Григорий Антонович Жданов начал лысеть давно, когда ему еще не было и тридцати. Гены сказались, а может экология, точно неизвестно. Сейчас, в его сорок четыре, он был совсем плешив, и только седоватой, почти ровной окантовкой, редели по бокам черепа остатки былой шевелюры. За многие годы у него даже выработалась чуть обезьянья привычка тереть ладонью плешь во время сильного волнения. Было даже похоже, что он в такие моменты старательно полирует и без того блестящую до бликов свою макушку. Сегодня, не смотря на вечер пятницы, сидел Григорий Антонович на кухне, над рабочими бумагами и тер лысину. А все оттого, что получил днем на работе втык от начальника (и, получил-то по делу) за очевидные ошибки в расчете последнего заказа товара на склад.

Работа логиста – ответственное дело, тут ошибаться никак нельзя, тем паче, когда заявку составляешь аж на неделю торговли! Многомиллионные обороты с прямых продаж, прибыль, контроль рынка и прочее, важность всего этого он прекрасно осознавал. Тут ведь и формулы расчета заказа тебе в помощь, и статистика, и сезонные факторы, и еще разные, отдающие болотной гнильцой, хитрости науки товародвижения и продаж. А он возьми да накосячь! Ну циферка, сволочь закорючная, сползла куда-то, ну не заметил он! Но ведь такое впервые (почти), такое ж ведь более никогда…

Но начальник Григория Антоновича, Севастьян Кириллович, не хотел на этот раз слушать оправданий. «Вот ведь сопляк-то еще! – в сердцах ругался на руководителя горе-логист. – Лет на пятнадцать меня моложе, а как распинает! Что я ему, пацан какой-то?! Да я в торговле работал, когда он еще прыщи в школе давил». Севастьян Кириллович, который действительно был много моложе Григория Антоновича, как раз тогда уловил на лице отчитываемого следы внутреннего протеста, и даже, прервав монолог, предложил ему слово. Но, как следовало ожидать, Григорий Антонович только чуть покраснел и, потерев мокрой ладонью лысину, кротко отказался говорить. Он почему-то поймал себя на мысли, что начальник заметил в нём тень раздумий именно о давлении прыщей в школе. «Почему в школе?! – корил он себя. – Дома же их все давили».

Если коротко, то кончилась экзекуция штрафом среднего размера, предупреждением – мол, в следующий раз будете искать новую работу, любезный, а также домашним заданием на выходные – подготовиться к внеочередной аттестации по профилю. Что и говорить – товара по заказу логиста Жданова Г.А. привезли во множестве именно в тех позициях, которыми и без того был забит склад торговой компании, а того, что вот-вот закончится, и который ждут не дождутся клиенты, не привезли почти вовсе. Такого позора, Григорий Антонович не испытывал давно. Впрочем, позор этот был больше показным, сам промеж себя не очень-то он и досадовал, более обижаясь на укор «самодурствующего сопляка».

Посмотрев на безучастно тикающие часы на стене, Григорий Антонович вздохнул, перевёл взгляд на бутыль с бренди, скучавшую на краю стола, и отодвинул в сторону противные бумаги с формулами. «К чертям собачим, баста! – гремел внутренний бунтарский голос в голове его. – Еще два выходных впереди, успеется! Да и что я, в самом деле, аттестацию не пройду по своим прямым обязанностям, которые уже лет двадцать как исполняю?! Пройду, конечно. Эх, вот раньше было время, раньше б какая тебе нафиг аттестация! Проще как-то было. И люди проще были, сейчас вот умные больно стали. К черту!».

Улыбнувшись своей уверенности, он зловеще потер было руки над бутылкой, и вдруг прислушался. Кажется, жена проснулась, или дочь. Кто-то топал в дальней комнате, вроде как. Нет, слава Богу, показалось. Ну-c, можно и грамм сто пропустить, пятница ж, однако. Григорий Антонович с наслаждением намахнул рюмочку и занюхал долькой лимона. Умиротворение начало овладевать им, тепло нежными волнами расходилось по всем его членам. Как, все-таки, прекрасна жизнь! До чего ж мелочны, до чего ж ничтожны все эти вопросы злобы дня, рабочие будни, какие-то бытовые склоки и прочая дребедень, сутолока, бренность. Да и сам начальник, Севастьян этот Кириллович, пацанишко, тоже – мелочь ведь! А жизнь, она ведь, она… Нить мысли, что возникла от внезапной кратковременной эйфории в гудящей голове Григория Антоновича, вдруг стала столь ослепительно яркой, что даже лопнула. И через мгновение он уже не помнил, о чем думал, и чему только что умилялся. Только эхом отзывалось в глубинах души его размытое чувство нелепой и глупой радости чему-то большому и светлому.

