Олег Готко
ИНКУБАТОР
Книга II

ИНКУБАТОР-2

2…VЕRITАS[1]

Мне некуда было идти, не с кем справить тризну по товарищам, и я сидел и курил на берегу. Заходящее солнце медленно превращалось в багрового осьминога, цепляющегося щупальцами за синюю сталь неба. Как и я, он не находил опоры и валился за горизонт. Вокруг не было ни души, и только вдалеке виднелась одинокая фигура – наш штабной чабан брёл по степи, опираясь на посох. В сумерках он казался выходцем с того света – собирателем солдатских душ…

Я растянулся на траве и закинул руки за голову. Первая бездомная ночь обещала быть звёздной. Один мой сослуживец, уволившийся полгода назад, однажды всерьёз уверял меня, что ему светит звезда, которую больше никто не видит. Мне не верилось, и он пытался это доказать, тыкая пальцем в небо.

Я так ничего и не увидел, и это было наилучшим свидетельством его правоты. «Видишь, что не видишь», – считая спор законченным, сказал он тогда, и сейчас, наверное, продолжает жить, убежденный в своей исключительности.

У меня такой уверенности не было. Я лежал и смотрел на мерцающие звёзды. Их едва заметно колыхал тёплый бриз. С неба спустилась летучая мышь. Я протянул к ней руку. Повиснув на пальце она тихо пропищала:

«Как насчёт того, чтобы вернуться?..»

* * *

Наутро я возвратился в часть и стащил всё, что мне было нужно: фонарик, верёвку, свечки, монтировку, чтобы таки вскрыть чёртов сейф, и пару-тройку бутербродов. Оружие – несколько АК не первой свежести – к сожалению, было под замком. Да и на кой ляд оно мне? С таким же успехом против василисков можно выйти с рогаткой и попытаться выбить им глаза. Ха-ха!

Вернувшись ко входу в подземелье, я долго курил, пытаясь понять – или объяснить себе, если угодно, – зачем я возвращаюсь туда, вниз. Месть? Глупо мстить змее за то, что она уродилась змеёй. Ещё глупее мстить петухам, за то, что благодаря радиации они научились нести яйца. Обида? По большому счёту мы сами виноваты, что сунули свой нос не в ту щель. Чувствую ли я себя предателем по отношению к товарищам? Чушь собачья! Я сделал всё, что мог и даже больше, отправив родным письма с придуманными, но более правдоподобными вариантами их гибели. Привычка всё доводить до конца? Этим мог бы похвастаться Круглый, но не я, хотя монтировка говорила сейчас о другом. Любопытство? Возможно, но тогда оно сродни любознательности камикадзе, которому до жути интересно узнать насколько глубоко его самолёт войдёт в цель прежде, чем взорваться.

Наверное, наиболее простым и близким к истине являлось осознание того факта, что никто и никогда не поставит мне памятника… Да и, по большому счёту, всё остальное вместе взятое. Поведение человека, особенно ещё не пришедшего в себя после службы в армии, вряд ли возможно привести к общему знаменателю.

Вспомнив о летучей мыши, я мрачно ухмыльнулся – любой психиатр родил бы диагноз ещё круче. Что ещё можно сказать по этому поводу?..

И тут меня озарило! Мне пришёл на ум вопрос, не только переворачивающий всё с ног на голову, но и дающий железную причину, чтобы возвратиться. Он звучал так: «Насколько случайным был взрыв на Чернобыльской АЭС?»

Немного отдаёт паранойей, но теперь, когда познакомился с армией и её долбоебизмом, так сказать, изнутри, то вполне допускал возможность того, что причина тамошней катастрофы могла быть отнюдь не такой, как заявлено в официальной версии. Наличие же двух официальных версий одного и того же события, к тому же противоречащих друг другу, тоже сыграло свою роль – я мгновенно уверовал в то, что такое вполне в духе военных. Ведь они, как сейчас хорошо знаю, способны отдать подчинённым любой, самый противоестественный приказ. А те – и это бесит больше всего! – без вопросов полезут его выполнять хоть, образно говоря, к волку в пасть. Разве не так было с теми, кого отцы-командиры посылали тушить пожар на четвёртом энергоблоке, присваивая по мере их вымирания гордое звание ликвидаторов?.. Или, как это случилось здесь, внизу, на глаза василиску!

А что? Слишком уж всё хорошо укладывалось в ту цепочку событий, в которую по-новому моментально сложилась мозаика якобы случайных совпадений: мутировавшие петухи, как нельзя вовремя подоспевшие змеи и, собственно, сама авария. Опыт армейской службы подсказывал – человек, поставленный в противоестественные условия, может многое, тот же, кто в них выращен, способен практически на всё.

И далеко не последнюю роль во всём этом играет то, что этот среднестатистический уродец, как никто, оторван от простых человеческих нужд, вместо которых перед ним сияет великая цель служения. Причём никому из тех, кто отдал себя армии целиком и полностью, придёт в голову задаться вопросом, а кому он, собственно, служит? В промытых на совесть мозгах светится только один, довольно абстрактный ответ: «Родине».

И всё же, поразмыслив над этим, я версию о том, что аварию заранее спланировали, неохотно забраковал. Как ни велико было моё желание списать всё на военных, от мысли о том, что реактор специально разрушили с целью создания василисков, я таки отказался. Вместо этого воображение тут же подкинуло другую, вернее, уточнило первую: Чернобыльская катастрофа превратилась в спланированную операцию по созданию этих бестий.

Ну а дальше всё пошло как по маслу. На той обширной территории, где выпали радиоактивные осадки, излучению в разной мере подверглось всё живое, в том числе и несчастные петухи, сведения об изъятии которых наверняка засекречены. Ведь, насколько мне известно, курированием атомной энергетики и по сей день занимается такая весьма далёкая от народа организация, как КГБ. А о каких жертвах может идти речь, если Комитету глубокого бурения предоставляется уникальный случай узнать что-то новое? Да о любых! Перед мало-мальски глобальной целью гебни – реальной или кажущейся той таковой – люди всегда были и ещё долго будут лишь пешками!

И кто будет спорить, что какой-нибудь генерал этого мрачного ведомства, которому сообщили об аварии, не воспользовался заманчивой оказией проверить, насколько имеют под собой почву давние легенды о петухах и змеях? Ведь ничем же, по большому счёту, он не рисковал! Если бы это оказалось просто страшной сказкой, то и хрен бы с ней, а вот если нет…

Не оказалось.

Я заскрежетал зубами и стал накручивать себя дальше.

…И сейчас речь не идёт о том, насколько он маньяк – а я просто уверен, что других туда работать не берут! – важно только то, что так вполне может быть. И в сейфе, который легкомысленно отбросил лишь потому, что там не обнаружилось карты подземного лабиринта, вполне, опять же, может храниться подтверждение моей догадки…

Вдохновлённый как травкой, так и своими выводами, я полез вниз.

* * *

И вот я снова здесь. Мне было всё равно, увижу ли солнце или оно когда-нибудь высветит мой памятник. Это всё риторика для шахтёров. Меня, чем глубже спускался, тем больше тянуло вниз, к инкубаторам.

Смешное, кстати, слово: «Инкубатор». Я подумал, что и мы все живём в огромном инкубаторе, где нас выращивают по определённой программе – ясли, детсад, школа, армия… Это для мужиков, а для женщин нечто подобное должно называться суккубатором.

Невесело, господа, потому как из этого следует, что все мы – лишь белые лабораторные мыши. Негры, естественно, чёрные мыши и так далее. Единственное, о чём приходилось жалеть, так это об отсутствии весёлого «металлиста», который не мог бы не поставить мне вслед «Highway to Hеll»[2].

Я спрыгнул с последней ступеньки, включил фонарик и огляделся. С тех пор, когда был здесь последний раз, ничего не изменилось. От нервного возбуждения что-то холодное напряглось и мелко задрожало внутри меня. В луче фонарика промелькнул белый окурок сигареты – нашего последнего «косячка»…

Всё, что заглушал свет дня там, наверху, хлынуло наружу, сметая корку защитного равнодушия, заставив оцепенеть от мысли, что я сам, добровольно, собираюсь идти туда – в паутину, сотканную тьмой и создателями противоестественных монстров. И тогда на поднявший голову инстинкт самосохранения и его верного слугу – страх навалились и злость на этих спятивших творцов, и желание отомстить, и обида на судьбу, и жажда докопаться до правды, какой бы она ни была…

Чёрт его знает сколько стоял я, ненавидя себя за поверхностные размышления. Они бы меня тут не оставили. Они бы тебя тут точно не оставили. Нет, не оставили бы.

Сломав несколько спичек дрожащими пальцами, я взорвал ещё один «косяк». В свете фонаря было видно, как дым, словно душа праведника, устремился вверх, к солнцу. Ему неведомо, что наверху уже наверняка тёмная ночь и большой разницы нет – вырваться ли на волю или осесть в моих лёгких.

Устремив взгляд вдоль тонущего во мраке тоннеля, я совершенно неожиданно заметил два маленьких красных огонька. Они горели, словно стоп-сигналы у зайца.

Оценив сравнение, я понял, что конопля не последнего качества и, если мне не хочется устроить в подземелье зоопарк, то с курением надо подвязывать. Рука рывком направила фонарь на огоньки.

Зайца там не было. Толстая облезшая тварь некоторое время слепо таращилась на меня, а затем развернулась и с достоинством поволокла во тьму длинный тошнотворный хвост.

Понятно, сказал себе я, свято место пусто не бывает. Наверняка змея, укусившая Круглого, было последней и теперь вернувшихся крыс жрать некому. Скучно, дорогие зоотехники и ветеринары. Скучно и невесело, скажу я вам, делить своё высокоинтеллектуальное общество с крысами…

И тут раздался тихий свист. Теперь я снова был не один. Посветив фонариком на потолок, я увидел её. Она висела вниз головой и тихонько посвистывала. Рыльце, напоминающее уменьшенную копию морды василиска, было повёрнуто ко мне.

Я развернулся к ней и раскинул руки, призывая её сделать то же самое. Кожистые крылья распахнулись, и мы слились в единое целое. Пусть некоторые называют таких вампирами – наплевать. Летучая мышь стала продолжением меня.

Снова коридоры, повороты, ямы. Я выключил фонарь. Мы шли в темноте, и было приятно, что могу идти в кромешной тьме. Моё тело почти физически ощущало те мощные импульсы, которые испускала мышь, вживившая когти в кожу головы. Мало-помалу они стали повторяться с пугающей частотой, и я включил фонарик.

Начисто обглоданный скелет василиска казался экспонатом палеонтологического музея. Отполированный тысячами зубов, он колоннами сгоревшего дворца валялся на полу. Вперемешку с костями Круглого и каменными крысиными трупами между ними лежал изогнутый мощный хребет.

Я собрался было идти дальше, как вдруг в луче света что-то блеснуло около продолговатого черепа. При ближайшем рассмотрении это оказалась увесистая прямоугольная коробка, абсолютно непохожая на меч-кладенец, как пыталась уверить меня мышь. И, тем не менее, это был он. Вернее, судя по тонкому усику антенны, она. Радиоуправляемая мина. Выходит, не такие уж сумасшедшие были эти колдуны в белых халатах. Жаль, что никто из них уже не ответит на один простой вопрос: почему эксперимент превратился в катастрофу?

