое руно, таким образом, представляет собой Философский камень (см.: Antoine Faivre. The Golden Fleece and Alchemy. New York, 1993). Как мы увидим в дальнейшем, подобная алхимическая интерпретация часто применяется и по отношению ко многим другим греческим мифам.

Вернуться

42

Человек идет к Суду Божьему (лат.).

Вернуться

43

Этот день будет поистине страшен (лат.).

Вернуться

44

Отец всемогущий, добрый Иисус (лат.).

Вернуться

45

Уничтожь грехи, которые я совершил (лат.).

Вернуться

46

Христос, я молю тебя о снисхождении (лат.).

Вернуться

47

Приветствуем тебя, Господь Ангелов (лат.).

Вернуться

48

О Царь Непреходящий (лат.).

Вернуться

49

Восстаньте, мертвые, придите на суд Господа моего (лат.).

Вернуться

50

Согласно герметической легенде, линия мастеров, или так называемая «Золотая цепь Гомера» (что стало названием знаменитого трактата Кирхвегера – см.: Anton Josef Kirchweger. Aurea Catena Homeri. Frankfurt, 1723), никогда не прерывается, иначе существование человечества может оказаться под угрозой. Тем не менее в связи с развитием технологии и профанированием сакральных знаний вероятность встретить Мастера «в миру» уменьшается с каждым годом (некоторые современные алхимики утверждают, что это уже невозможно).

Вернуться

51

Смесь ингредиентов, подобных вышеприведенным, которую помещают в Философское яйцо, чтобы затем подвергнуть варке, в алхимии называется компостом.

Вернуться

52

Слово «атанор», которым алхимики называли печь описанной Фламелем конструкции, происходит от al-tannur, что по-арабски значит просто «печь».

Вернуться

53

Известная нам сегодня и часто используемая в быту водяная баня, или по-французски Bain-Marie, названа в честь изобретшей ее Марии Пророчицы, или Марии-Еврейки, одной из легендарных адептов-женщин (см.: Rafael Patai. The Jewish Alchemists. Princeton University Press, 1994. Р. 60–91).

Вернуться

54

Принц Халид ибн Язид – сын халифа Язида I, первый мусульманский лидер, серьезно заинтересовавшийся алхимией. Согласно преданию, ученик легендарного христианского адепта Мориена из Александрии (см.: Holmyard E.J. Alchemy. Dover Pub., New York, 1990. Р. 63–67).

Вернуться

55

Мориен – легендарный александрийский адепт, о котором известно лишь только то, что он был учеником алхимика Стефаноса и учителем принца Халида; можно предположить, что он жил в конце VII – начале VIII в.

Вернуться

56

Розин, или Разес, или Аль-Рази (подлинное имя Абу Бакр Мухаммад ибн Закарья) – гениальный персидский врач и алхимик (825–925 гг.). Создал собственную теорию материи.

Вернуться

57

Остается неясным, кого именно Фламель имеет в виду. Легендарный греческий герой, сын Тедея и Дейпилы, явно не имеет к этому отношения.

Вернуться

58

Я перенес без изменений этот термин (sulphur) в русский текст и буду его использовать в дальнейшем, чтобы избежать употребления слова «сера», поскольку этот хорошо известный химический элемент в чистом виде вообще никогда не применяется в алхимии, а словом «сульфур» алхимики могут называть самые разные субстанции, как материальные, так и условные, не имеющие никакого отношения к обычной сере.

Вернуться

59

Вероятно, имеется в виду liber septuaginta Praeceptorum, анонимная работа, написанная не позднее XIV в. и существующая лишь в виде манускриптов (см., напр.: MS Latin 357 [Alpha. T. 4, 8], Biblioteca Estense, Modena).

Вернуться

60

Греческая легенда о похищении золотых яблок из сада гесперид большинством алхимиков рассматривается как герметическая. Розенкрейцер Михаэль Майер, в частности, приводит ее в качестве авторской эпиграммы к свому знаменитому алхимическому трактату «Убегающая Аталанта».

Вернуться

61

Нaly – скорее всего, искажение имени Халид, хотя Фламель уже упоминал Халида во второй главе; быть может, он принимал их за разных авторов (имя в такой транскрипции встречается, например, в манускриптах British Library MS Sloane 3637 и Biblioteque Nationale MS Francais 1330).

Вернуться

62

Речь идет об aqua permanens; постоянство означает отсутствие дальнейших химических изменений этой жидкости, которая, по сути, является текучей формой Философского камня. Руланд определяет ее как «растворенные и соединенные Солнце и Луну», «Небесную воду», «Меркурий философов» и «превосходный Уксус» (см.: Martinus Rulandus. A Lexicon of Alchemy. Frankfurt, 1612. Р. 34).

Вернуться

63

Живым серебром (argentum vivum), или иногда «быстрым» серебром, в Средние века также называли ртуть. О чем конкретно идет речь, когда в алхимическом трактате упоминается «живое» или «быстрое» серебро, и чем оно отличается от «меркурия» и «вульгарной» ртути, определить можно только из контекста, опираясь на знание алхимических процессов либо полагаясь на интуицию.

