Амрита Альгома
Простая история

Часть Первая
Том 1. Allegro

Моему любимому – Идеальному Мужчине

посвящается

Амрита

Я хочу выразить благодарность:

Моей семье за поддержку и терпение во время написания этой книги.

М-ль Инфанте – за её поэтичность и безмерную помощь во время работы.

Антонио Санти – за его духовное присутствие.

Александру Васильеву – за его практическое руководство и эффективные пояснения.

Отцу Владимиру Сек за его оптимизм и советы, которые помогали мне в этот трудный период.

Отцу Максиму Попову – за простые объяснения и духовное руководство.

Сестре Софии Сметанко за её чудесные лекции на курсах по катехизации.

Моим соседям – за стойкость.

Пролог

Офицер Патрик О'Нил закинул ноги на край стола и выудил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист заявления. Что-то тут не давало ему покоя. Смутное, неуловимое чувство. Болото. Казалось бы, чего нужно? Есть заявление о совершении развратных действий. Правда, не от самой пострадавшей. И даже не от свидетельницы, но всё равно. Да стопроцентное дело! Но что-то тут его не устраивало. Когда к тебе приходит человек и предоставляет сведения о другом человеке просто так, сразу возникает вопрос: чего этот человек ищет. Какова причина подобного "альтруизма"?

Дама, которая принесла заявление в полицию, если честно, ему не понравилась. Вертлявая какая-то, и смотрела на него, как на стажера. В её взгляде читалось высокомерное презрение и к нему, и к столу, за которым он сидит: она все время брезгливо отодвигалась от его края, и вообще ко всему участку, как будто тут просто не могут работать нормальные люди. Она словно сомневалась в том, что он, в своей великой глупости, вообще в состоянии понять её, и в том, что он действительно полицейский, хотя он сидел при ней в форме, и кроме него там было ещё, по меньшей мере, пять полицейских.

Она так замучила его своим многословием, что он просто предложил ей написать заявление, лишь бы она замолчала. Пока она писала, она не прерывала своих высказываний и очень ядовито описала полицейскую базу данных и его стиль работы. Потом добавила, что "неорганизованная индифферентность" полиции очень напоминает "равнодушные плеоназмы" католиков.

Решение пришло само: он выставил её, забрав из пальцев заявление и проводив до входной двери – так хотелось удостовериться, что она действительно ушла. Возвращаясь на своё место, он с досадой обнаружил, что эта скандальная женщина отняла у него больше часа. Он сложил заявление и сунул его в карман: пусть сначала докажет, что она его писала. Но вместо того, чтобы отправиться домой он поехал посмотреть, кто там проживает по указанному в заявлении адресу.

Дом он вспомнил мгновенно. Именно сюда он доставлял осенью ту пьяную девчонку. Девчонка была никакая и вовсе не потому, что пьяная. Просто у неё явно ещё не очень-то сформировалось мировоззрение. Она одинаково хорошо относилась ко всем категориям населения и ещё неизвестно, какой она станет в будущем. Он тогда привез её домой и дверь открыл мужчина в халате, высоченный, светловолосый. Не скажешь, что отец, но мог быть и отчим.

Он не кинулся на неё с руганью, хотя взбесился, это было видно. Правда, О'Нилу показалось, что он скорее расстроился, чем разозлился.

Сейчас, стоя и названивая у входа, О'Нил нетерпеливо вглядывался в прозрачные витражи, окаймляющие дверь.

– Вы кого ищете? – Окликнули его с улицы.

Вскоре он сидел в гостиной маленького дома напротив, и миссис Гаррис рассказывала ему, что хозяева не уехали, что дом хотели продать, но вскоре табличку сняли, что новые хозяева не въехали и дом, похоже, пустует уже два с половиной месяца. Правда, приходит прежняя женщина убирать и часто приезжает мистер Коган. Перед рождеством он вместе с Джефом занимался погрузкой рояля и ящиков с вещами, но их было не так уж много: видно все остальные вещи остались в доме.

Она не знает, съезжают её прежние соседи или нет, потому что она не знакома с приходящей помощницей по хозяйству. Было бы очень печально потерять таких соседей: они никогда не писали никаких жалоб на неё и не предъявляли претензий, если дети помнут зеленую изгородь или испортят газон, когда играют с друзьями. А однажды Джеф подарил её детям собаку: принёс своего щенка присмотреть за ним на время, а когда увидел, как дети играют с ним вместе, не стал забирать – так и подарил, Джефа она знает с детства и может точно сказать: никогда у него никаких трений с полицией не было.

С ними просто хорошо общаться: и с мистером Коганом, и с Джефом, и с Николь. Всё как-то нарушилось, когда заболела Николь. Собственно, всё у них и поехало куда-то. Впрочем, если он хочет, она может дать ему телефон мистера Когана.

Мистера Когана О'Нил не нашёл: ответил автоответчик. Пришлось отложить это на завтра. А потом ему навесили пару дел, связанных со страховками: возле аэропорта произошла авария. Он и забыл бы о той неприятной женщине, если бы при рассмотрении этих дел не наткнулся снова на фамилию Коган. Пришлось копать. Информация вдруг начала валиться просто валом и вскоре у него было уже всё: и имена всех участников этой истории, и адреса, и обстоятельства дела. И чем больше было фактов, тем больше не хотелось давать делу ход.

Он поискал данные на заявительницу и развеселился. Эмма Крюгер. Какой букет! Шантаж? Кража? Моральная распущенность? Развод на этой почве, и она надеется на то, что может выступать от имени оскорблённой общественности? Забавно.

Экспозиция

1

"Ночь" опять выдалась напряжённая: он все время убегал потом кого-то догонял. Безрезультатные погони, выстрелы, поиск врага, грязь, смерть, кровь вызывали головную боль. Опять приснилась какая-то чушь. Когда это кончится? Всегда, если он спал дома, сон не приносил отдыха. Может так и должно быть, если спишь днём? Хотя, если после дневного дежурства в "башне", он сюда притаскивался полусонный и спал здесь ночью, было то же самое.

Когда это кончится?

Даже в детстве ему не грезились столь захватывающие кошмары, от которых не остается определенных воспоминаний, а только ощущение заброшенности и тоски. Когда это кончится, чёрт побери, когда это кончится?

Отвратительно, когда тебя бросают. Сначала он, наивный, думал: Эмма поступила так сгоряча. Нагуляется, одумается и вернётся. Тогда он с ней разберётся. Прошло больше полугода, пока проявлялось недоумение: почему ушла? Зачем месяцами врала, прежде чем уйти? Потом и вопросы отпали.

Осталось ощущение ущербности: раз ушла, значит, не нужен. Какая разница, почему. Видимо, он сам виноват. Наверное, что-то в нём не так. А может быть – в ней. Неважно. Её он понять не мог, просто принял её решение как факт того, что такую женщину понять мужчина не в состоянии. В его власти только реагировать на её поступки. В то время Джеф женщин просто видеть не мог. Сначала они вызывали в нём бессильный гнев, с течением времени – досаду. И только через два года он осознал, что приобрел новый комплекс.

Женщины были желанны, и это желание близости вызывало глухое раздражение.

Он в то время пробовал периодически пользоваться опытом, накопленным веками человеческого порока, но через некоторое время вынужден был признаться себе, что это самый лёгкий путь к превращению в настоящего женоненавистника.

Получать оплаченное удовлетворение, оставляющее внутри опустошительную досаду, было нетрудно, но его уважение к женщине, как к матери, стремительно падало, что порождало внутренний конфликт между детской памятью и взрослым опытом.

Это Джефу уже совсем не нравилось. Он уже не вспоминал Эмму, ни с болью, ни с озлоблением не вспоминал. Почти сразу где-то в глубине души, выросла уверенность, что он прекрасно проживет и сам, без неё, и вообще без всех. Женщин. Но, видя женщин, он приходил в трудноподавимое бешенство. Его просто выводила из себя их красота и откровенность, их оголённость в стриптизе, их призывные улыбки, их вторжения в его личную территорию.

Джеф начал прятаться от мира. Перестал появляться со Стивом в стриптиз-баре. Забросил летние пляжи. Стив, смеясь, говорил друзьям: "Отстаньте, у нашего Медведя спячка!" Джефа это не задевало. Он пытался отвлечься самообразованием.

Имея аналитический ум, Джеф решил для себя, что он сам себе хороший пациент. Он отстранённо, холодный, наблюдал за своим поведением почти недоумённо. Пытался просчитывать свои реакции и, угадывая их, усаживался на верхней ступеньке складной лестницы, листая большие фолианты по психологии.

Он перечитал всю родительскую "коллекцию психов", как он её называл, и решил, что все психиатры – сдвинутые люди. Да просто невозможно, выучив всё это, остаться нормальным! Но Фрейд и Ницше помогли ему лучше понять самого себя. С удивлением он открыл, что всё его раздражение, весь его гнев направлены только на него самого.

Джеф понял, что начал себя ненавидеть. Он решительно, как решительно начинал любое дело, убеждённый в правильности своего поступка, фактически переселился жить в аэропорт. Там была Жизнь. Люди суетились, торопились, радовались, плакали и, наблюдая за ними, можно было не думать о себе. Он мог днями напролёт сидеть где-нибудь в укромном уголке и рассматривать сцены чужой жизни, словно мыльную оперу. Ему не нужно было переодеваться, мыться, бриться. Люди не замечали его. Кто видит грязного бомжа? Когда он предлагал им свою помощь, они принимали её, с полубрезгливой улыбкой окидывая взглядами двухдневную щетину на его лице.

Тогда он впервые подумал, что мыльная опера – хорошая штука. Отвлекает от грустных мыслей. Занимает ум чепухой, которая тебе в жизни не понадобится. Идеальная система манипулирования. Оставалось только восхищаться тонкой предприимчивости разума.

Какое-то уважение к людям в нём сохранилось: перед дежурством он старательно приводил себя в порядок. Для этого приходилось отправляться домой. Обратно, в свой особняк. С его мраморным полом в гостиной, колоннами у входа, с этими скрипучими ступенями лестницы на второй этаж и нахально разросшимися, одичавшими розами в саду, которые он сам сажал. Для Эммы.

В этом доме он был счастлив дважды: в детстве и сразу после женитьбы, пока не начал подмечать ложь. Одно время он серьёзно обдумывал самоубийство. Но так и не решился осуществить. Пожалуй, даже не потому, что стало страшно. Скорее это была дань уважения родителям или с детства усвоенное убежденное понимание глупости подобного поступка. А может просто от презрения к любого рода слабости и бегству.

Вообще-то, он немалого достиг в свои годы: хорошо оплачиваемая работа, свой дом, старые друзья, он успел жениться и успел развестись. Наверное, это тоже достижение? Тогда почему по прошествии восьми лет одинокой жизни и пяти лет после официального развода иногда так паршиво на душе?

Нет, всё-таки три часа сна после дежурства – это мало. Джеф резко сел на постели, подобрал одеяло с пола. От быстрого движения в череп ударила волна боли.

Точно – не выспался. Оглядел, морщась, собственную спальню. Эта комната ему всегда неуловимо нравилась. С того момента, когда отец впервые распахнул перед ним эту дверь и сказал: "твоя персональная обитель, мой мальчик". Эта комната примирила его с этим домом, который первое время после переезда казался неприглядно маленьким, тёмным, старым, скрипучим.

Когда сюда пришла Эмма, она комнату забраковала. Как это: окна супружеской спальни будут смотреть на улицу? Нет-нет! Она стесняется: а вдруг кто-нибудь её увидит! Представить нельзя, сколько уродов спешат влезть на дерево – подсмотреть, как переодевается женщина! И пришлось перебраться: подальше и напротив. В бывшую комнату бабушки. Вот она, первая неприятная вещь, связанная с Эммой. Живя в этом доме, Джеф потерял четырех близких людей. Иногда ему казалось, что они навещают его. Казалось: мёртвые завидуют живым и не всегда добры – у них иные интересы. Он решил, что самое лучшее для него просто прибрать комнаты. Опустошил их и предпочитал в них не заходить.

А тут на тебе: предлагают поселиться.

Настоящий дурак! Он – уступил. Даже объяснить ничего не попытался. С каким облегчением когда Эмма сбежала, он переехал в свою прежнюю комнату!

Это был один из самых приятных моментов жизни здесь. Последние три месяца комната выглядит почти неплохо, после того, как он нанял помощницу по хозяйству. Хоть паутины под потолком теперь нет. Он взглянул на часы, встал.

День клонился к вечеру. Солнце сияло, как в полдень, но свет уже был мягче.

Странно, именно после памятной весенней грозы он начал возвращаться к жизни. Снова начал гонять себя под музыку каждый день. А ведь это было последнее, что он забросил больше двух лет назад. Может, из страха потерять работу держался до последнего, но болото затягивает. Только этим летом, работая до изнеможения над своим телом, подхлестываемый твёрдостью тяжелого рока, он начал понимать как сильно он упал. Если бы не та гроза…

Давно в его жизни не случалось подобных встрясок. Работа каждое дежурство подкидывает сюрпризы но ситуация, когда приходится высылать спасателя на повреждённый самолёт, встречается не слишком часто. А то, что при этом удалось сохранить и саму машину – вообще редкость.

Как на него тогда подействовала жизненная сила этой девочки! Хлёстко ударила по его вялой апатии. Она так его поразила, что он принял решение, поставившее мгновенно на карту всю его жизнь, карьеру, будущее. В его практике не было случая, чтобы бывший пилот этой марки самолетов, работая диспетчером, взялся сам вести такой борт на посадку, не ожидая заводского консультанта. Он получил настолько сильный импульс, что вся его жизнь изменилась при этом. Вернее, даже не жизнь, а мировоззрение. Привычные приоритеты. Ну, а под давлением этого, и сама жизнь, в конечном счёте. И это всего лишь впечатление от встречи со вчерашним проблемным подростком, ещё девчонкой, которой едва стукнуло семнадцать! Девчонкой, настолько сильно любившей эту самую жизнь, что она преодолела ситуацию, которая иногда не по плечу взрослому человеку.

Куда сейчас исчез её голос, безмолвно звавший его летом?

В ванной он покопался на полке в поисках мяты. Кончилась. Ладно, можно будет купить по дороге. Или заказать мятный чай прямо в "башне". Может, это даже хорошо, что болит голова? Значит, он жив. Хотя боль и неплохое доказательство жизни, но едва его после того напряженного дежурства весной, треснуло резью по животу, он чувствовал себя более дохлым, чем тогда, когда ничего не болело. Стив похлопал его по плечу: "ну всё, Медведь, исчерпал ты лимит естественного здоровья. Застукал и тебя диспетчерский бич".

И Джеф, как куча мала его предшественников, внял совету Барреля и бегом дёрнул к врачу. Язвы у него не оказалось, нашёлся только острый гастрит. Посмотрев список концентратов, выписанных врачом, Джеф махнул рукой и покопавшись на чердаке нашел старый бабушкин рецепт: овсяный кисель натощак и потом, через шесть часов регулярно.

Кисельным любителем он никогда не был и оценить его вряд ли бы смог, даже при отменных вкусовых качествах. Овсянку ещё можно перенести, особенно, если ты в Англии. Но вместе это едва совместимо. Хоть и эффективно. Вся "башня" от души потешалась, наблюдая Джефово возрождение: разве можно с веселой физиономией пить такую гадость? Надо, кстати, бросить в сумку термос с очередной порцией лошадиной снеди.

Джеф взглянул на своё отражение в зеркале.

Поморщился. Заспанная физиономия, взлохмаченные волосы. Надо побриться, а то можно и испугаться. "И поторопись!" – одёрнул он сам себя: с размышлениями этими можно и на работу опоздать. А поторопиться действительно следовало: сегодня у него была подмена. Подмена перед дежурством – это плохо: никогда не знаешь, как обернётся дело. Даже такой спокойный день, как сегодняшний, утомляет, а недостаток времени для отдызи сильно осложняет последующее дежурство. Он толком не выспался. С подменой всегда так: время на отдых есть, а не отдыхается. Подмена – то же дежурство. Только сидишь не за своим монитором, а скачешь по всей «башне» давая возможность отдохнуть другим. У него был, конечно, большой перерыв чтоб успеть отдохнуть до собственного дежурства, но перед своей сменой он всегда спит тревожно. Около часа на дорогу из шести имеющихся, да часа два покрутиться в кровати, пытаясь уснуть.

Плотный получился график в эту неделю. Так не делается. Ему, как, наверное, любому сотруднику иногда хотелось пойти и свернуть шеи всей администрации разом. Интересно, почему в управлении оказываются люди, которые не хотят больше узнать о том, чем они управляют? Молодец Стив: он всегда находит контраргументы для начальства. Но в этот раз даже ему не повезло: у Стива подмена перед собственным дежурством – хуже не придумаешь.

Джеф потянулся. Зачем он только домой приезжал? Повалялся бы в "башне" на диване.

– Нос в муке, хвост в муке, – сказал он сам себе, с пристальным вниманием разглядывая в зеркале, как его отражение произносит слоги. – Ухо в кислом молоке.

Ощущение прохлады лезвий на коже вернуло его в размытое настроение. Скоро ноябрь. Опять день рождения. Тридцать семь лет. Говорят, это годы расцвета. Нужно радоваться. Кстати, ещё говорят, что это критический возраст: многие умирают в этот период. Чем же так нравится той стороне тридцатисемилетие? Не понятно.

Может, ему тоже ещё повезёт за оставшееся время, а может – случится что другое. Плавало где-то в глубине души ощущение грани – край жизни или край временного отрезка.

Чтобы не спускаться в гараж из гостиной, он вышел на улицу. В гараже, задвинутый в глубину, рядом с лестницей, ведущей в дом, стоял "Дьявол", ждал смирненько своего часа. И манил. Манил к себе. Яростно, неудержимо.

Джеф купил его вскоре после своей идиотской женитьбы и ни как не мог взять в толк, что же так не нравилось в этой машине Эмме: простой радиоприёмник, отсутствие антиблокировочной системы для тормозов или ручные стеклоподъемники? Джефа это не беспокоило: зато машина лёгкая. А простота была приятна.

Джефа машина восхищала: изумительно изящный кузов. Цвет он выбрал тёмный – жёлтого Джеф тогда совсем не любил. Увидев этот автомобиль впервые, Эмма вся скривилась и сказала, что тёмный цвет такой машине совсем не идёт, словно рассуждала о платье на соседке. Странно, как она могла так заявлять, если была совершенно не в состоянии отличить Diablo от Countach, даже зная о непривычной, по спортивным меркам, длине "Дьявола".

Покупки Эмма не оценила: каждый раз, оказываясь в машине, она нудно бурчала, что не желает лёжа играть в "Русскую рулетку". Было просто досадно, что Джефу с удовольствием просвистеть по дороге с истинной скоростью этого автомобиля ни разу так и не удалось.

Джеф не мог примириться с мыслью, что его симпатию к этой марке подтачивает конкретный экземпляр, который он терпеть не мог настолько, что, как только попадался на глаза серебрящийся темнотой кузов, у него портилось настроение. Но со странным мазохизмом контролировал состояние автомобиля, сам не понимая, зачем. Может, надеялся подсознательно, что всё ещё вернётся назад и можно будет что-то исправить? Сейчас, зачехлённый, словно прилипший к полу гаража "Дьявол" был почти невидим за "Бьюиком", если входить в гараж снаружи. Наверное, надо позвонить Логану. Хоть это и не его профиль, но он точно что-нибудь придумает. Чтобы такой пройдоха, как его бывший одноклассник, да не сумел сбыть чего с рук!

На улице его обнял осенний ветер, завернул на спину расстегнутую куртку. Ого! Противная штука. Этот денёк будет трудным дежурством. Джеф поднял воротник и, поёживаясь, открыл ворота гаража. К концу дня холодает всё сильнее: лето закончилось. Резко тронул красный "Бьюик" с места, поехал, поглядывая в зеркало, как автоматически закрываются ворота. Вслед за машиной полетели жёлтые листья, потом плавно осели на асфальте, пятная его светлыми точками.

Заметил впереди знакомую фигуру, чертыхнулся про себя, притормаживая. Интересно, что это он тут шарахается? Ишь, как помахивает своим зонтом, как тростью и что за дурацкая привычка?

Опустил стекло, подгоняя машину прямо к Майку. Тот, снимая шляпу, смотрел, как Джеф тормозит, ждал спокойно. Знает, чёрт, что Джеф прямо к нему подкатит. Всегда он всё знает наперёд, чтобы Джеф не протяпал.

Майк заулыбался, когда "Бьюик" остановится, видя открытое окно, слегка наклонился и оперся локтями о дверцу, запихнув свою шляпу в машину. Ещё бы зонт сюда же сунул. Ну, что ему опять надо?

– Ты сегодня идеально рассчитал: у меня сейчас дежурство, – съязвил Джеф недовольно.

Майк, словно извиняясь перед ним, улыбнулся шире.

– Да я собственно ненадолго: только взглянуть на тебя хотел.

И замолчал, придирчиво оглядывая Джефа.

Джеф тайком вздохнул: принесла же его нелёгкая.

– Так смотри, – с непередаваемым выражением сказал он, не оставаясь в долгу и тоже смерив его взглядом в ожидании.

Похоже, у него всё хорошо: как обычно идеально сидит костюм под распахнутым летним пальто, как обычно, весь ухоженный и галстук в тон. И когда успевает? Джеф представил, как Майк на своих совещаниях подправляет под столом маникюр и усмехнулся, обшарив взглядом его лицо.

Невозмутимость Майка демонстрировала достаточное количество поглощённых витаминов. Можно считать, он в полном порядке. Да и разве у него может быть иначе? Всё всегда предусмотрено, всё рассчитано, всё подготовлено заранее на любой, самый непредвиденный случай. Джеф в жизни своей не встречал большего прагматика, чем собственный дядя.

Майк стоял возле машины, не протестуя, не раздражаясь, улыбался вполне весело. Ветер растрепал его седые волосы, но он даже не попытался пригладить их.

– Что ты нелюбезный такой?

– А что с тобой любезничать? – Джеф, усмехнувшись, оглядел его снова.– Какими судьбами ты сюда забрёл, пеший?

– Прогуляться решил, – пожал плечами Майк.

– Здесь? – Спросил Джеф, подняв кончик левой брови.

– Ты улицу уже купил? Как дела?

– Голова болит, – пожаловался Джеф, решив подкинуть ему одно полешко, что бы успокоился.

Майк сразу насторожился, оглядел его внимательнее. Когда его глаза становились тревожными, Джеф просто не переносил. Можно выдержать что угодно, только не эту "заботу".

– Опять ты не выспался? – Обеспокоено поинтересовался Майк.

– Выживу, – уронил Джеф.

Несколько секунд они дружно помолчали, но едва Джеф счёл, что теперь можно послать его к чёрту, Майк ожил, не давая ему такой возможности:

– Не пригласишь? – снова ослепительно улыбнулся он, кивая на сиденье.

В вопросе улавливалась незыблемая уверенность, что Джеф страшно рад его подвезти. Слышно было, как полы лёгкого пальто с шорохом хлопают его по ногам.

– Ты же прогуляться решил? – Обречённо уточнил Джеф.

Майк опустил голову, поискал кнопочку под стеклом. Открыл дверь и уселся. Ну вот, сам и напросился с этим полешком. Теперь от него не отвяжешься.

– Куда тебя подбросить? – Недовольно спросил Джеф.

– Можешь выгрузить у аэропорта, – дружелюбно посоветовал Майк и тут же объяснил: – Мне оттуда ближе.

Джеф хмыкнул. Отдалиться от дома ещё на тридцать миль – это ближе? Но спорить всё равно бесполезно, да и сроки поджимают. Заезжать за мятой уже нет времени. Плевать, не малыш, доберется. Буркнул:

– Пристегнись.

Уже у моста его застал звонок Стива:

– Ты едешь?

Да, Стиву не позавидуешь – у него сегодня была подмена перед дежурством.

– Еду, – злобно сообщил Джеф.

Что это со Стивом? Устал? Проверять вздумал.

– А что злой? – Заинтересовался далёкий Стив, ясно окруженный шелестом голосов.

Только и осталось пуститься в объяснения по телефону.

– Тут тебе Майк привет передаёт, – процедил Джеф, покосившись на Майка. Тот радостно закивал, блистая улыбкой.

– А! – Понимающе протянул Стив. – Ну, следуй.

2

– Дорогая, ты насмотрелась популярных поделок современного киноискусства – засмеялся отец Вильхельм. – Уверяю, твои предположения совершенно беспочвенны.

– Ну почему же? – Запротестовала несогласная с ним, Марина. Так и сказал бы просто: "ну ты брякнула, Мери!" – Вспомните, сколько у Евангелистов примеров в Новом Завете! Изгнание бесов, даже на расстоянии! Помните ту женщину, которая ответила Иисусу, что и псы подбирают куски от стола? Дочь её была одержима бесом и мучилась. Моя девочка тоже мучается. Она сама не своя, говорит такие гадости, старается делать плохие поступки, но она ведь хорошая девочка, ей самой это не нравится. Может быть, ей бы помог обряд экзорцизма.

Отец Вильхельм оторвался от своей работы, внимательно разглядывая палец на руке у статуи Сердца Иисуса, который он только что осторожно приклеивал и так же внимательно оглядел Марину, словно высматривая: не нужно ли приклеить и ей что-нибудь.

– У меня всё в порядке, – сообщила она, выставляя вперед ладони.

Настоятель засмеялся. Звук его смеха легко прокатился по ризнице басистым колокольчиком. Растаял тихо в следующей комнате за открытой дверью. Затерялся где-то в её таинственной глубине, среди наставленных высоких шкафов. Отец Вильхельм достал бутылочку с растворителем и намочив кусок ткани, старательно вытер маленькую кисть. В воздухе резко запахло ацетоном.

– Бес, которым одержима Николь, называется постпубертатный возраст, – мягко сообщил он, на что Марина только поморщилась и чихнула. – Ты и сама отлично знаешь. Пойдем с тобой выйдем отсюда, чтобы не было для тебя проблем.

– Вы хотите сказать, что не верите в одержимость, отец мой? – Марина едва обратила внимание на его заботу, просто отметила, как должное. И только мгновение спустя, устыдилась. Разве его обязанность помнить о её аллергии?

– Почему же, верю.

Она смотрела, как он спокойно убирает своё "рабочее место": ставит осторожными движениями статую на стол, затем, не торопясь, сворачивает газету с обрезками дерева, клочками ткани, испещренную каплями краски и клея. Прищурив глаз, он примерился и бросил свёрнутый газетный лист, попав точно в корзинку, стоящую возле стены под окном.

– Или церковь уже не проводит в нашем современном мире такой обряд? Вы хотите сказать, это уже средневековщина, да? – поинтересовалась Марина. Посмеиваясь, отец похлопал её по руке. Поднялся, убирая в ящик клей и кисть.

– Не совсем. Для этого нужны серьёзные показания, Мери. Нужно, чтобы были очень и очень большие проблемы, – поманив её за собой, отец Вильхельм вышел из ризницы под высокие своды храма. Марина, пошла следом, оглянувшись напоследок на статую Христа. – Вообще, если присутствует большая опасность, например, от наркомании или алкоголизма, уже можно говорить об одержимости. Каждый священник может производить экзорцизм. И производят, но не очень часто. Иногда даже и не сообщают пациенту о сущности обряда: знающий верующий поймет и так. И не признаются в этом, обычно. Ну, кто скажет: "а вот у нас в приходе одержимый!" или: "меня избавили от одержимости"…

Он помолчал, остановившись и рассматривая, задрав голову, витраж над хорами, под которыми находился вход. Несколько витражных стекол лопнули, что явилось большим огорчением и большими расходами. Временно вставили простые стекла, которые светлыми пятнами нарушали всю композицию. Марина проследила направление его взгляда и угадала его неслышный вздох. Сразу ясно, настоятель до сих пор не нашёл денег на этот непредвиденный ремонт. А ведь эти стекла лопнули ещё перед началом лета. Затем он двинулся дальше, чуть опустив плечи. Оглянулся и окликнул её, видя, что она всё ещё стоит в дверях ризницы, глядя на огромный алтарь.

– Пойдём, пойдём, Мери. У нас в епархии есть назначенный экзорцист. Такое утверждение тебя убеждает в серьёзном отношении церкви к данному вопросу? Хотя к чему это я тебя спрашиваю? Может, тебе нужно снова походить на уроки катехизации, а Мери?