«Не успели, когда что-то пошло не так, – просвистела мышь. – Ты же в курсе всегда существующей вероятности того, что что-то может пойти не так?»

Об этом я догадывался и без неё. Собрав в сумку кости, которые, как мне казалось, могли принадлежать Круглому, дабы когда-нибудь предать их земле, мы отправились в разгромленную лабораторию. Там уже не горело аварийное освещение – вместо него можно было различить лишь тлеющие волоски высоко наверху.

Здесь мало что изменилось, если не считать ещё одного пролома в стене. Впрочем, память об их количестве могла мне изменить. Луч выхватил всё те же разбитые приборы, а в дальнем углу на глаза попался ранее не замеченный кислородный баллон. Продолжая всё так же бестолково шарить лучом по помещению, я надеялся увидеть хоть какой-то намёк на то, что искал.

Наконец я его заметил. Сейф, заваленный обломками стены. Нет, не так. Сначала мой взгляд наткнулся на остатки памятного ящика с сухим пайком, а уж потом – на тёмный краешек стальной коробки.

После титанических усилий, которые довелось приложить, чтобы вытащить сейф из-под обломков, я перекурил, а затем принялся его курочить. Тут здорово помогла монтировка, и всё же лишь через несколько часов – во всяком случае, мне так показалось, – тот с негостеприимным скрежетом приоткрыл дверцу.

Я осветил фонариком внутренности стальной коробки. Они и вправду оказались забиты документами. Однако при ближайшем рассмотрении – да простятся мне эти канцеляризмы, но, сами понимаете, с чем дело имеешь, того и наберёшься, – там оказались только отчёты об эксперименте.

Во всяком случае, на верхней полке. Нижняя также не баловала разнообразием, за исключением отсека, где находились обломки аудиокассет. Как можно догадаться, толку мне от них тоже не было никакого…

Отодвинув сейф в сторону, я закурил и задумался. Гипотеза, связанная с Чернобыльской аварией, казавшаяся ещё не так давно на диво логичной – прямо-таки железобетонной! – дала серьёзную трещину. Хотя, с другой стороны, откуда я взял, что государственную тайну такого масштаба доверят третьеразрядным экспериментаторам? Действия которых к тому же, мягко говоря, тоже были не сильно легальны, если не сказать больше – те наверняка вообще проводили опыты на свой страх и риск.

Об этом говорит хотя бы тот факт, что прошло уже минимум шесть дней с тех пор, как случилось непоправимое, а никто так и не заинтересовался их молчанием. Даже тот, для кого составлялись отчёты…

Я пошарил глазами по бланку, который поднял с пола, – какой-то Железный Н.К. Фамилия, кстати, скорее всего, детдомовская, а у меня против них предубеждение. Не верю, что из детдомовца может со временем получиться хотя бы такой человек, как я.

Однако это всё лирика – воспитанники детских домов те же люди и как представителям остального человечества им тоже свойственно любопытство. Поэтому вполне возможно, что какой-то из, образно говоря, скелетов, находящихся в здешнем шкафу, принадлежит товарищу Железному Н.К., а я на него не обратил внимания, потому что он… покрылся, ха-ха, ржавчиной!.. По крайней мере, это имела в виду летучая мышь, которая снова, хи-хи, была со мной!

Когда приступ истерического смеха миновал, я выбросил окурок, решил, что первый блин вполне может оказаться неопознанным камнем, потому как не всё молодцу – даже такому, как я, – мёдом намазано, и мы поднялись. Относительно молодца, как нетрудно догадаться, пробормотала всё та же мышка, как и то, что надо что-то делать, если уж взялся, хе-хе, за гуж.

Пошарив по полу тускло светящимся пятном, в которое превратился луч фонарика, я наткнулся на бурую кляксу, а недалеко от неё ещё на одну. Даже без услужливой подсказки летучей мыши было понятно, что здесь что-то кроется.

Цепочка пятен вывела нас в коридор. Я медленно двигался вдоль неё, пока не натолкнулся на скорченную фигуру Лапши. Его памятник лежал на боку, и в пространство бессмысленно упирались руки с обломанными пальцами. Меня прошиб озноб, когда вспомнил, как они отломались – хрустнули.

Я стоял над ним, пока не смекнул, что кляксообразные пятна не могли быть его кровью. Они уходили дальше и вели к закрытой металлической двери, покрытой налётом ржавчины. Возможно, там и находилось то, что мне хотелось найти – достаточно несложный ответ на по большому счёту простой вопрос.

* * *

Я стучал, и эхо ударов гулко бродило по коридорам. Обломанные ногти оставляли кровавые полосы на сером бетоне стены, когда, обессилев, мог лишь царапать неприступную сталь. Летучая мышь обломала крылья, помогая мне. Но всё было бесполезно.

Всхлипывая от бессилия, я сполз на пол и там заснул.

* * *

Я очнулся ото сна с неприятным ощущением, что меня причёсывают. Даже моим затуманенным мозгам было ясно, что до ближайшей парикмахерской путь неблизкий. Рывком убрав голову из-под того, что с большой натяжкой можно бы считать расчёской, вскрикнул от боли и открыл глаза.

Мышь не смогла улететь и была сожрана, перемолота безжалостными зубами здоровенной крысы, повстречавшейся мне в начале конца путешествия миллион или около того лет назад. Жирная тварь повисла на моих волосах и била меня задними лапами по лицу, сдирая когтями кожу.

Одна из лап попала мне в рот, и я, содрогнувшись от отвращения, изо всей силы сжал челюсти. Крыса на мгновение замерла. Оторвав извивающееся тело вместе с клоком своих волос, я швырнул его о стену.

Упав на лапы, она злобно запищала и снова кинулась на меня. Пинок остановил её, а ещё один отбросил в темноту. Послышались удаляющиеся скребущие звуки. Фонарь, который забыл выключить, испустил последние фотоны и тоже нырнул во мрак.

Вытащив из сумки шесть свечей, я зажёг их и расставил полукругом вокруг, жалея в душе, что не силён в каббале – место для ритуалов было идеальным. Вместо обряда пришлось довольствоваться процессом менее зрелищным, но для организма гораздо более насущным, а именно завтраком. Мне хотелось избавиться от мерзости во рту и бутерброды, на мой взгляд, подходили для этой цели, как нельзя лучше.

Жуя бутерброд, я снова думал о том, как же открыть проклятую дверь. Меня прямо-таки зациклило на ней и причиной, как нетрудно догадаться, являлись пятна крови. Просто не может быть, чтобы там не было… Чего именно там не должно быть, я не знал и поэтому продолжал тупо жевать бутерброд.

«Хлеб с маслом!» – я едва не подавился.

* * *

Когда всё было готово, я чуть-чуть отвернул вентиль и поджёг свечу. Пока тающее масло будет стекать вниз, мне хватит времени, чтобы укрыться за ближайшим углом.

Грохнул взрыв, и кислородный баллон вместе с дверью, вдавленной чудовищным давлением, влетел в пролом. Нехитрая мина сработала чётко. В своё время один чеченец рассказывал, как они глушили таким способом диких коз. Тогда я не сильно ему поверил, но оказывается, и в самом деле масло и кислород под давлением могут творить чудеса.

В этом помещении всё ещё продолжали гореть лампы дневного света. Правда, не все, а только уцелевшие после взрыва. Сквозь заслон пыли я разглядел человека, неподвижно сидящего за столом. На глухого он не тянул, впрочем, как и на живого. Отвисшая челюсть, запавшие мутные глаза – пациент был мёртв. Левая сторона белого халата была пропитана засохшей кровью, из чего следовало, что убил его не мой триумфальный вход под гром салюта.

Морщась от тошнотворного запаха тлена, я вытащил из-под его головы портативный кассетный магнитофон и огляделся по сторонам. Аппаратуры здесь было поменьше, нежели в зале мёртвых петухов, и я уселся в кресло около одинокого пульта, усеянного лампочками, тумблерами и рычажками, положив на колени диктофон.

Как и следовало ожидать, тот не функционировал. Трансформатор блока питания был безнадёжно сгоревшим, и мне пришлось сходить за запасными батарейками к фонарику.

Отмотав кассету назад, я нажал клавишу воспроизведения. Из динамика послышалось шипение, а затем невнятный голос. Встроенный микрофон явно не годился ни к чёрту, но всё же кое-что я разбирал: «…в вольер к василиску было запущено три крысы. Их окаменение длилось от трёх до четырёх секунд… (неразборчиво)… к сожалению, куницы утеряли свой дар, который был у них согласно легенде. Их тела каменели так же быстро, как и тела всех остальных подопытных… (неразборчиво)… что глаза василиска генерируют некий код, обеспечивающий длительное функционирование организма-реципиента, в котором дешифровка этого кода происходит на генетическом уровне… (неразборчиво)… В процессе эволюции высших организмов их способность к восприятию генерации исказилась… (неразборчиво)… вместо замедления жизнедеятельности, так называемого перехода в бессмертное состояние, наблюдается повальное окаменение… (неразборчиво)… допускает, что причиной является некий фермент, изменяющий структуру живой ткани под воздействием интенсивного Х-излучения…»

Из всего услышанного было понятно только одно. Они вроде как искали бессмертие. Что ж, памятник – тоже в некотором роде призван обессмертить личность. Натужно взвыл моторчик магнитофона, перематывая кассету. Мне хотелось побыстрее узнать, что же произошло в самом конце.

«…результат чудовищной мутации, мы оказались беспомощны… (очень неразборчиво)… вживлённые радиоуправляемые мины…» – здесь запись обрывалась и на неё накладывалась другая, более поздняя: «Вчера погиб Антон, видимо из-за своей халатности. Мой второй помощник, кажется, помутился рассудком и начал душить петухов… Всему конец. Василиски вырвались из инкубаторов. Люди погибли страшной смертью. Меня сшиб с ног хвост василиска, и в этом было моё спасение. Однако я вряд ли выберусь отсюда живым. Сломанные рёбра, очевидно, повредили лёгкие. Я задыхаюсь, и у меня… нет сил… до пульта… рычаг с зелёной рукояткой…»

Магнитофон издал предсмертный хрип, что-то упало, и… тихое шипение плёнки.

Сейчас мне стало известно всё или почти всё, за исключением того, естественно, кто же всё это затеял. Нет, даже не так – для меня так и осталось тайной, насколько тесной была связь происшедшего здесь с ЧАЭС, но выяснение этого отложил на неопределённое будущее. Сейчас руки чесались от более насущной потребности.

Я поднялся и направился к инкубаторам. Нетерпелось узнать, сколько ещё тварей собираются вылупиться на свет божий. Можно было бы, конечно, взорвать всех к чёртовой матери и заочно, но тут уж взяла верх моя страсть к точному подсчёту – во мне не хотел умирать выдающийся бухгалтер.

Поставив свечу на разбитый осциллограф, я остолбенел. Она ждала здесь, и уже некому было предупредить меня об этом. Тараща горящие ненавистью глаза, крыса поползла вперёд, подволакивая прокушенную лапу.

– Со свиданьицем, – фыркнул я и поднял ногу для удара.

Тварь опередила меня. Она прыгнула первой, но промахнулась. В её писке было столько чисто человеческого разочарования, смешанного с дьявольской злобой, что мне стало не по себе. Я попятился, а она уже заходила, щерясь, на позицию для следующего прыжка, давая понять, что здесь её охотничьи владения.