После второй рюмки Григорий Антонович начал набираться храбрости. Он решил – во что б это ни стало он пойдет на балкон и выкурит сигарету. Решимость его твердела с каждой секундой, а смелость в этой авантюре и вправду была нужна большая. Сердце у Григория Антоновича не на шутку пошаливало последние лет десять, так что не один раз уже за это время лежал он по этой причине в больнице. К тому же проклятое давление постоянно норовит подскочить, так что и пить-то ему вообще-то нельзя. Но кто ж из тех, кому нельзя, не выпьет, когда очень хочется. Правильно – мало кто. Курить же Григорию Антоновичу строго настрого запретил кардиолог сразу же после первого пребывания в больнице. Собственно, тогда так ему стало страшно, что он сразу же и бросил, но все-таки, очень редко, позволял себе выкурить одну-две. Естественно в полнейшей тайне ото всех, особенно от жены, Анастасии Юрьевны, Настеньки, а уж она в этом отношении была сама строгость. Григорий Антонович поставил бутыль в шкаф, сполоснул и насухо вытер рюмку, и походкой ночного воришки стал красться на балкон, выход на который, к счастью, находился в ближней от кухни комнате. Пачка сигарет лежала в заначке, в болотном сапоге, лет уже не менее двух.

Майское ночное небо изо всех сил старалось чернеть, но множество ярких и не очень звезд, да еще и месяц, колдун, играючи сводили на нет эти старания. Григорий Антонович, краем глаза скользнув по краю этого волшебства, почему-то вновь загрустил, и стал думать о работе.

Как бы ни было это удивительно и нелогично, но так часто бывает с человеком: прожил он достаточно лет разной степени паршивости, а может наоборот – лет прекрасных, и столько всего важного, значительного в его жизни случилось, что не опишешь; тут и его детские радости вперемешку с печалями, взросление, душевные боли, пубертатные переживания, осмысление мира и своего в нем места, и встреча истинной любви, и рождение детей… жизнь, как она есть, словом; а он, человек этот, возьми да начни вдруг думать о какой-нибудь аттестации или прочем вздоре, и думы эти так возвеличиваются в нем, до такой степени его всего занимают, что всё прочее, истинно важное, выбрасывают к чертям собачьим из головы, а сами там остаются царями.

Вот и с нашим Григорием Антоновичем именно так сейчас было, когда он, боязливо прислушиваясь – не проснулась ли Настенька или дочь, Катюшка, прикуривал сигарету. Ещё вчера вечером, да и сегодня утром всего его занимали важные, сплошь нужные мысли. Он придумывал, как бы удивить Катюшку на день рождения, который будет у нее совсем скоро; что подарить – неужели всё-таки новый смартфон?! Не рано ли?! У неё и старый вроде ещё пашет, да и дороговато для десяти лет-то… Хотя, сейчас дети в школе все такие модные, у многих дорогие телефоны, что же она хуже других?! Опять же – звать ли всех этих родственников, или так, в узком кругу, да только пусть подружек своих пригласит?! Размышления о дне рождения дочери упирались постоянно в мысленный тупик, где как бы стояла кирпичная стена, на которой висела табличка: «Гриша, без Насти ты всё равно ничего здесь не решишь!».

А сколько месяцев они с Геннадьичем, старинным другом, ждали рыбалку! Да всю зиму. Ждали, когда растает чёртов снег, станет тепло, и можно уже будет подёргать карасей на удочку. Дождались ведь, собирались завтра с утра. Теперь куда уж! И пусть уж теперь эта треклятая заводь на озере манит, хоть заманится пусть своей предрассветной гладью, под которой ждут сотни и тысячи голодных рыб! Нет, можно конечно было и съездить, и к этой аттестации успеть подготовиться, время позволяет, только вот настроения теперь никакого.