Марина догнала его и сразу вспылила, услышав последнюю фразу. Попыталась взять себя в руки, но, не удержавшись, поинтересовалась:

– Сразу сделали вывод, что я забыла основы вероучения, отец мой? – и едва уловимая обида всё же мелькнула в её голосе.

Он, повернувшись к ней, положил ладони ей на плечи.

– Помилуй, я сам регулярно хожу на подобные уроки, думается, мне очень нужны уроки по изучению Библии, я её знаю недостаточно.

– Вы шутите? – Спросила, остывая, Марина.

– Нет, что ты, дитя моё! Ни в коей мере. Какие уж тут шутки? – отец Вильхельм отпустил её, и медленно двинулся дальше по центральному нефу. – Так что же, ты столь мало доверяешь церкви, как телу Христову, в вопросах отношения к лукавому?

– Ну, может быть, – неуверенно ответила Марина.– Но если церковь принимает во внимание проблемы одержимых, тогда..?

– Для начала одержимость надо доказать, понимаешь? Но чтобы доказать одержимость, нужна не одна комиссия специалистов. Такое доказательство может потребовать больших усилий, может занять очень много времени. Подобные решения до сих пор принимаются в церкви, но достаточно редко. Уверяю тебя, если моё мнение для тебя что-то значит: это – не настолько тяжёлый случай. Если тебя беспокоит поведение Ники, могу предложить походить на все крещения, совершаемые в приходе.

– Почему именно на крещения?

– Потому, что любое крещение напоминает нам собственное принятие в церковь, позволяет обновить наши обетования. Ну и на церковные праздники, конечно. Впрочем, ты их и так не пропускаешь. Удивляюсь твоим вопросам. Чему я тебя учил? Торжественный чин мессы содержит в себе малый экзорцизм. Он, кстати, есть и в молитвенниках, так что можно просто его читать дома вслух, если уж тебе недостаточно Розария. Изгнание бесов зависит от вашей веры, а не от наличия сана. Та женщина, которую ты привела в пример, получила по вере своей, подумай об этом, – настоятель легонько похлопал Марину по руке, провожая её к выходу.

"Короче, молись Мери и все дела, придумываешь ерунду" – промелькнуло у неё в голове.

Они тихо шли по центральному проходу храма и над ними плыли звуки органа: на хорах кипела подготовка ко второй утренней мессе. Сосредоточенность храма в преддверии дня совсем не нарушалась этой работой. Марине всегда нравилось такое время: сидишь со своими мыслями, а вокруг гуляет ожидание Встречи. И алтарь, накрытый белой скатертью, и люди, занятые вблизи него своими делами, и статуи святых у стен, и иконы Крестного Пути над ними – все в храме ждёт, когда придут верные и начнется месса.

– Тебе нужно научиться управлять своими паническими построениями, Мери, – негромко говорил отец Вильхельм, размеренно и неторопливо шагая рядом с ней. – Поверь, вся эта нынешняя ситуация вовсе не так ужасна, как ты её видишь. По-моему, когда Николь только пошла в школу, ты переживала ничуть не меньше. Она славная девочка и уверяю тебя, хоть у неё сейчас и трудное время, она справится.

Марина шла рядом с ним, опустив голову и со скрытым недовольством слушала совсем не то, что хотела слышать. Да, ему легко говорить – возьми себя в руки. Он этим всю жизнь занимается. И вместе с этим, она точно знала, что он прав. Если бы действительно, вот так, разом, можно было, просто успокоившись, избавиться от всех житейских проблем. Она скосила глаза, рассматривая его усталый профиль. Городская суетливая жизнь ему явно на пользу не шла. Отец Вильхельм постарел, хотя белые волосы так же задиристо топорщились на макушке, как и раньше.

– Её внешние реакции, – продолжал он между тем, ступая рядом с ней неожиданно твёрдо, – отражают юношеский максимализм и вполне соответствуют норме. Это всего лишь познание самой себя – она сейчас учится адаптироваться в мире. Она правда быстро устаёт, что не очень характерно для её возраста. Думаю, это связано с её общей внутренней организацией – ведь каждый человек уникален. Ты посмотри на листья: сколько их на дереве, а ведь они все разные. Если бы Ники была на кого-то похожа, она по меньшей мере родилась бы не одна, а ведь даже близнецы очень отличаются друг от друга. Но не мне это тебе говорить, правда? Поэтому, пусть тебя не смущает её усталость и дурное настроение. Она просто становится нетерпеливой, но разве не на всех нас усталость влияет подобным образом? У неё есть прекрасная способность – она быстро останавливается. Я бы сказал, что у Ники скорее холерический темперамент. Отдохнув, она сразу становится более терпимой к мировой несправедливости. Сейчас внешние движения характера стремительны. – Отец остановился под аркой входа в храм, посмотрел на Марину. – У меня не было никаких проблем с Ники. – Он улыбнулся.

Они стояли в центре прохода, мимо них мелкими шажками почти пробегали взад-вперед министранты. Священник помолчал, рассматривая Марину. Она молчала тоже.

Неожиданно он поинтересовался:

– Как дела у мистера Лобель?

– Спасибо, хорошо, – отстранённо ответила Марина. Вяло улыбнулась, скрывая своё недовольство и соглашаясь с закрытием темы.– Он сильно тоскует по вашим совместным рыбалкам.

– Я тоже часто вспоминаю их, – засмеялся настоятель.

В его голосе промелькнула едва уловимая грусть.

– Приезжайте, за чем же дело стало?

– Моё время мне не принадлежит, – он с сожалением развёл руками. Марина тихонько вздохнула. – Ну, как, немного повеселела?

– Немного, – снова улыбнулась она, на этот раз мягче. Зачем его огорчать? Раз он тоже ничего не может сделать, значит, свои проблемы придётся решать ей самой и Богу. – Спасибо. До встречи.

Она протянула руку.

– С Богом, Унылая Леди, – пожимая её руку, улыбнулся отец Вильхельм, называя её детским прозвищем, отчего у Марины потеплело внутри.

3

Шофер, увидев её спускающейся с высокого крыльца, подогнал машину к самым ступеням. Марина подождала, когда он откроет дверцу, и устроилась на переднем сидении. Все на фирме знали, что миссис Гордон ездит только на переднем сидении, сзади её укачивает. Она, отмечая, насколько быстро он выскочил из машины, усмехнулась: да, вымуштровал Том своих подчинённых. Интересно, чего здесь больше: уважения к боссу или страха потерять работу? Марина могла побиться об заклад, что скорее вторая причина добавляет ей комфорта в жизни, но ведь всегда хочется надеяться на лучшее.

Глядя, как раскрывается перед ней дорога, она вспоминала сегодняшний разговор. Ники за последние три месяца снова стала так же непереносима, как в прошлом году, когда начала свою войну с преподавателями школ. Конечно, она ранимая девочка, она талантлива, но нельзя же позволять себе неуважительно относиться к людям.

Порой Марина, при всём желании её оправдать и при всей своей любви к Ники, не могла не согласиться с Томом, что тут нужна жёсткая руководящая рука. К сожалению, Том использовал своё умение руководить Ники нерегулярно, а у Марины никогда на неё просто не хватало характера. Если им случалось сталкиваться из-за какой-нибудь мелочи, Ники всегда ухитрялась настоять на своём мнении. Нельзя сказать, что это было единоборство характеров, нет, Ники легко подчинялась, если Марина приказывала ей, и с ещё большим усердием, если приказ был подкреплен распоряжением Тома.

Но как только Ники чувствовала просьбу, она упиралась с изощрённой хитростью, находила такие аргументы, что Марина отступала. Иногда ей казалось: она уступает Ники только потому, что малышка упрямее. Иногда, напротив, Марина приходила к выводу, что всё объясняет её собственное чувство вины перед Элен.

Воспоминание о сестре, так неожиданно и неприятно потревоженное разговором с настоятелем, моментально проросло внутри. Всколыхнувшись, побежали круги: вот отец Вильхельм и папа сидят на берегу огромного изогнутого озера, оба уставившись на поплавки, вот Элен играет с Гердой: крепкая немецкая овчарка сопровождала их всё детство, признавая за хозяйку именно Элен. Вот мама стучит в большой котёл, висящий на заднем дворе, и его гулкий звон стелется над водой, настигая беленькую яхту, где папа устраивал экзамен Тому для "проверки его человеческих качеств". Это называлось "познакомиться поближе". Марина всегда удивлялась пристрастию отца вытащить человека в какое-нибудь, пусть небольшое, но поистине экстремальное приключение.

Отец обожает Ники, было даже странно, как он позволил забрать её от них. Ники всё время тайком ездит к бабушке с дедом, ненадолго, хотя отлично знает, как это не нравится Тому. Несомненно, половина её пропусков в школе связана именно с этими поездками. Иногда Марине казалось, что чувства ответственности у Ники нет ни на грамм. Но папа всегда таскал её с собой везде: и на озеро под парусом, и в лес, где стоит его зимний домик. В таких путешествиях невозможно переложить на кого-то другого своё дело. Раз папа видит в Ники человека, которому можно доверить свою жизнь, а зимой, в лесу, вопрос ставится именно так, видимо, у него есть на это свои причины.

Страсть к охоте он не изжил, даже достигнув своих семидесяти лет. Правда, с увеличением штрафов за незаконную охоту, ему пришлось стать фанатичным фотографом. Он занялся фотографией в пятьдесят лет. Ники даже представить не может, как это дед раньше стрелял из ружья. Две его фотовыставки не принесли ему много денег или известность, но некоторые снимки до сих пор публикуют даже профессиональные журналы. За двадцать лет отец ухитрился достаточно глубоко узнать особенности фотообъективов, композицию и проблемы освещения: Марина в этом совсем не разбиралась. И не потому, что ей не нравилось. Просто у неё неожиданно обнаружилась аллергия на проявитель. Когда рука отца с вечно желтыми пальцами трепала её за щеку, на неё нападал настоящий Монстр-Чих.

Вспоминать дом всегда было и приятно, и грустно.

Рана, так и не зажившая за минувшее шестилетие, не давала ей насладиться покоем дома, когда она приезжала туда, а в разлуке с родителями её грызла тоска.

Марина казалась себе ребёнком, выброшенным в жизнь по необходимости. Она работала в фирме мужа, участвовала в благотворительных акциях, она вечно оказывалась в каких-то школьных комитетах, где училась Ники и всё равно чувствовала себя заблудившейся маленькой девочкой. Когда-то Том ей сказал: "тебе мешает жить твоё непомерное чувство вины". Почему она ощущает себя виноватой в смерти сестры, в самом деле? Раз её не смогли спасти врачи, наверное, так было нужно?

Она не винила Бога, она примирилась с этой смертью, но ей не нравилось собственное поведение. Марине казалось: если бы она не была так откровенна с Элен, то сестра была бы жива до сих пор. А может и не в откровенности вовсе дело – близнецы порой слишком близки друг другу. Врачи утверждали, что любой человек может оказаться жертвой обстоятельств, а после серьёзной аварии, как это случилось с Элен, трудно выжить, и отрицательные эмоции тут не играют роли, но Марина, упрямая, как и все члены её семьи, была уверена в обратном.

Когда-то она вычитала: смех, искренний и радостный, прибавляет к жизни человека пять минут. Вряд ли это было академическое исследование, скорее уж женский журнал, но это застряло в голове. Прилипло неотделимо к убеждениям. Вся жизнь её сестры была связана с Томом. В нём был смысл её жизни. Том никогда об этом с Мариной не говорил, даже если она спрашивала, старался уйти от ответа. Сейчас, приобретя какой-то жизненный опыт, Марина удивлялась, как такой треугольник мог вообще возникнуть. Наверное, с точки зрения мужчины это было совершенно естественно – ухаживать за двумя девушками сразу. Но с точки зрения самокритичной Марины, ситуация, по прошествии времени, с холодной головой, оказалась неприглядной.

Марина пришла к выводу, что она всю жизнь завидовала своей сестре. У той было всё, чего не хватало Марине. Собственность Марины ей самой не нравилось: она любила светлые волосы – и родилась шатенкой. Она красилась, она обесцвечивалась, но её темно-русые, тонкие пряди всё равно всегда оставались с ней. Элен родилась белокурой. Это было тем более обидно, что разница между их появлением на свет не превышала двадцати минут.

Марине нравились синие глаза, её же глаза были зелёными и напоминали ей великие болота, возле которых они устраивали пикники в школе. У Элен были синие глаза. Как могло такое случиться? Марина полагала, что такой тип женщины, как она сама, не привлекателен. Пусть темноволосыми будут мужчины, это красиво. Но женщина должна вызывать чувство восхищения. Иногда казалось, что Элен досталось всё: рост – она была немного выше Марины; сила, энергия, красота и здоровье. Марина видела саму себя её чахлой тенью.

У Ники, кстати, глаза тоже зелёные. Что за причудливая тасовка генов? Странно так получается в жизни. Может быть, ещё из-за этого тоже Марина её тайком жалела. Элен всегда мечтала о мужских профессиях и имела твёрдый характер – характером она пошла в отца. Марину все воспринимали незаметной тихоней на фоне своей сестры и единственный, кто интересовался её мнением, пожалуй, была именно Элен. Если бы отец признался сейчас Марине, что он испытывает муки совести из-за смерти своей дочери, полагая, что он мало её любил, поскольку его любимицей была нежная, уступчивая Мери, а не настойчивая Алина, Марина была бы изумлена до глубины души. Она этого не знала. Родители часто не говорят детям правды. Эту тайну мистера Лобель знало только трое: жена, с которой он пожил около пятидесяти лет, отец Вильхельм и Том. Нелюбимый зять. Но все они никогда не демонстрировали этого знания.

В Николь мистер Лобель души не чаял: это было видно. Кто же не любит внуков? А она была у него одна. Единственная. Она была похожа на Элен, но гораздо мягче, уютнее, более чуткая. Просто невероятный сплав из двух его дочерей.

Марина молча смотрела на мелькающие за окном улицы: утром не до размышлений. За пятнадцать минут наткнулись на две пробки, пришлось ехать в объезд. Обычно она торопила шофёра, но не сегодня. Воспоминания создали настроение. Всё же, напомнив ей о рыбалке на озере, отец Вильхельм направил тишину в душу. Задумчивая молчаливость для деятельной нынешней Марины была даже странной. Шофёр молчал, следя за дорогой и не нарушая этой отрешённой пустоты. Наконец Марина потёрла пальцы, возвращаясь мысленно к делам. Сегодня Николь должна уйти раньше всех. Из-за предстоящей презентации всё идет скачками: Марина не переносила этих перемен в расписании. Огляделась: вокруг начинались парки. Она намеревалась отправиться сразу в офис, но пришлось вернуться, потому, что она взяла с собой не ту сумочку. Там остался диск, и телефон, и пудреница, как можно быть такой рассеянной? Скоро уже дом. Интересно, проследил Том, чтобы Ники вышла вовремя, иначе опять будет звонок из учительской. Эта школа на холме, в которую Том записал Николь ещё прошлой весной, оказалась действительно на высоте: она давала хорошую подготовку и оценивалась как одна из лучших в городе. Кроме того, Николь нашла здесь нескольких друзей, что было приятной неожиданностью. Оказывается, здесь учился Грег Мак Меган, с которым она дружила, когда жила у родителей Марины. И здесь учился Райан Бренд Андерсон, сын Питера, товарища Тома ещё лицейских времен. Правда, Николь вряд ли он нравится, после её совместной с ним летней поездки. Это лето её, думается, и изменило.

Кажется, на первый взгляд, она хорошо влилась в коллектив своего нового класса, потому, что одноклассники относятся к ней без настороженности и, как отметила классная дама, даже покрывают её пропуски, что они вряд ли стали бы делать, если бы она была им неприятна. После каждого перевода Ники в новую школу, оплата становилась всё выше и выше. И Марина начинала подозревать, что скоро они будут работать только на образование. Ники, казалось, и ухом не вела. Для неё была самая ненавистная тема – это школа.

Приехали. Марина легко выбралась из машины, не дожидаясь, когда шофер откроет дверцу, на ходу уронила: "спасибо", улыбнувшись. Когда она вошла, стягивая перчатки, Том разговаривал по телефону. Начинался рабочий день.

Марина взяла с журнального стола учебники, оставленные Николь. Странно, почему она их здесь бросила? Забыла вытащить вчера или решила, что эти не понадобятся? Надо спросить у Тома. Неужели он просидел в кабинете и не видел, как она уходила?

– Николь очень ответственная девочка! – Услышала она резкий голос Тома.

Так. Звонят из школы. Ясно, Том проворонил время и не выгнал её вовремя. Значит, она опоздала. Или что-то опять натворила. Зная Николь, этому можно не удивляться. Марина торопливо переложила учебники со столика в ящик для карт. Похоже, лучше не спрашивать Тома, почему она их оставила здесь. Не стоит подливать масла в огонь: день только начался, а Том Уже Взбешён.

Услышав её шаги, он раздражённо бросил телефонную трубку.

– Кто там? – Спросила Марина.

Месса всё-таки подействовала на неё умиротворяюще.

– А то ты не слышала! Миссис Джонс, "ненавистная классная" или как там её, кто же ещё такую рань! Ведь она обещала, что не будет никаких опозданий!

– Кто, миссис Джонс?

– Тебе смешно?

– Нет, – торопливо уверила его Марина.

Том укоризненно смотрел на неё, кипя и демонстрируя сам себе знание сленга.

– И что, так сильно не понравилось миссис Джонс её опоздание, раз она позвонила прямо с утра? – Марина попыталась ему показать своё единство с ним, пряча досаду.

– Она позвонила и велела, чтобы я разбудил свою дочь, иначе Ники опоздает на тестирование. Её вообще нет в школе!

Вот это уже было странно.

– Но она ушла?

– Ушла, – всё ещё злясь, бросил он.

– Но где же она тогда? – Спросила его озадаченная Марина.

– Откуда мне знать? – Рявкнул Том.

Марина полезла в сумочку за телефоном и набрала номер Николь.

– Да! – Услышала она тихий голос.

– Ники, ты где?

– Развлекаюсь. – Что-то у неё постукивало: Николь явно злилась и старалась это скрыть. – Мама, у меня сломался замок – дверь вообще не закрывается.

– Как мне надоела Эта… Чертова… Школа! – Бушевал перед Мариной Том. – Да за те деньги, что я им плачу, Ники может вообще не посещать занятия. Какого чёрта они мне звонят?

– Тебя ищет твоя классная, не опоздай, – предупредила Марина Николь. – Брось, Ники, свою дверь – даже если вытащат всё, там нет ничего ценнее твоего теста, – и добавила для Николь, но глядя на Тома. – Ты уверял меня, что это хорошая школа, когда записывал Николь туда.

– Что, папа рвёт и мечет? – Уныло спросила Николь в трубке.

– Да, – сказала Марина.

– Пока, – шепнула Николь, отключаясь.

– Мне надоело то чувство ущербности, которое они пытаются мне привить, ещё в детстве надоело! Эти постоянные звонки и угрозы, что столь убогий ребёнок, как Николь, возможно, совсем не подходит для такой респектабельной школы. – Том неприятным голосом кого-то передразнил. – Может для неё найдется более подходящее место в другом районе, училась же она где-то раньше! И ещё вопрос, как это в такой приличной семье могла быть воспитана такая девочка. Может быть, семья не настолько положительная, как сначала показалось, если так велика разница между внутренним мировоззрением семьи и мировоззрением школы, воспитавшей, надо сказать, три поколения хороших граждан, которыми гордится. Я просто придушу эту девчонку, из-за которой мне приходится сидеть в луже!

Которая, которую… Как ей надоели его жалобы! Все вокруг хорошего Тома виноваты и ничего не понимают. Он один старается, а его усилий никто не ценит.

– Том? – Окликнула она.

Том только махнул рукой. "Ну же, посмотри на меня." – Подумала она. Привлеченный тишиной, он недовольно повернулся.

– Поставь себя на место Ники. – Предложила Марина. – Вы же начали так хорошо понимать друг друга весной. Ну что опять случилось?

– Зато всё лето она вела себя, как полная дура! Все эти её убегания из дому с утра и болтание на улицах. А её поведение в лагере?! У меня не хватает на неё терпения.

– В лагерь она ехать не хотела. Ты ведь не стал её слушать. Почему тебе так трудно согласиться с тем, что ей может быть плохо там, где ты считаешь, ей должно быть хорошо?

– У тебя такие туманные заявления, что мне трудно уловить их смысл, – он сердито огляделся.– Куда опять засунули мой файл с договором?

Ну, приехали. Том в плохом настроении просто невыносим.

– Не знаю, я не видела, – ровно сообщила Марина.

– Да ты же здесь копалась! Опять день начался неудачно! Ники со своими прогулами, эта Джонс со своими претензиями! Ты! Куда-то бумаги засунула. Вечно её защищаешь!

– Я её люблю, вот и защищаю. Как жить, если на тебя весь мир ополчился и ещё родители в придачу?

– Ты ей потворствуешь! Покрываешь её проделки.

– Неправда, – возразила, защищаясь, Марина. – Просто у Ники сложный возраст. Она выросла. Она состоявшийся человек, со своим собственным мнением, своими принципами, с собственными взглядами. А ты видишь в ней куклу, которую можно поставить в уголок: пусть не отвлекает. Придут гости – заведём, покажем наше чудо. Кончился завод и опять туда же. Ты лишаешь её права на обладание своей собственной личностью.

– Странные у тебя сравнения, – хмуро сказал Том. – Пока её личность оплачиваю я, она принадлежит мне и не толкуй тут о собственности.

– Характер формируется к пяти годам. Дальше мы занимаемся только тем, что перевоспитываем того, кого сами же выучили, как жить в этом мире.

Том смотрел на неё, явно уже думая о другом: некогда заниматься философией с утра. Он глубоко вздохнул.

– Ладно. Скажи мне лучше, Мери, как ты сегодня будешь проводить презентацию программы? Дай-ка мне её, кстати.

Марина с досадой передернула плечами. Как только спор переходит на зыбкую почву взаимной ответственности, Том сразу меняет тему. Иногда ей казалось, что он прекрасно понимает её, а иногда, напротив, она приходила к мысли, что он ничего в жизни не смыслит. Лучше оставить всё так, как есть. Не ссориться же с утра с ним?

Марина поднялась к себе за сумочкой. Вернувшись к Тому, подала ему диск. Стояла рядом, смотрела, как он делает себе какие-то заметки, уткнувшись в экран и думала про себя, что во всём этом недовольстве дочерью сквозит голый эгоизм Тома. Ему просто не нравится "сидеть в луже".

Ники не идеальна, она доставляет хлопоты, причиняет беспокойство, а именно этого Том и не любит.

4

В "башне" действительно оказалось напряжённо. Ни одной свободной минуты. Северный ветер нещадно трепал самолеты, заставляя лётчиков покрываться испариной от напряжения и нервничать диспетчеров у радаров.

Кучевая облачность на севере засвечивала локатор, усложняя определение сигнала. Стив только приглушённо чертыхался. Джеф прекрасно понимал его: сегодня Роберт не вышел на работу. Засветка сильно осложняет контроль. Группе приходилось туго, а у Стива на подмену остался всего один человек. Джеф видел – Баррель нервничает, разглядывая сброшенную на его монитор справочную информацию. Джефу самому пришлось прибегнуть к нескольким несложным дыхательным упражнениям, чтобы "прочистить расчетный центр" – освежить голову.

Это помогало, но всё дежурство так не продержишься. Когда, наконец, у него появилась возможность немного отдохнуть, он, удостоверившись, что Дик запомнил положение самолетов и связался с воздухом, хлопнул Стива по плечу, проходя мимо: надо же его развеселить.

– Что, опять пора оплачивать школьное окно? Рассчитываешь, как будешь делать кадушку в кабинете директора?

– Не каркай, – махнул рукой Стив, морщась.

Школьные окна с некоторых пор для него, как красная тряпка тореадора в воспитании наследников. Теперь Баррель точно встряхнулся. Джеф засмеялся. Стив покосился в его сторону.

– Ты своё получишь, Медведь: и у тебя дети будут, – зловеще пообещал он.

Ну и Баррель, вот весельчак. Нашёл, чем стращать. Такое ему не грозит. Джеф снова засмеялся и вышел: перерыв был слишком мал, что бы пикироваться со Стивом.

Он поднялся наверх, мельком осмотрел из окна взлётное поле. Вот чёрт, что это у них там, на РД три? Не видать отсюда. Забаррикадировал кто-то дорожку для быстрой посадки, что ли? Суетятся. Надо выяснить. Скоро начнется самая работа: на носу вечерний пик. Ещё час и приём бортов подскочит вдвое. Он постоял, глядя, как гладит ветер спины машин. Ветер для него был почти видимым, материальным. Джеф сам как этот ветер: в сознании одни винты и полупетли. Он встряхнулся, заставляя себя некоторое время выискивать глазами ближний привод, просто в виде маленького упражнения глазным мышцам и торопливо прошагал к раздевалке. Порылся в сумке в поисках термоса. Торопливо глотнул, чувствуя, как сдавливает горло огромный глоток киселя. Какая всё же гадость. Пора вниз. Стоя за спиной Дика и запоминая изменения в картинке, Джеф снова незаметно настроился на работу. На локаторе обнаружился наконец сто седьмой борт BAW, о котором предупреждали соседи. Да и дорожка сидела гвоздём в голове. Ну не получается у него не встревать. Джеф, едва обретя микрофон, полюбопытствовал:

– Контроль, Посадка, Фред, кто там у тебя, на поле? – и сразу переключившись, добавил: – Аэропорт-Контроль, всем бортам, неисправна РД 3.

– Ты Джеф, что ли, наземниками интересуешься? – насмешливо сказал Фред, невидимо сидящий над ним и залитый пока ещё естественным светом, в отличие от Джефа.

Хорошо, что сегодня они совпали. Это в последнее время редко бывает. С Фредом дежурить приятнее: он иногда брякает такое, что вынуждает главного диспетчера призывать его к порядку и веселит весь вокзал. Если бы не это качество, может Фред давно был бы у них в команде, спустившись по лестнице вниз. И, соответственно, поднявшись по зарплате вверх: чего-чего, а профессионализма он уже набрал достаточно.

– Я, – согласился Джеф, хотя это было излишне, голоса друг у друга они знали на слух отлично. Услышав ответ, посоветовал: – А, Рон. Прекрасно. Пихни его. Я так понял, третью быструю посадку вам заткнули? Скоро понадобится.

– Сейчас почищу. – согласился Фред. – А время-то ещё есть?

– Чисти, – усмехнулся Джеф, и переключил микрофон, задавая другой эшелон сто седьмому. Потом опять вернулся на миг к Фреду: – Есть. Тридцать две минуты.

Слушая в открытом канале просто классические высказывания инженера по поводу сегодняшнего вечера, Джеф только хмыкнул, не отрывая глаз от экрана. Интересно, что бы он сказал, если бы ему пришлось всё дежурство пялиться в такой засвеченный монитор? Хоть словесными шедеврами насладиться.

– Не засорять эфир сленгом! – Одернул приказом в наушниках голос главного диспетчера, перекрывая все переговоры.

– Так. Рон схлопотал, – сказал сам себе Джеф.

Стив косо глянул на него, но промолчал.

– Джеф! – Окликнул Адам. – Примешь мой триста семнадцатый АА?

Джеф окинул взглядом свои дружно мигающие огоньки.

– Давай, – согласился он, быстро просчитывая еще одно положение. Сказал в микрофон: – триста семнадцатый, курс ноль-один-ноль. Контролируйте. Тони, прими шестнадцатый. Борт шестнадцатый AFR, работайте с подходом. Борт триста второй АА, даю поправку, эшелон ноль-один-шесть, повторяю эшелон один-ноль-шесть. Аэропорт-Контроль, кто вызывает?

Светящиеся точки начали двигаться чуть в ином направлении и Джеф ещё миг присматривался к их скорости, проверяя свои расчёты и слушая ответ с появившегося на локаторе воздушного судна. После короткого отдыха, потраченного им на порцию овсянки, что, надо отметить, совсем не улучшило его настроение, хоть и нравилось его желудку, стало словно тяжелее. Разогнуться было некогда: количество самолетов прибавилось. Огоньки сигналов с бортов, проходящих в дальней зоне, сплетались на экране в причудливую вязь. Джеф, поглощенный контролем за локатором, не замечал, как затихли комментарии и реплики на втором этаже: теперь каждые четыре минуты принимался борт. Вечерняя возросшая плотность посадки, «час пик». Диспетчерам ближней зоны в это время просто некогда перебрасываться шуточками в эфире: остаются лишь секунды для сухих чётких коротких фраз.