– Ну и дура, – пробормотал я, шаря глазами по сторонам и пытаясь в неверном свете найти аргумент потяжелее, нежели слова убеждения. – Придёт дядя василиск и устроит тебе карачун.

Крысе было сугубо наплевать на моё бормотание. Отчаянно визжа, она пошла в атаку. Под моей ногой затарахтел какой-то бутыль и когда я нагнулся за ним, длинный хвост стёганул по глазам, но его владелица пролетела над головой. У меня моментально выступили слёзы, но это был признак радости, потому что из поднятой ёмкости явственно несло ацетоном.

– Ну, крыска, теперь повоюем!

Я плеснул горючей жидкости в ту сторону, где под обломками стола та скребла когтями бетон. Ещё и ещё раз. Как и следовало ожидать, тот не пришёлся ей по вкусу, и она неуклюже отпрыгнула в сторону выхода. Я швырнул в неё весь бутыль.

Вместе со звоном разлетающихся осколков в руках вспыхнула спичка, а одновременно с ней и пальцы, но я не почувствовал боли. Главное, чтобы она разгорелась, потому как мокрая, но неукрощённая крыса уже выползала из лужи ацетона, скаля пасть.

Ближе, ещё ближе – и я бросаю спичку. До пола долетает лишь её потухший обгорелый остов. Медленно, словно всё происходит во сне, крыса взлетает в воздух и падает мне на грудь. Мои пылающие руки отбивают взбесившийся мяч, и он мгновенно превращается в огненный визжащий клубок чужого страдания. Яркая вспышка ослепляет меня, боль от ожогов становится нестерпимой, и я яростно хлопаю руками, сбивая пламя…

Обезумевшая крыса металась кругами, натыкаясь на искорёженную мебель и оставляя на ней пунктир горящих клочков шерсти. Её отчаянный писк сверлил уши, пока, наконец, тушка не завалилась на спину. Дёргающиеся конечности ещё некоторое время свидетельствовали, что тварь борется за свою жизнь.

Насладившись так называемой победой, я пришёл в себя. Всё вокруг горело, благо дерева и бумаги было в избытке. Всё трещало и лопалось. На меня надвигался огненный смерч, и пора уносить ноги. И тут, совсем некстати, сквозь гудение пламени слух уловил знакомые до дрожи звуки возни за стеной – там, где ещё оставался единственный целый инкубатор. Размышлять, боится ли василиск огня, времени не было – он собирался выйти.

Выбежав в коридор, я полсекунды потратил на то, чтобы решить: бежать ли наверх или же попытаться уничтожить гада. Душа возжаждала мести в тот момент, когда за спиной прозвучал утробный вой. Я бросился к пульту и споткнулся о камень Лапши, которого, как и Круглого, собирался предать земле – одного больше, другого – по пояс. Пока я на четвереньках полз вперёд, василиск за спиной крушил всё вокруг себя, как заправский пожарник, но это ему явно мало помогало, так как вой приобретал всё более и более высокую тональность.

Мне хотелось думать, что от боли.

* * *

Я сижу в кресле и жду. Не пробившись сквозь огонь, он ломает стену в эту, смежную с залом мёртвых петухов, комнату. По ней ползут трещины, моя рука лежит на рычаге – я отнюдь не собираюсь увидеть василиска и умереть, но и убежать от него вопрос весьма проблематичный, потому как падая, подвернул лодыжку.

Моя надежда на дальнейшую счастливую жизнь основывается на том, что кресло стоит в углу. Вряд ли он заметит меня раньше, чем я его. Теперь остаётся ждать момента, потому что… Извечное любопытство, убивающее не только котов, заставляет выжидать.

И он входит. Его глаза закрыты, и василиск ведом лишь чувствительным к теплу участком тела на голове, который унаследован от матери-змеи. Он надвигается на меня.

На длинной шее блестит металлическая коробка. Я злорадно ухмыляюсь и напрягаю мускулы правой руки. И испытываю все гнусные ощущения той крысы, готовящейся к последнему прыжку.

И это портит всё – моя реакция запаздывает на долю секунды.

* * *

Они прекрасны – эти глаза. Рубины ослепляют меня и, отразившись в моих слезах, затопляют пространство вокруг кровавой пеленой. Сквозь неё я покидаю реальность и ухожу вовне.

Моя тяжелеющая рука плавно сдвигает своей массой рычаг…

И полыхающее пламя гасит удивительные глаза, которым уже никогда не суждено удивиться…

И дыбится море свечами гейзеров, возвращая себе ласку и доброту…

Куски плоти шлёпаются на камень моего тела. Зловонная кровь захлёстывает меня, и абсолютно неожиданно я осознаю, что могу приподнять голову.

Пошевелить рукой.

Согнуть ногу.

Жить.

Тело остаётся твёрдым на ощупь, но шевелится. Поднимаясь, я уже знаю, что должен сделать.

* * *

Ранним утром я выхожу на дорогу. Туловище переваливается на колоннах ног. Я – Командор, идущий на встречу со своим Дон Жуаном.

Выгоревшие холмы безлюдны, и проходит около часа, прежде чем вдали показывается машина комбата. Новое тело слегка потрескивает под лучами солнца, слизывающими с него капельки росы, которые подарил мне утренний туман.

Шагаю навстречу, останавливаюсь. Машина скрывается в овраге, чтобы спустя несколько секунд вылететь на вершину холма. Он не заметил меня раньше и не успевает затормозить. «Уазик» врезается в мои ноги и отрывает бампером изрядный кусок видавших виды галифе.

– Теперь ты поверишь мне!

Я нагибаюсь над машиной, выбиваю головой лобовое стекло и встречаюсь с белыми от ужаса глазами комбата.

Он не может говорить и только мычит нечленораздельно, не пытаясь уклониться от осколков, изрезавших лицо. Скорее всего, в момент столкновения руль таки сломал ему несколько рёбер. Ха, пользуйтесь ремнями безопасности при встрече с шагающими памятниками!

– Я знаю, сейчас ты готов поверить мне!

Я выволакиваю его из машины и, удерживая за плечо, ставлю перед собой.

Он закрывает глаза и стонет. Изо рта выпрыгивает змейка крови.

– Смотреть на меня! Ты поверишь мне-е-е…

Каменеющие губы не успевают за ходом мысли и речь прокурора, которую обрушиваю на него, сливается в протяжный вой.

Комбат молчит. Вдруг в какой-то момент его глаза начинают закатываться под лоб, а тело обмякать. Я встряхиваю его в каменных тисках.

– Каждый день в армии погибает несколько человек, а такие, как ты, ждут своих звёздочек! – реву я ему в лицо, в эту посеревшую сытую морду, но он, кажется, не хочет слушать меня.

…Как взбесившийся пресс сжимаются мои пальцы. Трещат ломающиеся рёбра, лопаются ключицы и вот голова закидывается назад, а хлынувшая из горла кровь начинает заливать нос, глаза, волосы и дальше вниз… вниз… вниз…

* * *

И глухой стук камня, ударившегося о камень…

И меркнущий свет невиданных звёзд…

И бессмертие…

* * *

Привет вам, Атланты и Кариатиды!!!

УШЕЛЬНИК

– Дела, соратники, обстоят весьма погано! – произнёс, нависнув над столом, тысячник Карафка. – То бишь куда как хуже!

Он обвёл всех, находящихся в горнице, мрачным взглядом. На грубом лице его глаза, отсвечивающие неверными огнями потрескивающей лучины, казались принадлежащими полночному бесу. При желании там можно было рассмотреть даже совсем уж потустороннюю одержимость.

Хорунжий Ахайло, несмотря на всю нешуточность положения, с трудом сдержал смешок. Слишком уж не вязался облик кряжистого вояки-инородца, пролившего на службе Лостю II немало вражьей крови, с косноязычностью высказываний. В свои семнадцать лет рослый чернявый хорунжий в судьбоносном для родины заговоре участвовал впервые. Для сугубой тайности он, как и все, кто собрался далеко за полночь в старом доме на окраине стольного города Крамена, был одет в тёмный плащ, скрывавший кольчатую броню.

– Намалюю положение дробнее, – продолжал Карафка, убедившись, что все взгляды обращены на него. – Царь чересчур стар, чтобы одарить державу дитятей. Царица – иноземная девица, и этим сказано всё! Северные соседи рыщут в поисках дармовых торговых путей на юг и при оказии радостно пройдут огнём и мечом восточными окраинами. На западе тоже смятенно: ходят упрямые слухи, что тамошняя нечисть с ночи на ночь ждёт явления Полудника – того, кто поведёт нелюдей навстречу Солнцу. И нет у них дороги, окромя как через нас…

– И ещё придворный волшебник, – подал голос широкоплечий сотник Жирма, воспользовавшись тем, что тысячник многозначительно умолк. – Ходит, хрыч мутный, да по сторонам буркалами зыркает так, что не по себе становится. И кто его знает, то ли он это просто из вредности, то ли о чём-то догадывается…

– Ты же служивый отборной дружины! – перебил Карафка. – Что за страсти? Не по себе ему стаёт! Срамись!

– А вдруг как натравит на нас этих проклятых жапей, тьфу, пажей царицы? – задался вопросом сотник Бобел. – Устроены они не уже, тьфу, хуже отборной дружины, да и челом, тьфу, числом немногим уступают.

Над ним никто не смеялся. Всем было известно, что после того, как его шибануло, он заговаривается. Ещё бы, пережить, находясь в полковом нужнике, падение на него самовоспламенившегося от чрезмерного усердия жар-грифа не каждому под силу. Зверюга та была по молодости лет глупа, неопытна и, естественно, изжарилась в отхожем месте в страшных судорогах. Тщедушный же сотник, проявив чудеса духа, выкарабкался. Однако вот, поди ж ты, теперь заимел побочные неожиданности в виде чудачеств речи и привычки плеваться, невзирая на чины.

– Мало нам беспокойных соседей, – загомонили остальные, – так ещё и во дворце на каждом шагу оглядывайся, чтобы не заснуть с тесаком в спине…

– Вот посему мы здесь и собрались! – рявкнул тысячник, и все разом смолкли. – Всем ведомо: или мы в ближайшее время одолеем заботу, или нас одолеют чужаки. Однако есть и добрые вести. Князь Зималин, весьма дальний родич Лостя, дал согласие оседлать престол.

Ахайло вновь подавил смешок. Он представил, как раздобревший в последнее время князь седлает трон, словно какую-нибудь кобылу. Сделать это пятидесятилетнему Зималину, увлекающемуся более сочинительством, чем верховой ездой, будет наверняка непросто. И даже сложнее, нежели дружинникам освободить для него царское место, потому как хорунжему переворот виделся делом простым: пажей перерезать, царицу сослать в затворницы, чудодея спалить к хренам собачьим, перед Лостем извиниться, мол, подвинься, батюшка, и дай дорогу, а не то – милости просим в родовую усыпальницу!

Смерть для царя, считал Ахайло, вполне достойный выход. Ему страшно было даже помыслить, как можно жить, не имея мужеской силы зачать наследника! Уже одно это, по его твёрдому убеждению, являлось достаточным поводом, чтобы умереть от позора. Вот и сейчас хорунжего с богатым воображением бросило в дрожь, когда представилась неестественная картина. Будто на ложе нетерпеливо ёрзает пригожа девица, а он – дружинник и вообще завидный красавец, – в ожидании чуда лишь хлебает отвар из толчёного рога диковинного индрика-зверя да указывает всем достоинством на сапоги.