«Да и холодно будет наверняка, с утра-то, – вспомнив о рыбалке, думал Григорий Антонович, – к черту! Успеем ещё порыбалить, май только начался. А с работой шутить никак нельзя. Аттестация – вот что важно сейчас, чтоб этого Севастьяна Кирилловича…»

Не успев додумать, что именно поджидало начальника, Григорий Антонович вдруг дёрнулся телом, закусил губу, чтоб не вскрикнуть, и сильно затряс рукой. Оказалось, что он, весь погрузившись в свои невеселые размышления о работе и о том, как порой она мешает жить, вот уже минут пять как тупо глазел на звёздное, гипнотическое небо. Про сигарету он забыл, она вся истлела и обожгла ему палец. Покурить с первого раза ему толком не удалось, и он, снова воровато прислушиваясь, закурил вторую палочку смерти.

Сильно затянувшись, аж до покалывания в груди (всё-таки сердце-то пошаливает), Григорий Антонович снова задрал голову к испещренному древними искрами потолку планеты. Луна была сегодня яркой, почти полной, но свет звезд почти не заглушала.

Звёзды. Что в них? Он уже лет двадцать старается вовсе не смотреть на эти точки, и не замечать, что они есть, но получается это не всегда. Как магнитом его взгляд притягивается к чертовым огонькам наверху, и впадает тогда Григорий Антонович в оцепенение. Может простоять так пока шея не заноет, или пока кто-нибудь не хлопнет по спине – живой, мол, Гриша?

Он выпустил изо рта клуб табачного дыма и даже попытался пустить кольцо, прицелившись прямо на сиявший безмятежной древностью бледный диск луны. Кольца из дыма у него почти никогда не получались – стажу маловато, а в этот раз, глядите-ка, кольцо удалось. Да ещё какое! Ровное, большое, полетело оно прямо к светилу, разрастаясь, становясь плотнее. Григорий Антонович удивился кольцу, и подметил, глядя сквозь него, что было сейчас очень похоже, как если б он смотрел в ночное небо со дна колодца и видел бы только одну жирную яркую Гекатову личину.

Так и оказалось. Он чуть не вскрикнул от испуга, вовремя вспомнив про своих, спящих в доме, когда обнаружил себя не мирно курящим на балконе, а сидящим на дне неглубокого, но узкого колодца. Сверху, заполнив почти весь колодезный диаметр, глядела с укором на Григория Антоновича луна. Больное сердце его внезапно дало о себе знать, видимо выкурил-то многовато, а ему и совсем ведь нельзя. Закололо слева в груди несильно, но протяжно. Григорий Антонович зажмурился и наклонил голову, успев заметить зеленоватую слизь на стенках. Дыхание его участилось, а на горячем лбу выступили крупные капли. «Вот и галлюцинации пошли, – панически вздыбливались мысли в пульсирующем мозгу. – Вот тебе и сердечный приступ! Хана, Гриша! Говорили же – не кури, дубина, не пей! Нельзя тебе!».

Чудилось ему, что и не луну это он видит из колодца, а тот самый свет в конце тоннеля, о котором так много болтают. «Помираю… эх, Настенька рассердится» – пронеслось в голове перед тем, как боль вдруг прошла. Свет луны вовсе не собирался становиться предтечей панихиды и горестных лиц родственников, друзей (Геннадьича, собственно) и сослуживцев «ушедшего в расцвете сил» – как сказали бы о нем, Григория Антоновича. Бледный диск просто начал тускнеть и обретать черты лица. И лица, сказать по правде, до боли знакомого. Большой горбатый нос, тусклые, видавшие всякое, глаза, толстая нижняя губа, вечно в не по возрасту яркой помаде, морщины, морщины, опять морщины, и пуделевые неопрятные седые кудряшки. Точно, Ильинична! Это бухгалтерша с работы, довольно вредная пожилая женщина, у которой всегда плохо пахло изо рта, и которая постоянно гнусаво бормочет себе под нос, когда водит ногтем по цифрам в ведомостях. Ильинична… Но как? И какого хрена?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.