Наконец погода устроила маленькую передышку: день заканчивался. Хоть здесь, внизу, и не было окон, вечер всё равно ощущался в серьёзных лицах, сгорбленных плечах, склонившихся над мониторами головах. Стала отчётливее проявляться напряжённая, гулкая тишина "башни". И дирижер этого оркестра мигающих огоньков на мониторах – Стив, главный диспетчер, важный атрибут управления воздушным движением. Его постоянно плавно скользящий по мониторам над головами диспетчеров взгляд и короткая остановка на собственном мониторе повторяются с точностью часового механизма. Виртуальный разум главного диспетчера в течении всей смены дрейфует над группой. Значимое молчание мониторов сильнее подчёркивает лёгкий шелест голосов во время переговоров. Голоса у диспетчеров приглушённые, чтобы не отвлекать других. Но во время обмена информацией с пилотами иногда проскакивают не очень-то информативные фразы, позволяющие сбросить напряжение. Стив, имеющий привычку обычно моментально пресекать словесную шелуху в своей группе, сейчас, прислушиваясь к диалогам ребят, не делал никаких замечаний. Нет шелухи, есть только Работа.

Напряжённость Контроля не создавала моментов для проявления эмоций, не соответствующих этике радиообмена: увеличилось количество проходящих бортов – какая тут возможность пошутить. Конечно, обмен красочными эпитетами в эфире – весьма незатейливый способ встряхнуться, тянулся, как шлейф, за каждым из диспетчеров: ёмкое слово сленга может точнее обрисовать ситуацию. Вся проблема в том, что у каждого словесные обороты уникальны. А высокая плотность приёма бортов оставляет время только на стандартные определения, не требующие расшифровки или повторения и тем самым сберегающие время.

– Джеф, городской! – Неожиданно позвал Стив, вырвав его из состояния сосредоточенности.

Джеф, чертыхаясь про себя, рассчитывал эшелон двадцать чевёртого AA, оказавшегося в зоне шторма над Атлантикой. Ветер северо-западный, местами переходящий в шквал – это не помощь в преодолении расстояния. Они как раз были на границе засветки и Джеф, напряженно щурясь, только что снова подкорректировал их курс. Кроме того, у них обнаружились неполадки и команда выясняла величину проблем в оборудовании. Джеф не слышал ничего вокруг: весь мир был сосредоточен сейчас в доносящихся сквозь помехи голосах в наушниках и Джеф даже не понял, что имеет в виду руководитель дальней зоны, только бросил в его сторону короткий невидящий взгляд. Стиву пришлось дважды окликнуть его: для Джефа, поглощённого расчётами не существовало вокруг в этот момент ничего. Он не заметил и склонившегося над плечом Дика, которому махнул Стив, отправляя его для подмены. Джеф очнулся от легкого толчка Дика, поднял голову, разозлённый. Стив потряс трубкой, словно говоря: "Оглох, Медведь?"

Не глядя больше на Стива, но не отрывая взгляда от экрана, Джеф с досадой оттолкнулся от стола. Пока Дик не сообщил, что готов, вся ответственность лежит на нём.

– Кто там ещё? – Злобно процедил про себя он, сдвигаясь к аппарату.

На экране появился ещё один огонёк и Джеф на миг забыл о телефоне: потянулся назад к пульту, чтобы выяснить, что это за пришелец. Одновременно услышал запрос с этого борта. Картинка чуть изменилась, что не очень-то понравилось ему. Джеф сказал в микрофон, поднимая одновременно трубку телефона:

– Сто седьмой. У вас отклонение. Ваше место? – он выслушал доклад командира, прерываемый помехами, сказал: – Повторите от азимута… Понял. Даю поправку, эшелон три-два-ноль, – и добавил, отвечая на запрос, поступивший в этот момент с другого борта: – Аэопорт-Контроль, запрещаю.

– Готов, – чётко уронил над ним Дик в этот момент, и Джеф потянул к уху телефонную трубку. Раз Дик запомнил положение светящихся точек на экране, можно вставать, но Джеф не торопился. Развитие ситуации на экране притягивало его внимание. Телефонный провод, дрожа и растягиваясь, натянулся и Джеф, поднимаясь, что бы уступить место Дику, услышал, немея:

– Сколько нужно врать, что бы до тебя дозвониться?

Он словно на стену налетел. Задохнулся, не в силах поверить.

– Эй! – Позвала она.

– Ники! – Прошептал он.

Вся автоматичность работы полетела к чёрту.

– Джеф, гарнитурой поделись, – протянув руку за наушниками сердито сказал Дик.

– У нас все в порядке, приём, – отозвался наконец-то сто седьмой. Отклонение сто седьмого не увеличилось. Джеф тупо посмотрел на монитор локатора, на сосредоточенное лицо Дика, снимая наушники и микрофон. Дик не глядя на него, торопливо надел их на себя.

– Я хотела посмотреть на твою "башню". Можно? – Еле слышно раздалось в отставленной трубке.

– Можно! Конечно! Приезжай, – обрадовался он, сразу на мгновение забыв о шквале над Атлантикой и о РД 3, вынуждающей сейчас нервно ёрзать диспетчеров зоны вокзала.

– Сто седьмой, вы там над чем летите? – Сказал Дик. – Ваше место? Даю поправку, ваш курс три-три-ноль.

– За новичком присмотри. И двадцать четвёртый должен уже был выяснить, что у них случилось. Почему молчат. Нужен им консультант или нет, – посоветовал Джеф, зная, что Дик всё равно его слышит и учтёт его замечания.

– Я здесь, – так же тихо сказала Николь, сквозь телефонные пощелкивания. – На первом этаже, в зале ожидания.

– Ники, стой, где стоишь! – Заволновался Джеф, боясь, что это ошибка или шутка и её голос сейчас исчезнет. – Что вокруг тебя?

– Автоматы с колой и газетами, лестница, выход.

– Мы ещё над горами. У нас всё в порядке, приём,– уловил Джеф ответ командира сто седьмого борта, который раздался в его наушниках. Ну здорово: Дик успел добавить громкость.

– Стой и не шевелись, – приказал в телефонную трубку Джеф, неотрывно следя за картинкой: выйти из состояния потока иногда у него получалось не сразу, даже если Стив вышибает вот таким пинком. – Я сейчас приду.

Он бросил трубку.

– Стив!

Начальник группы диспетчеров быстро подошёл к нему, грозя пальцем. Чёрт. Вот она, непредвиденная ситуация.

– Ну-ну, Джеф.

– Да ладно тебе, Баррель. Минута. Сбегать на вокзал.

– Ну, Медведь,– сказал, с усмешкой. Стив, проверяя картинку у Дика и затратив на это минимум времени. – за пиво платишь ты.

Дик словно и не видел стоящего за спиной старшего группы, углубившись в переговоры с воздухом.

Джеф, не зная, как работает он сам, всегда изумлялся этому диспетчерскому умению быстро входить в рабочий режим и сразу ориентироваться в экранной проекции воздушного пространства зоны работы локатора.

– А то, – согласился он, оставляя Дика. Закончил уже на лестнице, хоть и негромко, чтобы не нарушать сосредоточенную тишину "башни". – Пиво так пиво. Смотри, не лопни.

– Джеф. Тебе семь минут времени, – уронил Стив, не глядя на него.

Джеф не сомневался, что Баррель его услышал. Семь минут, значит?

– Понял, – согласился он, уже почти поднявшись.

Он у Стива не один такой. Сейчас на подхват никого нет: Адам отдыхает свои законные полчаса, Гарри остался за диспетчера, Дик недавно подменял Александра. Теперь Стив обязан отвечать за Джефа и Гарри одновременно. Гарри стажёр, ему пульт доверить большой риск для ответственного за его стажировку, пока не закончится срок его подготовки. Поскольку Малыш висит на Адаме, в случае его ошибки отдуваться придётся Адаму, как за свой прокол. Адам у них лучше всех готовил диспетчеров, было в нём что-то преподавательское. Джеф прекрасно представлял, какие эмоции можно испытывать после предоставления на некоторое время пульта стажёру для практики сопровождения бортов в дальней зоне и по трассам, стоя рядом и глядя, как на экране сближаются мигающие сигналы самолётов, находящихся в воздухе и знать, что если случиться авария – отвечать будешь ты, а не обучаемый тобой стажёр. Несколько раз Джеф сам оказывался в такой шкуре и под конец дежурств едва не падал от того, что внутри всё дрожало. Потом, когда у него начались "семейные" проблемы, Стив перестал давать ему стажёров. Джеф понимал его: обучение подразумевает общение. Диспетчер и его подопечный находятся в постоянном сотрудничестве, а именно этого Джеф тогда предоставить не мог. Он просто не в состоянии был быстро переключаться с потока на объяснение своих действий. Да и стажеров стало поменьше: Гарри в их группе первый за последние полгода.

Смутно доносились голоса, размытые монотонным гудением аппаратуры: наверху, в лучах закатного солнца, Фред ругался с дежурным по вокзалу, доказывая, что в такой ветер кому-то обязательно понадобится полоса ноль – сорок. Старая привычка не особенно верить оптимистическим сводкам метеорологов явно нервировала его, выбивая из него определения, заставляющие морщиться главного. Джеф, проходя вдоль ограждения к столу охраны, только хмыкнул. Он иногда тоже, в процессе работы, мог уронить интересное словесное производное, которым потом обменивалась с восторгом группа на редких совместных вечеринках.

Ему стало ясно: один Рон справиться не мог, а подогнать тягач, видимо, ему никто не поспешил. Выглядывать в окно Джефу было некогда, да и не его это дело. В круге работает цепочка и диспетчеры, передавая самолет образно выражаясь из рук в руки, поддерживают друг друга в требованиях к условиям посадки. Джефу нет смысла тратить время на простое наблюдение, которое совершенно бесполезно, ему ещё в здание вокзала бежать.

– Ты что, Джеф, свои яблоки запил пинтой молока? – любезно поинтересовался Арнольд, подавая ему журнал для расписки.

– А то, – сказал Джеф, бросив взгляд на часы.

– Я и гляжу: у тебя сегодня никак расстройство желудка. Второй раз выскакиваешь.

Ш-шутничок. Джеф поёжился, вылетев из "башни": заходить в раздевалку – это время. Ники ждёт и Стив ждёт. До последнего момента он не верил в подобное случайное событие. Не бывает такого исполнения желаний. Прогремел подошвами по металлической лестнице, чтобы не обходить здание, хлопнула вслед ему дверь служебного выхода. Быстро шагая вдоль перил балкона, он действительно увидел Николь, у телефона-автомата с трубкой в руках. Свернул на лестницу. Николь повесила на рычаг трубку и растерянно огляделась.

– Джеф! – Крикнула она, увидев его и бросилась навстречу.

Они столкнулись у последней ступеньки. От неожиданности обнялись. Тут же смущённо отступили друг от друга. Миг помолчали и заговорили одновременно:

– Ники! – Сказал Джеф. – Хорошо, что ты пришла.

– Я хотела посмотреть, где ты работаешь! – Шепнула Николь.

Остановились. Рассмеялись. Джеф смотрел на неё с улыбкой, отмечая себе, что она изменилась.

– Здравствуй, Джеф! – Выдохнула, с явным облегчением, она.

– Привет, рад тебя видеть, – улыбка, кажется, к нему прилипла.

– Я узнала, когда у тебя дежурство. Мне хотелось посмотреть, откуда ты со мной говорил. Давно, – тихо говорила Николь, пока он рассматривал её. – Но, к вам в "башню" посторонним нельзя, наверное?

– Пойдём, мы что-нибудь придумаем, – решил Джеф, разворачиваясь. Они зашагали по лестнице. – Ты, в общем, не очень посторонняя. Твои родители там были.

Николь промолчала. Искоса взглянув на неё, Джеф заметил, как она слегка помрачнела. Он приуныл, мысленно присвистнув. Вот какие дела? Зря он о родителях брякнул, это точно. Наверняка, они и не знают, где она. Время ещё не позднее. Ехать в аэропорт на автобусе долго, вполне могла и школу сегодня прогулять.

– Пойдём скорее, а то Стив взбесится.

– Если туда нельзя, так и скажи, я пойму, – заявила Николь, шагая за ним и стараясь не отстать. – Я не хочу быть обузой.

Джеф резко остановился, Николь от неожиданности налетела на него. Он протянул руку, чтобы поддержать её, заглянул в глаза. Чёрт!Зеленые. Глаза у неё – зеленые! А он думал, серые… Да что это с ним такое?

– Ты мне не обуза! – Почему-то сердясь, сообщил он. – Я очень рад, что ты пришла. Я думал о тебе, хотел позвонить, узнать, как ты там, как настроение. Особенно летом. Но… – тут он замолчал. Ну вот, понесло, надо же. Ещё и лето припомнил, идиот. Ей-то какое до него дело?

Николь некоторое время молча смотрела на него.

– Но не было повода, да? – Тихо закончила за него.

– Что-то вроде.

Джеф словно встряхнулся. И правда, пришла: так добирай и радуйся.

Действительно, медведь. Развезло.

– Пойдем, мне нельзя надолго отлучаться во время дежурства.

И он зашагал дальше.

– Кто это – Стив? – Вспомнила Николь, устремляясь за ним.

– Мой начальник.

Джеф, привычно преодолевая три ступеньки сразу, вдруг заметил, что она почти бегом бежит за ним. Пошёл медленнее, весь во власти ощущения её присутствия рядом. Николь, после недолгого молчания, сказала:

– Я тоже думала о тебе.

Джеф по инерции проскочил несколько шагов, прежде чем снова взглянул на неё. Она смотрела под ноги. За это лето Николь не выросла, видимо, это её естественный рост. Но он едва узнавал её: весной она была обычной веселой девчонкой, правда немного испуганной. Да нет, не немного, очень даже сильно испуганной. Но даже тот страх не наложил на неё такого отпечатка взрослости, который он уловил сейчас. Перемена в ней, такая разительная поначалу, постепенно стиралась, позволяя определить исходную точку: выражение глаз у неё стало иным. Это была Николь и в то же время не Николь. Джеф вдруг понял, что у неё что-то случилось. Осознание этого окатило колючим холодом. Большое, серьёзное, непоправимое. Что?

И тут же подумалось: не случись этого чего-то, возможно, она бы и не пришла. Это понимание породило в нём двоякое чувство. С одной стороны, видимо, то, что случилось у неё, настолько плохо, что Николь пошла к нему, единственному человеку, на которого, как она знала, можно положиться и которому можно доверять. Но, с другой стороны, то, что её привело к нему, для него было радостью. Иначе свои чувства Джеф обозначить не мог. Неудачное начало: то, что плохо для Николь, хорошо для него – так получается?

Эта мысль его неожиданно огорчила и он непроизвольно нахмурился. Как с ней себя вести? По-дружески или строго? Да чушь, какая строгость? Какой он старший! Ей нужно понимание, за этим она и пришла, а не за нравоучениями. Понимание, поддержка и помощь: что ещё нужно человеку? А ему самому что нужно? И он неожиданно шепнул в глубине души себе – любовь. Додумался! Он недовольно покачал головой, укоряя себя. Сказал, словно извиняясь:

– У меня дежурство недавно началось. Тебе придётся сидеть тихо и молча, потому что я не могу отвлекаться. Это немного около пяти часов. Как ты домой доберёшься, если надоест сидеть в "башне"? – инструкция показалась достаточно ясной, но тут же навела его на мысль. Джеф подумал с огорчением – надо, наверное, будет вызвать ей машину: уже слишком поздно.

– Не надоест. -Замотала отрицательно головой Николь. – А после дежурства ты меня проводишь. Я домой позвоню, чтобы не беспокоились.

Она продемонстрировала изъятый из кармана мобильник.

– Теперь я без него никуда.

Джеф усмехнулся, глядя на неё.

– Тогда звони прямо сейчас, – посоветовал он, толкая дверь "башни".

Арнольд смерил его заинтересованным взглядом.

– Ну и как, полегчало? – Поинтересовался он, профессионально оглядев затем Николь.

– А то, – сказал Джеф. Арнольд захохотал, протягивая ему журнал и Джеф добавил, вписывая и фамилию Николь: – Под мою ответственность.

– А то! – Издеваясь, заявил представитель охраны. – С тобой, Джеф, не соскучишься, но говорить разучишься, это точно.

– Распишись здесь, – негромко сказал Джеф Николь, потянув её за рукав. – И напиши свой адрес. Потом спускайся туда. – Он показал пальцем на лестницу.

Его семь минут были на исходе и следовало поторопиться. Оглядываясь на Николь, он начал спускаться, боясь: а вдруг она исчезнет? Она кивнула в знак того, что всё поняла.

– Джеф, – позвал его Стив, сразу уловив его появление на лестнице. Как Стив ухитряется видеть всё вокруг? – Твой шестьсот тридцатый имеет проблемы с рулем, у них угол три градуса. И выясни, что там у двадцать четвертого: молчат до сих пор.

Только этого не хватало! Джеф задергался, оглядываясь на пост. Стив теперь тоже нервничает, привлёк-таки его внимание этот двадцать четвёртый. Хотя какая разница – раньше, позже? Всё равно же узнал бы.

– Приступай, – махнул рукой ему Арнольд. Джеф кубарем для скорости скатился по лестнице. – И прекрати яблоки жевать. – Арнольд похихикал, хоть и был уверен, что Джеф его уже не слышит Забрал журнал у Николь, кивнув ей:

– Спасибо.

Джеф слышал его смех, но ему было не до того. Он встал у пульта, приглядываясь к сигналам, запоминая их расположение, отмечая изменения в картинке. Оглянулся на ходу на Николь, ещё только походя к пульту: она уже спустилась вслед за ним и теперь стояла, растерянная. Джеф снова повернулся к экрану, сказав ей:

– Ники. Располагайся, где понравится.

Здесь, рядом с Диком, у своего монитора, он сразу ощутил поток, как вошёл в воду – настолько материальным было общее напряжение. Но Николь отвлекала, потому, что все ещё требовала его внимания, а этого как раз он сейчас предоставить ей не мог. Плотность прохождения бортов возросла до пика.Картинка, пока он ходил, изменилась разительно. Из прежних самолетов ему остался только французский двадцать четвертый, который не исчез с экрана хоть и молчал.

– Сто седьмой сел? – Отрывисто спросил Джеф, изучая экран.

– Ждите, – спокойно сказал Дик в микрофон и переключившись, отрывисто ответил Джефу: – Крутится в очереди. У него ещё шесть с половиной минут, потом его возьмёт Фред. Тут слегка залипает тангента.

Вот чёрт, только этого не хватало.

– Картинку запомнил. – Сказал Джеф.

Надел микрофон с наушниками, даже не видя как Дик встал из-за пульта и потянулся, не отрывая глаз от экрана – поток притягивает: Джеф торопливо пробовал переключатель передачи. Почему Дику показалось, что залипает? Одновременно запросил борт, уточняя их положение:

– Шестьсот тридцатый, проверка. – его спокойный голос совсем не вязался с его внешней нервозностью.

Николь удивлённо оглядывалась, чуть обиженная тем, что он оставил её одну. Заполненная мягким светом, какая-то полукруглая комната, с рассеянным освещением, видимо, что бы не создавалось бликов на экранах, была вся заставлена мониторами и аппаратурой. Кажется, здесь негде было повернуться от тесноты и, всё же тут чувствовался тот рациональный порядок, который бывает только в хозяйстве мужчины. Высокий, вернее внушительный человек, с объёмным брюшком свободно перемещался среди этой кажущейся технической неразберихи в направлении Николь. Молодой парень, который уступил место Джефу, тоже подошёл поближе.

– Дик Келли, – представился он и Николь пришлось ответить, хоть она ещё не пришла в себя от смущения:

– Николь Гордон.

Посмотрела на Джефа, ища у него поддержки.

Но он был явно занят. Сидел с напряжённым лицом и тихо ронял с микрофон короткие фразы. Говорил таким спокойным голосом, что это даже удивляло Николь. Так и казалось, слушая эти невозмутимые реплики, что Джеф, развалившись на диване, отдыхает и для развлечения ведёт самолеты. Он, слушая что-то, иногда бросал:

– Подтверждаю. Ваше место? Как слышите? Доложите. Правильно. Понял. Сохраняйте. Время двадцать часов четырнадцать с половиной минут. Проверю. – Что-то переключил. – Даю новое разрешение…

Николь слушала размеренный поток цифр, который для неё ничего не значил.

– Сохраняйте, – Джеф опять протянул руку, нажав неприметную кнопку, сказал в никуда:

– Тони, возьми себе шестьсот тридцатый. – И почти сразу, переключив снова что-то на пульте, произнёс: – Шестьсот тридцатый, работайте с подходом.

– Стив Торнтон, – услышала Николь над собой.

Подняла глаза: оказывается, это представился добравшийся до неё высокий толстяк без пиджака и с закатанными рукавами, снимая воображаемую шляпу и одновременно придвигая Николь кресло. Она робко кивнула, окидывая взглядом его внушительную фигуру, благодарная почти до слёз, что она может сесть и не привлекать к себе внимание. Дик Келли переместился к стенке, сел на стоящий там мягкий стул, откинув назад голову и закрыв глаза – словно задремал. Стив, нависая над ней как скала, приглашающе, но настойчиво, указал на кресло.

Она снова представилась, растерянная и смущённая. И уселась.

Стиву понравилось такое отсутствие жеманства. Услышав имя, которым Джеф полоскал ему мозги целых четыре с половиной месяца, он заинтересованно воззрился на неё, без какого бы то ни было, хоть маленького, приличия.

– Так ты Николь! Как же, помню. Ты нас всех здорово удивила, догадавшись позвонить по мобильнику, когда пропала связь. – Он осторожно пожал протянутую для приветствия руку. И с нескрываемым удовольствием добавил:

– Очень приятно, что ты сюда заглянула. Если честно: это большое облегчение для меня. И посекрету: огромная радость для Джефа, – он заговорщицки понизил голос. – Он мне все уши о тебе прожужжал: каждое дежурство напролёт у него одна тема – как там поживает Николь?

Николь подняла на него глаза, чуть-чуть улыбнулась и снова переместила внимание на Джефа. Стив, восторженно усмехнувшись про себя, отметил румянец, заливший её щеки. А она ничего, славная девчонка. Такую вот, без выкрутасов, Джефу и надо, чтобы вернуться к нормальной жизни. Стив щёлкнул пальцами, заставляя Дика у стены открыть глаза. Спокойно сказал:

– Николь, если хочешь, Дик тебе может устроить мини-экскурсию. Сводит наверх, посмотреть на поле – там интереснее. А здесь у нас довольно скучно. Одни мониторы и все в них уткнулись. Тебе тут будет не с кем говорить.

– Мне и не хочется говорить, – сказала Николь.– Я буду молча сидеть и мне не надоест. Мне тут нравится.

– Тогда устраивайся, Николь, как тебе удобно,– хмыкнул Стив. Ну ещё бы. Тут Джеф: она ведь к нему приехала. Он взглядом снял напряжённую готовность Дика. Подмена диспетчера тоже не сахар. Посоветовал: – Тут все стулья на колесах, езжай куда хочешь. Только, в самом деле, – молчи, Джефа не отвлекай. Иногда выдаются небольшие окна между проходящими бортами, тогда можно будет размяться.

– А можно я рядом с ним сяду, за столом, чтобы смотреть, что он делает?

– За пультом, – автоматически поправил он. – Располагайся, пожалуйста, только под руки не лезь. – Стив засмеялся и подмигнул ей.

Она подтянула кресло к рабочему месту Джефа, тихонько устроилась рядом с ним, чуть позади, чтобы не мешать его движениям. Перед ним стоял компьютер, который, на взгляд Николь, ничем не отличался от обычного, всё было достаточно обыденно. Даже то, что на экране монитора вырисовывались причудливые фигуры, как геометрически разрисованная поверхность земли, если смотреть из самолета: в конце концов, во всех фирмах на экран постоянно выводится одно окно программы, в которой работают все сотрудники. Вон, у папы на монитор смотреть не интересно совсем: там постоянно длинные строчки букв на голубом фоне. Он только иногда переходит в другое окно, чтобы посмотреть, как работает то, что он написал. У Джефа экран был гораздо интереснее: постоянно что-то менялось. Все эти фигуры очень отличались по цвету, на них тонко нанесены разноцветные линии, на которых моргали яркие точки, какие-то овалы или квадраты с округленными краями.

Почему-то сбоку, а не привычно внизу, находилась панель управления с массой кнопочек разного размера. Каких только мелких рисунков там не было! Пара циркулей, бинокль, часы, стрела, похожая на молнию, облако с дождем. Масса стандартных кнопок для работы в любой программе, которые были хорошо знакомы Николь. Пара длинных шкал с делениями, над одной из которых было написано: "масшт.", длинная клавиша внизу с надписью "пеленг", ещё очень много таких, назначение которых Николь не могла даже вообразить. Иногда в углу экрана, явно по умолчанию появлялось окно, которое Джеф через некоторое время убирал.

Николь пыталась посчитать все эти кнопки и не смогла: настолько быстро изменялось изображение на экране. Джеф постоянно манипулировал этими клавишами управления с такой скоростью, что Николь не успевала проследить его реакции и основное меню на экране монитора, при всём постоянстве, казалось каждый миг неуловимо изменяется тоже. Джеф, при этом всё время что-то ясно и чётко говорил в микрофон негромко, ровным тоном, не отрывая глаз от экрана.

Николь заворожённо следила, как он протянул руку, задев плечо Николь, едва скользнул по ней невидящими глазами, нажал какую-то кнопку на аппарате, расположенном рядом с монитором.

– Справка. Вызовите реанимацию, у меня на борту сердечный приступ. Женщина, пятьдесят шесть лет, сахарный диабет, – и переключая что-то на пульте: – Джон, девяностый борт AA, ситуация класса Е. Тони, возьми двести двадцать седьмой UA.

Рядом тихо щёлкнуло и донесся отчетливый голос: – "Вторая очередь на одиннадцать R". Джеф переключил что-то и голос исчез. Николь он вдруг показался далеким, строгим, жёстким.

Замерев на месте и непроизвольно стараясь дышать потише, она следила, как он кладёт левой рукой трубку телефона и одновременно говорит в микрофон:

– Контроль. Подтверждаю. Как слышите? Доложите. Ветер сто тридцать град. Семь, порывы девять метров в секунду. Нижняя кромка сто метров.

– Принимается шестьсот тридцатый на одиннадцать L – брякнуло негромко возле микрофона у Джефа и она даже не определила, откуда идет звук. Слышалось негромкое потрескивание, шумы, как бывает в мобильном телефоне при удаленной станции, когда даже голос искажается и только тут Николь заметила, что Джеф снял на время наушники. Она следила глазами за Джефом, улавливая все разговоры краем сознания. Рассматривала Джефа.

– Шесть минут, Фред, поторопи, иначе сто седьмой проутюжит им макушки, – снова щелчок. – Ники. Ты набираешь дом? Время – двадцать тридцать четыре, – он коротко взглянул на Николь, и она даже не сразу сообразила, что он обращается к ней. – Борт девяносто AA, реанимация вас ждёт, работайте с подходом. Удачи.

Джеф почти с сожалением услышал далёкое ответное "спасибо", что совсем не обязательно и это его всколыхнуло. Досадливо нахмурился – его настройка на поток хоть и оформилась в нём, но явно была недостаточной. Затем протянул руку и, не глядя, дотронулся до Николь, чтобы привлечь её внимание:

– Не волнуй родителей напрасно. Пожалуйста. И не отвлекай меня: я слышу, что ты не звонишь, – он переключил тумблер, переходя с аварийного канала на обычный. Хорошо бы, если за дежурство не пришлось больше им пользоваться, но это вряд ли. Уже на подходе двадцать четвертый и ситуация у них весьма и весьма серьёзна.

Даже минимальная проблема на борту подразумевает общение на специальных каналах связи с присвоением класса происшествию, будь то поломка техники, метеоусловия или болезнь пассажира. Это заставляло мобилизовывать все силы, потому, что скорость расчётов в нестандартной ситуации возрастала, а решения требовали величайшей точности. Авиация не место для пассивной нерешительности: слишком высока стоимость ошибки. Фактически Джефу пришлось мгновенно перепрограммировать всю свою деятельность на сегодняшнее дежурство, вложив Николь в память, как одну из расчётных точек, не отражённую на экране локатора.