– Волшебника! Ведьмака проклятого убить в первую голову! – отвлекли Ахайла от ужасного видения выкрики заговорщиков. – Долой лукавого чародея, ни дна ему, ни покрышки!

– И царю ничем не помогает! – поддержал хорунжий возмущённо. – Даже свечку не держит!

Карафка выставил руку и, когда тишина наконец-то установилась, сказал:

– Добро, теперешний чаровник нам без надобности. Кто будет заместо него?

– Мученик, тьфу, ученик его, – предложил Бобел. – Думаю, согласится не без похоти, тьфу, охоты, заждался уж…

– Это должен быть наш человек, – подал голос сотник Корей, постукивая указательным пальцем по длинному носу. – А не то, чего доброго, морок на нас наведёт и предаст с потрохами вместо благодарности…

– Много ты у нас в отборной дружине чудесников, тьфу, кудесников видел? – хмыкнул Бобел. – А без опытного мародея, тьфу, чаромара – ещё раз тьфу! – чародея нас нелюди быстро сожрут…

Все затихли. Проблема была серьёзной. Придворный волшебник для войска – это и защитные заклинания, и заговорённое на победу оружие, и, если повезёт, подходящая для битвы погода. И, кроме того, лишний раз подтверждённая его словом уверенность, что после смерти душа не будет скитаться призраком неприкаянным, а отправится в места, отведённые на небесах всем ратникам, павшим за землю родную. А это для верного боевого настроя войска весьма важно.

Первым молчание нарушил тысячник Дымар. Хмуря кустистые седые брови, он произнёс:

– Помнится мне, живёт верстах в двадцати от Крамена, в лесу рядом с деревенькой Бычье Вымя или что-то в этом роде – точно не помню, – один ведун. Обитает отшельником, ко двору носа вот уже лет десять как не кажет. Видать, ему тоже не по нраву здешние порядки…

– А-а, как же, помню! – воскликнул большеротый сотник Руман, вспоминавший всё и всегда, хотя, правда, и не так, чтобы достоверно. – С книжником – как его там? – покойным, в общем, бывало, наезжал. Неотёсанный такой мужик, запамятовал, как кличут…

– Да нет, как раз всё наоборот, – усмехнулся тысячник Дымар. – Человек он весьма сведущий, и зовут его, кстати, Отесом…

– Какое будет предложение? – перебил соратника Карафка.

– Я тут подумал, что если этот ведун-отшельник не на стороне придворного волшебника, то его можно привлечь на свою, разве нет?

Карафка одобрительно хмыкнул, обвёл присутствующих взглядом и остановился на Ахайле.

– Хорунжий, седлай коня, и чтоб ушельник этот к полудню был здесь. Живой или… Тьфу, живой, конечно! Всё уяснил?

Хорунжий, никак не ожидавший, что выпадет столь ответственное поручение, вскочил.

– Э-э… Будет сделано!

– Действуй! А ты, Жирма, пойдёшь к царскому лекарю…

Что там ещё говорили сотнику, Ахайло уже не слышал. Сломя голову он выбежал из дома, отвязал коня и вскочил в седло. Гнедой красавец, на котором хорунжий ездил третий месяц и почитал за животину надёжную и выносливую, коротко заржал и помчал его прочь от города, в безлунную летнюю ночь.

* * *

Наутро по дворцу разнеслась недобрая весть, что волшебник помирает. Сам царь снизошёл до того, что проведал кудесника в его покоях. Тот недвижно лежал и только и мог, что страшно вращать правым глазом да неестественно дёргать правой же щекой, пуская слюни.

Стоя у ложа, некогда величавый, а ныне согбенный годами венценосец какое-то время смотрел на сухонького страдальца, а затем повернулся к лекарю.

– Отравил кто, небось? – поинтересовался он. – Вон как злоба на душегуба его душит!

– Истинно злокозненность, – кивнул врачеватель. – Не уберёгся на старости лет от недоброго умысла…

– Кровь пускал?

– Нельзя. Он уже и так одной ногой в могиле. – Лекарь покачал головой и добавил: – Был бы как все, давно б преставился. А так – ждёт…

Лость II глянул на волшебника:

– Ждёшь, значит… Ну, не тревожься, убийцу твоего мы быстро сыщем.

Чудодей лишь слабо поскрёб скрюченными пальцами по серому шёлковому покрывалу да сверкнул глазом в кровавых прожилках, силясь что-то сказать. Слюна на губах вздулась пузырьками. Царь отвернулся, не сдержав брезгливости, и побрёл прочь.

Врачеватель хотел было открыть высочайшие глаза на истинную причину мучений чародея, но передумал. До того ли венценосцу, чтобы ломать голову, чего на самом деле ждёт чернокнижник? Вместо этого он бросил на чаровника злорадный взгляд – тот ему не раз дорогу переходил, – и тоже покинул покои.

Стражникам у дверей лекарь строго наказал следить в оба, дабы мышь внутрь не проскочила. Чтобы сами к умирающему не приближались, он даже не заикнулся. И так по бледным лицам служивых было понятно, что переживают за свои никчёмные шкуры более всего на свете.

* * *

К полудню во всём, как и долженствует в подобных случаях, был обвинён тот, кому смерть кудесника была выгодна боле всего – ученик чародея. И повод отыскался быстро, ведь помощник придворного волшебника уже разменял пятый десяток, а всё ещё числился на побегушках. Следовательно, надоело подручному ждать, когда пробьёт час наставника, вот и ускорил течение его жизни в меру своей испорченности.

Разумеется, бородатый ученик негодовал, возражал и, более того, выдумал немыслимое оправдание, будто ночь провёл неотлучно в покоях податливой придворной барышни. И даже имел наглость имя назвать, кидая тень на безупречную добродетель высокопоставленной особы. В назидание язык ему вырвали, а самого вздёрнули на дыбу, чтобы напраслину не возводил, а очухался, осознал вину и покаялся в содеянном.

Барышня, приглашённая в пыточную, плевалась в охальника, но тот упрямо мычал ей о любви, моля полными муки глазами о заступничестве. Потом она бледнела, пока заплечных дел умелец щекотал достоинство преступника калёным железом, а затем и вовсе лишилась чувств, когда упрямца одним махом лишили мудей. Через несколько дней был слух, что приняла затворничество, дабы предать жизнь замаливанию взятого на душу греха умолчания. Однако бывшему подмастерью чудодея, гнившему в каменной яме в ожидании казни, это было уже решительно всё равно.

Меж тем придворный волшебник всё ещё цеплялся за жизнь, а от Ахайла не было никаких вестей. Пропал удалой хорунжий, словно в воду канул. Заговорщики не находили себе места, но к решительным действиям приступать опасались, упуская драгоценное время.

* * *

На дорогу до убогой деревеньки, звавшейся, как выяснилось, Бычья Выя, Ахайло потратил весь остаток ночи. На рассвете он вломился в крайнюю хату и долго мурыжил расспросами сонного, по пояс заросшего бородой мужика, какими тропками пробраться к Отесу. Селянин упрямо не понимал, о ком вообще идёт речь, а затем направил к старосте.

И не было в том ничего удивительного, ведь отшельник жил посреди леса вёрст за пять от села и не тревожил никого. То бишь по ночам оборотнем не завывал, пакостей жителям деревни не устраивал, жар-грифов не разводил и скотину не портил. А окружающее землепашцев простое бытие подсказывало им, что жить нужно, дабы потомство растить, урожай собирать, обереги на ярмарках молодым на свадьбу покупать да мыта поменьше платить. Поэтому мужик и запамятовал об Отесе напрочь. Была ему известна нехитрая истина, что есть на свете и другие головы, дабы думать о ненужном. Войт всем не раз говаривал – побольше лошадиных будут.

На расспросы Ахайла староста лишь разводил руками, но вот баба его, известная в деревне по ведовской части, таки просветила дружинника. Причём с многословными подробностями, кои было трудно запомнить, но легко перепутать.

Надеясь, что от него не просто избавились, но дорогу указали верную, хорунжий снова пустился в путь. Ориентируясь по Солнцу, посланец, изрядно поплутав густым лесом, наконец-то узрел в просвете между верхушками деревьев дымоход. На радостях он стеганул коня и на полном скаку влетел прямо в своё личное пекло.

Первым на остервенелое жужжание пчёл из пары-тройки перевёрнутых ульев отозвался конь. Дико заржав и взбрыкнув так, что всадник камнем из пращи покинул седло, протаранил ещё один улей и растянулся на травке во весь рост, животное унеслось в лес.

В тот краткий миг, когда перемазанный мёдом Ахайло, лёжа среди обломков улья, опамятовался, но ещё не открыл глаз, он как-то сразу смекнул, что заговор раскрыт. Ему мгновенно представилось, что висит на дыбе, а тело белое рвут калёным железом.

– Ничего не скажу! – завопил хорунжий дурным голосом, открыл глаза и вскочил.

Дыбы не было, но железо продолжало делать своё горячее дело. Забравшиеся под броню пчёлы заставили Ахайла ругаться истошно и матерно да выделывать кренделя почище скомороха, пока он, не разбирая дороги, пытался убраться от пчельни подальше. Не разобранная дорога привела незадачливого посланца, окружённого разъярённым роем, к курятнику. Хлипкая стена оного не устояла перед напором добра молодца и была легко им разворочена. И тут же ему под ноги кинулся чёрный петух, защищая своих припадочно раскудахтавшихся подружек. Споткнувшись об него и прошибив лбом дверь, он на четвереньках прожогом бросился вон и со всей дури шарахнулся головой о сруб колодца, где снова успокоился.

В следующий раз Ахайло очнулся оттого, что коренастый бородатый незнакомец с растрёпанной густой русой гривой, одетый в дивно переливающийся на Солнце плащ, окатывал его ледяной водой.

* * *

Отсутствие постороннего внимания было Отесу на руку, ибо его занятия вряд ли встретили бы у селян понимание. Даже со скидкой на то, что ведун. Причина же заключалась в том, что он души не чаял в змеях.

Влечение к ним имелось у Отеса в крови сызмальства. Любо было ему наблюдать за ужом, что жил под хатой, слушать, как тот едва слышно шуршит в подпольной сырости, уберегая, как говорила бабка, подопечных от козней гостей непрошеных. Поселившись у книжника Грофа, он ничуть не удивился, когда приметил, что и тут живёт старый уж.

После смерти учёного заинтересовался Отес змеями сверх всякой меры. До умопомрачения нравилась ему их кожа – восхитительно гладкая и прохладная, гибкие движения – то плавные и утончённые, то смертельно опасные и неуловимые взглядом. Мудрости особой в гадах ползучих Отес, правда, не открыл, но их самостоятельность почитал истинной независимостью. Более того, даже старался на них походить – сшил плащ из змеиной кожи и осилил науку передвигаться подобно полозу, неслышно и незаметно. Ну а уж когда научился и зрачки вытягивать вертикально, то побывал на седьмом небе от счастья. И это тоже неудивительно, потому как одиночество и врождённые, а пуще того – обретённые наклонности и не такое с людьми вытворяют.