Вернуться

64

Фламель говорит о Красной и Белой тинктурах, о двух результирующих телах Magnum Opus.

Вернуться

65

Демокрит (460–370 гг. до н. э.) – греческий философ, впервые внедривший понятие атома как неделимой частицы, лежащей в основе всех материальных тел. Разумеется, он не писал алхимических трактатов; в этом случае (как и во многих других) историческое имя, пользующееся уважением в научном мире, было использовано анонимным адептом в качестве псевдонима. Демокриту-алхимику приписывают трактат De rebus sacris naturalibus et misticis (Padua, 1573; Nurnberg, 1717). В истории алхимии был еще Кристиан Демокрит (подлинное имя Иоганн Конрад Диппель), однако он родился через два с половиной столетия после предполагаемой смерти Фламеля.

Вернуться

66

Речь идет о стадии делания, известной как Putrefactio, то есть гниение.

Вернуться

67

Как уже упоминалось выше, многие греческие мифы имеют алхимическую интерпретацию в рамках герметической традиции. Миф о Тезее, величайшем герое Афин, во многом похожем на Геракла, исключением не является. Тезей отправился на Крит с семью юношами и семью девушками, которых афиняне должны были каждые девять лет выдавать Минотавру в качестве дани; черный цвет парусов был знаком траура. Когда же пришло время герою возвращаться с победой домой, он так увлекся романом с Ариадной, что забыл заменить черные паруса на белые, как обещал. Эгей, стоя на вершине скалы и высматривая на горизонте заветный корабль, увидел черные паруса и решил, что его сын погиб. В отчаянии он бросился со скалы в море, которое с тех пор называется Эгейским.

Вернуться

68

Следует напомнить, что Философским яйцом (ovum Phuosophorum) называется внутренняя часть Философского сосуда, т. е. колба или реторта, помещенная в атанор.

Вернуться

69

Голова ворона – один из вариантов названия результата операции разложения, известного также как Nigredo.

Вернуться

70

Вероятнее всего, здесь кроется эзотерический смысл обычая отмечать сорок дней со дня смерти человека.

Вернуться

71

Этап, когда компост приобретает снежно-белый цвет, называется в алхимии Albedo.

Вернуться

72

Латона – дочь титана Кея и Фебы, возлюбленная Зевса, мать Аполлона. Кажется, логичнее здесь было бы использовать имя другой возлюбленной верховного божества, Ио, дочери аргосского царя Инаха, поскольку именно ее Гера превратила в белую корову. Хотя, вероятно, рождение Аполлона, а не белый цвет, тут играет ключевую роль. Этот термин является традиционным и встречается в большинстве алхимических трактатов.

Вернуться

73

Здесь Фламель называет «кабалистами» (cabalistes) Овидия, а также, вероятно, Павсания и Аполлодора. Это прекрасный пример использования французского слова «кабала» (cabala) в качестве универсального обозначения для всякого аллегорического изложения доктрины вне связи с иудейской каббалой.

Вернуться

74

Андрогин – двуполое существо, мужчина и женщина одновременно.

Вернуться

75

Суть этого термина (quinta-essentia), который часто употребляется в литературе и обиходе, изначально состоит в пятикратном повторении цикла Solve-Coagula, то есть в пятикратной (или многократной) перегонке. Квинтэссенция признается герметиками как пятое и совершенное состояние материи – после твердого, жидкого, газообразного и огненного (плазменного).

Вернуться

76

Фламель указывает, что понять это можно либо по божественной подсказке, интуитивно (глаза духа), либо путем наблюдений и размышлений, опираясь на знания натурфилософии и внимательно читая трактаты (глаза тела).

Вернуться

77

Азот – алхимический термин, обозначающий универсальную субстанцию (слово составлено из первой и последней букв алфавитов трех древних языков – латыни, греческого и иврита: А-альфа-алеф, Зет, Омега, Тау). Не следует путать с химическим элементом nitrogen, открытым в 1772 г., который впоследствии Лавуазье назвал «а-зотом», т. е. «безжизненной» составляющей воздуха.

Вернуться

78

Этим «стиркам» посвящен трактат Фламеля le livre des Laveurs.

Вернуться

79

Ребис (rebis) – алхимический термин, дословно означающий «двойная вещь» (от лат. res-bis).

Вернуться

80

В латинском варианте numus, ethelia, arena, boritis, Corsufle, Cambar, Albar, Aeris, Duenech, Randeric, Kukul, Thabitris, Ebisemeth, Ixir – в данном случае различные термины для описания черноты, зелени, белизны, желтизны и красноты.

Вернуться

81

Имеется в виду анонимный алхимический трактат scala Philosophorum; первая книжная версия появилась в составе антологии De Alchimia opuscula complura veterum philosophorum. Frankfurt, 1550.

Вернуться

82

Линкей (lynceus, в написании Фламеля – lyncee), сын Афарея из Мессены – греческий герой, знаменитый своим острым зрением; участник Каледонской охоты и похода аргонавтов.

Вернуться

83

Ариелей (arisleus) – легендарный греческий алхимик. Очевидно, имеется в виду Aenigmata ex visione Arislei (см.: Auriferae artis, quam chemiam vocant, antiquissimi authores, sive Turba Philosophorum. Basle, 1572).