Всё время поток данных, почти без перерыва текущий сквозь мозг диспетчера, вынуждает его работать просто автоматически, что часто Джеф даже не замечал сам, насколько он похож на исправного робота. Масса коротких распоряжений и сходных операций, создавала своеобразный ореол, окружающий любую и часто действительно сложную траекторию. Несколько десятков переменных, постоянно находящихся в мозгу, которые ежесекундно корректировались, невозможно было бы удержать, если сбить привычную механику движений. Все манипуляции на пульте выполнялись не глядя. Может быть, у других иной стиль работы, но Джеф, работая как автомат, когда обрабатывал поступающую информацию, зверел от злости, если отвлекали. Он просто не выносил окна и перерывы в работе: они мешали ему потом вновь настроиться на приём нового потока данных.

Он был рад Николь и очень, но она нарушила настройку и замедлила, тем самым, его реакцию. При таком сложном дежурстве это было плохо. Ветер снова усилился, а Джеф всё ещё был не готов. Стив понял это мгновенно, не зря они столько лет вместе, кивнул недавно вернувшемуся Адаму. Тот заметно подобрался, словно перед прыжком. Стив сказал:

– Джеф, пятьсот первый UA передай Адаму.

– Сам бы справился – буркнул в себе Джеф, но спорить не стал, чётко называя координаты. Стиву виднее. Раз приказал, значит, видит необходимость. Исполнение приказа без раздумий было вбито ещё с академии. Сначала делай, как велено, потом чертыхайся сколько хочешь. Баррель молодец. Хороший из него старший по группе, внимательный. Оставалось два проблемных рейса, остальные все были в норме. Джеф почти закончил расчёты для проходящего "Боинга". Затем проверил перед передачей пятьсот первый, постепенно входя в рабочий режим.

Николь с любопытством разглядывала его твёрдый профиль, когда он поворачивал голову, почти неподвижные глаза, тонкие поперечные морщинки на лбу.

Он негромко почти без перерыва говорил что-то в микрофон, спокойно, разборчиво, всё время на одном уровне громкости. Иногда интересное, иногда не очень: то диктуя потоки цифр, то высказывая такие вещи, которые, наверное, что-то значили, но для неё были полнейшей абракадаброй. Он внушал Николь сейчас такую робость, что она не осмелилась его ослушаться. Набрала домашний номер. Ответила, мимолетно обрадовавшись, что нарвалась на маму.

– Мама? Я в аэропорту, у Джефа. Тут интересно. Да, после школы сюда поехала. Джеф после дежурства меня отвезёт.

– Двадцать четвертый, доложите, – сказал рядом Джеф и Николь торопливо нажала сброс, чтобы не мешать ему. Джеф быстро взглянул на неё, словно не видя: – Понял. Следуйте.

Тут до плеча Николь дотронулась чья-то рука и это было так неожиданно, что она вздрогнула. Оглянулась. Рядом стоял Дик, манил её за собой пальцем.

– Пойдемте, взглянете на поле. Это красивое зрелище.

Николь посмотрела на Джефа и, решив, что он всё равно никуда не денется, тихонько поднялась и пошла вслед за Диком наверх. Здесь не было такой глубокой тишины, которую только подчеркивали спокойные голоса диспетчеров внизу. И тут было светлее. Всё поле светилось разноцветными огнями, немного бледными в розоватом закате.

– А почему здесь везде окна, а там, внизу, нет? – Спросила она у Дика. Он остановился у самого стекла, высматривая что-то вдали, миг спустя ответил негромко:

– Здесь сидят наземные диспетчеры: подход, круг, руление, старт. Им обязательно нужен визуальный контроль, то есть надо видеть поле: как будет, например, диспетчер руления руководить движением самолета к полосе для вылета? Или диспетчер посадки должен иметь возможность определить, как освобождаются полосы. Какой самолет нужно направить на дорожку быстрой посадки, какой может спокойно двигаться по рулежной дорожке. А у нас, внизу, только те, кто работает непосредственно с воздухом. Нам окна не нужны – у нас есть локатор.

Николь огляделась. Здесь было просторнее, может просто из-за того, что тут были окна. Не то, что там внизу у Джефа: светло-серые стены и светильники на них, но всё равно, сидишь, как в яме. Она так и сказала Дику, на что он, отсмеявшись, заявил, что та ёмкость, в которой они работают, именно так и называется.

Отсюда, сверху, было видно и Джефа. Как он, напряженно склонившись к монитору, что-то говорит в микрофон, как что-то достает из ящика стола, как переключает рычажки на пульте. Вот взял чёрную трубку телефона, растянув провод. Она сразу поняла, что бесполезно пытаться услышать его голос отсюда, ей стало грустно. Та полутьма, которая клубилась серьёзностью в его "яме", не позволяла подняться оттуда ни единому звуку, словно держала их в своих мягких объятиях.

Её наблюдения прервал голос диспетчера рядом, своей острой резкостью привлекший к себе внимание Николь:

– Ронни, что у тебя? Сам себя ты без ножа режешь, а не меня!

Она оглянулась: весёлый кудрявый парень, глядя в окно, твёрдо говорил:

– Нужна полоса ноль-сорок через семь минут. Я предупреждал ещё полчаса назад. Вы там борт сами разгружаете, что ли? Кой чёрт, убирайте куда хотите, хоть пинком за дальний привод! У меня аварийный самолет! Что? Да не могут они его направить на девяносто третью! Я даже не уверен, что у них получится качественное выравнивание. Тягач есть – давай, тяни за кромку!

Рядом Дик сказал тихо, продолжая разглядывать что-то в обманном вечернем освещении на взлётном поле:

– Достается наземникам от Фреда. Любит же он поругаться, я тоже раньше такой был: всё время ругался на правах рулевого диспетчера, но потом, как в "яму" спустился – сразу перестал. У нас не до ругани. Всё внимание занимает воздух.

– Вы что, хотите неприятностей? – Напряжённо, хоть и негромко заявил диспетчер, приковавший к себе взгляд Николь. Его весёлое лицо никак не вязалось со стальной строгостью в голосе: – Да, я, кто ещё! Ну, ты подгадал! Хоть сдвинешь наконец мне эту кучу деталей!

И контрастом с ним рядом фоном звучало спокойствие:

– Борт двадцатый UA, выруливайте на вторую полосу и ожидайте разрешения на взлет.

– Борт сто восемьдесят восьмой AA, сворачивайте к девяносто третьей и ожидайте разрешения на взлет.

– Минута! – Сказал негромко диспетчер напротив Фреда. – Чёрт, ты уже должен его видеть. Тяни, сейчас проверю – он взял трубку звонящего телефона.

– Посадка. Хорошо. Подгоните к девяносто третьей полосе. Борт девяностый, машина доставлена, как её состояние? – и в трубку: – не стабильное, – он переглянулся поверх монитора с другим диспетчером: – Рон? Ну Слава Богу! До кондрашки меня доведёшь когда-нибудь. Время двадцать один семь минут с половиной. Гони их всех с полосы. Да, я. На девяносто третью L. Свободна. Вон он пошёл.

На миг он замолчал, прислушиваясь и рассматривая что-то за окном.

– Ух! – Сказал рядом Дик. – Не понял. Кто потушил посадочные?

Николь тоже взглянула на поле. Там было так же, как и раньше. Интересно, что увидел Дик?

– Питер? Сколько? – Поинтересовался позади них Фред и Николь снова оглянулась. – Найди Рона, раз ты на поле. Он ещё на РД 3. Понял. Проверь всё. Сто седьмой тяжёлый. Возможно. Пять минут. Думаю, успеете, – передвинул микрофон и шумно перевёл дыхание, слушая завывания сирен.

За ним интересно было наблюдать: как отражались на его лице всплески чувств. Странно, он казался Николь совсем мальчиком, может, поэтому он такой эмоциональный?

– Неплохо, – сказал над с ней Дик, – торможение замедлено вроде, как бы не проскочили.

Она ещё немного постояла, глядя, как к самолёту, только он остановился, подкатила жёлтая машина с красными полосами по бокам, яркая в почти затихшем свете дня. Потом торопливо спустилась назад в "яму", вслед за Диком, потому, что вдруг почувствовала тоску. Сверху было, конечно, очень интересно смотреть, как садятся и взлетают самолёты, как выруливают на посадку, особенно если удавалось рассмотреть номер, который только что называл диспетчер и показывал Дик, но без Джефа ей стало совсем неуютно. Когда она вернулась, Джеф окинул её взглядом, кажется даже не отметив, что это она, что-то говоря при этом в микрофон:

– Три-ноль-пять. Сейчас уточню, – повернулся, словно бы невидящими глазами скользнул по расписанию рейсов и снова перевёл взгляд на монитор, – прибывает в два сорок пять. Диктуйте.

Он быстро настучал на клавиатуре какой-то текст, тут же явно отправил его куда-то.

Дик, уже сидящий на стуле у стены напротив Джефа, спросил, вопросительно глядя на Николь:

– Не устали?

Николь сначала не поняла, что он спрашивает именно её, настолько она увлеклась умиротворенным рассматриванием Джефа. Потом взглянула на Дика: наверное, сработала вежливость, раз уж он у неё был некоторое время гидом по "башне", нужно его слушать. Качнула головой отрицательно, подумав, что надо его поблагодарить за объяснения и беспокойство, сказала:

– Спасибо, – и снова устроилась в кресле.

Джеф мельком оглянулся на Николь, удивившись, что её экскурсия уже окончена. Она быстро вернулась, только успела завершиться посадка девяностого борта AA, который он сам вёл и передал несколько минут назад диспетчеру подхода.

Николь теперь сидела рядом, не шевелясь, словно отстранившись от всего мира. Возможно просто устала, а может вспомнила о своём полёте. Джеф, как ему казалось, сразу понял причину её отрешённости. Не стоило отпускать её туда наверх, где всё поле как на ладони. У неё и выражение глаз теперь подходящее, чтобы впасть в грустные размышления. Но наблюдать или думать о Николь было некогда. Джеф мог помочь лишь отчасти: дотянувшись, положил ладонь на её руку, мимолетно заглянул в глаза. Осторожно поинтересовался:

– Что, вспоминается? – Николь кивнула.

Он отвернулся, контролируя картинку на экране, сказал:

– Сорок один триста два, понял. Следуйте. – Спросил у Николь, потому, что хотелось прояснить для себя: – Ники. Со страхом? – её молчание вынудило его повернуться к ней.

Она покачала головой.

– Вызвать тебе машину?

Николь снова покачала головой.

– Моё дежурство закончится к часу ночи. Ты не сообщила этого родителям, когда звонила.

Он опять повернулся к экрану, отмечая соответствие своего прогноза развивающейся ситуации. Движение по расчёту. Это хорошо. Ответил на новый вызов, словно забыв о Николь.

Она с робостью оглядела его профиль, пораженная подобной внимательностью. Оправдываясь, пробормотала виновато:

– Я сказала, что ты меня после дежурства отвезёшь.

– Восемьдесят один триста два, используйте полный позывной, доложите. Понял. Как слышите? Мы не спим. Подтверждаю. Ники. Я помню, – сказал Джеф, не глядя на неё и хмурясь.

Иногда бывает жаль, что автопилот не имеет ни голоса, ни сознания. Насколько легче было бы общаться только с ним. Некоторые экипажи, особенно проходящие, словно спешат поделиться своим недовольством жизнью, что само по себе странно: они же находятся в воздухе.

Склонился к микрофону:

– Двадцать четвертый, вас не слышу, повторите. Попробуйте проверить ещё раз. Браво.

Джеф чуть отодвинул микрофон, бросил осторожный взгляд на Стива.

– Всем бортам, прекратить передачу, двадцать четвертый, "мейдей".

Свернул на мониторе вновь открывшееся окно погоды, медленно и чётко выговаривая цифры. Джеф, после объявления сигнала бедствия, неосознанно подобрался, забыв обо всём, сообщил экипажу местонахождение и время, указал безопасную высоту, объявил радиомолчание. Ситуация ему совершенно не нравилась и даже то, что скандалист на восемьдесят один триста втором вынужден работать сейчас только на приём, не утешало.

Потом повернул на миг голову к Николь. Она в этот момент показалась ему совсем маленькой. Съёжившаяся, вся в напряжённом ожидании порицания. Ясно, ей выдадут по первое число, когда вернётся. Вот и оттягивает неприятный момент. Придётся звонить самому.

– Ники. Не скучно? – Спросил он, вернувшись в картинку.

Николь молчала и ему опять пришлось оглянуться на неё. Он успел заметить, как она отрицательно покачала головой, явно радуясь смене темы. Уж лучше бы она отвечала вслух "да" или "нет", тогда не пришлось бы так вертеться. Проинформировал её, не глядя:

– Ники. Не переживай. Я сам позвоню твоим родителям. Сообщу время выезда. Дай-ка телефон,– протянул руку, взял вложенный в ладонь мобильник.

Выслушал сообщение о том, что экипажу двадцать четвертого больше не требуется срочная связь, даже при наличии их проблем, перевёл дыхание с облегчением, сообщая одновременно:

– Всем бортам, Аэропорт-Контроль, связь в обычном режиме.

Нажал на повторение звонка, одновременно отмечая ещё один появившийся сигнал. Вся остальная картинка была в пределах нормы. Новый мигающий зайчик на локаторе резво двигался влево и его траектория мгновенно не понравилась Джефу. Это что ещё за цель? Запросил рейс, выясняя его данные, дал новый курс этому борту. Пришлось ещё подправлять курс тем, кто оказался рядом. Вот так было гораздо спокойнее.

– Слушаю, – раздался в телефонной трубке мужской голос.

Реприза

1

– Здравствуйте, – переключив микрофон, сказал Джеф. Наблюдал с удовлетворенным спокойствием, как две точки на экране начинают расходиться. Там, в воздухе, сейчас, наверное, идёт обмен мнениями по поводу его распоряжения. – Вас беспокоит Джеф Коган, диспетчер аэропорта. Я должен сообщить вам, что у меня тут в "башне" на экскурсии Николь. С кем я говорю?

– Да, я знаю. Она недавно звонила. Я её отец Томас Гордон.

– Очень приятно, сэр. Рад вас слышать. У меня дежурство и я не могу проводить сейчас Николь домой. Но я могу вызвать для неё машину, – проговорил Джеф, не сводя глаз с монитора, и не видя как Николь с жаром помотала головой, – если Николь будет согласна. Правда, считаю, что надёжнее будет отвезти её самому.– Он снова переключил микрофон. – Тони. Принимай девятьсот четвертый UA. Две минуты, тридцать секунд у них. Девятьсот четыре, доложите. Понял. Ждите, – он с досадой подумал, что ведёт разговор с городом по мобильнику – тут же не отключишь линию. Надо всё это сворачивать. Взглянул на Стива и добавил: – Я буду свободен после часа ночи. Мужчина размеренно вздохнул и Джеф вскипел. Сигналы на экране торопили, а где-то в городе полусонный человек мялся, решая, как быть с его дочерью. Джеф прижал трубку к бедру, двигая мобильник по брюкам над коленом, как маленький утюг, сказал в ответ на новый запрос: – Аэропорт-Контроль, кто вызывает? Двадцать четвертый, доложите. Курс ноль-три-ноль, шесть с половиной тысяч. Слеуйте. Повторите.

Поднял руку с телефоном к уху. Вздох закончился.

– Ясно. Возможно, это лучшее решение.

Джеф нетерпеливо ждал, глядя на экран: пара мигающих огоньков меняла траекторию не в расчётную сторону и он снова опустил на штанину телефон.

– Слушаю. Запрещаю. Повторите, – слушая доклад он только поморщился. Не может быть. Он этого не передавал. Сейчас же запросить!, – он поднял трубку внутреннего телефона. – Джим. Коган. Поищите, кто шутит в эфире.

Брякнул трубку на рычаг: ну и ночь сегодня. Сказал в микрофон, медленно двигая мобильник по колену:

– Аэродром-Контроль, всем бортам, переходим на запасную частоту. Борт двадцать четыре, слушать только мой голос. Ваш курс ноль-три-ноль, метеоусловия по минимуму. Как слышите?

Он поднял мобильник:

–… рано мы не ложимся. Мы будем ждать вас. Могу я услышать Николь?

– Вы будете ждать, – автоматически подтвердил Джеф. – Спасибо.

Наконец-то есть решение.

Он, не глядя, протянул телефон назад, одновременно вызывая Джима. Почувствовал мимолетно на своей руке пальцы Николь.

Джим только фыркнул:

– Ну ты даёшь, Джеф! Так сразу тебе рацию и заткни.

Ясно. Эта игрушка им надолго. Джеф отлично помнил случай, когда пилот, слушая указания постороннего лица, едва не промахнулся мимо полосы, но вовремя запросил подтверждение. Они с диспетчером быстро отставили ложные команды. Вот уж не ожидал оказаться в такой шкуре.

– Аэродром-Контроль, борт двести пятнадцать АА, доложите. А, ты! Ну, что? Подтверждаю. – Он повернулся в сторону Николь, доставая какой-то лист бумаги, скользнув локтем по её руке.

– Тони, возьми двести пятнадцатый.

Джеф скользнул взглядом по распечатке, за которой тянулся и положил её обратно, попутно бросив взгляд на Николь. Она словно потухла, плечики у неё опустились, и, кажется, даже весело приподнятый кончик носа печально сник. Отношения у них, похоже, не очень, решил он, мгновенно проанализировав своё наблюдение этой реакции Николь на беседу с отцом.

– Могу я узнать, почему ты опоздала в школу? – Спрашивал в этот момент её Том с привычной резкостью. – Мне звонила твоя миссис Джонс. Я Не Желаю, Чтобы Эти Звонки Ещё Повторялись.

– Хорошо, – бесцветным голосом ответила Николь.

– Надеюсь, ты не сорвешься из аэропорта домой одна. Если не хочешь там сидеть, я могу прислать тебе машину.

Джеф, занятый приблудившимся военным, едва слышал, что она говорит, оставляя это где-то на внешней границе сознания.

– Я лучше дождусь Джефа. Здесь интересно, – интонация Николь привлекла его внимание: Джефа неожиданно порадовало это её, пусть даже совсем робкое, но сопротивление. Значит, её не совсем задавили.

– Хорошо. – Сказал Том и отключился.

– Ну, что? – Спросила его Марина, напряжённо сидевшая рядом.

– Будем сидеть, ждать нашу непутевую дочь. Отложим порку до часу ночи.

– Почему до часу ночи? – Удивилась, явно недовольная, Марина.

Том не мог понять, что ей не нравится: его обещание выпороть Ники, перспектива провести бессонную ночь или то, что Ники уехала в аэропорт.

– Потому, что дежурство у этого Джефа закончится лишь к часу. Спасибо, что он хоть сам позвонил.

– Так ещё часа два, два с половиной ехать сюда. Значит, она спать ляжет не раньше трёх! – Воскликнула Марина, думая про себя: "она опять не выспится, проспит завтра в школу, Том будет недоволен".

– Зараза! Я об этом не подумал. Вот маленькая бестия!

– Не удивительно, что она не хочет возвращаться домой. Ты же ей сказал, что Джонс на неё наябедничала.– Марина, проводила глазами мужа, который, махнув рукой, направился к выходу из кабинета. – Куда ты?

– Пойду перекусить. Если мне что-то не по нутру – я ем. Или ты забыла?

Марина направилась следом: Том терпеть не может есть в одиночестве. Сама она думать о еде не могла от беспокойства.

– Когда-нибудь я стану толстым и добрым, – закончил Том у лестницы. Марина вынужденно засмеялась. Интересно, что ему сказал этот Джеф, что он так сразу успокоился?

В "башне" Джеф коротко, но внимательно взглянул на Николь, пока она запихивала мобильник в карман ветровки. Она не видела этой мгновенной инспекции её самочувствия. Затем он снова повернулся к пульту, чуть качнув головой. Ну у него сегодня и дежурство – только и знай шеей крути. В центре локатора появился наконец двенадцатый, задержавшийся с вылетом из-за погоды. Три часа они болтались где-то в воздухе и теперь их ожидала болтанка при посадке.

– Аэропорт-Контроль. Приветствую вас, доброй ночи, ваш курс два-девять-ноль, – сказал Джеф после запроса. И добавил, явно для Николь. – Ники. Очень сильно повредил тебе мой звонок?

– Нет, наоборот помог, – заулыбалась Николь, забыв о том, что он и не смотрит на неё. – А когда будет твоё "окно"?

Джеф на секунду оглянулся, окинув её взглядом. Сказал спокойно, улыбнувшись глазами:

– Пока не предвидится, – его лицо снова стало внимательным в миг возвращения к экрану. Поинтересовался уже отстраненно:

– Ники. Может, хочешь молока и сандвич?

– Джеф, вы там что, соображаете насчёт поужинать? – тут встрял, сразу заинтересовавшись, Стив, следя из-за спины Александра, самого старого диспетчера в группе за его экраном. Гарри шумно пошевелился рядом с Адамом. Стажёр явно хотел внести свою лепту. У Гарри хорошая практика получается, но работать ему всё равно придётся сначала наверху – таковы правила. И неизвестно, останется он на этом вокзале или получит другое направление.

– Мы сейчас Малыша отрядим, – сказал гулко Адам, насмешливо окинув взглядом нетерпение Гарри.

– Малыша?, за ужином?! – Спросил Стив.– Да вы с ума съехали все разом, братва. Он же детскую кашу закажет.

Гарри скромно улыбнулся. Он был истинным сладкоежкой. Трудно что-то скрыть от группы, с которой проводишь чуть не половину жизни. С момента появления его здесь, как только ребята выяснили его кулинарные пристрастия, это было поводом для шутливых выпадов. Он иногда с успехом огрызался. Вся группа решила, что со стажёром им в этот раз действительно повезло: с юмором попался.

– Аэропорт-Контроль. Как слышите? Понял. Подтверждаю, курс ноль-ноль-шесть, восемь тысяч, – сказал Джеф, переключил что-то у себя, добавил, ни на кого не глядя и так серьёзно, что Адам фыркнул: – Стив. Ладно, мы разрешим тебе заказать. В знак поощрения за то, что болтаешься за каждой спиной.

– Гарри, немного сиропа добавь Стиву в любимую курицу. – Дик шевельнулся сзади Николь и она оглянулась на него как раз, чтобы заметить, как он подмигивает Гарри. – Мы же не можем тратить на это наше время.

– О! Так глумиться над курицей! – Сказал Стив.– Гарри, у тебя слишком близко семьсот двенадцатый и три тысячи триста сороковой.

Гарри сразу вызвал семьсот двенадцатый борт для поправки курса. Стив оглянулся на Джефа. Тот, нагнувшись к микрофону, разговаривал с воздухом, судя по сосредоточенному лицу. Николь, сидя немного правее за его спиной, заинтересовано наблюдала за работой других диспетчеров.

– Джеф. Я что, пропустил нечто интересное? – Засмеялся Стив, возвращаясь на своё место поближе к вожделенному телефону. – Вам уточнить, зачем это я болтаюсь за вашими спинами? Или опустим, в ожидании ужина, чтобы не портить аппетит?

– Стив. Лучше молчи, – посоветовал Джеф, не отвлекаясь. Он передавал сводку погоды, которую Николь уже слышала сегодня столько раз, что запомнила наизусть. Джеф, наверное, тоже, но странно – он всё время считывал её со сводки метеоцентра.

Конец сообщения у него получился другим – нижняя кромка облаков поднялась до ста тридцати метров. Николь снова оглядела диспетчеров: они интересно общались между собой. Все не отрываясь от экранов, все серьёзные, как сфинксы. Они даже шутили такими строгими голосами, что она не сразу понимала: где же тут шутка?

– Как же я молча сделаю заказ? – Озадачился Стив. – Кстати, а кто платит-то, Джеф? Благородная складчина, конечно?

– Стив. Профинансирую твои чревоугоднические поползновения. – проинформировал Джеф, усмехнувшись. – Ты у нас доползаешь до телефона редко, – Он вынул из ящика стола перед собой серый плотный лист с каким-то текстом и цифрами и взглянул на него, сразу убрав обратно. Снова вернувшись к монитору. Сказал, подчеркнуто вежливо:

– Слышу. Время двадцать три ноль одна. Понял. Следуйте.

– Ого! – Обрадовался Стив. – Тогда я возьму курицу. Адам. Возьми у Александра семнадцатый АА

– Стив. Не понял, курица на всех? – Спросил Дик.

Джеф некоторое время молчал, потому что был явно занят. Потом уронил:

– Для Адама две, как самому худому.

– Медведь ты, одно слово, – покачал головой Стив. – Что с тебя возьмешь? Николь, что тебе заказать?

– Курицу, – сообщила Николь.

Ей казалось уже, что она провела здесь очень много времени. Деловитое спокойствие "башни" давало ей смутное чувство удовольствия, смешанного с восхищением. Без спешки, со слаженностью давно сработавшегося коллектива, диспетчеры делали своё дело. Никакой суеты, никаких воплей волнения, хоть и видно было, что происходящее в воздухе не оставляет их равнодушными. Николь была захвачена этой деятельностью, вся поглощена атмосферой управления движением в воздухе.

Она прежде никогда не задумывалась, каким образом работает аэропорт, как трудно провести самолёт от одной точки до другой. Ей работа диспетчера представлялась просто словесным сопровождением полёта, чем-то вроде радионовостей. Ее просто изумило, что весь путь самолёта представляет собой огромный набор точек местонахождения и диспетчер всё время занят расчётами.

Пока Стив делал заказ, она рассматривала внимательные лица группы. Ей захотелось написать их – такие сосредоточенные, все разные и одинаковые одновременно. Было удивительно, как они успевают перебрасываться шуточками: их разговоры, как выразился Дик "с воздухом" не прекращались ни на минуту.

Но странно, она не чувствовала себя здесь покинутой. Возможно потому, что сами диспетчеры, обмениваясь шутливыми шпильками, совсем не отрывались от экранов, только делая лёгкий акцент на имени, чтобы указать адресата своей фразы.

Николь отметила это, когда к ней начали обращаться также. Начал Джеф. Он первое время оглядывался на неё, но вскоре перестал и просто называл её имя, когда хотел ей что-то сказать. Стоило только подумать о нём: Джеф предложил ей ещё раз сходить и посмотреть на поле. Она попыталась было отказаться. Но тут вернулся после своего перерыва Александр. Сразу вникнув в ситуацию, он сказал Николь, посмеиваясь:

– Вы думаете он о вас заботится, мисс Николь? Да ему просто не хочется самому бежать потом наверх за заказом.

– Вот так и выплывает истина наружу, – сокрушённо посетовал Джеф, жалуясь монитору в промежутке между двумя поправками курса.

Николь послушно поднялась на второй этаж и остановилась у окна. Окна здесь были интересные: наклонные, затемнённые. В них всё казалось более отчётливым почему-то. Она заворожённо разглядывала яркие в темноте цепочки огней на взлётном поле: синие, жёлтые, красные. Вскоре принесли несколько закрытых прямоугольных контейнеров на подносе. Пока Арнольд развлекал официантку, Николь торопливо спустилась вниз за деньгами. Подойдя к Джефу она сказала, подражая диспетчерам:

– Джеф, оплата за заказ. – Произносить его имя было приятно.

Он зачитывал сводку погоды и не прерываясь, указал на куртку, где в кармане нашлось портмоне. Она оплатила счёт и Гарри, отправленный Стивом ей помощь, отнёс всё в комнату отдыха.

Николь не удивило, что диспетчеры перекусывали по очереди. Только Стив и Джеф остались последними. Стив сидел на своём стуле, возвышающимся над группой, поводя плечами, странно напряжённый. Николь приглядывалась к нему, потом медленно оглядела всех. Ей показалось, что что-то изменилось, но что именно она бы не могла сказать, поскольку поинтересоваться было не у кого. Свободен был только Адам, сидящий в комнате отдыха, но идти и спрашивать у него в чём дело Николь не могла: было же сказано –сиди и не отвлекай. Она уже и так тут всё, что только было можно, обошла. Только и делает, что бегает, хотя Джеф велел смирно сидеть. Здесь же не спортзал её школы, в самом деле.