Как ни странно, змеи также как бы принимали затворника за своего. То есть не видели в упор. Даже в пору размножения. Точнее, особенно в пору размножения. А ему так хотелось сплетаться и расплетаться вместе с изящными извивающимися телами…

Вот с этим Отес и собрался бороться. То есть с хладнокровным змеиным равнодушием, а не за то, чтобы какая тварь подколодная влюбилась в него без памяти. Он решил всенепременно добиться у гадов уважения. И не показного, а настоящего, непритворного, несмотря на хладную кровь пресмыкающихся, почитания. Нетрудно было, знамо дело, и оборотиться полозом, но сама сущность отшельника противилась такой откровенной двуличности. Он вполне искренне считал нечестным любое притворство и старался прибегать к нему только в крайних случаях… Ну и ещё изредка лицедействовал, общаясь с людишками подлого звания.

Поначалу, ещё до того, как нашёл рукопись книжника, ставшую истинным откровением, Отес решил, что для признания гадами надо либо охладить кровь себе, либо разогреть их. Почитав же старые книги, понял, что, остудив свою, быстро потеряет интерес не только к тварям милым, но и к самой жизни. Распалив же змеиную, неминуемо получит изменение гадского норова, что чревато слишком тесным общением с ядовитыми клыками. Нет, конечно, знал он подходящие заговоры, но ведь как бывает: расслабишься, потеряешь бдительность, ослабнет правильное слово и – добро пожаловать под яблоню!..

Там, у крыльца, под старым деревом, видом своим похожим на одеревеневшую ведьму, обитал привидением бывший хозяин терема посреди леса – книжник Гроф. Он хоть и умер своей смертью, но далеко не ушёл и в конце каждого лета, когда яблоки созревали, знаками просил потрясти ветви, подставляя под падающие фрукты призрачную голову. Знамения, кажется, какого-то ожидал.

И однажды утром вроде как дождался.

Так было подумал Отес, проснувшись от дикого неблагозвучия за окном. Судя по всему, там орал и метался, руша с треском всё вокруг, внезапно завидевший белый свет индрик-зверь. На леших отшельник даже не подумал – те давно сюда не забредали.

Накинув на исподнее плащ змеиной кожи, Отес выскочил на улицу. И замер, открыв в изумлении рот. Причиной было не долгожданное знамение, а скорее падение с глаз пелены. Ведь если раньше он долго ломал голову, почему редкие бродячие витязи, едва завидев пасеку, шарахаются от неё, как от зачумлённого, то сейчас всё стало совершенно понятно.

– Холера ясна! – только и смог выдавить из себя затворник, потрясённый зрелищем.

* * *

– Отес? – пробормотал Ахайло распухшими губами, лёжа у замшелого колодезного сруба, где красовалась свежая щербина.

– О! – удивился отшельник, отставляя пустое ведро в сторону, где уже валялся помятый шлём витязя. – Так ты, стало быть, не заплутал, а ко мне направлялся? А пчёл на кой ляд взбудоражил? Какого лешего ульи сломал, курятник порушил, колодец хотел сшибить?!

Хорунжий промычал нечто невразумительное, но несогласное.

– Ну, ладно, вставай! – Отес помог запухшему не на шутку дружиннику подняться и снять изодранный плащ и железную рубаху. – Да уж, не скажешь, что ты отделался лёгким испугом… Идём в дом, врачевать тебя надобно!

Ахайло пошатнулся и снова забубнил неразборчиво, но затворник потащил его в терем и уложил на широкую лавку в светлице. Хорунжий закрыл глаза, погрузился в беспамятство и не ведал того, что с ним вытворял Отес, подразумевая врачевание.

Тут будет кстати сказать, что отшельник был колдуном-самоучкой, набравшемся книжной премудрости. Получилось так, что поднёс он родной бабке в смертный час водички, а та передала ему ведовской дар и испустила дух, оставив отрока наедине со всем миром. Правда, успела ещё предупредить, чтоб держался подальше от навоза, а то неприятностей не оберётся. Внук тогда лишь фыркнул – что-что, а тот, вкупе со скотиной, его производящей, никогда не был среди предпочтений подростка.

Колдун родной деревеньки осиротевшего Отеса быстро определил. Знал он, что бабка была ведьмой неслабой, а такие своё либо передают, либо крышу рубить надо, чтобы померла, и отрока с родного пепелища выжил. А зачем ему соперник?..

Отес долго бродил по белу свету, пока однажды на ярмарке в Крамене не попался на глаза книжнику Грофу. Тот, заприметив нехитрые чудеса, с помощью которых вьюнош выманивал у беспечных горожан и тёмных приезжих медь на пропитание, предложил пойти к нему в услужение. По словам книжника, обязанности ждали Отеса несложные: держать в узде пару-тройку домовых с дворовыми, чтоб вели себя, как следует, да дело своё справно исполняли, и отваживать леших – любопытных шалопаев, так и норовящих не столько из злобы, сколько от беспросветной тупости учинить какую-нибудь пакость. И ещё редких гостей, заглядывающих по учёному делу на огонёк, привечать.

Размышлял над приглашением Отес недолго – и крыша будет над головой, и постоянное пропитание, и никакого навоза. К тому же книжник не только грамоте обучит, но, если достанет на то его милости, и на вопросы имеющиеся ответит. А тех у сироты одарённой за время блужданий накопилось немало.

Так и очутился он в хоромах, на высоком чердаке которых тоже устроены светёлки. Тут, посреди леса, и живёт с тех пор вот, почитай, уже десятка два лет…

Книжник Гроф с виду был лыс, хил и кривобок, но взгляд имел добрый и незлобивый. Рассуждения же его наводили иногда Отеса на мысль, что учёный хозяин, как говорится, вообще не от мира сего. Более того, расслабившись под медовуху, Гроф рассказывал, что он совсем не из этих мест. Мол, родиться довелось ему там, где палки стреляют, прозрачные штуки Месяц и звёзды к глазам доставляют, все поклоняются одному богу, а тех, кто против такого порядка вещей, на кострах сжигают. Другими словами, заговаривался, что во хмелю простительно.

А так Гроф был человеком уважаемым. Шапки пред ним в столице снимали. Сам порфироносец, бывало, звал к себе, когда неясно вдруг становилось, отчего это ни с того ни с сего засуха свирепствовать начинает. Или, наоборот, хляби небесные беспрестанно землю дождём потчуют, а волшебник придворный лишь жабой раздувается да руками разводит.

Да, доводилось молодому колдуну частенько бывать при дворе с Грофом. Приглашали туда и после смерти того, но как-то не заладилось у него это дело, не по нраву ему были придворные напыщенные личины. Да и царский волшебник смотрел коварным оборотнем, перенеся с мёртвой головы на здоровую все обиды за прошлые унижения от книжника. Вот поэтому Отес и перестал вылезать из глуши, а дорогу со стороны деревни и вовсе лесом зарастил до узенькой, давно поросшей травой тропки.

И всё же судьба вновь постучалась в дверь. Так затворник истолковал пламенные речи хорунжего, когда тот на следующее утро заговорил членораздельно и даже начал рваться в обратный путь. Колдун дал хворому отвара для восстановления сил, и тот вскоре затих со словами:

– Ехать надо… Судьба отчизны…

– На чём ехать-то? Коня потерял, теперь дело за головой осталось… Козни, смуты, крамола – тоже мне достойное занятия для витязя, тьфу! – сплюнул Отес и вышел во двор, продолжая бормотать: – Распри, шатания – сколько их было и сколько будет… А нечисть – она и есть нечисть, поэтому истреблять её нужно всенепременно. Так что теперь думать надобно о главном – не гоже землю свою, где потом и кровью утвердились, на поругание отдавать.

Небо было безоблачным, время, судя по светилу, приближалось к полудню, и это лишний раз напомнило колдуну о том, что рассказывал хорунжий.

– Полудника, значит, к солнцевороту ждут, – пробормотал он, направляясь к разорённому курятнику, где уже восьмой год обитал чёрный петух. – Что ж, пришло, видать, пташка, наше время.

Отес вернулся в дом с кочетом, так толком и не пришедшим в себя после суматохи, учинённой бестолковым молодцем, поднялся наверх и принялся за приготовления. Предполагалось, что давно задуманное должно было воплотить в жизнь его сокровенное желание, но по всему выходило, что нынче на первом плане оказалась необходимость спасать родную державу от нечисти западных пределов. Тут уж не до своих прихотей. Остаться бы живым и то хорошо…

Наложив особым образом на петуха руки, Отес проделал всё, как было написано в манускрипте, найденном лет восемь тому в обширном собрании книг, а затем запер его в клетке. Гордая птица, хоть и не подозревала, какой не то подвиг, не то позор ждёт её в будущем, всё же злобно зыркнула на хозяина, нахохлилась и застыла.

* * *

Несколько дней прошло в обычных заботах, если не считать того, что Отесу приходилось постоянно отмахиваться от хорунжего, зудящего подобно комару. Тот всё не мог уразуметь, что отшельник вовсе не горит желанием стать придворным волшебником, и призывал срочно выбираться в город. Дружинник даже сдуру заявил, будто колдун, мол, всё назло подстроил.

– Голову мне заморочил, вывел на пасеку, коня сгубил! – брызгал слюной тот в запале. – Чернокнижник окаянный!

– Не хули, Ахайло, и не хулим будешь… А коня нового купишь, – отвечал Отес, в который раз изучая рукопись Грофа и лениво раздумывая, не наслать ли на незваного гостя заклятие молчания. Вынудить заткнуться безлошадного витязя было легко, но, с другой стороны, казалось это ему несправедливым. Тот, как-никак, не о своём благе беспокойством терзался.

– За что?! Я дружинник, а не торгаш какой-нибудь! Да какой я теперь без гнедого дружинник… – Хорунжий ненадолго унывал, но вскоре снова заводил песню о державе в опасности.

– А знаешь что, друг мой нелюбезный, сходил бы ты в деревеньку, – произнёс ведун, откладывая пергаменты и поднимаясь из-за стола.

– Да нету у меня на нового коня денег! – вспылил Ахайло.

– А кто говорит о коне? Деревня бедная, скотины раз-два и обчёлся, так что никто тебе его и не продаст.

– Ну а вдруг как Гнедыш в деревню вернулся? – оживился хорунжий. – Наведи чары – верни мне коня!

– Недостойно меня конокрадством заниматься!

– Какое ж тут конокрадство? Это ж…

– Нишкни, дурак! – цыкнул колдун. – Гнедой твой, если вдруг и приблудился, то мужичками уже так пристроен, что его днём с огнём не сыщешь. Хотя, скорее всего, конь сгинул в болотах… Ты просто так сходи, узнай новости, может, и нет уже никакого заговора – на пшик изошёл. Или же кат давно окоротил крамольные мысли вместе с головами.

– Да ты что! – взвился Ахайло. – Отборная дружина – это сила!

– Угу, кто ж спорит? Пчельню разорять, курятники изничтожать – тут много ума не надо, – невесело усмехнулся волхв, затем лицо его стало серьёзным, а взгляд пронзительным. – А куры со страху околели, петух сам не свой, да и у дворовых потрясение нешуточное, который день уже на глаза не показываются! Ещё, чего доброго, по кикиморам подались! Собирай потом их кости по кочкам… Придётся тебе, милок, должок отработать!

