Марсиане на Ленинском проспекте
Рассказы
Александра Медведкина

© Александра Медведкина, 2019

ISBN 978-5-4496-4844-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Четкая девчонка

(рассказ)

Вот смотрю я на нее, и думаю: красивая она все-таки у нас. Нашей матери сорок пять или сорок шесть лет. Я точно не помню.

Вот она готовит нам с сестрой поесть, ходит по кухне туда и сюда, рассказывает что-то про работу. Я то и дело переставляю ноги, убирая их с дороги нашей Ма, чтобы она о них не споткнулась – кухня-то у нас не то чтобы большая.

Ленка сидит по другую сторону стола, читает. Сидит, положив ногу на ногу, и тапочек у нее только на кончиках пальцев держится. Сестра меня на два года младше, ей шестнадцать.

Тянусь через стол, и она вскидывает на меня глаза. Очень настороженно ко мне в последнее время относится. Приподнимаю пальцем обложку книги, чтобы было видно название.

– Опять, – говорю, – про фашистов читаем?

– Я контрольную пишу. – Сестра краснеет, убирает книгу подальше от моей руки.

– Да? Я почему-то подумал – читаешь. А ты, оказывается, контрольную пишешь.

Лена злобно сопит – наверное, не знает, что сказать.

– Я читаю! для контрольной

– О, а на ту толстенную фигню ты шестьсот рублей тоже для контрольной выкинула? – Я имею в виду огромный том о военных наградах Третьего Рейха.

– Это не фигня!

– Фашистка.

– Дурак.

– Шестьсот рублей? – Мама поворачивается к нам.

Кивком показывает Лене, что той надо пересесть, иначе Ма не доберется до холодильника. – Кто это тут шестьсот рублей потратил?

Вот так у нас всегда. Мама реагирует на нас только тогда, когда мы упоминаем в разговоре деньги.

Ленка смотрит на меня – ждет, зараза, что я что-нибудь скажу, как-нибудь ее отмажу.

– Ленка у меня деньги украла, Ма. Ты бы с ней поговорила, что ли. Я просто как бы уже ей объяснял, что…

Сестра вскакивает со стула. Глаза у нее блестят, щеки красные. – Скотина! Мам, ты же знаешь… Снова ко мне поворачивается. – Ты идиот, Кирилл! – Хлопает книжку на холодильник так, что с него валятся ручки и блокноты. Падают в щель между холодильником и стеной. Сестра перешагивает через мои ноги и идет в свою комнату.

Я закуриваю. Руки у меня почему-то дрожат. Мама тоже как-то напряглась.

– Ма? Ты чего?

– Ничего.

Выпускаю дым.

Мать отходит от холодильника, кладет на стол, что у плиты, пакет с зеленой фасолью.

– Мам?

Она разрезает пакет, высыпает мерзлые стручки на сковородку, и они начинают шкворчать.

– Я сколько раз говорила, чтобы ты на балконе курил? – Ма на меня больше не смотрит. Приподнимает очки, вытирает потекшую тушь. – Сейчас бабушка с тетей Катей придут.

Я встаю, обнимаю ее со спины. – Мам, ну прости.

Она просто стоит, позволяя себя обнимать. Потом: – Пусти.

Я отпускаю. Она разбивает в сковородку яйца, размешивает.

– А чего ты не сказала, что бабушка придет?

– Я говорила.

Вот ведь, а. Наверное, я как-то это упустил между ее рассказами о работе. Она у нас на двух работах работает.

– Ну извини, а? Ну дурак я, ну? И чего, не любить меня теперь из-за этого?

– Кирилл, я устала.

Она накрывает сковороду крышкой и начинает мыть посуду.

Все. Вот после этого можно уже что хочешь делать – Ма разговаривать больше не будет. Можно разворачиваться и уходить.

Но тут она меня удивляет: – Ты в военкомате сегодня был? – Спрашивает.

– Мать! – Я тушу окурок.

Она садится за стол и разворачивает кроссворд. – Можешь идти.