Джеф, не отрываясь, хмурый, нет, даже грустный, говорил в микрофон непрерывно что-то о руле высоты, об облачном фронте, о ветре, сменившем направление. Его голос был спокойным и чуть усталым, как показалось Николь. Она живо припомнила, как рассказывала ему о том, что ей нравится Милен Фармер, сама находясь где-то посреди сердитой грозовой ночи. Даже не потому, что Милен действительно Николь сильно нравилась, а просто потому, что это имя первым пришло в голову, когда Джеф спросил её о музыке. Джеф сказал тогда, что он такое не слушает и попросил объяснить, почему ей нравится, поставив этим невинным вопросом её в тупик. Николь отвечала ему, многословно и путано. Он терпеливо слушал, поддакивал своим усталым низким голосом и иногда, словно случайно вспомнив, советовал сделать то одно, то другое. И её страх отступал, под давлением этих мелких практических заданий.

Наконец Стив встал, почёсывая макушку с несчастным видом, пошёл в комнату отдыха, не оглянувшись на Александра, пристроившегося в его высоком кресле. Позвал по дороге Николь:

– Пойдем, Ники. Можно так?.. Всё равно больше мы с тобой сделать ничего не можем.

Она, не поворачиваясь к нему, кивнула. Потом сказала, подумав, что он мог не видеть её кивка.

– Да, можно. Мне нравится, когда меня так называют.

Он поспрашивал, как она тут себя чувствует, заметив, что гости в "башне" редкость. Но её ответов словно не слышал и вскоре Николь замолчала. Они посидели немного на диване, но Стив ничего есть не стал, только глотнул немного кофе, внушая беспокойство Николь своим тревожным видом. Она тихо выбралась назад, к Джефу.

– Контроль, Контроль! Ответьте! – Раздалось неожиданно громко.

Джеф спокойно повернул рычажок. По экрану монитора вкруговую бежал новый световой мигающий зайчик.

– Аэродром-Контроль, как слышно? – Джеф некоторое время слушал воздух, потом чётко и размеренно заговорил в микрофон. Все его слова были абсолютно понятны, но общий смысл для Николь терялся: какие-то неясные сокращения, профессиональная терминология, наверное. В Джефе чувствовалось усиление замеченного ею чуть раньше напряжения, но голос был абсолютно спокоен и это – поражало.

– "Окно" закрылось, – серьёзно сказал Стив рядом с ней.

И это было окно? Да ведь Джеф даже не оторвался! Николь оглянулась на Стива. Когда только он успел подойти? Такой большой и она его не заметила, надо же! Только что сидел, грустный, на диване и уже тут, у монитора Джефа, стоит и смотрит на экран. Вскоре он торопливо отошёл к своему месту, переключил что-то на пульте, окинув взглядом Джефа.

Джеф и не заметил, занятый по горло аварийным из Парижа. На нём летела жена Стива и положение самолёта в воздухе совсем не нравилось ему. Он мог с абсолютной уверенностью утверждать: Стив в курсе. "Башня" не то место, где можно сохранить в секрете, что творится в воздухе. Внешне, по мнению Джефа, Стив ничем не проявлял беспокойства. Ужин так и стоял на столе в комнате отдыха, отдавая тепло стаканчиков кофе подходящей ночи.

– Следуйте. Справитесь, – говорил Джеф командиру. – Ветер северный, порывы девять. Работайте с подходом. Удачи, – и он, переключив микрофон, добавил:

– Джим, наш двадцать четвертый на подходе, ситуация В.

Он не отключился от них, чтобы знать, как идут дела. Джим направил борт в своей зоне и вскоре тоже замолчал, пожелав удачи. Джеф слушал, как в далёкой дали пилоты поругивают погоду.

– Вышли на глиссаду, – сказал, наконец, командир, – видим вас.

Джеф перевёл дыхание. В потрескивании помех в наушниках ясно различались голоса пилотов: командир в кабине самолёта приглушённо сказал: "ветер боковой, останемся без покрышек". "Хоть так, лишь бы сели" – подумал Джеф. К нему подошёл Дик, чтобы дать возможность перекусить.

– Я тоже с вами, двадцать четвёртый, – признался Джеф, ожидая пока Дик справится с картинкой.

Стив торопливо поднялся на несколько ступенек, пытаясь поймать сразу двух зайцев: и уследить за группой, и увидеть борт номер двадцать четыре AА. Постоял на лестнице, закусив губу, да разве так что увидишь? Вернулся назад. Джеф так и представлял, как "Боинг" идёт, покачиваясь, но довольно неплохо. Что-что, а с командиром Норе явно повезло.

– Готов, – сказал над ним Дик.

Джеф встал. У него есть десять минут. Не скажешь только, что это будут спокойные минуты: успокоишься тут, когда он только что передал самолет Норы в ближнюю зону и у них скоро посадка: один из двух самых сложных элементов полёта.

Он сел с Николь рядом на диване, не чувствуя вкуса заказанной Стивом курицы. Даже не заметил, что всё остыло, пока Николь его не "ткнула носом". Поиграл с ней в старую игру, помогающую познакомиться, не зная, как ещё отвлечься и развлечь Николь. Игра была проста: расспрашиваешь друг друга о том, что нравится. Он быстро сложил на Николь обязанности ведущего – она моментально уловила условия игры, а его голова была занята совсем другими вопросами. Одно дело изобретать, что спросить, и другое бездумно отвечать. Дверь он оставил открытой, впуская звуки "башни": надо слышать, как развивается ситуация.

– Какой тебе нравится цвет? – Вопрос Николь застал его врасплох, но он ответил не задумываясь:

– Все сочные оттенки от красного до тёмно-коричневого.

– А мне чёрный и синий, – засмеялась Николь. – А звук?

– Тихий. Не выношу шума. Музыка с хорошей инструментовкой и чётким ритмом. Не люблю джаз и грохот самолётных турбин.

– Поэтому ты диспетчер, а не лётчик?

– Не так. Поэтому я диспетчер, а не работник взлётного поля, занятый непосредственным обслуживанием самолётов. А пилотам, кстати, турбины в кабине не очень слышно.

Наверное, было что-то в его лице такое, что побудило её прошептать:

– Извини.

– Не надо. Я был пилотом. Сейчас я диспетчер. Всё просто. Ну, твой любимый звук? – он осторожно дотронулся до её руки.

– Низкий. Басы. Чтобы внутри всё подрагивало.

Это было понятно. Ему тоже такое нравилось. Не громкость, а насыщенность. Так они сидели, объятые шелестом спокойных голосов, доносящихся сквозь открытую дверь. Две минуты, три, четыре… Такие странные минуты. Джефу казалось, что Николь, как ночной эльф, проявляется лишь в лунном свете. Оба раза он её видел только ночью. У неё просто не может быть земной жизни. Она была такой призрачно-лёгкой, словно окутанная незримым полем, отчего рядом с ней было необычно светло. Золотистый, не слепящий свет.

Её присутствие наполняло энергией и радостью. Ощущение непривычное, словно ты попал на пересечение энергетических потоков Земли. Где-нибудь в горах. Свет неба, свет снега, свет воздуха и прозрачность внутри. Как объяснить такое словами? Джеф быстро разложил эпитеты к своим чувствам на воображаемой стене и слил воедино. Получилось счастье. Хм. Подумав, он решил, что, видимо, так и есть: он счастлив. Ну, дожился. Даже чтобы определить свои чувства, ему нужна математическая матрица.

– Что тебе нравится есть? – Спросила тем временем Николь.

Он ответил, успевая какой-то частью сознания отслеживать, звуки в "яме", осознать вопрос и обдумать ответ. Николь наклонила голову набок, рассматривая его, когда он говорил, и улыбнулась, пока он считал количество совпадений.

– Какую музыку тебе нравится слушать? – Это была его очередь для вопроса в новой теме.

Джеф, не удивляясь, обнаружил, что у них и тут совпадений было не меньше. Она его заинтриговала. Неужели у Николь вкус может так совпасть с его собственным? Интересно, какая у неё жизнь? Неужели она материальна? Конечно: до неё же можно дотронуться. Сидит рядом с ним, шелестит разноцветной оберткой шоколада, отбрасывает назад непослушную прядь волос. Вот уронила на пол салфетку. Захотелось и в самом деле потрогать её: мираж или нет?

Джеф наклонился за салфеткой, взглянул на Николь снизу вверх. Рассеянный свет делал её лицо неестественно бледным, нереальным. Может, он совсем сдвинулся? Вообще-то Стив тоже её видел. И Дик. Александр разговаривал с ней и Арнольд. Уж его-то в романтических фантазиях никак не заподозришь. Как она живёт? Как она общается с людьми? Наверное, её окружают одни улыбки: она вся такая воздушная. Как так может быть, что дома её невесомости не замечают?: Джеф вдруг вспомнил весь её сникший облик от бесед с родителями. Странно всё это.

Он задумался над этой загадкой, уйдя в созерцание Николь. И тут его словно подбросило. Его внутренние часы сработали, прокатившись неслышным звоном от макушки до пят. Мозг непроизвольно отсчитывал секунды. Должно быть, сейчас уже пора. Джеф вскочил, осознавая, что время перерыва истекает. Вдруг валом надвинулись звуки "башни". Посмотрел в дверной проем, где работали ребята. Ему показалось, что прошёл час. Было такое ощущение бодрости, словно он успел выспаться. Джеф повернулся к Николь, возвращаясь из безвременья.

– Пойдем, заглянем наверх? – Предложил он, решив, что раз она там уже была, то теперь это её не расстроит.

Его порывистые движения заставили её заторопиться вслед, когда он быстро пошёл к лестнице.

Рёв двигателей, еле слышно доносящийся до них снаружи, словно говорил Джефу что-то, явно успокаивающее, потому что Джеф приостановился.

– Почему все какие-то нервные? – Тихо спросила Николь.

– Неисправность в самолёте, который садится. Там жена Стива.

На его локоть осторожно, почти робко легла её невесомая ладонь и он оглянулся от неожиданности. Николь свою руку не убрала. Джеф тут же взглянул на Дика, охватив разом точки на мониторе. Дик своим сосредоточенным вниманием напомнил Джефу о том, что времени у него осталось мало. Бережно снял руку Николь и потянул её за собой, взглянуть на поле.

Они поднялись на второй этаж, постояли немного у высокого окна, окутанные тихими голосами "башни":

– Семнадцать-ноль-пять-семь, ждать.

– Айр-Франс, Аэропорт – Руление, три – двенадцать, запуск разрешаю.

– Пять-восемь-два, уход по схеме, работайте с "Кругом".

– Один-ноль-девять, предварительный разрешаю по РД четыре.

– Один-семнадцать, слева направо РД – два пересекает "Боинг", пропустить.

– Девятнадцать-три-два-два, стоянка два-девять, по РД шесть на РД два.

– Три-один-четыре, Аэропорт-Круг, набирайте четыре пятьсот, пересечение три девятьсот доложить.

– Четыре-три-два, Аэропорт-Руление, следуйте за машиной сопровождения.

– Семнадцать-ноль-пять-семь, исполнительный разрешаю.

– Один-ноль-девять, взлёт разрешаю, набирайте три-девятьсот, работайте с "Кругом".

– Семь-один-девять, Аэропорт-Круг, визуальный заход запрещаю, заход по маякам, эшелон перехода три девятьсот, давление…

Николь краем уха ловила эти голоса, рассматривая посадочно-взлётное разноцветье. Ночью взлётное поле было чарующе таинственным, манящим и огни отражались на сыром бетоне, дрожащие, как язычки свечей. Интересно, почему они дрожат: ведь это всего лишь электрический отблеск? Она тайком поёжилась, представляя, как там, на улице, по этим голубым и красным пятнам на аэродромном покрытии гуляет осенний ветер.

– Есть сцепление!– сказал кто-то рядом и Николь не поняла: это сказал один из диспетчеров или донеслось по связи.

Боинг с приглушённым рёвом сел и было видно, как тускнеют за ним огни на полосе. Тёмная громада стремительно прогудела неподалеку внизу мимо "башни"и растворилась в темноте поля. Постепенно его рёв стих, тут же сменившись другим рёвом: взлетал самолёт.

– Налысо, – сказал Джеф о покрышках, думая, что в темноте было не видно столба дыма от них. Ночь…

Николь стояла молча, вглядываясь во тьму, расчерченную прожекторами. Настороженная, изумлённая. Джеф окинул её взглядом, проверяя, всё ли с ней в порядке. Шагнул к пульту Фреда: ну не смог отказать себе в маленьком этом удовольствии после такой встряски.

Главный возмутится, это точно. Джеф быстро наклонился к микрофону, сказал:

– Двадцать четвёртый, как дела?

Фред подпрыгнул от неожиданности и треснул его локтем в бок. Джеф едва сдержал нервный смешок, чтобы не загружать посторонними звуками открытый канал.

– Всё в порядке, сели. Спасибо, – уронил командир.

Голос у него был помятый. Джеф непроизвольно опустил голову на грудь. Ну, никак не живёт спокойствие в нём при таких ситуациях. Он сам их вёл, остается забота. Тут он подумал, что надо пойти подменить Барреля, бедняга совсем извёлся, наверное.

– Ты, Джеф, что ли? – Спросил командир Норы. – Уже успел в диспетчера зоны перейти?

– Всё впереди, – сообщил Джеф, озадачивая Николь подмигиванием ей.

У него гора с плеч свалилась. Джеф стоял рядом с Фредом и наслаждался. Теперь неисправность исследуют и устранят, всё хорошо. Удачная посадка породила временное эмоциональное опустошение и апатию. Этого допускать нельзя: не хватало ещё застрять тут, наверху в самоуспокоенности.

Он нужен другим.

– Двадцать четвёртый? – Позвал он, чтобы встряхнуться.

– Что? – Услышал в ответ.

– Покрышки новые нужны?

Отчётливое пофыркивание вокруг его самого насмешило. Ребята оценили.

– А, Джеф, продаешь? Пользуешься моментом, пока руководствоконтролямолчит? – Джеф засмеялся.

– Не засорять эфир! – Прогудело над ними и Джефу показалось, что главный дохнул ему прямо в ухо: динамик гарнитуры задребезжал, срываясь на низкий звон.

Он чуть повернул голову, что бы взглянуть на возвышение с грозой "башни".

– Получил? – Спросил его шёпотом Фред, которому тоже сегодня попало.

– Ну вот, застукали. – Раздалось огорчённео в наушниках у Фреда.

– Плакали новые покрышки, – скорбно добавил кто-то.

Джеф засмеялся снова.

Вот так, командир двадцать четвертого тоже слышит. Открытый канал.

Он выпрямился, качнул головой Николь, приглашая её вниз. Уронил для неё по дороге, даже не посмотрев, идёт ли она:

– Ники. Меня нет.

Она приняла это, как нечто само собой разумеющееся. Раз он сказал ей так, спускаясь в свою яму, откуда слышались попискивающие сигналы вызовов, значит отвлекать его нельзя. Она это уже уяснила. Смотрела на него: как становится всё холоднее и отстранённее его лицо, словно он готовился к чему-то. Джеф погружался в "яму", как в непрозрачную воду. И в самом деле, только спустился:

– Джеф, подмени меня, – попросил Стив.

– Есть, – бросил Джеф, подходя к нему.

Постоял рядом, переводя картинку с монитора Стива в свои мозги. Тут нужно быть предельно внимательным: у Стива общий вид, а не просто сегмент зоны с данными метеоцентра и плюс всевозможные справки. Потом сообщил:

– Готов.

Значит, "окно" действительно закончилось, поняла Николь. Увидев, что Джеф прошёл к Стиву, она спокойно сложила поднос и посуду в мусорную корзину. Потом тихо прошла к его пульту, устроилась позади Дика. Всё равно, Джеф сюда вернётся. И осталась так сидеть, провожая его глазами, когда он вставал, чтобы присмотреться к чьему-то экрану поближе.

С места Стива видно всю группу диспетчеров, склонившихся над мониторами. Он проверил картинку, бегло окинул взглядом ребят. Пока всё было в порядке. Он уселся в Стивовском многострадальном кресле – под ним оно даже не скрипнуло, хотя уж Джефа-то легковесником назвать было трудно.

Прислушался к себе: когда оглядывал мониторы, что-то его встревожило. Попытался вспомнить, где царапнуло тонкое ощущение несоответствия. И сразу вернулся сознанием к экрану Адама, что-то там у него не то.

– Адам, что у тебя за цель?

– Не отзывается, – сказал Адам.

Устал он, что ли?

– Отдай тридцать девятый Алексу, – посоветовал Джеф.

Послушал отстранённо, как они обменялись репликами. Стив вернулся через десять минут – явно он даже не разговаривал с Норой. Наверное, просто помахал рукой издали. После полуночи осталось меньше местных рейсов, начали прибавляться проходящие. Невидимые, они походили на подмигивающие звездочки в своих ярких отпечатках на экранах диспетчеров.

Николь откинулась на спинку кресла, поудобнее устраиваясь позади Джефа. Сейчас он уже не производил на неё впечатления жёсткого и отстраненного человека, который промелькнул в нём, когда она наблюдала за посадкой сто четвертого борта. Джеф стал настолько близок теперь, насколько был далёк и недоступен раньше. В ней укрепилась уверенность, что Джеф не бросит её. Пусть он занят сейчас – потом, когда его работа закончится, он будет принадлежать ей. Он всё время говорил, говорил, то в микрофон, то по телефону, связывался то со службами аэропорта, то с диспетчерами на втором этаже. Кого-то о чём-то упрашивал, кому-то приказывал, всё время кого-нибудь успокаивал, что-то советовал или требовал докладов, постоянно что-то рассчитывал: время, курсы, корректировки. Она слышала только перечисление малопонятных сокращений и цифр: разговоры, состоящие из коротких фраз или отдельных слов, такие, что уловить их суть было для неё невозможно.

Вскоре она вообще потеряла нить его диалогов, голос Джефа доносился до неё словно издалека. Она испытывала безмерное спокойствие. Не задумываясь ещё о своём отношении к Джефу, Николь могла лишь абсолютно точно утверждать одно: если её вырвать сейчас из этого безвременья, лишить присутствия Джефа, его голоса, запаха его лосьона: она просто умрёт. Потом ей показалось, что Джеф совсем близко, что он обнимает её, берет её на руки, целует. Стало совсем Хорошо и Николь улыбнулась ему.

– Джеф, – окликнул Стив.– Ты погляди. Твоя девчонка заснула.

Вот это некстати. Джеф оглянулся: Николь действительно спала, неудобно скорчившись в свободном кресле и поджав под себя ноги. Не свалилась бы, бедняга. Он взглянул на монитор. И вовремя: начиналось сближение двух бортов. Замигала на экране жёлтая полоска предупреждения. Пришлось на некоторое время отвлечься от Николь. Он задал новый курс одному, скорректировал эшелон другого и, подняв голову, поискал глазами Дика. А, забыл. Он заменяет Александра. Джеф с легкой, почти неуловимой досадой вздохнул.

– Стив. Присмотри тут у меня, я отнесу её на диван, – сказал он, не отводя глаз от экрана.

Стив встал, потратив несколько секунд на картинку. Джеф снял микрофон и наушники, чувствуя смущенье: сегодня он настоящая обуза для Стива. Лучше бы подобное не повторялось. Он осторожно взял Николь на руки, она показалась ему легкой как пёрышко, и перенёс её в комнату отдыха, уложил. Она сразу вытянулась, блаженно потягиваясь и вздохнула, не просыпаясь. Джеф миг смотрел, как она чуть улыбнулась сквозь сон, потом шагнул к шкафу, вынул плед и накрыл её. Вообще-то здесь тепло, но вдруг она замерзнет во сне?

Тихонько, боясь её разбудить, расшнуровал и стянул с неё кроссовки. Николь потерла ногу о ногу, этот уютный жест неожиданно бросил Джефа в жар, так, что пульс застучал в висках. Он замер, замедляя дыхание.

Чего ему не хватает в жизни? Вот такого света? Есть у людей богатство, а они его не видят! Иначе не было бы её здесь. Вот так. Он думал – по полочкам давно себя разложил, а – пожалуйста. Опять откопалась… что? Как трудно со словами… А! Зависть, наверное.

Джеф несколько секунд постоял, успокаиваясь. Потом сходил за своей курткой, висящей на спинке кресла, свернул её и, встав на одно колено, приподнял голову Николь и подсунул куртку ей вместо подушки. Ее светлые волосы рассыпались по подлокотнику дивана, нежно щекоча его руку, под закрытыми глазами залегли прозрачные тени. Так близко было её лицо, столько доверчивости в сомкнутых ресницах, что Джеф, всем существом ощущая непередаваемую интимность момента, не удержался. Склонился и осторожно прикоснулся губами к мягким завиткам волос на виске. Николь снова вздохнула. Джеф пошарил сотовый телефон в кармане её куртки. Пальцы наткнулись на что-то, он вытянул все содержимое: пара конфетных бумажек, ластик с кривовато отхваченным чем-то острым углом, кусок дорогого карандаша, тщательно заточенный. И телефон. Надо позвонить её родителям: если у них возникнет желание прояснять для себя, чем занята их дочь, у него может не оказаться времени на приличный ответ. Он усмехнулся, вспомнив собственный злобный тон во время звонка Николь.

С сожалением выпрямившись, торопливо вернулся к пульту, ещё издали приглядываясь к своему экрану. Теперь время полетело незаметнее и потому быстрее. Джеф, чтобы сразу закрыть один свой канал данных, подключился к сети, нажав на повтор последнего звонка.

– Коган, – кратко сказал он, услышав знакомый мужской голос. – У меня мало времени. Николь заснула. Когда закончится моё дежурство, я сообщу, что мы выезжаем, – и добавил, услышав ответное "спасибо". – Всё в порядке.

Ветер постепенно стихал, передвигая тучи на юг. Когда проглянуло небо, посверкивая блёстками звезд, стало ясно: ожидавшейся грозы не будет. Теперь до утра никаких местных рейсов: ночь вошла в свои права. Остались только проходящие самолёты, плывущие над "башней" в темной высоте, видимые лишь на экране локатора. Время отдыха диспетчеров ближней зоны. Некого направлять на посадку, некого выводить на взлет: ночь.

Для "ямы" самое трудное время дежурства. Биологические часы диктуют организму: пора спать, голова тяжелеет, а рейсы остались самые ответственные. Казалось, в этой тишине остановилось и время, но Джефу трудно было попасться на эту удочку заторможенного мозга. Постоянный контроль заставлял каждое мгновение бросать взгляд на часы в углу экрана. Секунды плыли с его ответами и голосами пилотов, сливаясь, нанизывали на прошлое минуту за минутой, слагая в ночь. Выдерживать пресловутые два часа до перерыва становилось всё тяжелее и тяжелее.

– Эй, Джеф, детка! Мы принесли твоё молоко! Смотри, не задень,– рявкнули над ухом.

Джеф поморщился. Кто ещё так может, кроме Харта? Наушники насквозь пробивает, как пожарная сирена. Поднял голову. Так и есть Хартли громогласно скалился, пока Клод пристраивал стаканчик на обычное место. Джеф в который раз удивился: как он угадывает, куда его поставить, до миллиметра. Клод уже стоял за плечом, внимательно изучая позиции сигналов на экране. Хартли, проходя, взглянул на монитор Адама: там маячил один светящийся зайчик. Бросил, раздеваясь на ходу:

– Сдавай вахту, толстый Баррель. Я пойду сброшу груз.

У них в "яме" диспетчеры часто оставляли свою одежду в комнате отдыха. Здесь не было шкафчиков, как в раздевалке, зато присутствовала домашняя вешалка. Хартли, как истинный любитель уюта, эту вешалку просто обожал. Он мимо пройти не мог, чтобы не воспользоваться её услугами. У него всегда всё в порядке, что даже странно при его ухарстве. Джефа постоянно впечатляла эта собранная точность, не зависящая у Харта от настроения совершенно: лучшее проявление педантизма. Куртку – всегда в шкаф, в домашних туфлях по саду не ходим и никаких поблажек во время болезни, вроде отвертеться от пары витаминных инъекций.

– Харт. Не шуми там, – сказал вслед ему Стив, не глядя.

– Это что-то новенькое, – плавно развернулся, прищуриваясь, Хартли. Повторил "Не шуми?". Открыл дверь в комнату отдыха и сразу закрыл. – Ого! Это кто?

– Невеста Джефа, – посмеиваясь, ответил Стив.

– Да-а? – Изумился Харт, возвращаясь к Стиву. – Что, командир женится? Когда?

– А что? – Совсем развеселился старший группы.

Хартли встал рядом с ним, посматривая, как группа Стива постепенно передаёт своё дежурство.

– Да странно. Неожиданнокак-то, – серьёзно сказал он немного погодя, когда картинка радара уложилась в его мозгу. – Надо бы ему на дом скинуться, что ли. – Он помолчал, проверяя себя и добавил озабоченно:

– А что ж это он нас на свадьбу не зовёт? – Вся группа прыснула.

– А он ещё не знает, – в тон ему объяснил по-секрету Стив.

– Готов, – ясно сказал Клод рядом с Джефом и уселся на стул, оставленный Николь.

– Что за веселье? – Спросил Джеф, снимая наушники и встречая весёлые взгляды.

– Отдай гарнитуру, – посоветовал Харт. – Клод вон молока тебе принес. В подарок. На свадьбу.

– Но-но. Что ещё за шутки? – Удивился Джеф. Опять что-то брякнули, пока он сдавал дежурство. Джеф неспешно оглядел их. Усмехаются. Оттолкнулся от стола, захватив стаканчик. Ну, дети совсем. Прокатился три шага, сделал большой глоток. В голове позванивало. Головная боль, забытая в напряжении дежурства, вернулась снова. Интересно, что их так забавляет? В самом деле, его обсмеивают, что ли?

– Какие тут шутки! – Поднял брови Хартли. – Дама спит на нашем диване: значит, отныне родня. Теперь ей уже не уйти. Готов.

А, вот в чём дело. Джеф качнул головой. Оглядел сначала Харта, уже занятого принятой ситуацией, потом Стива, пытающегося на ходу размять шею.

– Она же в тебя влюбилась. – Хлопнул его по плечу Стив, проходя мимо. – Иначе бы не пришла. Или пришла бы не одна, а с родителями.

Это было разумное предположение. Джеф проследил глазами, как Стив взглянул на Хартли в поисках подтверждения своей правоты. И тот согласно покивал, не отрываясь от экрана. Джеф задумчиво взирал на них, ероша себе волосы. Потянулся к пульту: не забыть бы телефон Николь. Сунул его в карман. Снова взглянул на ухмыляющиеся физиономии.

– Что-то вы сегодня совсем улетели, – наконец пожал он плечами, не найдясь, что бы им ответить. Пусть подшучивают – расслабятся перед дежурством.

Он отодвинул к стене стул и пошёл в комнату отдыха. Николь пора было будить. Надо ещё позвонить её родителям, что бы были в курсе. Да и есть хочется. Но шутки застряли в голове. Вот Харт, прохвост, вечно клеит ярлыки. Брякнул тоже: родня. И Стив туда же – влюбилась! Совсем охирели, звери.

Она спала так уютно на этом диване, что Джеф невольно замер. Будить её стало жаль. Он присел рядом, рассматривая её. Спящая, она казалась старше. Нахмуренные светлые брови, тени на щеках от ресниц. Тёмные кружочки под глазами неуловимо свидетельствовали о беспокойстве. Словно Николь не могла расслабиться во сне. Это было знакомо по самому себе. Джеф потрогал пальцем чуть вздернутый кончик носа. Спит. Встал, прошёлся по комнате, потягиваясь и зевая. Снова склонился над Николь. Что же тебе не нравится в твоём доме, Ники, если ты с удовольствием бежишь оттуда?

Николь проснулась от того, что почувствовала, как тёплая твёрдая ладонь медленно гладит её щеку. Было приятно и немного щекотно. Она вздохнула. Рука замерла. Николь открыла глаза и близко увидела лицо Джефа. Он стоял, наклонившись над ней и рассматривал её.

– Доброе утро! – Улыбаясь одними глазами, с мягкой насмешкой сказал он и убрал руку. Николь стало жалко. Захотелось поймать его ладонь.

– Доброе утро! – Ответила она смущённо. – Извини, я заснула.

– Это было вполне разумно – вообще-то, сейчас ночь. У меня кончилось дежурство. Пошли завтракать или сразу поедем?

Николь села на диване, поджав ноги. Джеф ещё немного нагнулся, достал из-под дивана кроссовки. Интересно, это он её разул, да?

– Когда говорил с твоим отцом, обещал тебя проводить. Сказал – сообщу перед выходом.

– Ты уже позвонил?

– Нет ещё. Сначала хотелось бы перекусить.