Хорунжий хотел возмутиться, мол, его долг перед родиной – тебя, чудодея строптивого, побыстрее в город доставить, а не курятники чинить, но выражение глаз отшельника не позволило. Потому дружинник потупился красной девицей и спросил:

– А что делать-то надо?

– Прикатишь мне бочку навоза из деревни.

В комнате повисла тишина, впрочем, тут же разразившаяся воплями Ахайла:

– Да чтоб я! хорунжий отборной дружины! как холоп какой! с навозом?!! Да ты что, пень трухлявый, об сосну с утра ударился?!!

Поморщился от крика Отес, вздохнул и скосил на витязя глаза. Зрачки его вытянулись вертикально, и затуманилось у хорунжего в голове, будто вина хлебного перебрал.

– Что ж, не хочешь по своей воле, будет по-другому, – пробормотал затворник, сунул ему в руку медную полушку и наказал: – Давай, служивый, одна нога здесь, другая – там. И чтоб к вечеру навоз был тут. Всё уяснил?

Ахайло, преданно глядя в жуткие глаза чародея, кивнул. Все мятежные мысли куда-то улетучились, и он твёрдо знал лишь одно – притащит к вечеру бочку с навозом и будет ему счастье. Дружинник развернулся, выбежал из дома и, по большой дуге огибая пасеку, устремился в сторону деревни.

Отес вышел следом, проводил посланца взглядом и направился в лес, к болотам. Не гнедого служивому искать, разумеется, или, тем паче, Сивку Горбатого выманивать из чащи или, что ещё непотребнее, призывать кого-нибудь из полканов. Просто ему позарез была необходима матёрая змея. Уж, живущий в подполе, для задуманного не годился – нужно уговорить помочь гадюку-матушку. Да и, кроме того, о пропитании тоже озаботиться не мешало.

Вскоре из чащи выскочил самец косули с расширенными от ужаса глазами и мордой в пене. Он с разгону шарахнулся башкой об угол терема и упал замертво, любезно проломив себе череп. Колдун не любил убивать собственноручно, а запасы мясца время от времени таки приходилось пополнять.

* * *

Два путника – один постарше, борода с проседью, второй – вьюнош с редкой порослью на лице, – одетые в тёмные пыльники заморской ткани, подошли к придорожной корчме. У пожилого через правое плечо была перекинута сума из прочной левиафановой кожи, а в левой руке – посох, младший же шёл налегке.

До Крамена оставалось ещё вёрст пятнадцать, но жара доконала обоих окончательно. Странно это, конечно, что в конце лета Солнце который день с самого утра палит так нещадно. Да и оживлённый некогда большак, добавляя непонятности, был совершенно безлюдным. Молодой путник не придавал этому значения, а вот тот, который ему в отцы годился, недовольно хмурился.

Перед входом старшой снял с плеча суму, которая при этом резко, будто сама по себе, шевельнулась, перехватил её в правую руку, толкнул посохом дверь и вошёл в корчму. Младший отёр с лица пот и последовал за ним.

Внутри было сумрачно, душно и тоже пусто.

– Эй, есть здесь кто?! – крикнул старший, кладя ношу на лавку, но ответа не дождался и обернулся к спутнику со словами: – Вымерли все тут, что ли? Или здесь, Ахайло, всегда так, а то я давно в люди не выбирался?

Хорунжий отборной дружины, отрастивший по совету отшельника бородку, чтобы в нём не сразу признали крамольника, если заговор всё же провалился, растерянно пожал плечами.

– Да вроде дюжинная корчма была. Помню, весной, когда возвращались с…

Его перебил звук хлопнувшей двери, а спустя несколько мгновений перед путниками объявился низенький толстячок с беспокойным лицом. Окинул их взглядом маленьких, неопределённого цвета глазок, и недружелюбно произнёс:

– Закрыто у нас.

– Давно? – поинтересовался Отес.

– Почитай, почти месяц. Как огласили чрезвычайное положение, так и указано было все кружала прикрыть, – ответил корчмарь и лишь потом удивился: – А ты с какого дуба упал, если не знаешь, что война?

– Война?! – воскликнул Ахайло. – С кем?

Толстяк попятился, юркнул за стойку, откуда вытащил увесистую дубину, и протянул:

– О, вижу, пожаловали людишки не простые, а очень простые… Или вообще – не людишки?

– Да я тебя за такие слова! – Хорунжий попытался вытащить из-под пыльника меч, но спутник его удержал.

– Погодь, – произнёс колдун, плечом отстраняя горячего дружинника, и шагнул к хозяину. – Выходит, нелюдь на нас напала?

– Догадливый. – Толстяк кивнул и немного расслабился. – Так кто ж такие будете? Совсем издалёка, наверное, а?

– Угу, из-за тридевяти земель, – согласился Отес. – Вот и расскажи-ка нам со всеми подробностями, что тут происходит.

Корчмари, как известно, знают всё, да и поговорить отнюдь не дураки. Бранзя, как звали хозяина, истосковавшись по простому человеческому общению, перед тем, как взяться основательно за рассказ, сначала принёс путникам по увесистой порции вяленого мяса, шмату хлеба и объёмистому жбану с холодным квасом. И лишь когда они принялись за трапезу, заговорил.

Повествование он начал, естественно, с себя любимого. Обстоятельно, пользуясь тем, что рты слушателей набиты едой, поведал, как, отправив жену с дочкой и младшим сыном от греха подальше на север к дальним родичам, остался доедать припасы, чтобы те ворогу не попали. А что ещё, если подумать, простой корчмарь может сделать для горячо любимой родины, как не истребить, не щадя живота своего, всё съестное?

С другой стороны, надеялся, конечно, и на то, что супостат тут вообще не объявится. Нечисть-то прёт по прямой строго на восток. Говорят, оберег тайный силы необычайной надобно ей отыскать, чтобы всем светом завладеть. Ведёт же нелюдей могучий Полудник, оттого и жара стоит неслыханная. А послано же это исчадье стране в наказание – за то, что мятежники во главе с Зималином свергли законного царя…

Тут Ахайло с облегчением выдохнул, прожевал мясо и перебил рассказчика:

– А что же наше войско?

– Говорят же тебе, чудак-человек, что Полудник непобедим! – воскликнул Бранзя. – Как шарахнул он своей силищей по нашим, так только ошмётки полетели! Волшебник этот зималинский, хоть силу царского на себя и перебрал, но… Тот, толковали знающие люди, отдавал её без особой охоты, отравили его будто бы. Посему полностью овладеет новый кудесник силой чародейской только на сороковой день после смерти старого чудодея.

– Так ты говоришь, когда Лостя сковырнули? – вступил в разговор Отес.

– Где-то через неделю после солнцеворота…

– А Зималин с волшебником сейчас где? Живы хоть? – спросил с тревогой Ахайло.

– Живы пока. – Толстяк недовольно скривился. – В Крамене заперлись с остатками войска. Но через день-другой нагрянут нелюди и – поминай как их звали!.. Они ведь тоже знают про сроки, вот и спешат, чтобы волшебник не окреп.

Ахайло отодвинул пустую посуду и вскочил.

– Нам тоже поторопиться бы нужно!

– Надобно, конечно, – кивнул Отес и спросил у корчмаря: – Где тут колодец?

– Там, во дворе. – Хозяин махнул рукой в дальний конец трапезной.

Колдун поднялся, взял с лавки суму и пошёл в указанном направлении.

– Так ты с ним, выходит, в столицу путь держишь? – обратился Бранзя к хорунжему. – Смерти лютой ищешь?

Ахайло взглянул на него сверху вниз.

– Зачем же сразу о смерти думать, болван?.. Мыслить надо о том, для чего на свет народился!

Тот встал с лавки, собрал со стола утварь и, уходя, безрадостно произнёс:

– Да уж, слышали мы эти речи: двум смертям, мол, не бывать, а одной не миновать… Нет уж, не по мне это! Пора уносить отсюда ноги!

* * *

В полутёмной трапезной дворца во главе стола сидел с видом приговорённого к смерти новоиспечённый самодержец Зималин І. Одесную стоял придворный волшебник – невзрачный человек лет сорока с лицом, изрезанным ранними морщинами. По другую сторону обширного стола пребывали навытяжку Карафка – уже воевода, но, несмотря на повышение, ещё более мрачный, чем обычно, – и два бывших сотника, а ныне тысячники Жирма и Бобел. В их глазах, причём в трёх на двоих – Жирма потерял один в последнем сражении и теперь правую глазницу закрывала чёрная повязка, – светилась отчаянная решимость стоять до последнего.

– Нам сейчас не до условностей. – Государь махнул рукой, указывая на резные стулья.

Служивые послушно расселись.

– Сколько ещё ждать осталось? – Зималин оборотился к волшебнику.

– Три дня, ваше величество, – ответил тот уныло.

– Ладно, перестань, нет тут твоей вины – так уж сложились обстоятельства, – сказал венценосец и обратился к остальным: – Итак, все слышали – нам нужно три дня. Какие будут предложения?

– В осаде мы простоим день, от силы – два, – глядя в сторону, произнёс воевода Карафка. – Ежели, вестимо, не грянет какое чудо, на кое надежды нету… А нелюдь утром будет под стенами.

– Копьемёты в исправности?

– С десятка два наберётся. Хорошо хоть, что аспидов у них осталось в обрез – раз-два и обчёлся…

– Но у нас-то уже нет жар-грифов… А что с запасами смолы из священных мест?

Воевода пожал плечами.

– Я и глаголю, достанет на день, ежели будет не боле трёх приступов…

– Понятно, – понурился Зималин.

– А может, того, отступить? – несмело молвил Жирма, помаргивая от волнения уцелевшим глазом.

– Отдать врагу столовку, тьфу, столицу? – взвился Бобел. – Да как тебе в глаголовку, тьфу, в голову такое могло прийти?!!

– Изворотиться, – привычно уклонился от плевков Жирма, – а потом, когда день назначенный придёт, обрушиться всей мощью и стереть нечисть с лица земли. Тем более она вся в одном месте будет.

– Стольный град не только отдать на поруганье, но и разрушить до основанья?! – Порфироносец не поверил ушам. – А где же я тогда жить буду?!

В наступившей тишине со стороны дверей вдруг раздался голос:

– Если выпадет нам удача, то о хоромах тревожиться не доведётся.

Государь дёрнулся от неожиданности и вскочил, разглядывая двух незнакомцев в тёмных пыльниках, безо всякого почтения направляющихся к столу.

– Как сюда проникли?! – гневно сверкая глазами, вопросил он старшого, что был с посохом и сумой перемётной.

– Слово знаю, – ответил тот и остановился напротив Зималина. – А ты, стало быть, новое величество?

Самодержец онемел от такой невоспитанности.

– Честь имею доложить! – Младшой вытянулся в струнку и торжественно выпалил: – Вот, ваше величество, привёл!

Жирма пригляделся к говорившему и удивлённо протянул:

– Ахайло? Живой?! А мы тебя уже с довольствия сняли…

Зималин обернулся к Карафке:

– Воевода, потрудись объяснить, что здесь происходит?!

Карафка потрудился и, отчаянно борясь с косноязычием, объяснил венценосцу о ведуне-ушельнике, хорунжем Ахайле и хитроумном замысле, вспоминать о коем до сего дня нужды не было ввиду явного провала затеи. Слушая его, колдун кивал, придворный волшебник зло щерился, а дружинник преданно таращился на порфироносца.