Военкомат, военкомат. Слышать уже не могу. Да не был я сегодня ни в каком военкомате, и она это отлично знает. Нет ведь, спросить же надо, чтобы меня совесть заела. Да нет у меня совести вообще. Достало все – не пересказать.

Она вписывает слова в квадратики. Я разворачиваюсь и выхожу.

Ленка плачет у себя, кажется. Вроде я ничего обидного ей не сказал, не знаю. Иду в зал, сажусь на диван, включаю телевизор. Смотрю новости, а потом приходит мама и начинает накрывать на стол.

– Помочь?

Она не отвечает, и мне приходится идти на кухню, но оказывается, что готов пока только салат, и она его уже отнесла. И вилки она уже тоже разложила, я тебя позову, Кирилл, когда надо будет. Чувствую себя полным идиотом.

Иду на балкон. У нас двухкомнатная квартира, и отдельная комната – Ленкина. Я съехал в зал, когда ей исполнилось восемь, и она начала водить домой подружек. Мама приходила с работы, ей надо было отдохнуть, особенно если она еще и шла тем же вечером в смену, так что девчонкам досталась отдельная комната. Там они смотрели свои сериалы и Барби эти всякие приносили. Я был тихим, в «нинтендо» играл в наушниках, маме не мешал, так что все складывалось удачно. На Ленкиных подруг мне фиолетово. Пусть водит, мне все равно. Единственное, что до сих пор напрягает – тебе некуда уйти. Мне то есть. Некуда уйти, когда тебе хочется побыть одному или что-то такое.

На балконе холодно, и горло уже болит от того, что я постоянно курю.

Я слышу, что кто-то идет, и мне хочется что-нибудь разбить от злости. Господи, да оставите вы меня в покое или нет?

– Кирюш?

Опаньки. Сестра наша младшая заявилась. Ну, хоть не мама. Когда я на балконе курю, и заходит Ма (она меня постоянно по поводу курения пилит), у меня такое чувство возникает, как будто она на меня пялится голого в ванной. Совершенно негде тут спрятаться.

– Можно мне сигарету? – Спрашивает Лена. Глаза у нее заплаканные, пальцы дрожат, когда она волосы поправляет.

– Я что, доктор, что ли? Откуда я знаю, можно тебе сигарету или нет?

Она закусывает губу. Еще одно слово, и она снова расплачется. Наверное.

– Кирилл…

– Вот на тумбочке лежат. – Киваю на лежащую на самом виду пачку.

Ленка прекрасно понимает, что мама меня во все щели отымеет, если узнает, что я даю сигареты сестре. Понимает, зараза, но когда бы это она о других думала. Да никогда она не думает о других. Вся, наверное, в меня пошла.

Лена закуривает, кладет пачку на подоконник и садится на тумбочку. Сидит.

Потом смотрит на меня. Куда-то на мою шею, а не в глаза. Говорит: – Прости меня, пожалуйста.

– Ты на курсы записываться пойдешь?

О, вот теперь она мне прямо в глаза смотрит. Разозлить Ленку – как два пальца.

– А ты когда в военкомат поедешь?!

– Не твое дело.

– Мама на нас пашет.

– Правда? Да не может быть!

– Ты все равно нифига не учишься.

– Лен? Ты сюда покурить пришла? Вот и кури. Хватит до меня докапываться.

Она встает, подходит и обнимает меня. – Я съезжу. Прямо в понедельник. Хорошо?

Ей и правда придется это сделать. Оплатить курсы еще куда ни шло, но поступать сестренке придется на бюджетный. Мама все равно не потянет платить за обучение. Ленка в курсе, но – мы похожи. Знаем, но ничего не делаем. Глупо это все, но принять какое-то решение для нас с Ленкой – смерти подобно. Так и будем тянуть до последнего.

– Ты меня простил? – Спрашивает Лена мне в ухо.

– Да, – говорю. – Отойди уже. Инцест – штука серьезная, ты не доросла еще.

– Фу! – Она отходит, потом говорит. По привычке. – Дурак.

– Фашистка.