– Как Стив? – Спросила она, собираясь.

Джеф, забирая свою куртку с дивана, удивленно окинул её взглядом. Её беспокоит самочувствие незнакомого человека, пережившего на её глазах стресс?

– Нормально Стив, – пожал плечами он. – С ним всё в порядке, с самолётом и людьми – тоже.

– А куда мы пойдём? – Снова спросила она, натягивая кроссовки и чувствуя странную гордость от того, что он преподносит ей это словно равной. Это их неуловимо объединяло.

– В своё время я обошёл тут все ресторанчики. Есть пара неплохих. Есть кафе, где готовят чудесный кофе, но кофе я ночью не пью. А ты как?

– Лучше чай или сок.

– Пусть будет так, хотя лучше просто воду, если ты не любишь молоко. Так куда пойдем?

– Туда, где тебе нравится.

– Мне всё равно, – сообщил Джеф.

Тяжесть дежурства ещё не отступила, вынуждая его себя контролировать. Он точно знал: так будет до тех пор, пока он в "башне". А потом навалится усталость.

– Но есть же между ними какая-то разница? – удивилась Николь.

– Разница в посетителях, – пояснил Джеф. – Одни заведения для всех, одно несколько претенциозное, одно для персонала. Там только свои.

– Пойдем туда, – мгновенно решила Николь, протягивая руку за ветровкой,– а молоко я люблю, только горячее.

Джеф сложил плед, сунул его в шкаф, пока она одевалась. Оглядел её. Николь застегивала молнию.

– Готова? Тогда пошли.

2

Хартли им помахал, Джон склонился над монитором, ни на кого не глядя и что-то тихо говоря в микрофон. Рядом с ним притулился Малыш: его оставшиеся четыре месяца стажировки таяли, по его мнению, слишком быстро. Диспетчер тем лучше, чем больше его опыт. Гарри интуитивно нашёл самый простой способ наращивания опыта: растягивал свою смену как только мог. Дежурство заставляет выкладываться до последней степени. Являться во время чужой смены, до начала своего дежурства, ему никто бы не позволил, чтобы его усталость не помешала работе, но оставаться после окончания смены не возбранялось, если будешь сидеть тихо и не отвлекать диспетчера, возле которого являешься наблюдателем. Сейчас Гарри смотрел на передачу смены, словно видел это впервые.

Стив за Хартом с блаженным видом попивал кофе, положив ноги на другой стул – отдых после напряжения. У него, наверное, просто всё дрожит, а ноги банально не идут. Джеф знал такие дежурства: после них сначала ощущаешь только опустошение: настолько натянуты были нервы в течение нескольких часов.

Сейчас он отсидит законные пятнадцать-двадцать минут, потом сомнет стаканчик и сломя голову ринется домой. Нора давно уже дома – если бы она задержалась, она бы зашла за ним.

У Стива, кажется, голова пухла больше всех. Обязанности старшего по группе заставляли его использовать все свои ресурсы. Стив просто потрясающий индивид – искренне считал Джеф.Пить столько пива, пусть безалкогольного, и работать на износ так, как он, мог, действительно, человек с исключительными данными.

– Пока, – сказал Стив. Его голос легко достиг их в негромком гуле переговоров "башни", – Приходите ещё, Ники, с вами дежурство веселее.

Николь заулыбалась.

– Сиди-сиди, – махнул рукой Джеф.

Вот шутник, отлично знает – в "башне" сидеть нельзя, только экстремальная ситуация даёт такое право. Ещё и сам, небось, отчитает потом Джефово самоуправство. Подгонит какую-нибудь основу, базис, припомнит пару неприятных несчастных случаев в назидание. А может и нет: прекрасно Стив понимает, как чувствовал себя сегодня Джеф.

В кафе было пусто и тихо. Ночь всегда приносила в аэропорт ожидание утра. Джеф провёл Николь между столиками, отодвинул стул и махнул рукой выглянувшей официантке.

– Ты сегодня рано, Джеф. – Отметила она, подходя.– Вижу, у тебя гости? Тебе как обычно?

– Как обычно, – улыбаясь, отозвался Джеф. – И ещё принеси, пожалуйста, знаменитый десерт. Есть?

– Нет. Но для вас сейчас сделаю. Наслаждайтесь, – Николь наблюдала за ней насторожённо, не отвечая на её улыбки, и спросила, провожая её глазами:

– Ты её давно знаешь?

– Давно. И меня тут все давно знают. Когда каждый день здесь обедаешь в течение нескольких лет, поневоле примелькаешься.

– Она меня так оглядела, словно я привидение.

Джеф засмеялся.

– Она ни разу не видела, чтоб я пришёл с кем-то, кроме наших "башенных воротил". Ей было любопытно. Она работает тут уже восемь лет и умеет поднять настроение. Её зовут Сильвия, у неё есть сын и два мужа. Один бывший, другой настоящий, но живёт она одна, с сыном.

Ему было странно легко с Николь, словно он знал её всю жизнь. Его не беспокоило, что она может не так его понять, не тревожило, что она думает о нём: он просто наслаждался её обществом, сам этого не осознавая. Было легко рассказывать ей о себе или о том, что его окружало, словно это – само собой разумеющееся дело.

Он видел понимание в её глазах, заинтересованность, одобрение.

– Забавно, – тонко заметила Николь.

– Ещё бы, – усмехнулся Джеф, двинув левой бровью. – Жизнь вообще забавная. Скажи лучше, как тебе понравился "Нотр-Дам"? Я помню, ты говорила, что смотрела.

– Говорила, – заулыбалась Николь. – Когда ты развлекал меня, чтоб мне не было страшно, – он кивнул и она засмеялась.

– Я стала фанаткой. Но Эсмеральда такая дура!

– Это почему?

– Ныла: "Феб, Феб", а ему было плевать на неё, он думал о себе. А Флер-де-Лиз всё это наблюдала и огорчалась.

– Что огорчалась-то?

– Как Феб к Эсмеральде относится. Она же его любила и ей не нравилось, что он плохо к Эсмеральде относится. Она вообще там самая нормальная была.

– А где это видно? Кажется, Флер-де-Лиз Эсмеральдой была не очень-то и довольна.

– Ты книгу-то читал? – Засмеялась Николь.

– Читал. Давно. Лет двадцать тому.

– Так перечитай, за чем дело стало?

– Перечитаю, если хочешь. Но постановка больше нравится. Знаешь, мне кажется, при распределении ролей самый страшный вопрос, которым задавались актёры, был такой: кому дадут исполнять роль Джали?

Николь захохотала, откинувшись на спинку стула.

– Да, вижу – ты читал. Это твоя самая любимая героиня? Представляю твоё огорчение: в постановке-то Джали нет! Хотя там и очаровательной Пакетты тоже нет, – Джефу тоже стало смешно. А язвительности Ники не занимать. – И вообще этот роман странный у Гюго. Мне кажется, такое случиться не могло. Ну, просто иначе священники на жизнь смотрят.

– Почему ты так думаешь?

– Не верю, что человек, у которого есть любовь Бога, возьмёт променяет её на любовь человека.

Джеф хмыкнул, удивлённо взглянув на неё.

– Как тогда священники уходят в мир, женятся? Разве не могут существовать эти две любви параллельно?

– В мирской жизни – могут. Думаю, уходят те, кто неправильно определил своё призвание.Знаешь, что происходит со священником, который отказывается от сана? Он фактически не перестает быть священником – ведь он рукоположен! Это же Таинство, его нельзя взять и снять! Это точно так же, как человека крещеного раскрестить обратно или вылезти из собственной кожи и попробовать жить без неё.

Джеф засмеялся.

– Да, смешно, правда,– согласилась Николь. – Священник иногда начинает жить в миру. Он не имеет права венчаться: ведь он уже выбрал своё призвание, его нельзя изменить.

– Не понял, что есть призвание?

– Путь. Дорога в жизни. Их существует только два. Священство и брак. Или ты становишься священником, обручником Марии, ну, или Невестой Христовой, если хочешь, или ты женишься и живёшь, как и все миряне, воспитывая своих детей.

– Ну, или невестой Христовой мне, видимо, уже не стать, – вздохнул с тоской Джеф.

– Надо сказать, это радует,– отметила, кивая, Николь и они засмеялись.

Сильвия принесла паровые котлеты, щедро обрамлённые несколькими горками разноцветных салатов.

– Это у тебя то, что обычно? – изумилась Николь. – Ты поклонник итальянской кухни?

– Я не поклонник итальянской кухни. Просто это лучшее, что тут есть в этот момент. Ну, давай, ешь, – он вооружился ножом и вилкой. – Обычно я так и заказываю. Приносят всегда разное. Интересно.

– А я выросла на итальянской кухне: у меня бабушка итальянка. Сколько себя помню, она всегда была маленькой и необъятной. Зато она знает очень много разных историй.

Николь поставила локти на стол, опустив лоб на сцепленные пальцы, замерла так на несколько мгновений. Джеф хотел было спросить, что с ней, но она подняла голову и улыбнулась. Он смотрел, как она непринужденно берёт нож и вилку и задумчиво гоняет котлету по краю тарелки, ловко обходя салаты. Ничего не рассыпала, надо же.

– Тебе просто повезло, – признался он, словно отвечая на свои мысли. – А моя бабушка была из России и часто делала пельмени. Тесто с мясом и сметаной: жутко тяжёлая еда. И всё запить молоком, потому я вырос такой здоровенный. Равиоли гораздо лучше.

И они снова засмеялись вместе.

Джеф всё подталкивал Николь, чтобы она поела, невзирая на поздний час. Жевать одному было неинтересно.

– Ну что ты так обо мне заботишься? – состроив рожицу, поинтересовалась она.

– Я тебя люблю и беспокоюсь о тебе, – шутливо объяснил Джеф и неожиданно почувствовал, как краснеет. – А вдруг ты останешься голодной и у тебя будет болеть живот?

Тут он с досадой вспомнил, что оставил свою лошадиную еду в шкафчике. Вот чёрт, термос потом никакая машина не отмоет. Но возвращаться не хотелось.

Увидев, что Николь наблюдает за ним, закончил:

– А мне нужно доставить тебя родителям в полном порядке.

– Ничего у меня не будет болеть! – Сразу словно закрылась она.

Джеф медленно вздохнул, гася недовольство собой. Николь, демонстративно надувшись, размышляла, почему у него так изменилось выражение глаз. Она принялась за еду, решив угодить Джефу и вдруг обнаружила, что проголодалась.

– Откуда ты знаешь о призвании и священниках? – немного погодя спросил он, глядя, как она в цивилизованной спешке расправляется с котлетой, размером с его ладонь.

– У меня было вполне достаточно времени для общения с ними. Всегда, – объяснила Николь, – я католичка.

– А я вообще некрещёный, – сообщил он.

– О, это ужасно, – огорошила его Николь и выпрямившись, промокнула губы. Посмотрела на него. – А ты не хотел бы окреститься?

– А что, сильно надо? – поинтересовался он, подняв кончик левой брови.

– Ну, – она помолчала, так же глядя на него. – Я теперь спокойно спать не буду.

– Почему? – удивился Джеф, невольно улыбаясь подобной категоричности.

– Ты же язычник. Я теперь тебя обязана, как истинная христианка, доставить к Богу, иначе я не выполню свой христианский долг, и моя душа будет стонать о том, что я не сделала два первых дела милосердия, – заявила она.

Джеф расхохотался, не в силах сдержаться. Она была такая деловитая, что без смеха смотреть на неё было невозможно. Николь снова надула губы, но глаза у неё были весёлые.

– Не обижайся, – все ещё смеясь, на всякий случай извинился Джеф, – ты это с такой патетикой в голосе сказала! Ну, прости, Ники! Я вовсе не хотел осмеивать твою веру!

– Вот ещё, – насмешливо разрешила Николь, снова принимаясь за котлету,– осмеивай пожалуйста. Тогда я стану мученицей за веру и мне будет уготовано тёплое место в раю.

– Что!? – Изумился Джеф, падая с хохотом на стол, рядом с тарелкой.

Сильвия с любопытством поглядывала на них из-за стойки, но Джеф не замечал этого.

– А что, – с каменным лицом добавила Николь. И, положив вилку, назидательно потрясла указательным пальцем: – Своё место там зарабатывать надо с детства.

– Боже! – Выдавил Джеф, валяясь.

– Ну вот, – удовлетворённо покивала Николь. – Видишь, как я сразу тебя просветила. Ты чуть не плюхнулся в салат. Прямо радостно – второе дело милосердия для души я все-таки совершила: научила непросвещённого.

– А если серьёзно? – Спросил Джеф, разглядывая её неожиданную твёрдость.

– А чем тебе это несерьёзно? – Поинтересовалась она и в её глазах снова мелькнула насмешка. Улыбнулась: – Ладно, если серьёзно – могу сказать точно одно: я хотела бы, выходя замуж, обвенчаться в церкви, хотела бы, чтобы мой муж был католик, потому, что тогда мы имели бы сходные взгляды на жизнь. Вера – это, в первую, очередь мировоззрение. И меня устраивает то мировоззрение, которое прививает католическая церковь. Ну, подходит для серьёзного?

– Вполне, – согласился Джеф выпрямляясь и задумчиво глядя на неё.

Улыбка у Николь была такой мягкой, словно она боялась его обидеть.

– Что ты так смотришь?

Ему не приходилось сталкиваться с верующими. Бабушка, как все выходцы из России, иногда пугала его в детстве страшным бородатым дядькой, голова которого была обрисована светлой линией. И, став чуть старше, он старался увильнуть от этих её сказок, хотя с удовольствием слушал всякие другие сказки о духах, камнях и разной нечисти. В русских сказках после великого царя было очень много презрительного по отношению к вере. Всякие смешные толстые попы, ленивые монахи, монастыри, живущие за чужой счёт и куча солдат, которые без опасения накручивают хвосты чертям. В детстве всё это было интересно, а потом стало скучно. Саму суть веры бабушки он уже не помнил, возможно, она этого ему и не излагала. Все его друзья о вере в Бога с ним не говорили, отец был истинным атеистом и мама, похоже, принадлежала к породе свободомыслящих людей, если можно так сказать. Она, видимо, была слишком критична и слишком отстранена от людей, чтобы проповедовать свои взгляды. Может, она и верила в Бога, но Джеф не мог с уверенностью утверждать это.

Ему самому верующие представлялись, по меньшей мере, странными. Его смутило заявление Николь: она странной ничуть не казалась. Напротив, привлекала своей необычностью. Сидит теперь, наблюдает за ним, явно ожидая его ответа.

– Размышляю, о каких делах милосердия ты говорила, – объяснил он, чтобы не молчать.

– Они разные. Есть для тела и для души. Тебя какие именно интересуют? – Снова поразила она его.

– Для тела, конечно.

– Накормить голодного. Это сегодня сделал ты для меня. Напоить жаждущего, одеть нагого, принять странника в свой дом, навестить больного, посетить заключенного, похоронить умершего.

Да-а, куда ещё серьёзнее? Смеяться расхотелось.

– Ты не в первый раз меня удивляешь. До знакомства с тобой я был уверен, что мне в жизни удивляться больше нечему, – он помедлив, добавил: – я ошибался.

Они в молчании доели десерт, улыбаясь друг другу.

– Поедем? – Осторожно поинтересовался Джеф, тут же вспомнил: обещал позвонить. Нажал на повтор ещё в кармане. Сказывается привычка соединять воедино совместимые мелкие действия. Поднёс трубку к уху и, услышав знакомое "да", сказал:

– Коган. Выезжаем.

Предложил жестом Николь поговорить с родителями. Она, хоть и с улыбкой, но поморщилась и лишь покачала головой. И он отключился, услышав ответное: "хорошо". Вернул телефон Николь.

Аэропорт жил своей жизнью. Спешили люди по сверкающим переходам, сигналили носильщики – здесь во всём ещё ярко присутствовала дневная деятельность, но уже слегка приглушённая. Чувствовалось присутствие ночи: людей было немного, рейсы, пока Джеф вел Николь к служебному выходу, не объявлялись.

Они вместе вышли в эту ночь. Огни фонарей и рекламы, заливали всё вокруг светом, рассеивая тьму. С праздничной беспечностью отражались в тёмном асфальте. Площадь запрудил транспорт. Со стороны взлётного поля негромко доносился высокий гул. Прозрачная тишина, не нарушаемая им, стояла над полем: началось предутреннее затишье. Видимо, это связано с физиологией человека. Кто бы ты ни был – старый или молодой, американец или китаец, в три часа ночи тебе хочется спать.

Джеф окликнул приостановившуюся было Николь и повёл её к стоянке. Сказал негромко:

– Наконец ветер сменился. Повезло Харту, будет спокойное дежурство.

Он вынул из кармана карточку, вставил в прорезь замка на стоянке. Щелкнула, открываясь, калитка и они прошли внутрь. Засветилось окошко в дежурке. Пискнула, отзываясь на радиосигнал, охранная система. Джеф открыл дверцу для Николь. Она села и он наклонился к ней, что бы пристегнуть ремень. В машине было холодно. Опершись рукой о край её сиденья, он нажал на вентилятор с подогревом. Спросил, приглядываясь к её глазам, кажущимся почти чёрными в неверном свете фонарей:

– Не мёрзнешь? – Николь покачала головой.

Он поправил край её ветровки, закрывая дверь, поймав себя на неодолимом желании потрогать если не Николь, то хоть часть её одежды. Она казалась ему нематериальной. Это было существо не из этого мира, это точно. Нет, может, она ему и впрямь снится? "И всем разом в "башне", что ли?" – снова поинтересовался он сам у себя. Обошёл машину, сел, запустил двигатель. Да что с ним сегодня такое? Застревание на каждой мелочи – куда это годится? Джефу пришло в голову, что он неосознанно старается не торопиться, чтобы подольше находиться с Николь. Оп-ля! Кажется, так и есть. Родители Николь и его и её съедят, это точно. Привычка замедлять самого себя сыграла с ним сегодня интересную шутку. Джеф махнул рукой выглянувшей из окна дежурки голове, трогая "бьюик". Голова кивнула и их пропустили, открыв ворота. Взглянул на Николь, смущённый своими мыслями:

– Тебе удобно? – Она ответила не сразу, не сводя с него сияющих глаз."Вполне". – Джеф торопливо пристегнулся на ходу. – Отлично. Так куда едем?

Николь назвала адрес. Ого! Далеко. Через весь город. Часа полтора, не меньше на этой машине.

– Ну, к пяти доедем, – он усмехнулся. – Хочешь спать?

Николь покачала головой.

Он привычно опустил правую руку на колено, без напряжения придерживая руль снизу левой рукой, вырулил на трассу. Привычно нажал кнопочку плеера – полились негромкие звуки "Эквинакса", спросил, покоившись на Николь:

– Тебе как Жан-Мишель, ничего? Не раздражает? А можно что другое поставить, там есть. Покопайся в дисках, если хочешь.

Николь снова отрицательно качнула головой. Джеф увидел, как её губы сложились в неслышное "нет". Убавил немного звук, чувствуя, как тяжело и мягко усталость обнимает его.

– Тебя не смутит, если я буду молчать? – Поинтересовался он.– После дежурства я иногда как выжатый лимон. Пожалуй, из меня сейчас плохой собеседник, – он коротко взглянул на неё, угадывая в глазах вопрос. Улыбнулся. – Но на вопросы отвечу.

– Почему ты так держишь руль? – Тут же спросила Николь.

– Сломал однажды руку, ездил с гипсом. Осталась привычка.

Довольно долго они молчали. Джеф гнал машину сквозь ночь, потихоньку ощущая, как голова плавно наливается туманом. Наверное, сказывается возраст. Бессонная ночь заставляет расслабиться, заливая тело вялостью. Сейчас самое время завалиться и уютно дрыхнуть, где-нибудь. Он так бы и сделал, припарковавшись к обочине минут на двадцать, если бы не Николь. Иногда он поглядывал на неё. Она сидела, сцепив руки на коленях, напряжённая, занятая своими мыслями и её пальцы чуть подрагивали, словно она спорила сама с собой или спешила. Кажется, она не замечала, что он смотрит на неё. И это было почему-то досадно.

Николь провожала взглядом тёмные дома; разноцветные рекламные огоньки отбрасывали скачущие пятна света на её руки, а лицо едва угадывалось в тени. Тишина висела в кабине, не нарушаемая темой электронного дождя. Вдруг она начала говорить, еле слышно, так что Джеф сначала даже не понял, что она обращается к нему:

– Меня летом родители отправили в лагерь. Я ехать не хотела, но папа настоял. У них друзья есть – они давно знают друг друга, ещё со школы, и теперь мы семьями дружим. Дружная семья давно-давно проверенных людей, – что-то в её голосе звучало настолько неестественно и Джеф повнимательнее взглянул на неё. – Там мальчик есть. Тоже достойный доверия и положительный со всех сторон, Райан. Мы с ним ровесники. Он не то, что я: со мной одни проблемы. Отправили нас вместе, чтобы он присматривал за мной. А у него там, в лагере, два приятеля оказалось, они вместе поймали меня, утащили в парк, напали и… Джеф от неожиданности нажал на тормоз, так что Николь едва не стукнулась лбом о ветровое стекло и не закончила. Они посмотрели друг на друга.

Николь опустила голову.

– Было очень больно от обиды, немыслимо. И страшно. Я так орала, что сбежался весь лагерь, мальчишки обвинили меня в нарушении режима, обозвали психопаткой, – она судорожно перевела дыхание и совсем тихо продолжала. – Никто и не понял, что они хотели со мной сделать. Все решили, что я просто истеричная девчонка, а они неудачно пошутили. Никто мне не поверил. А когда я вернулась домой и мама отвела меня к своему врачу, кажется, засомневалась и она. Врач сказал ей: "всё в порядке, никаких разрывов". Мама вежливо сообщила мне: "ничего не понимаю!" И в полицию не пошла. Разве это не обозначает, что и она не верит? Папа – так просто отмахнулся. Райан сказал отцу: "Ты считаешь – я стал бы портить свою карьеру? Ты что, не знаешь Ники?Она всегда орет." Я сама это слышала, когда они приходили к нам. Кроме того, его отец – тоже врач. В общем, родители и раньше знали, что я не подарок, а теперь они убеждены, что я не зря сменила три школы. Вся эта история мне здорово повредила.

Джеф молча слушал её, не сводя глаз с её лица и наливаясь тяжёлым, холодным гневом. Этот тихий, монотонно звучащий голос прокатывался по всему его телу, причиняя ему боль осознанием жгучего бессилия. Бедная девчонка! Нет никакой возможности защитить свои права, даже имея целую кучу денег, если твои родители на стороне врага. Как же горько тебе жилось этим летом, Ники!.. А он-то, дурак! Вот идиот! Со своими глупыми сомнениями: как я ей позвоню, это же неудобно! Может, с ней бы этого не случилось, если бы он ей позвонил ещё тогда в июне, когда очень хотелось позвонить и казалось, что нужно.

Но Джеф тут же одёрнул себя: бессмысленно переживать из-за того, что могло бы быть. Все варианты будущего имеет смысл просматривать до события, а не после. И нечего входить из-за прошлого в разнос, позволяя себе дрожь и спазмы. То, что случилось – не исправить. Происшествия уходят в прошлое и начинаешь учиться жить с этим. Придётся научиться и ей. И он неожиданно подумал: "и мне".

Несколько секунд Николь молчала, затем робко взглянула на него. Сзади уже доносились сигналы машин.

– Я ведь доверяла Райану, мы с детства друг друга знали, он даже нравился мне, – растерянно сказала она. – Никогда ничего подобного от него не ожидала… Нет: ожидала… Но не так…

Джеф молча обнял её, рывком прижав к себе и чувствуя шеей прохладную влажность её щеки. Плачет! Тихо, не слышно. Тронул машину, с места, отгоняя к обочине: хорошо, что тут пригород, а не автострада. Несколько минут они посидели так, прижавшись друг к другу. Николь тихонько посапывала. Он поймал себя на том, что, ощущая её дыхание на своей шее, постепенно успокаивается. Хотелось спрятать её, отгородить от всего мира, чтобы больше никто не посмел причинить ей боли. Ему было странно осознать, что она нужна ему. Он отвык и от сознания своей необходимости, и от желания беспокоиться о ком-то. То, что ему хочется заботиться о Николь, помогать ей, защищать её даже удивило его. Полузабытое ощущение ответственности о близком человеке оказалось неожиданно острым.

Таким острым, что он непроизвольно опустил голову, сглотнув, и прижался губами к волосам. Очень хотелось, чтобы она перестала плакать. Джеф с грустью пригладил растрепавшиеся лёгкие пряди.

Сказал тихонько:

– Послушай, Ники, это очень большая травма. Душевная травма. Психологический удар. Такой удар не каждый…– он вовремя проглотил слово "мужик", – сумеет выдержать. Тебе самой тут не справиться. Чем больше времени будет проходить, тем больше ты будешь себя мучить. Если бы это тебя не беспокоило, ты бы мне об этом не стала рассказывать. Я очень благодарен тебе за доверие. Честно. Я всегда предпочитаю невкусную правду, пусть даже от неё потом совсем худо. Мне было так же больно, как и тебе. У меня случались ситуации, хоть и не похожие на твою, но тоже тяжёлые, когда моё доверие к людям беззастенчиво попрали. Но в этом случае тебе даже я помочь не могу. Такие раны души, нанесённые человеком, которому доверяешь, можно лечить, несмотря на всю их болезненность. И знаешь, для этого мало собственного опыта, нужно ещё образование. Тут нужен специалист.

Джеф немного наклонился, пытаясь заглянуть ей в глаза. Не получилось –её волосы скрывали лицо. Спросил осторожно:

– Ники! Когда это случилось? Не четвертого июля?

Вопрос отозвался в нём уколом воспоминания и он, сам того не подозревая, скривился, как от боли.

Надеясь, что она успокоилась, Джеф протянул руку, чтобы отодвинуть её волосы и по его запястью неожиданно ударили несколько горячих капель: из глаз Николь градом сыпались слёзы.

– Да, – всхлипнула она.

Это "да" плитой легло в его сердце. Он вновь отчётливо увидел, как всё его весёлое настроение, кое-как наконец-то выросшее в нём к разгару праздника, разметало в клочья острым переживанием. Он тогда думал о Николь. О том, как она, после аварийной посадки смотрела на него из-под укутавшего её пледа, опираясь на мать, сказала ему, вылезшему из "башни" чтобы познакомиться с ней: "это ты – Джеф?". Думал о её голосе, отчётливо зовущем: "Джеф! Джеф!". Этот зов снился ему по ночам. Вдруг всё словно потемнело, показалось даже, что он упал в серую мглу или началось затмение. Три туманные фигуры на фоне туманного леса маячили в его сознании и внутренности заливал страх, просто всепоглощающий страх. Ничего подобного он не ощущал. Ни тогда, когда, выпрыгнув из самолёта, обнаружил, что парашют не раскрывается и пришлось использовать запаску, ни когда пытался выйти из пике под звонкий аккомпанемент системы пожаротушения. Затем боль сдавила мозг и вернулось всё: свет, музыка, весёлые лица. Перед ним стоял Стив, протягивая сосиску на вилке, и говорил: "Э-эй, командир, спишь что ли?"

Сначала он решил – привиделось с перепоя. Что и говорить, спиртного он тогда принял достаточно. Потом подумал, так вот они какие, видения. А после – навалилась тоска, которую он не мог классифицировать.

Похоже, он услышал тогда Николь. Это её переживания бередили ему душу, её настроение тяжело плескалось в нём, оглушая.

Воспоминание отступило, до Джефа дошёл бессвязный шепот:

– … к психологу. А реабилитационные центры…– да ну, я так не хотела… при полиции, там всё спрашивают и мама… уступила, не повела меня, они ведь давно дружат… Это значило бы… надо признать…А как, если Райан?.. Как же я могу быть права, если нет разрывов… а просто истеричка. Никто и не верит, всё правильно! – она просто захлебывалась в рыданиях.

Джеф сильнее прижал её лицо к своей груди, чтобы она поскорее замолчала. Чтобы заглушить, не слышать этот плач. В нём всё дрожало внутри. Хотелось вскочить, сделать что-то резкое: заорать, поколотить по машине, побить кого-нибудь. Не Ники, конечно. Он медленно-медленно вдохнул-выдохнул, вытолкнув воздух сквозь сжатые зубы. Ну и денёк сегодня выдался, чёрт. Да что с ним такое?! Кажется, он перестал выносить ещё и женские слезы. Это уже что-то новенькое: такого раньше он за собой не замечал.