Тот же, по окончании путаных пояснений тяжело опустив грузное тело на заскрипевший стул, поинтересовался:

– И о какой удаче ты, вещий человек, нам говорил?

Отес снял с плеча суму, поставил на пол и произнёс весомо:

– Вот.

Бобел посмотрел на неё и спросил язвительно:

– Цельная сука, тьфу, сумка удачи? Порадовал, порадовал…

Монарх позволил себе усмехнуться краешком губ.

– И что же нам теперь с ней делать, ложками есть на счастье, а?

Колдун укоризненно покачал головой.

– Я, государь, тут не шутки шутить пришёл, а помочь нечисть остановить.

– А сможешь? – У Зималина шевельнулась надежда. – Нам бы три дня простоять да три ночи продержаться… Награжу по-царски!

– Живым бы остаться – вот и будет мне наивысшая награда, – пробормотал под нос Отес, а потом громко произнёс: – Завтра, как выйду навстречу супостатам, надобно, чтоб все, кто стоит на стенах, завязали глаза и даже носа в бойницы не казали…

* * *

За Отесом с лязгом закрылись кованые ворота. Он поправил плащ змеиной кожи и, привычно опираясь на посох, зашагал по дороге. На правом плече колдуна была всё та же сума, а впереди тянулась длинная тень – восходящее Солнце светило точно в спину. Из-за холмистого, дымящегося пожарищами горизонта навстречу выползала туча клубящейся пыли, указывая на приближение врага.

Отойдя от городских стен саженей на триста, Отес остановился в тени одинокого придорожного дерева. Положил ношу на землю, ослабил верёвку так, чтобы узел развязать одним движением, и замер в ожидании, опираясь на посох.

В кроне дерева тревожно свиристели пташки, но это был единственный живой звук. Луга по сторонам дороги, поросшие густыми и высокими, но сейчас засохшими травами, пустовали. Никто не выпасал скотину – мирная жизнь покинула эти места.

Ждать было тягостно, потому что, положа руку на сердце, колдун не был уверен, что всё будет так, как следует. Не успел он всё до конца проверить, да и не на ком было… Теперь оставалось только верить, что в рукописных воспоминаниях книжник ничего не переврал.

Сума шевельнулась, и Отес ощутил, как начала подрагивать земля. Приближался извечный противник, а с ним и час истины. Колдун осенился самым мощным из известных ему защитных заклинаний и вышел на середину дороги, осторожно неся увесистую торбу, чтобы тот, кто был внутри, не вылез преждевременно.

Постояв некоторое время, ведун вдруг хлопнул себя по лбу, обозвал беспамятным гадским батей и достал из небольшого кожаного кошеля, висящего на шее, приспособление из проволоки и закопчённых пластин. Раньше те были прозрачными и странно искажали образы. Гроф, бывало, вздевал их на нос, когда читал книги. Он даже обещал научить делать линзы, как называл пластины, да не успел…

Едва волхв нацепил очки, как из-за ближайшего холма саженях в двадцати показались восемь полканов, тащивших здоровенные каменные носилки. В них сидел окутанный знойной дымкой Полудник – ничего не боящееся, неуязвимое для обычного людского оружия исчадие. Следом нестройно шла тьма-тьмущая волотов, лих одноглазых и нечисти помельче. Над оравой парило, злобно мотая хоботами и плюясь иногда огненными излишками, с десяток аспидов. Ими управляли кощейки – маленькие мохнатые твари буро-зелёного цвета. Устроившись в седле меж крыльев размахом в четыре сажени, они время от времени пронзительно взвизгивали, направляя полёт.

Завидев Отеса, полканы с носилками от неожиданности сбились с шага. Дымка расползлась, и полулюди-полукони мгновенно полыхнули, тут же рассыпавшись пеплом. Даже копыт не осталось.

Орава остановилась. Над упавшими на дорогу носилками поднялось высокое и мощное – косая сажень в плечах, – нечёткое в колышущемся мареве человекоподобное тело и двинулось навстречу ведуну. Когда Полудник приблизился на десяток аршин, чудодея опалило горячими волнами воздуха.

«Пора, – подумал колдун, – пока не высох на тарань…»

Он собрался уже дёрнуть за верёвку, но тут жар немного ослаб и послышался нечеловеческий голос.

– Вижу, ты из отмеченных силой, – произнесло исчадие. – Хочешь перейти на мою сторону?

– С чего ты это взяло, Полудище?! – поразился Отес неожиданному вопросу.

– Стоишь один, без оружия, глаза прячешь, а в котомке наверняка гостинец какой… Постой! Дай, угадаю… Голова придворного волшебника, а?

– Пожалуй, ты прав, – кивнул Отес, – голова там действительно волшебная. Но ты горячность свою поумерь, если хочешь подарочек разглядеть, а не то истлеет он, даже рук твоих не коснувшись.

Жар ощутимо спал.

– Давай, бросай!

«Воистину, не зря говорят, что любопытство – смертельная хворь!» – мысленно усмехнулся волхв, швырнул суму Полуднику и юркнул в заросли травы. Извиваясь ужом, – не прошли даром молодецкие забавы со змеями! – отполз в сторону на пяток саженей и бросил поверх очков взгляд назад.

И от жестокого разочарования едва не вскрикнул.

Полудник держал чуть тлеющую суму и рассматривал выпавшее оттуда странное существо, никогда исчадьем невиданное. Ростом оно было с аршин и длиной в полсажени. Гадючью голову с кожистой оборкой вокруг шеи, возвышавшуюся над чешуйчатым петушиным туловищем с растопыренными крыльями летучей мыши и змеиным хвостом, украшал белый гребень. Пятясь на трёхпалых ногах, неведомый зверь недовольно шипел и строчил воздух раздвоенным языком. Однако глаз не открывал.

– Что это? – проскрежетал Полудник и огляделся. – Эй, ты, куда подевался? Хоть и обманул про голову волшебника, но эта забавная зверушка мне по нраву. Давай, выходи, не бойся!

«Холера ясна! Чересчур долго он пробыл в темноте! А может, ослеп?! Да нет, не может того быть!.. Эх, неужто всё враки?.. – Отес прижался щекой к земле, закусив до крови губу. – Нет, не мог Гроф всё из пальца высосать, не любил он сказок. Давай, родной, давай! Или встать да пинка тебе дать?.. Ну же, открой свои прелестные глазки, прах тебя подери!..»

– Последний раз говорю! – послышался громыхающий голос Полудника. – Не то поджарю, и сожрут тебя мои молодцы, хрустя корочкой! Ну! Раз, два, три… Ладно, ты сделал выбор!

Трава у дороги, там, где в неё нырнул Отес, вспыхнула длинной широкой полосой. Завоняло дымом.

«Не слышит, гадский выродок!.. А говорила ведь бабка, не лезь к навозу, не то плохо будет… Могла бы и уточнить, что не надо класть в навоз яйцо, снесённое чёрным семилетним петухом, чтобы его змея высиживала, – тоскливо подумал он, слыша, как трещит трава в приближающемся пламени. – Неужто всё зря?! Сгорю тут, как те бедолаги, про которых книжник сказывал. И все остальные тоже умрут, останется лишь выжженная земля…»

Дым забивал ноздри. Ведун чихнул и поднялся на ноги, сознавая всю безнадёжность бегства. Настроившись распрощаться с жизнью, он не заметил, как змеиный царь открыл глаза. И посмотрел в сторону того, кто был рядом, когда появился на свет.

Отес почуял страх и растерянность существа.

Он напрягся до звона в ушах, пробился сквозь препону оторопи, охватившей диковинное создание, и отдал мысленный наказ. Царь змей повернулся к Полуднику как раз тогда, когда тот нагнулся, чтобы взять неведомую зверушку на руки, и вытаращил на исчадие сияющие зелёные зенки.

Мгновенно окаменевшее тело Полудника рухнуло, раскалываясь от удара на раскалённые части, одна из которых прищемила длинный змеиный хвост у самого тулова. Василиск страшно заверещал. По ушам Отеса резанул пронзительный визг смертельно раненного существа.

Душераздирающий крик вывел ораву из оцепенения. Нечисть бросилась вперёд, к останкам Полудника. И начала каменеть, натыкаясь глазами на беспощадный взгляд змеиного царя, прямо на бегу. Спустя несколько ударов сердца после того, как нелюди раскумекали, что происходит, и бросились врассыпную, василиск смежил очи и умолк.

Навсегда.

* * *

– Не достоин я, государь, твоих наград, – сказал Отес, стоя в окружении предводителей отборных дружинников пред сидящим на престоле венценосцем. – Поблагодари, твоё величество, лучше настырного хорунжего, который о беде меня просветил.

Самодержец вздохнул.

– А ведь были времена… – Зималин наморщил чело, а потом щёлкнул перстами и изрёк душевно: – Когда бедой отечеству грозило, отшельники на битву сами шли![3] – Он повернулся к стоявшему по правую руку придворному волшебнику. – Запиши, кстати. Надо будет опосля подумать над продолжением. Сказ для народа, сдаётся, выйдет отличный!

– В веках помнить будут! – угодливо морщась, предсказал кудесник. – Пройдёт молва из рода в род[4]

…

– Так я пойду? – нетерпеливо спросил Отес.

– Иди… – Монарх величественно махнул десницей. – Обратно в глушь?

– Нет, в люди пойду. Долг отдавать надо – чересчур долго тешился я гордым одиночеством и дурными мыслями. Правь сто лет без бед!

Колдун развернулся и вышел.

– Ушёл, – с грустью произнёс Ахайло, проводив волхва взглядом.

– Он же ушельник, – пробормотал воевода Карафка и пожал плечами. – Чего у него отберёшь?..

* * *

Отес вышел из городских ворот, дошёл до перепутья и остановился, размышляя, в какую сторону податься. Хороша была любая.

Почесал он голову задумчиво и кивнул. Да, доведётся-таки поначалу домой хоть на денёк завернуть, иначе кто ещё привидению яблоню потрясёт?..

ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЕ КРЫЛЬЯ ФЕНИКСА

– Земля, чёрт бы меня побрал… – растерянно произнёс штурман. В его голосе сквозила также полная потеря ориентации, что было ему несвойственно ввиду служебных обязанностей.

Командир звездолёта только хмыкнул, потому что и сам ни черта не понимал. Они находились за много световых лет от Земли, но под ними и в самом деле проплывала родная планета. Те же очертания материков, те же океаны, даже те же лихо закрученные спиралями облака. Создавалось впечатление, что какая-то нечистая сила подсунула бортовым видеокамерам незабвенный глобус в дымке атмосферы. Именно глобус, потому как в эфире царила полная тишина.

– Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда… – опять подал голос штурман.

Фраза звучала несколько заученно, но настолько отвечала обстоятельствам, что командир снова хмыкнул, глядя на монитор.

– Бред какой-то… – наконец подал голос и он. – Вот так и начинаешь верить во всякую чертовщину.

– Но ведь это не Солнечная система. Это же Бета Полкана… – опять заговорил штурман. Возможно, убеждая себя, что черти водятся только неподалёку от родного Солнца, но не нельзя исключать и его попытки дать таким образом понять командиру, что внезапная склонность к мистике неуместна даже хрен знает где. После чего задался сакраментальным: – Что будем делать?