Ма накрывает на стол – без нас. Лена подрывается в последний момент, но к этому времени Ма уже все сделала сама, и на лице у нее выражение безразлично-смиренное. А эти ее морщины и морщинки – как будто все наши с Ленкой проступки. Наверное, она давно перестала на нас надеяться. Я работаю, но для этого приходится иногда прогуливать институт. И, наверное, меня скоро выгонят. И сначала меня выгонят с учебы…

Часов в шесть приходят не только обещанные бабушка и тетя Катя, а почти весь клан Хмелевских. Обалдеть можно. Ленка держится подальше от старших братьев (двоюродных) и их жен – ждет, пока пить начнем. Тогда ее отпустит, и она сможет со всеми нормально общаться. Некоторые думают, что у меня странная сестра, но я-то ее знаю. Она не сразу вливается в компанию, это да. Нет у нее этого. Но в принципе она нормальная, и я знаю, что Ленке не обязательно пить, чтобы веселиться. Но это с теми, с кем она постоянно общается. А братьев наших мы не то чтобы часто видим, к тому же, им обоим уже по тридцатнику. Так что я понимаю, что маленькой сопле с ними легче, когда она выпьет.

Все рассаживаются, мама с бабушкой еще делают что-то на кухне, тетя Катя рассказывает Ленке про то, как она съездила в Сергиев Посад, а мы с братьями идем на балкон покурить. Это те люди, которые никогда не спросят меня про военкомат, за что большое им спасибо. Когда мы возвращаемся, Лена и тетя уже говорят на повышенных тонах – они всегда по поводу религии спорят. Тетя говорит, что Лена сама со временем ко всему придет, к Богу, то есть, а Лена (господи, ну зачем она спорит?) с пеной у рта доказывает, что вера и религия – разные вещи.

И та и другая от кого-то явно наслушались, но если Ленку еще можно в какую-нибудь секцию восточных единоборств записать, чтобы у нее мозги проветрились, то тетю – уже поздно.

Серьезно, я думаю, что восточные единоборства – это для духовного роста очень полезно. Как ты можешь о чем-то судить, когда ты – барахло, и даже толком не знаешь, на что способно твое тело. Кто-то, может, Сиддхартха, сказал, что ты – это то, о чем ты думаешь. А мы всякий мусор по телеку обычно смотрим, думаем как калеки, эмоциональные и интеллектуальные инвалиды. А единоборства – там же все очень тесно с духовными исканиями связано. Я бы и сам записался, если бы у меня было больше времени. И денег.

Да, ладно, это все глупости. Я имею в виду: я такой же, как Ленка. И как моя тетя. Только и могу, что языком молоть, чужие мысли повторять. Как же все это надоело. Наша мама, наверное, самая решительная из всей семьи. Мы с сестрой бесполезные. Остальные – ну, у каждого свое, у каждого какой-то непорядок в голове.

– Кирюх, чего сидишь? Наливай.

Старший из братьев (ему тридцать четыре) уже открыл бутылку. Я разливаю.

Тетя говорит тост.

– Ну, давайте. Пусть у нас все хорошо будет.

Сегодня нет никакого праздника. Просто иногда мы вот так собираемся вместе.

Я однажды прочел в тетради Ленки (зашел за диском в ее комнату, и тетрадка, может, дневник, лежала раскрытой прямо на столе): «Я теперь по-другому думаю о нашей семье, не так, как в детстве. В детстве я думала, что тетя и дядя – счастливая пара, и я не знала, что дедушка изменял бабушке. А теперь я про все это знаю, и много чего еще. Иногда я их всех ненавижу. Я ненавижу Кирилла. Мы все друг другу врем. Кирилл – сволочь, а мама его любит больше, я знаю. Но я его не поэтому ненавижу… я не знаю, – почему. Может, потому, что он лучше меня. Тетя делает вид, что она вся такая хорошая, а на самом деле, она тоже думает: „а что скажут люди?“ На самом деле – ей хочется все бросить. Чтобы ее оставили в покое. Я бы ее поняла. Но она в самых важных ситуациях думает не о том, как было бы верно поступить, а что люди скажут. Я ужасные вещи говорю, да? Но все равно – лучше хотя бы здесь сказать, чем держать в себе. И все-таки – иногда мы просто так, без повода, собираемся вместе. Хотя между нами столько всего странного, и не всегда хорошего. Как мокрые звери из мультика, которые прячутся под шляпкой мухомора от ливня, мы жмемся друг к другу, чтобы было теплее. Мы все чего-то ужасно боимся как будто, боимся мира, страданий и смерти. И ищем друг у друга утешения».