– Я знаю, что с тобой было, – непослушными губами шепнул он. С силой оторвал притихшую Николь от себя, посмотрел ей в глаза. – Слышишь, Ники? Я… я тебе верю!

И снова прижал её к себе. Ну, невозможно без стыда смотреть в эти залитые слезами глаза. Что это у нас за мир, в котором невинность беззащитна!? Он почувствовал тошноту от пришедшего осознания новизны её облика, которую он отметил, когда она пришла, как только её увидел сегодня.

Есть выражение – "глаза побитой собаки", пришло ему в голову. Вот теперь что прижилось в глубине глаз Николь.

– Как это – знаешь? – Приглушённо спросила она куртку.

От его куртки пахло незнакомо: сигаретный дым, лосьон, кожа, пыль, вода, что-то неуловимо приятное, словно какое-то сладкое блюдо. Этот смешанный запах олицетворял самого Джефа, был привлекательным и дурманящим. Таким ощутимым, почти материальным. Он притягивал её, обволакивал, успокаивая и словно убаюкивая, туманил голову.

– Я видел это, – ответил Джеф с облегчением, не задумываясь, поймет ли она его. Плакать перестала и то хорошо. – Решил тогда, что у меня галлюцинации от перепоя среди бела дня. Напугался даже. С тех пор вообще ничего спиртного не пил. – Он хмыкнул и помолчал.

Отпустил Николь и смотрел, как она заправляет прядь волос за ухо, каким-то неуловимо знакомым жестом, с лёгким раздражением вытирает глаза. Вот полезла в карман. Зачем? А, достает носовой платочек. Джеф взял его из её влажных холодных пальцев, тихо промокнул слёзы на щеках – пережитая им только что эмоциональная встряска требовала действия.

Добавил задумчиво:

– Я тебя чувствую. Что с тобой происходит, твоё настроение. Работаю по ту сторону твоей частоты.

– Почему? – Тихонько спросила Николь, глядя на него.

– Мне кажется, я с тобой связан как-то после той грозы. Словно ниточка тонкая протянулась от тебя ко мне. После этого изменилась вся моя жизнь: я был почти на дне, немного ещё оставалось. Падал совсем, – Николь безотрывно смотрела на него. Джеф объяснял спокойно и просто, глядя ей в глаза. – Смысла в жизни не видел. Меня только работа и держала. Обязательства, чувство долга. Если не надо было на дежурство – я мог не бриться, сидеть без душа, не есть: мне было всё равно. Ходил домой раз в три дня, привести себя в порядок перед работой. А так, даже ночевал на вокзале.

– Почему? – повторила Николь одними губами, разглядывая его грустные глаза, напряжённую морщинку на переносице, худые щеки, прямые линии бровей.

– Одно время мне было очень тяжело, несколько лет назад. Не мог примириться с колоссальной несправедливостью жизни. На какое-то время я совсем в людях разуверился, это потом, постепенно, осознание пришло – не все одинаковые и уж жизнь-то здесь не при чём, раз я сам творю свои поступки. Но цель свою я потерял. Так, крутился по жизни в ожидании. Одна ответственность и осталась. Ты меня удивила. Заставила задуматься: просто дала понять, что даже абсолютно проигрышная, самая безнадёжная ситуация всё равно не окончательна и если я не вижу смысла, не значит, что его нет. Что я не имею права бросить борьбу с собой до самого конца. Мне стало стыдно перед тобой за мою пассивность. Ты меня возродила.

Они некоторое время сидели и молча смотрели друг другу в глаза, потом неуловимо двинулись навстречу друг другу, даже не осознавая этого. Джеф чуть наклонился и прижался губами к мягким завитушкам над виском. Его поцелуй смутил обоих. Они разом опустили головы и столкнулись лбами. Засмеялись разом. Джеф тихонько сказал:

– Извини, – и попытался было выпрямиться, но Николь обняла его, пряча лицо на его плече.

– Спасибо, – пробормотала она приглушённо.

Джеф замер, боясь шелохнуться и глядя на неё немного сбоку. Так близко перед его глазами были её тонкие волосы, через которые угадывались сомкнутые ресницы и нежный овал щеки, всё в таком нереальном, зеленоватом освещении от приборной панели. Николь по-прежнему не отпускала его и он, не в силах противостоять невыразимой нежности, наклонился и снова осторожно дотронулся губами до её волос. Закрыл глаза, неожиданно наполненный ощущением блаженства и покоя. Николь была такая уютная, слабая, хотелось отдать ей всё, что у него есть, обеспечить ей удобство и спокойствие, что бы видеть её улыбку.

Он и представить себе не мог, что два невинных поцелуя так его встряхнут. Словно ветер прошёлся внутри, шелестя засохшими чувствами как палой листвой, овеивая прохладой разгоряченную муками душу. Его захлестнула полнота жизни, ворвавшаяся в него. Сразу отступило постоянное и потому привычно-незаметное, щемящее чувство неудовлетворённости жизнью, осознание которого неожиданно выявилось только сейчас. В самой глубине его мозга всё время столько лет как будто пищали, скрипели, визжали на разные голоса досада, злость, ожидание, тревога. И когда они замолчали – остался стон. Этот неслышный стон жил в нём: дышал с ним, спал с ним, насылая кошмары; ел, пил, работал и звучал, звучал, звучал…

Джеф иногда думал, он просто спятил, при всех своих знаниях и талантах, раз не может выбраться из того пике, в котором он очутился. Не слыша этого стона души, он не мог определить источник своего постоянного неуловимого дискомфорта. Родившееся однажды разочарование росло и росло в нём, пропуская свои разветвлённые корешки всё глубже, заталкивая его глубже в пропасть.

И вдруг – пришла Николь. Со своими проблемами и бедами. Словно плеснула воды в его внутреннюю конюшню, избавляя его от того балласта, что накопился в нём за все последние годы. И всё исчезло, растворилось в её присутствии: выключился этот воющий звук.

Навалилась тишина, словно его внутренние уши заткнули.

Оглушённый молчанием своей души, Джеф почувствовал дыхание Времени.

Сидел, не шевелясь, с необычайной остротой воспринимая мелкие звуковые характеристики собственного бытия, как неотделимую часть той вечности, в которой они встретились. Грохот собственной крови в ушах, посапывание Николь, шум проезжающих машин, тонкий писк вспыхивающего зеленым глазком поворота на приборной панели, поскрипывание и шелест собственной куртки не нарушали этой обретенной тишины в нём. Ну, здорово. Он и не знал, в каком аду варился. Пронзительная доверчивость Николь словно открыла ему глаза. Поражённый, он всем своим существом, почти с болью, переживал осознание этого переворота, словно веху в его жизни. Рубеж, после которого уже ничто и никогда не будет прежним. Ожидание пришло к концу?

Тот Джеф, что был раньше – умер, вся прежняя жизнь завершилась.

Почему, он не мог понять – почему он не видел этого раньше? Это же так просто! Безвременье владело им теперь. Безвременье помогло принять ушедшее, примириться с этим. Это не значит – можно спокойно всё выбросить из головы, это не значит, что не будет причинять боли память, но теперь пытка кончилась.

Сразу захотелось действия в этой тишине. Работы, приносящей не только удовлетворение от её выполнения, но и дающей спокойную радость. Осознание жажды действия напомнило о времени.

С сожалением он оторвал губы от тонких, пахнущих свежестью волос, словно вынырнул. Взглянул на часы, бережно отодвигая Николь от себя. Она вздохнула и открыла глаза, откидываясь на спинку сиденья. Похоже, её тоже утомили эмоции.

Джеф, наклонившись над ней, внимательно посмотрел на неё, не замечая, что едва заметно улыбается.

Николь совсем не обижала его улыбка, и взгляд не причинял неудобства: Джеф смотрел на неё с таким выражением, какое бывает, если люди смотрят на что-то красивое и нежное. Бережность его взгляда была непривычна, так никто на неё не смотрел. Ни мама, ни папа. В их взглядах было все: забота, поддержка, неудовольствие, одобрение, осуждение, строгость, даже иногда понимание, что угодно! Но вот так неожиданно, до щекотания слез в кончике носа, просто взглядом, мягко поощрить, кроме Джефа не смог ещё никто.

– Джеф! – Шепнула она.

– Нас потеряют, – тихо предупредил он в ответ.

Но не шевельнулся и выражение его глаз не изменилось, позволяя Николь чувствовать его взгляд, наслаждаясь этой нежностью ещё некоторое время. Она неосознанно тянулась к силе его взгляда, не в состоянии оторваться.

– Надо ехать, – так же тихо повторил он.

Взял её лицо в ладони, словно изучая его руками, как слепой. Его пальцы легко, едва касаясь, знакомились с ней. Она неотрывно разглядывала его, запоминая эти знакомые черты снова и снова. Всё в нём казалось до боли родным, близким, своим. Николь удивлялась: как так могло получиться, что она столько времени не видела его и они так долго жили, не встречая друг друга? Вот Джеф чуть прищурился, немного улыбается. О чём он думает? Выражение лица какое-то озабоченное, словно он хочет задать вопрос.

Джефу даже не пришло в голову, что эта его ласка может подействовать на Николь, дразня. Наконец поймал сам себя на этом. Остановился, приглядываясь к её размышлению с неожиданным томлением. Прижал её к себе.

Николь не хотелось шевелиться. Джеф! Так близко, совсем рядом! Джеф! Такой сильный, красивый. Она чувствовала кончиком носа жесткий край воротника его сорочки, её подбородок легко задевала тонкая дужка очков в кармане, его дыхание согревало её щеку. Чуть прикрыв ресницами глаза, она разглядывала его точёные линии профиля, точечку родинки на правой щеке, чётко очерченные губы. Его облик был невероятно, непередаваемо чист, не замутнён той пошлостью, которая ежечасно окружала её.

Захваченная восторгом и испытывая настоящее счастье, она ощущала свободу, как человек, наконец-то избавившийся от груза, так долго терзавшего его. И от этой свободы стало так холодно и страшно, что из глаз опять потекли непрошенные слезы, видно их накопилось в ней незаметно слишком много. Та бездна, которая жила внутри неё с момента посадки самолёта, растворилась и превратилась в бездну будущего, у которой стоит Николь. Исчезни Джеф и туда рухнет всё.

Она после лагеря прониклась своей слабостью, ощущая своё бессилие в жизни как отраву, как что-то жалящее и ранящее. Это было новое чувство, непривычно вошедшее в её жизнь. Раньше у неё не было проблем борьбы со страхами: можно было пойти в церковь, посидеть там и всё вставало на свои места, даже если вокруг было всё очень плохо. Но сейчас и это не помогало. Её зависимость от родителей вынуждала постоянно помнить о своём бессилии, заботила и пугала до холодных спазм где-то внутри. Сама того не замечая, она ещё крепче вцепилась в Джефа, причиняя боль, поскольку натянула рукава на плечах и воротник куртки с железными вставками, заставляя их врезаться в шею. Он даже не поморщился, разглядывая её.

– Что? – Спросил тихо.

– Мне страшно, – прошептала она, проникшись ростом леденящего кома внутри.

– Боишься, что может что-нибудь случиться?

– Не знаю, – она сдвинула брови домиком, поглощённая своими ощущениями и не заметив его чуткого понимания, принимая его, как должное.

Покачала головой. Попыталась честно объяснить:

– Мне сейчас стало так легко, будто я освободилась от давления и так страшно, что трудно дышать. Словно что-то может случиться. Я чувствую мою уязвимость и мне от этого плохо, – в его движении она угадала кивок: его щека легко задела её волосы сверху вниз и обратно.

– Послушай, Ники. Хочешь, могу тебя поддерживать, когда тебе нужно. Идёт? Я всегда буду с тобой, как только я тебе понадоблюсь. Только позвони. Даже если работаю: теперь ты знаешь, что у нас там можно отсидеться.

– И отоспаться, – слабо улыбнулась Николь. – Тебе было очень неприятно то, что я тебе рассказала?

Джеф помолчал, не шевелясь и не отпуская её: размышлял почему возник такой вопрос. Может, он сделал что-то, что обидело её? Его опасение причинить ещё большие разрушения в ней, после того как по её душе так качественно прошлись сапогами, диктовало ему сейчас предельную осторожность. Спросил, смягчая голос:

– Почему ты так решила?

– Потому, что ты так ударил по тормозам, что я прикусила язык. И тогда я подумала, что зря я это всё начала, но уже не могла остановиться.

Джеф покачал головой, чувствуя щекой, как её, трепещущие от его движений, волосы тянутся за ним, прилипая к коже.

– Нет. Не зря. И нет, не неприятно. Просто больно. Я сразу врубился, откуда ветер дует. Потому что прочувствовал это лето на собственной шкуре. Мне пришло в голову: если бы я позвонил тебе ещё весной, как хотел, то этого не было бы. Не жалей, что рассказала, давай не будем иметь секретов?

– Давай, – согласилась Николь. – А ты не беспокойся, что не позвонил. Я так много думала обо всем этом, что пришла к выводу: всё равно, всё было бы так же или чуть иначе, но сущность осталась бы прежней. Это просто Райан такой. Если бы меня не было в лагере, он бы дома меня подловил, всё к тому шло. И не факт, что не было бы хуже – в лагере хоть народ сбежался на мои вопли. Я была просто наивная.

Джеф ничего не ответил. Мягким движением отодвинул её от себя, посмотрел в глаза. Она теперь изменилась, была совсем другая, не такая как в "башне". Он сидел так некоторое время не в силах двинуться.

Николь думала, что он хочет сказать что-то. Но он просто сидел и смотрел на неё. Молчал. Его глаза казались ей чёрными в полутьме, которую почти не рассеивали огоньки приборов и рекламы на улице. Его хмурый вид и наморщенный лоб выглядели для неё портретом отрешённого неудовольствия.

Странно, но она совершенно точно знала, что недовольство это направлено не на неё. Неулыбчивые глаза внимательно оглядывали её лицо, словно Джеф сканировал каждую чёрточку. Наконец он словно очнулся: осторожно взял её за подбородок одной рукой и тихонько провёл тыльной стороной указательного пальца другой руки под глазами, стирая оставшиеся слезинки. Было необычно ощущать кожей волосинки на его руке. Николь вздохнула.

– Возможно, ты права, – тихо сказал Джеф, отпуская её и добавил, после паузы. – Мы много времени потеряли. Надо пожалуй снова позвонить твоим родителям, что мы едем.

– Зачем? – Спросила она, удивлённая переменой темы.

– Думаю, они волнуются. Видела бы ты их лица, когда они сидели у меня в "башне" в грозу, а я вёл на посадку аварийный самолёт, в котором находилась их единственная дочь.

Николь снова вздохнула. Потёрла виски руками. Ощущение его рук на её лице было таким ярким, что она закрыла глаза, отдаваясь этому новому чувству. Что, всегда так в жизни? Если есть что-то хорошее, то быстро заканчивается и вновь приходит надоевшая обыденность.

Посмотрела на Джефа.

– Поверь,– глядя ей в глаза, убежденно сказал он, – даже если они тебя совсем не понимают и не верят тебе, это вовсе не значит, что они стали меньше тебя любить и беспокоиться.

– Ладно, уговорил, – обретая его хмурость, сказала она, все ещё думая о его близости к ней. Дома было Плохо. С Джефом было Хорошо. И расставаться с этим ощущением не хотелось. – Давай, теперь я позвоню.

Джеф удовлетворённо, хоть и едва заметно, кивнув, легко вывел машину снова на трассу. Николь набрала номер дома.

3

– Ну что ты злишься? – Поинтересовалась Марина, наблюдая перемещения Тома из одного угла комнаты в другой.

– Её и правда выпороть надо,– бросил Том.– Вся ночь пропала!

– Успокойся ты, надень пижаму, – поморщилась Марина.

Его метания уже надоели ей до невозможности. Отсутствие терпения начинало сказываться на её интонациях. Пожалуй, решила Марина, ему заметно, как плохо она держит себя в руках.

– Предлагаешь мне лечь спать? – Изумился Том. – Зачем? – В его голосе мелькнула злая насмешка.

Марина попыталась смягчить свой недовольный тон:

– Нет, ты же всё равно не заснёшь. Предлагаю отвлечься.

– Отвлечься я могу только за работой. Но работать я не могу из-за Ники, – сердито выдал он, явно досадуя и удивляясь её недогадливости.

Марина понимала его. Взглянула на часы. Без четверти три. Через три часа уже надо вставать, разве за это время отдохнёшь? А завтра такой насыщенный день! Ну и выбрала Ники время. Да и Том тоже хорош, интересно, что его больше бесит, что его оторвали от любимой работы или беспокойство о Ники? Лучше бы он так нервничал летом. У них с Ники были такие грандиозные планы, столько идей! Марина вздохнула. Из-за желания Тома соответствовать какой-то, им самим определенной ступени, пришлось отправить Ники не понять куда, а ей сидеть на горнолыжном курорте. Весь отпуск ушёл на спуск с гор, по проложенным трассам.

В детстве Марина довольно успешно бегала в школе на лыжах. Но только по равнине. А после того как однажды налетела на корягу, сломала лыжу и две недели ходила вся в синяках, стала относиться к лыжам с большим недоверием и самые заманчивые варианты прогулок, предлагаемые ей отцом, её не смягчали. Поэтому на курорте Марина сразу знала, что этот вид развлечений она не выносит и начала отчаянно скучать. Том бегать на лыжах вообще не умеет и, кажется, того впечатления, которое он надеялся произвести на уважаемое им общество, произвести ему не удалось. А потом всё и вообще поехало в разные стороны, вся жизнь.

– Я тебя не понимаю. Ты же согласился, чтобы Джеф сам её отвез после своего дежурства, а не отправлял её на такси. – Напомнила она.

– Сболтнул не подумав, – раздражение в голосе Тома подходило к критической точке.

– Так чего тебе надо? Джеф позвонил, сказал, что они выезжают. До аэропорта добираться полтора часа. Человек после работы, ночь, он везёт ребенка. Что ты от него хочешь? И что ты можешь? Сиди и жди. Ты сам расписывал мне в ярких красках положительные качества авиадиспетчера.

– Это было ещё весной. Моё мнение изменилось, – огрызнулся он.

– Но ты же признал, что Джеф – человек ответственный. Если там что-то случится, он позвонит.

Тут раздался звонок.

Они торопливо ринулись к телефону, столкнувшись руками над трубкой. Марина отступила.

– Слушаю, – рявкнул Том.

Как можно так разговаривать! Он совсем не сдерживается. Марина так и смотрела на него в ожидании, пока он разочарованно не ударил рукой по кнопке сброса.

Николь сразу чутко уловила его гнев.

– Папа, привет, прости, я тебя разбудила, – сказала она деревянным голосом. Вот досада. Если бы не Джеф, она бы ни за что не стала звонить. Возвращаться из волшебной сказки к отцовскому недовольству не хотелось. Занятая своими мыслями, она не видела внимательного взгляда, брошенного на неё Джефом. – Мы уже едем. Мы сейчас на светофоре у центральной библиотеки. Вот, поехали.

– Передай своему Джефу, пусть не торопится, – резко бросил Том. И подумал, что эта фраза звучит холодно и даже двузначно. Ники может надуться и задержать этого типа ещё на часок. В том, что у неё для этого идей хватит, он ничуть не сомневался. – Я знаю, что с тобой всё будет в порядке.

– Да, папа, – с облегчением ответила Николь.

Том постоял, слушая гудки. Марина, разглядывая его лицо, пыталась угадать, что сказала ему Николь.

Он положил трубку и, поймав её взгляд, нахмурился:

– Она извинилась, что разбудила меня, – в его унылом голосе проскользнули знакомые сварливые нотки, обычные для него во время поиска сочувствия. Марина склонила голову влево: пожалеть его или обойдется?

Том подождал и закончил:

– Жаль ей, как же.

– Она пыталась пошутить, чтобы развеселить тебя, – сказала примирительно Марина, разглядывая его суживающиеся глаза и зная, что он не поверит. – Она знает, что мы не спим.

Он только нахмурился, морщась.

Марина предложила, без надежды быть услышанной:

– Сделай хотя бы вид, что ты ей доверяешь. Переоденься.

– А смысл? Всё равно спать уже слишком поздно, – бросил Том.

Марина не нашла, что ответить. Неприятно, что Том так сердится на Ники, но его она прекрасно понимала. Повернулась и пошла к лестнице. Если Том не хочет комфорта для себя, то пусть. Его дело. Она не собирается сидеть и таращить слипающиеся глаза, раз есть время на душ. Да и о еде надо позаботиться: Ники даже не обедала.

– Этот Джеф ваш – просто экстремал. Вокруг него вечно одни только неприятности, – услышала она, удаляясь.

Интересно. Что, Том это точно знает?

Николь убрала телефон и посмотрела на Джефа с ожиданием. Всё, неприятная повинность выполнена, чего ещё прикажете, сэр? Он вёл машину, не спуская глаз с дороги. Ночная автострада притягивала своей пустотой, манила, подталкивая добавить газ.

Хотелось ощутить скорость.

– Ты заставляешь меня звонить родителям, чтобы они не думали о тебе плохо? – поинтересовалась Николь, стараясь за лёгкой насмешкой скрыть досаду.

Джеф не ответил: бросил на неё короткий взгляд и чуть-чуть улыбнулся, лишь самыми кончиками губ, снова вернув всё внимание жёлтой разделительной полосе, бегущей впереди. Тишина, нарушаемая тонким гудением мотора, легко давила на плечи. Взвинченность плавно сменилась отрешённой усталостью.

Казалось, этот уютный покой вечен. Наслаждение от присутствия Николь, звук её дыхания, свобода ночной дороги, проносящиеся мимо огни: всё вливалось в эту тишину, составляло её, сегментировало на моменты, заставляя каждый кусок врезаться в память.

Он снова покосился на Николь. Она, разглядывая его, как будто забыла о своём вопросе и не ждала ответа, тоже слушая тишину.

Поймала его короткий взгляд с напряжённым прищуром. Так люди жмурят глаза, если резко включить в темной комнате свет, или когда утром открывают шторы.

– Ты хочешь спать, – сообщила она и спрашивая, и утверждая.

– Хочу, – усмехнувшись, согласился он. – Но не засну. Мне нужно тебя довезти. А потом – всё равно, что будет. Сейчас для меня главное – это ты.

Это было приятно, но сомнительно. Она подумала и решила, что угадала в чём дело.

– Не я как Я, а я как Объект, – с заметным сожалением поправила она его. – Ты не хуже фирмы доставки.

– Это плохо? – Слегка улыбнулся Джеф.

– Нет, наверное. – Николь задумчиво разглядывала его усталость, пробивавшуюся в лице сквозь движущиеся тени. – Тебе не мешают мои вопросы?

Он чуть качнул головой, ведя машину вдоль аллей парка.

– Кажется, мы приехали, – вздохнула она, сожалея о том, что её сегодняшнее чудесное приключение закончено и придётся с Джефом расстаться.

Он был таким огромным и надёжным, его быстрота и мощь удивляли её. Его присутствие рядом с ней было таким блаженным и одновременно вселяло опасение, что им, таким решительным, не покомандуешь и его, такого здоровенного, ей не удержать. Николь пришло в голову, что он всегда будет делать то, что хочет, что сочтёт нужным и неизвестно, примет ли во внимание какие-то её аргументы. Она почувствовала себя маленькой испуганной девочкой, случайно заглянувшей в мир, полный серьезной работы и её охватило сомнение: захочет ли он возиться с ней.

Ей вдруг показалось, что он сейчас довезёт её до дома, откроет ей дверь и уедет. Стало страшно. Джеф может исчезнуть, раствориться во тьме ночи, густой от жёлтого света парковых фонарей. Что она будет делать без него?! Без этой мимолетной улыбки, летуче освещающей его лицо, без поблёскивания затемнённых стёкол очков, бросающих тени в его глаза, когда он смотрит на экран монитора, без его низкого голоса, от которого становится спокойнее и всё кажется таким простым и лёгким?! Нельзя, нельзя его отпускать!

Джеф поглядывал на её, и совсем было не понятно, угадывает ли он её опасения. Хотелось спросить об этом, но вдруг он снова не ответит?

Она сказала:

– Здесь есть поворот. Эй, ты только что проскочил его! Вон, видишь дом? Но к нему так не подъедешь.

Джеф с досадой быстро оглядел решётчатые стены ограды с обоих сторон дороги, вспомнив, что действительно, только что мелькнул чёрный проём справа. Во тьме угадывались неяркие огни светящихся неподалеку слева окон.

– Да? – С сомнением поинтересовался он, осознавая, что его внимательность стремительно снижается. – Значит, придётся вернуться.

– Не вернуться, а дать задний ход, – посмеиваясь, поправила его Николь. Всё, что затрудняло их приближение к дому, только поднимало ей настроение. – Тебе здесь не развернуться.

– Весьма разумно, – согласился Джеф.

Открыл дверцу и высунулся из машины, посматривая на ограду парка. Его широкая спина показалась ещё шире в непроглядности тени.

Джеф, проверяя сам себя, возвратился к повороту задним ходом, поворачивая руль неторопливыми короткими движениями. Не хотелось бить машину: придётся ехать в автосервис, чтобы не оштрафовали. Он медленно вёл "бьюик", поглядывая то под колеса, то в зеркало. Взглянул на Николь: правильно ли? Она кивнула, не отрывая от него глаз. Откинувшись на спинку, сидела, смотрела на него. Молчала, улыбаясь. Не твердила, крутясь на сидении: "левее, правее, дальше!" Не вскрикивала при резком повороте или когда он наехал колесом на что-то. Просто доверилась ему.

Вернее не просто смотрела. Она беззастенчиво разглядывала его, пользуясь темнотой в кабине. Джеф, иногда поворачиваясь к зеркалу ловил боковым зрением пристальное изучение его персоны. Это было приятно и странно: последние годы взгляды в упор его смущали, заставляя нервничать. Странно, но взгляд Николь оказался нержиданно успокаивающим: он просто кожей ощущал, как его гладит этот взгляд.

Николь скользила глазами по его точёному профилю, тонко обрисованному во тьме золотистой полоской света от сигнальной лампочки приоткрытой дверцы, по плечам, смутно обозначенным зелёными огоньками приборной панели, по кисти правой руки, лежащей на руле. Чёрные, но нерезкие тени ложились мягкими мазками, изящно проявляли Джефа. Это слабое освещение так волшебно рисовало его, что Николь не могла оторваться от осмотра. Её завораживала игра теней в ночи и на Джефа приятно было смотреть. Наконец показался потерянный проезд.

Джеф остановился, выпрямился, садясь поудобнее, легко прихлопнул дверцу. Трогать машину не хотелось. И вот ещё: что подарить, чёрт побери?: он впервые входит в дом. Покопался в отделениях для мелочей, отдавшись идее и перебирая холодные плоские коробочки. А, вот. Девяносто девятый год, "Innanoramento". Диск, который купил недавно. Не слишком поцарапан – ему всего две недели.

Понравится, не понравится? Всё равно другого ничего нет. Почему же он не вспомнил об этом раньше? Можно было бы заехать хоть за цветами, что ли, или каким-нибудь растением. А может, и хорошо, что не вспомнил – неизвестно, как бы он тогда машину вёл. С усталостью под утро бороться всё труднее. Видимо, придётся сегодня ночевать прямо в машине: назад он уже вряд ли доедет. Ладно, не впервой. Бесполезно гадать, какую музыку слушают её родители.

Он чувствовал себя так, словно его предупредили о показательном полёте перед маршалом за двадцать минут до взлёта. Только и оставалось времени на саморегуляцию с помощью вбитых в годы учебы приёмов. Взглянул на Николь. Она так же поощрительно смотрела на него и вновь её взгляд его успокоил.

– Рад что не снёс себе задний бампер? – спросила она и в её голосе Джефу почудилась насмешка.

Размышления вынуждали Джефа делать над собой жёсткое усилие: полусонное состояние причудливо швыряло его сознание от мысли к мысли, спутывая нить рассуждений, и иногда он раздумывал, какая цепочка умозаключений привела его к какому-то сформировавшемуся образу.

Покосился на Николь и снова напрягся, чтобы угадать, почему насмешка, но всё же ответил, принуждённо посмеиваясь:

– А то!