Вернуться

84

Побеление, то есть достижение стадии albedo, упомянутой выше.

Вернуться

85

Фламель говорит это не ради красного словца – известны случаи, когда на последней стадии работы сосуд лопался, и все приходилось начинать сначала; но иногда на это уже не хватало отпущенного времени жизни, как произошло с учеником Фулканелли французским алхимиком Эженом Канселье (Eugene Canseliet, 1899–1982).

Вернуться

86

Зло (лат.).

Вернуться

87

Имеется в виду классический источник, известный как «Собрание философов». История его весьма знаменательна, так как демонстрирует всю сложность идентификации древних алхимических текстов. Этот трактат известен в латинской версии с XIII века, причем он содержит множество доказательств своего арабского происхождения; выдержки из него встречаются в рукописях арабского алхимика Ибн Умаила, что говорит о написании оригинала не позднее 900 г. Тем не менее характер аллюзий в тексте, а также имена героев, использованные в нем, недвусмысленно указывают на то, что трактат изначально представлял собой греческий источник (см.: Holmyard Е.J. Alchemy. Dover Pub., New York, 1990. Р. 82–86). Скорее всего, греческий оригинал дорабатывался и перерабатывался арабскими алхимиками, после чего вернулся обратно в Европу и был переведен на латынь. Его первое латинское издание (Auriferae artis, quam chemiam vocant antiquissimi authores, sive Turba Philosophorum) вышло в Базеле в 1572 г.

Вернуться

88

Псевдоним загадочного немецкого адепта (значащая фамилия, lamb-sprinck, т. е. ягненок-родник). Знаменитая работа этого автора De lapide philocophico, то есть «О философском камне», была впервые опубликована в 1599 году в Лейдене в составе антологии Triga chemica, однако известна она стала благодаря чудесным гравюрам, которые появились позднее во франкфуртском издании 1625 г. Далее Фламель упоминает эту работу, называя ее «Иероглификой». Он цитирует 2-ю главу; в оригинале пассаж выглядит примерно так: «Мудрецы говорят, / Что дикий зверь живет в лесу / И шкура его чернее черного. / Но если его голову отсечь, / То чернота совсем исчезнет / И уступит место / Снежной белизне. / Пойми значенье этой головы: / Главою Ворона называют черноту; / Как только она сходит, / Тут же возникает белый цвет».

Вернуться

89

Царская (лат.).

Вернуться

90

Умножение, или multiplicatio – фактически завершающая магистерий операция, представляющая собой обогащение полученного камня, необходимое для того, чтобы с его помощью можно было осуществить Проекцию (Projectio), или превращение неблагородного металла в золото; Философский камень, не прошедший умножения, на это не способен.

Вернуться

91

Увлажнение (imbibitio) – алхимическая операция, в ходе которой в компост добавляется жидкость, после нагревания циркулирующая в Философском яйце, но со временем соединяющаяся и коагулирующая с твердой составляющей смеси (см.: Martinus Rulandus. Lexicon of Alchemy. Frankfurt, 1612. Р. 182).

Вернуться

92

Синоним Белого камня (см.: Мartinus Rulandus. Lexicon of Alchemy. Frankfurt, 1612. Р. 379).

Вернуться

93

Арабский астролог (1016–1040 (?) гг.). Абенрагель является латинизацией имени отца ученого (по-арабски Аби-ль-Риджал). Полностью астролога звали Абу-ль-Хасан ибн Аби-ль-Риджал аль-Сайбани аль-атиб аль-Магриби. Он родился в Кордове, после чего переехал в Тунис, где и прожил большую часть жизни. Надо отметить, что знакомство Фламеля с его работами вызывет подозрения, поскольку первый перевод Абенрагеля на латынь появился лишь в середине XVI века (Albohazen Haly filii Abenragel, scriptoris Arabici, de judiciis astrorum libri octo. Basel, 1550), а по словам самого Фламеля, он не владел ни восточными языками, ни греческим. Некоторые исследователи все же считают, что рукописные латинские переводы имели хождение в Европе в XIV–XV веках, однако никаких достоверных библиографических данных на этот счет не приводят.

Вернуться

94

Имеется в виду пророк Елисей: «И выслал к нему Елисей слугу сказать: пойди, омойся семь раз в Иордане, и обновится тело твое у тебя, и будешь чист» (4 кн. Царств, 5:10).

Вернуться

95

Фиксированный Сульфур философов.

Вернуться

96

Автор «Книги сеньора» (напр., в кн. Оcculta Philosophia. Frankfurt, 1613; также Le Livre De Senior. Dervy. Paris, 1993).

Вернуться

97

Если быть точным, снотворное зелье, призывая бога Гипноса, дала дракону Медея. Так Ясон смог похитить Золотое руно.

Вернуться

98

Нимфа, имеющая облик козы, молоко которой пил Зевс, будучи ребенком.

Вернуться

99

Река между Этолией и Акарнанией; бог реки, носящий то же имя, был сыном Океана и Фетиды.

Вернуться