Как-то так она написала, я уже точно не помню, хотя тогда прочитал сестрину писанину не один раз. Это оттуда я узнал, что Ленка, оказывается, меня ненавидит.

Пьем. Младший брат (тридцать два года) рассказывает анекдоты про Путина. Мы смотрим телек и разговариваем, мама тоже немного расслабляется. Сегодня она не работает ночью, поэтому пьет вместе с остальными.

Я снова ухожу на балкон, а там за окном, оказывается, идет снег. На улице уже совсем темно.

В зале звуки телевизора сменяются на что-то ритмичное – наверное, предки принесли с кухни магнитофон. Меня охватывает такое чувство, как будто меня заперли в клетке со львами. Наверное, не стоило отдавать Ленке отдельную комнату без боя. Просто: не стоило отдавать ей мою комнату. И она после этого говорит, что ненавидит меня, маленькая дрянь.

Господи, как же тут тесно!

«Не могли бы вы все исчезнуть?» – Думаю я, а тут снова врывается сестра, выдыхает:

– Кирилл! Мама!

– Что?

Что-то с мамой? Отталкиваю Ленку (Господи, да за что же мне все это?!), два шага – в зал, и я так и останавливаюсь.

Мама танцует под медленную восточную мелодию.

Ее глаза закрыты, а губы, наоборот, приоткрыты. Руки нашей Ма – как два полураскрывшихся тюльпана – одна тянется вверх, другая едва касается бедер. Она двигается, как юная девчонка, новый цветок в гареме какого-нибудь шейха – босиком на бордюре бассейна под звон монет на прозрачных юбках и птичье пение. Мама откидывает назад тяжелые каштановые волосы, и они кольцами ложатся на плечи, спадают на спину.

Все стоят и смотрят. Братья начинают хлопать под барабанный ритм, и Ма открывает глаза, подмигивает им. Ох, у нее сейчас такие глаза… она почти касается подбородком сложенных лодочкой ладоней, продолжает танцевать, едва заметно улыбаясь. А потом ее руки скользят вдоль тела, и я впервые вижу вот так близко то, что называют танцем живота. Мама встряхивает волосами и двигается под ускорившийся ритм. Братья всё хлопают в ладоши, и я замечаю, что я – тоже ей хлопаю.

Из динамиков магнитофона слышны подстегивающие маму мужские голоса, и она прогибается в спине, я вижу, как под одеждой двигаются мышцы. Ее ресницы дрожат, она облизывает губы, тяжело дышит. Господи, да ей лет двадцать…

Я хватаюсь рукой за косяк.

Мелодия достигает апогея и обрывается, рассыпавшись золотом старых золотых монет древней Согдианы, Сиракуз и пылью оседает на пути караванов, прошедших по барханам тысячи лет тому назад.

– Ма… – шепчет за моей спиной Ленка. Братья, их жены, – да все мы – хлопаем, пока у нас не начинают болеть ладони.

– Наташ, жалко, блин, что ты моя тетя! – Говорит старший брат, поддерживая маму за руку. Сестра растеряна, она не знает, что сказать. Она все смотрит на нашу Ма, а та все не теряет своего волшебства, она все еще – молодая девочка из гарема, и мы с Ленкой не знаем, как на это реагировать.

Братья и остальные родственники очень умело хранят эту ее магию весь вечер. Сейчас было бы к лучшему все прервать, и пусть бы сразу наступил следующий день – что бы мы словом или поступком ничего не испортили.

В итоге мы напиваемся так, что назавтра помним все только фрагментами. Общее воспоминание – только одно – танцующая под барабаны девушка.

Это первое, о чем я думаю, когда просыпаюсь – часов эдак в одиннадцать утра. Горло перехватывает от кашля, во рту – как будто стадо верблюдов расположилось, а около кровати кто-то заботливо стакан воды поставил. Мама, наверное.