Спросить у неё: подойдёт подарок или нет? Глаза её были тревожащими. Он не мог понять: она явно чего-то боялась. Его? Вряд ли. Она тогда не пришла бы в "башню", а ведь она пришла туда, именно к нему, возложив тем самым на него заботу о ней!, не стала бы ничего о себе рассказывать. А может, этот страх появился недавно, от каких-то его слов или действий? Опасение бросило в жар, заставив сразу проснуться. Да нет, вроде бы. Выражение глаз у неё сейчас такое же, как было и в зале ожидания на вокзале, и в "башне", и только потом, в кафе, растаяло. Что, второй круг? Но Николь молчала.

Джеф медленно выкрутил руль, повернул и вскоре, миновав каменную невысокую ограду, въехал в широкие ворота, подгоняя машину к крыльцу.

– Всё правильно, – сказала словно сама себе Николь.

Он понял это как попытку извинится за всё причинённые неудобства – подъезд к ним, в самом деле, не идеальный. И – принял. Всё, что было связано с Николь, какими бы сложностями не обрастало, казалось ему совершенно естественным.

Дом был погружён во тьму. Светились только два окна на втором этаже в правом крыле и три высоких окна внизу – явно гостиная. Джеф откинул на спинку голову, хотелось закрыть глаза и, не шевелясь, наслаждаться осознанием проделанной работы. Он медленно отстегнул ремни, выбрался в предутреннюю свежесть. Сразу же его охватил озноб после уютного тепла кабины и полусонной расслабленности. У входной двери на крыльце на миг угадался красный глазок сигареты.

– Неужели они спят? – Удивилась Николь, выходя из машины с помощью Джефа и он почувствовал, что её рука подрагивает в его ладони. Тоже замерзла?

– Вряд ли. Кто тогда стоит на крыльце? – Спокойно сказал он, захлопывая дверцу.

– Папа конечно, – уныло пояснила Николь.

Тёмная фигура спустилась к ним, говоря:

– Конечно. Надоевший папа. Ты очень снисходительна в определениях – это мило. Проходите. – Том широким жестом пригласил их войти, одновременно протягивая руку Джефу.

Предрассветный ужин – или ранний завтрак? – оказался непритязательным: прозаичная рыба с овощами и приправлено пряностями, какими, Джеф так и не уловил. Вряд ли чисто итальянская кухня, отметил он. Скорее синтез какой-то.

– Расскажите о себе, – попросила Марина, крутя в пальцах салфетку. – Почему вы выбрали такого рода деятельность? У вас это фамильное?

– Ни в коей мере, – весьма прилично запротестовал Джеф. – Мой отец, страшно сказать, был профессором антропологии. Мне в детстве пришлось слишком много смотреть в землю и копаться в ней, из-за чего я решил задрать голову и смотреть на небо. Иногда оно красивее земли.

– Тогда почему же вы не лётчик?

– Комиссии не понравился, – усмехнулся Джеф.

– Извините, – сказала она, как Николь, изумляя его чуткостью.

– Не нужно извиняться. Я к этому отношусь весьма спокойно. В моей нынешней работе вполне достаточно опасных ситуаций, она не менее сложна, чем работа пилота. – с едва уловимой насмешкой объяснил Джеф.

Николь хотела добавить, что Джеф был лётчиком, но, взглянув на отца и прочитав скрытое недовольство в его глазах, промолчала. Потом у неё мгновенно мелькнула мысль о том, что, если уж на то пошло, Джеф и сам мог это сказать, но раз он молчит, то пусть это будет их совместным секретом.

– Сигару, Джеф? – Предложил Том, дотягиваясь не вставая до горки и вооружаясь объёмной коробкой.

– Нет, благодарю, – качнул головой Джеф.

Этот жест вызвал у него что-то вроде небольшого всплеска в голове, словно мозги в черепе взболтнула точным движением лёгкая рука.

– Ники, если ты не хочешь, то можешь оставить, – вполголоса сказала Марина, бросив взгляд на Николь, все ещё копающейся в тарелке.

– Я лучше схожу принесу десерт. – Пробормотала Николь вскакивая, чем, видимо, изрядно удивила Марину.

Она проводила Николь взглядом и в её приподнятых бровях Джеф уловил недоумение. Затем она взглянула на Джефа, словно ожидая объяснений. Джеф невозмутимо перевёл взгляд с Николь, исчезнувшей за дверью кухни, на Марину. Что её интересует? Оставалось надеяться, что не он сам. Том сидел откинувшись на спинку стула и попыхивал сигарой. Странно, как такая утонченная женщина, вроде Марины терпит столь вонючий дым?

Джефу было интересно наблюдать за ними: насколько они все изменились с их последней встречи, насколько соответствуют его предположения истине. Конечно, он их просчитывал. Ещё тогда, весной. Раз они попали в "башню", значит попали в сферу его деятельности. Он обязан был учитывать их реакции при своей работе. Сейчас обнаруживать правильность старых расчётов их поведенческих цепочек было почти приятно.

Это семейство нравилось ему. Марина со своим вялым скептицизмом, была так цивилизована и красива, что оставалось только удивляться, где водятся такие женщины. Том со своим абсолютизмом, являл собой некий вымерший тип упрямцев. Он почему-то напомнил Джефу его отца. Николь, войдя в дом, почти разительно изменилась: словно стала младше и боязливее. С ней обращались весьма лояльно, руководили ею почти ненавязчиво, но видимо, задавленная игом сверхопеки, она чувствовала себя дома крайне скованно. Джеф попытался одернуть себя: вполне возможно это всего лишь то, что он хотел бы думать, его собственное, субъективное мнение, которое подсовывает полученная от Николь информация его мозгу. Голова у него сейчас, похоже, варила туго.

Николь принесла поднос, заставленный маленькими вазочками с фруктами, поставила на нижнюю полочку подвижного столика. Объехала вокруг столовой всех, спрашивая каждого что он хочет. Марина взяла банан. Джеф, наблюдая за тем, как она чистила его на тарелке, пришёл к выводу, что она занятная натура – не каждая женщина может, не моргнув глазом, пойти на такое пренебрежение правилами стандартных диет. Но странно, что она скрывает свою решительность: она всё время поглядывала на Тома.

Десерт подарил небольшое оживление. Вскоре из внушительной горки фруктов вытащили самое привлекательное и там остались одни мандарины.

– Может мы переместимся в гостиную? – Предложил Том. – среди ночи жевать так интересно, что хочется лечь брюхом вверх.

Это забавное признание понравилось Джефу, как истинному ценителю естественности в людях. Все встали из-за стола и отправились доедать мандарины в гостиную. Джеф по дороге подумал, что, конечно, пора, давно пора сваливать отсюда. Но общая усталость не давала шевелиться. На него навалилась тяжёлая апатия и он боялся упасть со стула, неожиданно заснув.

Подъём и переход в гостиную его немного взбодрил. Марина прошествовала в глубину комнаты.

– Пожалуйста, – она сделала широкий жест и села.

Николь обошла её кресло и, опершись локтями о спинку, положила подбородок ей на плечо, молча привлекая внимание: Марина ощутила нажим. Была в Николь какая-то напряжённость. Её интонации, поведение, желание спрятаться: всё это вдруг напомнило Марине, как она представляла впервые свою работу Тому.

Помнится, это были белые лилии на чёрном фоне с огненными всполохами. Как будто костёр горел в ночи. Тому не понравилось. Он раскритиковал вкус Николь и больше она никогда не выносила ни каких работ за пределы своей комнаты.

Сейчас она улыбалась, глядя на Джефа: Марина чувствовала плечом её улыбку, тепло Николь и щекочущую шелковистость волос, задевающих Марине ухо. Николь была рада, что сумела притащить этого человека к ним в дом среди ночи. Для Марины это было очевидно: определялось по суете Николь и сиянию её глаз. То, что Джеф оказался здесь, наводило Марину на размышления. Что связывает его с Николь, как она оказалась у него в "башне" – это что, теперь её постоянное времяпровождение?

Она размышляла об этих тонкостях всё время с момента появления его в доме: сначала наблюдая, как Джеф здоровается, снимает куртку, вешает, приглаживает волосы; потом за ужином – как он ест, как отвечает на вопросы. Теперь она смотрела, как садится. Его лицо, освещённое мягким светом торшера, казалось мрачным. Внешность – самая обычная. Правда, черты лица были правильны и не лишены благородства, но это мало что говорило Марине: она никогда не была хорошим физиономистом.

Тогда, весной Джеф показался ей значительно моложе. Сейчас же она была изумлена, увидев своего ровесника. Да ему, наверное, не меньше тридцати пяти лет. Почему он потащился такую даль провожать малознакомую девчонку, вместо того чтобы отправиться домой, к жене и детям, или кто у него там есть? Или её Николь для него не малознакомая? Что в нём так заинтересовало Ники, что она ради этого пожертвовала перемирием с отцом?

Возникшие вопросы требовали немедленного прояснения ситуации.

– Вас не потеряют? – Поинтересовалась Марина, скрывая своё нетерпение.

– Ни в коем случае, – покачал головой Джеф. – Меня давно некому терять.

Так, ладно, он, видимо, живёт один.

– Я очень благодарна вам, что вы доставили Николь домой. Сейчас мир суров, не очень-то свободно прокатишься без провожатого в такое время суток, – сказала Марина.

Он качнул головой, едва заметно поморщившись, не надо, мол, благодарить, словно просто отмёл её благодарность, обесценивая. Как будто его действия не требовали благодарности. И головой он качал как-то странно, как при мигрени.

– Мама, – сказала, едва слышно Николь, дыша ей в затылок.– Помнишь вечером – ветер на улице? У Джефа сегодня было тяжёлое дежурство, он устал. Мы ехали, он в парке пропустил наш поворот. Как же он будет добираться назад? Не на обочине же ему ночевать?

Действительно. Человек ночью привёз Николь через весь город. Он мог просто вызвать ей такси, не особенно заботясь, как она доберётся, или устроить её в гостиницу. Он, в конце концов, мог вообще ничего не сообщать им, отправиться спокойно домой, оставив её в номере и предоставив решать самой свои проблемы. Или даже отвезти к себе, раз уж он живёт один. Ники, похоже, совсем не была бы против. О чём только думает Том?

Марина с досадой призналась себе, что идёт на поводу у Ники:

– Время позднее, – сказала она, надевая доброжелательную улыбку. – Вы устали. Как вы будете возвращаться, полусонный, посреди ночи? Оставайтесь, Джеф, сейчас я провожу вас в комнату для гостей. А то попадёте в аварию, побьёте машину, сами покалечитесь. Николь тогда нас съест и не помилует.

– Что вы, спасибо. Право, неудобно, – он хорошо ответил, естественно.

Марине это понравилось.

– Очень даже удобно, – неожиданно поддержал и Том, изрядно удивив Марину. – Не беспокойтесь, вы нас ничуть не стесните.

И Джеф, не в силах устоять, остался. Не то, что бы у него совсем слипались глаза. Совсем наоборот, как обычно после плохого отдыха накануне: взвинченное событиями дня сознание не желало отключаться.

Раньше, во время своих метаний, он сидел на снотворном, как ни странно. Потом с таблетками покончил, едва лишь осознал, что каждый раз, заваливаясь в кровать закидывает внутрь по три штуки. На вокзале он уставал настолько, что там можно было спать хоть сидя, хоть стоя. У него не получалось просто сидеть под фикусом, глядя на пассажиров. Он всё время таскал какие-то чемоданы, если публика доверяла их ему. Таких странных людей иногда бывало достаточно много, и, после нескольких путешествий из конца в конец по зданию, увешанный как ёлка, разным багажом, он мог не опасаться, что не заснёт.

Комната на первом этаже с видом на центральный парк, как сказала Николь, была маленькой и уютной. На подушке лежала пижама. Джеф бросил рубашку на стул, прошёл в ванную. Да, давно он не был в гостях с ночевками. Отвык. Постоял, хмыкая и оглядывая прозрачные полочки рядом с зеркалом, уставленные всевозможными пузырьками и флаконами – шампуни, кремы для бритья, лосьоны, пара зубных щеток в упаковке, плеяда разных тоников и бальзамов – настоящий супермаркет. Полотенца – на выбор, всех цветов радуги, банные халаты. Всё с размахом, но не подавляет.

Может, просто его трудно подавить после тридцати лет жизни в его доме? Дед приложил максимум усилий для придания ему внушительности. Старинный особняк, снабженный огромными каминами и полы с подогревом. Это потребовало колоссальных затрат при перестройке, когда отец задался целью одарить дом современным дизайном изнутри. На долю Джефа осталось отопление и холодильник. Впрочем, ванну Джеф тоже подгонял под себя, как истинный сибарит. Он усмехнулся, вспомнив, как укладывали заново камин в гостинной: он попросил сделать его побольше. Строительная компания и сделала. Теперь, если удастся мини-грузовичку пролезть во входную дверь, то в камине можно устроить небольшой гараж.

Джеф включил воду, взял наугад с полки гель для душа, нажал на флакон. В ванне сразу вздулась шапка мыльной пены. Нестерпимо запахло сиренью. Кто-то здесь любит цветочные запахи. Похоже, Марина – от неё сегодня пахло чем-то вроде гвоздики. А может, она просто добавляла пряности перед ужином? Джеф медленно разделся и разлёгся в ванне. Не джакузи, но тоже подходяще. Можно вытянуться во весь рост. Наверное, страсть валяться в собственной грязи уже неизлечима. Мама всегда удивлялась, почему Джеф со своей энергией не выносит душ. Он опять усмехнулся, подумав, что последние три года чаще всего принимал душ, считая себя недостойным удовольствия.

До конца весны, поправил он себя.

Закрыл глаза и сразу увидел картинки: Николь. Её глаза в свете фонарей. Золото волос, рассыпанных по подлокотнику дивана в комнате отдыха. Она сразу, ещё в первый миг их знакомства поразила его. Нежный голос в микрофоне был так тих, что едва угадывалось, как она плакала. Он давал ей советы, напряженный и злой: разве можно так бездумно относиться к своей дочери? Том и Марина, рядом сидящие тогда у него в "башне", неимоверно раздражали его. Он совсем не был уверен в хорошем завершении подобного предприятия, особенно, когда пошли разговоры о том, что самолёт слишком близок к населенным пунктам и пора его сбивать.

Он был недоволен работой спасателей: не успеть пробраться внутрь? И как же он был недоволен собой: какого чёрта он сказал главному, что знает эти самолёты! Отказался дожидаться специалиста с завода. Его решение посадить эту развалюху вся группа приняла с достойным вздохом. Конечно, это была только его ответственность, но вся группа от души посочувствовала ему. Специалист всё равно, хоть его и вызвали, раз так положено, припозднился, как сразу предположил Джеф. Да что там, консультант банально опоздал – это же воздух. События развернулись молниеносно – таково свойство опасной ситуации. Изменяется настолько быстро, насколько быстро и разительно изменяется погода.

Он должен был быть очень благодарен Ники за её дисциплину и безграничное доверие к нему. Только благодаря ей он не оказался на скамье подсудимых. Том помнится тогда этим ему и грозил, словно это Джеф, а не сам Том засунул её в самолёт и отправил в воздух. Они работали с Николь вместе над этой сложной посадкой – такое может понять только тот, у кого хоть раз зависела жизнь от работы в команде. Когда шасси коснулись полосы, измочаленный Джеф думать не мог от напряжения, только повторял мысленно: "Слева направо, Ники! Спокойно!"– совет по торможению. Она все сделала правильно. Она сохранила свою жизнь, сохранила его свободу. И даже сохранила машину для своего отца.

У него не возникло вопросов о том, как она выглядит: это была самая малозначная часть этой ситуации. Сбежав по лестнице вниз и подъехав с тягачом к самолёту, Джеф, увидев Николь, ничуть не удивился, словно он уже видел или знал её. Она была именно такой, какой он и ожидал её увидеть. Необыкновенно красивая, высокая, утонченная, хрупкая. Как жаль, что Николь – совсем девчонка. Вот у Марины самый подходящий возраст.

Марину можно было бы желать с полным осознанием своего желания. Она, словно выточенная из кости статуэтка для украшения гостиной, просто поражала его воображение. Изысканной красоты в ней было столько же, сколько вежливой доброжелательности. Даже странно, насколько она при этом была естественна и женственна. Но она не Николь. Кстати, не очень то они и похожи, но, кажется, вполне дружны, хотя взгляд Николь настроил его на полное неприятие её в доме.

Джеф вдруг осознал, что мысленно разглядывает фигуру Николь, детально, с восхищением. Возбуждение бросило его в жар. Ну, дошёл. Чёрт! Джеф потёр лицо руками, ушёл с головой под воду. Полежал так, скорчившись на дне, пока ему перестало хватать воздуха. Вынырнул, вылез из ванны, расплескивая воду на кафельные шестиугольники, пошел к унитазу.

Старый фокус: если совсем невтерпёж, сходи в туалет. Вернулся назад, по дороге взглянув на себя в зеркало. Хорош, нечего сказать. Может, он скрытый педофил? Да ну, к чёрту. Нормальный мужик в жизни не полезет на женщину, если знает, что она не хочет. Это только импотенты делят: девушка – женщина. Где граница возраста? С двадцати одного года и одного с половиной дня это уже женщина, а в двадцать лет, семь месяцев и четыре дня – ещё несовершеннолетняя девушка, значит ребёнок. Так что ли? Вот чушь. И что только в голову лезет?

Однажды он осознал, что всё дело в нём: не стоит вовсе искать женщин или охотиться на них. Нужно просто знать, как предлагать себя. С тех пор близость словно лишилась первостепенной важности для него.

Разочарованная пресыщенность шептала ему: любая может быть твоей, но на одну нужно миг, а на другую год. И сразу же возник вопрос: а зачем? Вот и на тебе, прилетели. Окатил себя холодной водой, посмеиваясь над собой. Стало легче. Джеф вымылся, напялил на мокрое тело безразмерную пижаму, лёг. Щелкнул выключателем, гася свет. Лежал, долго глядя в темноте в потолок. Сон бежал от него, бросало то в жар, то в холод.

Джеф прекрасно понимал, что с ним творится. Снова включил свет. Потёр лицо руками. Да, давненько такого с ним не было. Сел на кровати, обхватив голову.

Надо как-то отвлечься – всё равно сейчас ему не заснуть. Жаль, что здесь нет телевизора, подсунул бы себе какую видеожвачку. Вот это испытание! Ему и в голову не приходило, о чём он будет думать, оставшись здесь ночевать. Вот Наивный Дурак! Тут он услышал негромкий стук в дверь.

Торопливо открыл, не успев ничего подумать. Николь. В жёлтой пижаме и мохнатых тапочках.

– Заметила у тебя свет, – смущённо призналась она. – Если тебе не спится, то можно пойти в библиотеку, почитать что-нибудь поискать. Тут недавно сломался телевизор.

– Увидела свет? – Переспросил он.

– Ну да. Моя комната как раз над этой. Свет из твоего окна падает на газон. Хочешь посмотреть библиотеку?

Джеф, не в силах ответить, только кивнул. Она провела его дальше по коридору, распахнула двустворчатую дверь в большую комнату, всю заставленную полками и шкафами с книгами. Остановилась на пороге, повернула выключатель. Джеф, стоя рядом с ней, оглядывал осветившееся богатство. Вряд ли здесь больше, чем у него, остается надеяться, что тут хоть выбор получше. Поток света обрисовывал их, погружая весь коридор во тьму. Поэтому они не видели Марину, остановившуюся в гостиной.

– Вот, если хочешь, можно сидеть здесь, если не хочешь, можно взять что-нибудь к себе и читать, валяясь на кровати. Я всегда так делаю. Только потом надо всё поставить обратно. – Николь робко взглянула на него. – Тебе тут удобно?

– Да, спасибо – сказал Джеф.

Потеребил пальцами ворот пижамы, скованный своим желанием обнять её.

– Тогда я пойду, – тихонько сказала Николь – если застукают, что я до сих пор не сплю, быть моим ушам совсем оторванными.

Джеф улыбнулся. Они взглянули в глаза друг другу, стоя рядом, не осознавая, что тянут время, не в силах расстаться.

– Тебе тоже не спится? – Спросил он.

– Да, – вздохнула Николь,– только завтра вставать рано. Спокойной ночи, Джеф.

– Приятного сна, Ники, – ответил он полузабытым детским отзывом на материнский вечерний пароль.

Если б она была постарше! Николь быстро шагнула к Джефу, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в губы, едва-едва дотянувшись, поскольку он стоял прямо и не сделал движения ей навстречу. И убежала. Марина торопливо присела за диваном у телефона, чтобы дочь ёе не заметила. Джеф проводил глазами Николь, трогая губы пальцами. Прижался затылком к двери, постоял так и вошёл в библиотеку.

Марина подождала, пока Николь поднимется по лестнице и решительно зашагала к библиотеке, стараясь не шуметь.

Джеф сидел на диване, упершись локтями в колени и обхватив голову руками.

– Что, сон сбежал? – Спросила Марина, закрывая двери. Джеф вздрогнул и резко выпрямился, ухватившись левой рукой за воротник пижамы и глядя на неё. – Не смущайтесь, Джеф. Я видела, как вы беседовали с Ники.

Джеф неожиданно покраснел, но промолчал. Опустил голову. Надо же! Он и краснеть умеет, прелесть какая. В огромной пижаме его рост терялся, да и выглядел он почти комично. Дженифер в спешке принесла самую большую одежду, какая только нашлась. Марина вдруг увидела в нём мальчика, а не взрослого мужчину. Может, внутри неё сработала какая-то система или подсознательная убежденность: раз он нравится Ники, значит, он малыш.

Джеф с которым она познакомилась сегодня, вызывал в ней нежность. Тогда, в мае, тот отстраненный, строгий диспетчер, в сине-красной клетчатой рубашке, с волосами, схваченными в хвостик, казался ей всесильным и всезнающим. Он отлично ориентировался в ситуации, знал, где находится самолёт Тома, как он перемещается и что происходит на борту. В каком виде там аппаратура, чем был занят экипаж, что в данный момент делает Николь. Задав несколько вопросов ей, он предположил, в каком состоянии будут управляющие системы и сразу тогда начал спокойно говорить, что она должна сделать.

И он всё время оказывался прав. Все его прогнозы оправдывались: о том, что их неожиданно догнала повернувшая гроза, и о том, что они сменили эшелон от удара молнии. И он посадил этот самолёт, хотя его собственный начальник сказал: "ты совсем с ума сбрендил, Медведь". Джеф сам возился с этим рейсом, он словно сам незримо присутствовал там, в высоте, рядом с её малышкой. Он сохранил жизнь Ники и бесспорно имел право на доброе отношение к нему. Хотя, в памяти Марины был слишком значимой фигурой, что бы вот так, запросто, пригласить его в гости, как это сделала Ники. Надо признать – он оказался очень цивилизованным: его воспитание было выше всех похвал

Сейчас, как ни странно, её уже не шокировала наглость Николь – Джеф, при ближайшем рассмотрении, оказался обычным человеком, весьма приятным, даже несколько стеснительным, пожалуй. Но теперь Марине хотелось знать: какой же багаж он носит с собой? Что связывает его с Ники? И как долго уже длится эта связь? Есть ли что-то, что Ники скрыла от неё? Это предстояло выяснить. Что, если она уже не впервые в "башне" у Джефа? У неё за полтора месяца учебы накопилось не меньше двух недель прогулов. И если она в самом деле встречается с Джефом, сколько это будет ещё продолжаться?

Марине казалось, что все ответы она уже знает. Но, как истинный скептик, она хотела проверить свои догадки.

– Я хотела с вами поговорить, – продолжала она, усаживаясь в кресло напротив него. – Что с вами, замерзли? Хотите плед? Здесь есть.

– Нет, – он коротко качнул головой, скользнув по ней взглядом, и этим жестом отметая её заботу. Потом снова уставился в пол.

– Может, вам принести таблетку аспирина? Мне кажется, у вас температура.

– Нет, спасибо. Я вполне здоров.

Марина вздохнула, хмурясь и внимательно к нему приглядываясь. Его пальцы чуть подрагивали. Он, видимо, не был смущён, как ей показалось вначале, но явно нервничал. Она спросила осторожно, совсем не то, что собиралась:

– Скажите, Джеф, как у вас обстоят дела с допингом: алкоголь, таблетки, наркотики?

– Я здоров, – повторил Джеф, дрожа.

Какой ещё допинг?! Это просто смешно, только вот сил нет смеяться. Ему своих бессознательных реакций по горло хватает.

Твёрдо глядя в её недоверчивые глаза, объяснил:

– Мой род деятельности подразумевает здоровье. Нас серьёзно проверяют. Очень большая ответственность. Это просто нервное.

– А у вас есть из-за чего нервничать? – тут же поинтересовалась Марина.

– Я двое суток не спал, – пожал он плечами. Получилось слишком быстро: он заставил себя пожать плечами ещё раз, самоконтролем снижая скорость. Добавил, чтобы объяснить своё движение: – так получилось.

– И сейчас не спится. – колко заметила Марина, отметив свою ядовитость. "Надо остановиться" – одёрнула она себя, так диалога не получиться. Это Том её так взбудоражил, что ли?

– Перенапряжение, – уронил он, сглотнув.

– Вы немногословны, – произнесла она, скрывая растерянность.

В самом деле, чего она притащилась выяснять отношения, которых ещё, наверное, и нет? Пригласила человека отдохнуть и донимает вопросами. Легла бы лучше спать.

Джеф резко опустил голову и промолчал, явно стараясь погасить или хотя бы скрыть дрожь.

– Надеюсь, вас не оскорбляют мои вопросы?

Он не ответил и она продолжила:

– Я пришла, чтобы спросить вас, если позволите, – она помолчала, собираясь с мыслями. Как приподнести-то это поприличнее? – Как вы относитесь к Ники?

– Очень хорошо, – удивлённо ответил он, не поднимая головы.

Только снова коротко взглянул на неё и поёжился.

Марина внимательно оглядела его сверху до низу, сознательно стараясь смутить своим взглядом.

– Это я понимаю. Меня интересует почему?

– Она помогла мне.

– Как?

Джеф несколько секунд размышлял, закусив нижнюю губу. Марина с интересом присматривалась к его жестам. Как он чуть наклоняет в сторону голову и на его напряжённой шее прорисовывается причудливый рисунок вен. Как он иногда нервно сглатывает, чуть прижмуривая глаза, и под глазами у него появляются тонкие валики. Как приподнимаются кончики бровей, едва он собирается что-то сказать. У него очень интересное лицо, выразительное, подвижное. Богатая мимика. Неудивительно, что Николь так старательно рисовала его. Кажется, он немного простыл, но раз он не хочет признаваться – его дело.

– Я падал. Опускался, если хотите. Николь научила меня бороться.

– Когда? – Хмурая Марина гадала, что бы это значило "падал, опускался".

Он опять не ответил, словно удивляясь вопросу. Повёл плечами. Дважды. Да, странные какие-то у него привычки, дублировать самого себя. Это её несколько озадачивало.

– Помогла однажды? – Продолжила расспросы Марина.

Он кивнул:

– И одного раза достаточно в такой ситуации, как подобное происшествие. Летом, я так понимаю, у Николь были другие дела и ей было не до меня.

Это было не понятно, как выпад. Прозвучало уколом.

– А сейчас? – Поинтересовалась Марина, не позволяя себе останавливаться на воспоминаниях о лете и тем более делиться ими с ним.

– Если вас интересует, почему Николь пришла ко мне сегодня, то для меня это загадка, – сообщил Джеф, нервно разглядывая её собственное напряжение и явно размышляя о чём-то.

Марине вдруг показалось, что она для него как раскрытая книга, что он всё знает о ней и видит её насквозь. И этот их диалог среди ночи, напоминающий скорее опрос в бакалее, чем беседу. Словно за каждым его словом, произнесённым вслух, таилось другое, не высказанное, но от этого не ставшее более приятным.

4

Марина наблюдала за ним, всё больше тревожась.

Её понятия о приличиях и вежливости разбивались вдребезги, когда она сталкивалась с непосредственностью детей или непредсказуемостью взрослых. Тогда нё упорядоченность начинала трещать по швам и Марина не знала, как себя вести. Том был непредсказуем, как ветер. Ники – тоже. Не настолько, конечно, как Том, порой Марине договориться с ней было гораздо легче: всё же между нею и Ники существовало какое-то скрытое, наверное подсознательное взаимопонимание. С Томом таких ситуаций, где они действовали вместе, слаженно просто по умолчанию, когда мысли совпадают, Марина припомнить почти не могла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.