Я обязательно пойду в армию, и, когда вернусь, найду себе такую же чёткую девчонку, как наша Ма.

– Ты чего так сидишь? Плохо спала, что ли?

Девушка подняла голову, медленно обернулась и посмотрела на мать. Та поставила перед ней сковородку с яичницей, ловко подсунула под горячее дно разделочную доску.

– Осторожнее. – Положила перед дочерью вилку и нож, поправила полотенце, сползающее с плеча. – Да вроде. – Ответила девушка. Она взяла в руки вилку, подержала, снова опустила на клеенку. – А Кирилл не встает еще?

– Нет пока. Он опять переводит будильник. – Мать отвернулась к раковине, включила воду. Горячая струя с силой ударила в груду тарелок, оставшихся со вчерашнего

ужина. Женщина оглянулась через плечо. – Ну что? Что ты… невеселая такая? Хочешь, к тете Кате сходим?

Дочь хмыкнула. Вот уж чего ей точно не хотелось, так это тратить субботний день на поход к тете, где наверняка соберутся старшие, и ей совершенно нечем будет себя занять. – Кирилл поедет ко второй паре. А ты, давай, лучше без меня сходи. Девушку звали Лена, было ей девятнадцать лет, и единственным, чего ей хотелось этим утром, было поговорить с братом. Кажется, не слишком возмутительное желание; исполнить его, тем не менее, оказывалось не так-то просто. Брат снова перевел будильник, а значит, пропускал общий завтрак. То есть – Ленин завтрак. Их мать успела перекусить часов этак в девять утра, вернувшись с ночной смены; успела она и пожарить яичницу-глазунью, которую так любила дочурка. Кирилл собирался ехать в институт ко второй паре, и то, что будильник он перевел, чтобы подольше поспать, значило: он не успеет ни позавтракать, ни поговорить с сестрой.

– Одна дома будешь? – Мать мыла посуду, постукивали друг о друга тарелки и попискивала губка о стекло. – …опять ночью ел. Потом жаловаться будет, что у него живот растет! Лена улыбнулась. Улыбалась несколько секунд, потом правый уголок рта пополз вниз.

– Что на дурака внимание обращать. Он все равно как скелет, растет у него там что, или не растет… другое дело, что в тот еще раз он съел мои йогурты, оба.

Мать засмеялась. – Да не жалко, просто нехорошо на ночь глядя есть. – Она помолчала, шурша проволочной теркой. – Вы оба, когда на ночь едите, потом себя плохо чувствуете.

Лена поморщилась. Ей не нравилось, когда мать говорила таким неуверенным, но в то же время поучительным тоном. – на ночь не ем. – Сказала девушка, снова поднимая вилку и прицеливаясь к яичнице. – Не надо говорить, что я ем на ночь, когда я не ем. – Она разделила яичницу на четыре части, две с «глазами» и две – без. Поддев вилкой один из кусочков, она быстро наклонилась и проворно всосала бледно-желтый «глаз». – Да ладно, ладно. – Мать закончила мыть посуду, и, проведя по лбу тыльной стороной предплечья, стала вытирать тарелки, вилки, ложки; сковороду она прислонила к подставке для ножей, чтобы стекла вода. – У Кирилла сегодня нет первой пары? Лена облизнулась и с интересом посмотрела на мать. – Ты меня удивляешь, Я

женщина. – Она повернулась вполоборота, чтобы видеть материно лицо. – Я же тебе только что, вот минуту назад, сказала, что он едет ко второй. Логично предположить, что у него нет первой пары, раз он едет ко второй, а? – С вами ничего не логично, – сказала мать, и, перестав вытирать тарелки, поставила их, как были, одну за другой в шкаф для посуды. – И не умничай, пожалуйста. Лена пожала плечами. – А ты поспала бы лучше.

Ей уже не хотелось яичницы, но, чтобы не обижать мать, она решила доесть всю. Подтянула поближе следующий кусок с «глазом». – Со смены, устала, но нет! – вместо того, чтобы поспать, она решила потащиться к тете Кате… как будто тетя Катя без тебя и дня не проживет. А потом будешь говорить, что у тебя голова кружится, и вообще… ну, я не права? – Она быстро проглотила кусок, глотнула кофе. До чего уж она любила яичницу, и как тяжело та давалась ей сегодня. Чуть ли не до тошноты.

Лена сделала еще глоток кофе и поняла, что ей очень, очень хочется покурить. Она посмотрела на мать. Пока та не уйдет к тете Кате, покурить никак не получится. Если эта женщина поймает дочь с сигаретой, крику будет… еще никак не получится покурить, пока не проснется брат, потому как если Лена стянет у него сигарету без спроса, он, хоть и не станет кричать, но будет нечеловечески неприятен. Нечеловечески.

Чувствуя себя той еще свининой, Лена отложила вилку, и, встав из-за стола, подошла к подоконнику. Оперлась о него и стала смотреть, как мать мажет руки кремом. Красные, мягкие от горячей воды руки. – Или там у нее случилось что-то? – Вежливо спросила девушка. – Если да, то, наверное, сходи… – Да нет, – мать вроде бы не сердилась на утренние грубости, – просто на кладбище сходить хотим. К бабе и деду. Лучше бы она сказала «к бабушке с дедушкой», тогда Лена могла бы не обращать особенного внимания. Сделать небольшое усилие и пропустить мимо ушей. Но «бабе и деду» звучало слишком лично, конкретно.

Девушка потрогала морщинку между бровей. Облизала губы. – Можно я не пойду? Мать пожала плечами. – Конечно. Я тебя и не зову. Сами сходим. – Я просто… мне надо еще реферат для училища писать. Я так и не написала пока. – Какой реферат?

– По инфекциям. – Лена посмотрела на остывающую яичницу. – Можно я не буду доедать?

Мать ушла примерно через полчаса. Лена все еще сидела на кухне и читала, когда вошел брат. Она не слышала, чтобы он заглядывал в ванную. Темные, отросшие за год волосы странновато топорщились влево – «крайне влево», подумала Лена. Брат щурился на солнечный свет, заливавший маленькую кухню, вытаскивал зубами сигарету из пачки.

– Мне тоже! – Лена вспорхнула со стула. Брат молча отдал ей пачку и прошел на балкон. – Ты не опоздаешь в институт?

– Сделай мне кофе, – утренне прохрипел он. Покашлял, закурил. – Черт… голова болит.

– Ну… спать меньше надо! – Она сунула сигарету за ухо и, быстро заварив кофе, двинулась обратно на балкон. Год назад Кирилл вернулся из армии и поступил в институт. До армии он учился на менеджменте, и успел быть из ВУЗа исключенным; по возвращении поступил на философский. В армии Кириллу понравилось, что утвердило Лену во мнении, что брат – человек исключительный во всех отношениях и очень странный.

– Мама к тете Кате пошла. Они собираются на кладбище. – Не думаю, – сказал Кирилл. Он постучал по подоконнику прозрачной зажигалкой. – Там, поди, заросло все. Лена покачала головой. Закурила и высунулась в окошко. – Наверное, потому и идут.

Брат промолчал. Лена закрыла глаза, и, зажав сигарету в зубах, позволяла майскому солнышку согревать ее лицо. Под сомкнутыми веками плавали теплые ослепительно-красные пятна. Так они стояли какое-то время, потом девушка высунулась в окно по пояс и с силой выплюнула сигарету. Облачко дыма у ее губ еще не растаяло, а окурок уже исчез где-то в гуще ярко-зеленой травы.

– Фу. – Сказал Кирилл. Запустил пальцы в волосы и с наслаждением

почесал затылок. – Наверное, люди ходят на кладбище не только для того, чтобы

прибраться. – Он посмотрел на сестру, чуть наклонив голову и приподняв

брови. – Сечешь?

Она не ответила. Помолчали еще. Потом Кирилл вздохнул. – Не поеду в инст. Маме только не говори.

Лена открыла глаза и втянулась обратно. – Почему это? Не едешь, то есть, почему? – Не чувствую внутренней необходимости. – Ишь! А что… насчет чего внутренняя необходимость имеется?

– С Женькой встречусь. Она болеет, съезжу к ней. Женя – это была его девушка. Лена раза два видела ее: красивая вроде бы

– Ну и дурак, – Девушка искоса рассматривала брата. – Мог бы после института съездить. – А ты могла бы сходить с мамой. – Я – не могу. Я как раз хотела с тобой поговорить. И поговорю, если ты не будешь язвить так… отчаянно! Кирилл открыл банку из-под «нескафе», полную окурков. Пихнул туда «бычок» и плотно закрыл крышку, прижав ладонью. Он казался очень бледным, как если бы пару месяцев не выходил из дома. Лена, как и мать, побаивалась, что и этот институт брат тоже бросит; учет промахов и ошибок между собой велся ими всерьез, и, если Кирилл и вправду не дотянет до диплома, Лене придется из кожи вон лезть, чтобы восстановить пошатнувшееся равновесие. Да и то – что же такое она должна будет сделать, какой подвиг совершить, чтобы перекрыть братскую безответственность? Девушка второй год мечтала бросить училище, но не могла этого сделать; поступи она так, и материно терпение лопнет – а Лене не хотелось знать, чем это может обернуться.

– Давай. – Сказал брат. – Я постараюсь не слишком блистать природным остроумием… но долго сдерживаться, конечно, не смогу. – Он развел руками и, наконец, вспомнил о кофе. – Мне снилась бабушка. Брат смотрел на нее из-за края красной чашки. – Мм, – сказал он.

– И она была живая… вроде. Кирилл повернулся к окну и стал смотреть на улицу, не выпуская чашку из рук. – Я слушаю, слушаю. – Она была живая и… мы вместе работали. То есть, я работала, а она потом устроилась на ту же работу, что и я. – И что же это за работа была? Лена облокотилась на подоконник. Она смотрела в сторону крыши последнего перед рекой дома; светлые волосы были собраны в хвост на затылке, отчего она казалась младше.

– Я отвечала на звонки. Ну, что-то вроде телефонного оператора. Нам в контору звонили злые клиенты, и я должна была их информировать… ну там… по услугам компании. И вот бабушка устроилась туда же. Она была такая же худая и грустная, как перед смертью. Хотя ты же не видел. В общем, какая-то… жалостная. – Жалкая? Лена быстро и зло, почти с ненавистью, взглянула на брата. – Жалостная. И вот мы сидели рядом и отвечали на звонки, и она часто ошибалась, не знала, что сказать клиенту, и все смотрела на меня. Чтобы я ей помогла. А у меня была куча своей работы! И я помогла ей раз, второй, а потом на меня навешали каких-то дел, и когда она снова закрыла трубку рукой и уставилась на меня, чтобы я за нее вроде как звонок приняла – я накричала. Я сказала, что не могу делать за нее ее работу! Что она сама должна всему научиться, а не надеяться на меня, раз уж сюда устроилась!

Кирилл смотрел в окно, опираясь на сложенные руки, и постукивал по подоконнику зажигалкой. – Херово… – Да! Но это еще не все. Знаешь, что я ей дальше сказала? Мы были уже где-то на улице, на каком-то складе, там было холодно, стояли ящики с овощами – капустой там, помидорами – и я ей сказала, что она умерла. И что нечего, не нужно ей ходить за мной на работу… а она стояла и смотрела на меня. Знаешь, жалостно! Она была маленькая и одинокая, очень маленькая, такая… – Лена. Девушка разревелась, сползла на стоящую в углу картонную коробку с надписью «монтеррей». Коробка прогнулась под ней, но не сломалась, так как под самый верх была набита книгами. – Я урод! – Лена комкала мокрыми от слез пальцами подол халата; нос ее уже превратился в хлюпающую картофелину. – Моя бабушка, баба… Ба-абочка! Кирилл стоял белый и смотрел на сестру. «Бабочкой» Лена называла их бабушку очень редко. Только когда была настолько счастлива и любила ее, что не знала, как еще выразить эмоции; только тогда она прибегала к ласковому, дурацкому слову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.