Вопрос этот надолго повис в тишине рубки. С одной стороны, из-за своей сакраментальности, а с другой – отвечать командиру не хотелось. Он просто тупо смотрел на экран и раздумывал, стоит ли воспользоваться аптечкой, чтобы избавиться от явной галлюцинации, или же сначала ущипнуть товарища, а затем себя.

– Что будем делать, командир? – снова поинтересовался у него второй член экипажа, потому что спрашивать было больше некого.

На корабле их двое. Корабль находится над планетой. Планета – копия Земли. Из этого следует, что такого быть не может. Впрочем, как и удобоваримого ответа на вопрос.

Командир пропустил нездоровую настойчивость штурмана мимо ушей. Он думал о том, что мыслей у него кот наплакал.

– Давай запустим зонд? – предложил напарник. – Что скажешь?

Ему вдруг страшно захотелось услышать простое человеческое «да».

И его желание исполнилось. И он нажал нужную кнопку. И «умный щуп» устремился к планете. По мере приближения к поверхности иллюзия того, что это Земля, потихоньку развеивалась. Картинки на экране убеждали, что жизнь отсюда ушла. В том, что она была, сомнений тоже не возникало – руины городов, исковерканные разумом ландшафты, выжженная земля…

Но, чёрт побери, очертания материков, ледовые шапки на полюсах – вся география родная до слёз и состава атмосферы. Такой же, кстати, загрязнённой. Впрочем, нет, не настолько, что говорит о том, что люди покинули планету довольно давно.

Всё это в голову не вмещалось.

– Если мы не приземлимся, то потом будем жалеть об этом всю жизнь, – произнёс штурман в гробовой тишине. Помимо своей воли он выделил слово «приземлимся», вместо того, чтобы как обычно сказать «совершим посадку».

Командир кивнул, и штурман повёл корабль на снижение, проложив обоим курс прямо на тот свет.

* * *

Они сели неподалёку от руин мегаполиса, названного на Земле Римом. Почему именно здесь, внятного ответа тоже не было. Можно, конечно, предположить, что с этим городом у землян крепко ассоциировалось понятие «вечный». Впрочем, штурману этот вопрос даже в голову не пришёл. Подсознание же командира вообще работало на своей волне.

Голубая Бета Полкана, с такого расстояния выглядевшая несколько меньше Солнца, но явно его ярче, стояла в зените, заливая светом семь легендарных холмов, покрытых осыпающимися под ветром развалинами. Везде, куда хватало глаз, не было ни травинки, ни деревца.

Они подошли к полуразрушенному зданию, напоминавшему придорожный мотель, и штурман попытался войти внутрь. Однако стоило ему дотронуться до двери, как остатки строения с лёгким хлопком превратились в кучу бесцветной пыли, тут же завившейся маленькими смерчами. Командир в который раз хмыкнул, оглянулся назад и молча ткнул пальцем, указывая на шоссе.

Штурман посмотрел в ту сторону. Там зияли расширяющиеся вмятины их следов, с каждым мгновением поглощая покрытие дороги и сливаясь в сплошное и разносимое ветром ничто.

– Здесь что-то произошло с самой материей! – потрясённо воскликнул он.

– Если это так, то мы бы уже провалились сквозь землю. – Командир покачал головой. – Здесь что-то другое… Такое впечатление, что разрушаются исключительно искусственные сооружения. Органика, надо думать, этот мир уже покинула.

– Чертовщина какая-то… – задумчиво пробормотал штурман, не замечая, как сам тоже склоняется к вездесущести потустороннего во Вселенной.

Он собирался сказать ещё что-то не столь глобальное, как вдруг в воздухе явственно прошелестел смешок. Штурман недоумённо посмотрел на командира, но у того на лице не было и тени улыбки, лишь такой же изумлённый взгляд.

Внезапно снова послышался шелест. Однако звук на этот раз не сопровождался ничем, похожим на смех. Пронзительный и нарастающий, он мгновенно достиг уровня болевого порога, отчего люди рухнули в пыль и скорчились, зажимая уши, и так же резко оборвался во вспышке острой боли.

Шестым чувством земляне ощутили чужое присутствие. Некто пошарил в их сознании, словно в неосвещённой кладовке, и выскользнул прочь, оставив после себя мерзкое хихиканье. И ещё первобытный ужас, затопивший следы его пребывания, скрутивший их личности в беспомощные тряпичные куклы, о которых и не подозревали.

Обоим потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и подняться на ноги. Они старались не смотреть друг на друга, потому что уже не были теми, почти всемогущими существами, наткнувшимися совсем недавно на удивительный артефакт. Сейчас и командир, и штурман ощущали себя полнейшими ничтожествами, раздавленными стихией ужаса, а в таком состоянии никому не стоит встречаться взглядами.

Наконец подчинённый украдкой глянул на старшего. У того из уха текла кровь, отмечая тот факт, что время на этой планете ещё осталось.

«А раз оно идёт, значит, мы живы…» – мелькнула у него странная, отдающая, опять же, неуместной мистикой мысль, но вслух сказал:

– Командир, мне это не нравится…

И не услышал своего голоса. Он не сразу понял, что оглох. Сдавленно крикнув, штурман лишь ощутил, как напряглись его связки, но ничто не поколебало тишину, в которой увяз как жук в янтаре.

Дрожащей рукой он тронул командира за плечо. Тот рывком обернулся, и напарник пожалел о своём жесте – лицо товарища было перекошено страхом. Наверное, старший тоже что-то кричал, пока его правая рука судорожно пыталась расстегнуть кобуру, чтобы…

«Чтобы пристрелить меня… – с ужасом догадался космонавт. – Нет, нет, не меня, а того… кто до него дотронулся… Он же не знал, что это я…»

Он отпрыгнул и вытянул перед собой руки, демонстрируя безобидность намерений. Командир перестал дёргаться и наконец-то достал оружие. Мышцы его лица расслабились, оставив, впрочем, страх плескаться в глазах. По движению губ штурман догадался, что тот глубоко выдохнул.

«Ну, сейчас успокоится и придумает, что нам делать», – подумал он, опуская руки и оглядываясь по сторонам.

Командир тоже медленно обводил взглядом окрестности. Всё вокруг казалось таким же безжизненным, как и прежде. Не заметив ничего подозрительного, он кивнул в сторону шлюпки, доставившей их сюда, и направился к ней. Поминутно оглядываясь, штурман двинулся за ним.

Однако не успели люди пройти и ста метров, как снова началась чертовщина. Воздух перед ними потемнел, затрещал и исторг из себя светящуюся человекообразную фигуру. Командир моментально выстрелил, но та, словно облитая сверкающим перламутром, даже не поёжилась. Вместо этого послышался грустный голос:

– Ну и за что вас любить?

Космонавты остолбенели, потому что явственно услышали этот вопрос.

– Ты кто?!! – выкрикнул штурман, стараясь заглушить мысли о дьявольщине, которым сейчас не время и не место. «Если, конечно, мы не попали в ад заживо…»

– Ах, да. – Незнакомец, непонятно как оказавшийся рядом с ними, кивнул. – Нет, я не дьявол. Скорее – в данных обстоятельствах, конечно же, – меня можно назвать Монтёром.

Командир опустил оружие, они с напарником ошарашено переглянулись – обоим было понятно, что произнесено это с большой буквы. Интуиция, простая человеческая интуиция, заскулив от накатившей безысходности, подсказала, что знакомство это не к добру.

– Да, я всё о вас знаю, – произнёс Монтёр, – но это ничего не меняет.

– Чего не меняет? – угрюмо выдавил из себя командир, по привычке шевеля губами.

– Ничего. Здесь всё уже изменилось, и от вас ничего, абсолютно ничего не зависит.

– Что именно… – начал штурман, но осёкся, ведь сказано же: «Ничего», а в этом слове заложена извечная самодостаточная пустота.

Монтёр кивнул ему.

Командира вместе с пониманием ситуации вдруг охватило бесшабашное отчаяние. «Интересно, какого рожна ты здесь монтируешь?» – подумал он.

Мысль едва успела оформиться в слова, как Монтёр кивнул.

– Сейчас всё поясню и даже буду многословен. Мне, понимаете ли, просто пообщаться хочется, а пока дела не закончены – не с кем. Перебивать меня вопросами не надо. По мере того, как они будут у вас возникать, я буду отвечать. И в то время как будете узнавать, что происходило и происходит здесь и везде, ваше будущее покажется вам закономерным. Да-да, не только вашей планеты, но и ваше индивидуальное будущее тоже, потому как поймёте, что другого выхода для нас троих нет. Я дам вам знание и спасу от него, хоть это и не совсем моя роль.

Члены экипажа уже сообразили, что Монтёр читает их мысли, но после этих слов внутри каждого забушевала буря эмоций.

– А если мы не желаем слушать? Если мы не станем этого делать? Если мы не хотим, чтобы нас спасали?

– Тогда вы всё равно сгинете, но не постигнув своего предназначения. Исчезнете, как и те, кто жил здесь.

Слова существа будто перекрыли кран, отсекая ненужное, и людям осталось лишь понимание, что надо просто смириться с происходящим, забыв о будущем.

Монтёр же подумал: «Надеюсь, я сказал всё так, как мне и советовали, если вдруг возникнет желание поговорить. Возможно, их живая реакция в самом деле забавна…»

Он продолжил:

– Итак, как вы правильно сообразили – это не ваша планета. Впрочем, ни одна из планет не может принадлежать вам хотя бы по той простой причине, что вы ведь и сами не считаете, что живущий в кухонной тумбочке таракан является её владельцем, не так ли? Однако не будем отвлекаться. Таких планет, как Земля, во Вселенной несметное множество. Просто эта попалась вам первой. Вас слишком запустили, но, как говорится, никто не застрахован от случайностей. Была бы та Земля, откуда вы прилетели, поближе, то и профилактика ретранслятора проводилась бы регулярнее.

Да, профилактику можно сравнить с вашим понятием о Страшном суде, но у света нет конца – просто временное перебрасывание энергии на другой ретранслятор. Здесь, кстати, я так и сделал. Я вообще не любитель шоу. Травля тараканов всегда и везде остаётся простым актом зачистки. Впрочем, те гораздо менее вредны, нежели вы. Да, сейчас перейдём к вредности, я лишь поясню, для чего нужны подобные Земле ретрансляторы. А заодно и вы…

Вселенная – это практически вечный двигатель. Да, он всё-таки есть в природе и ваше существование тому подтверждение. Она – гигантский генератор энергии. Чистой энергии, не имеющей, как у вас говорится, ни вкуса, ни запаха. И уж тем более какого-то заряда. Она, грубо говоря, перебрасывается из одной точки пространства в другую, дабы сохранялся постоянный баланс. Так уж получается, что когда потоки энергии соприкасаются, то они порождают дополнительную энергию, идущую на поддержание порядка вещей.

Земли – так уж случилось, что самая первая созданная Земля оказалась идеальной моделью ретранслятора, – расположены в тех точках, где потокам энергии требуется своеобразная подпитка. Своеобразная же она потому, что генерирует её разумная жизнь, даже такая тривиальная, как ваша. И вот в этой её примитивности и кроется наша проблема. Вернее, даже не в самой примитивности, а в поддержании её на этом уровне, чтобы, опять же, не нарушалось равновесие. С одной стороны, энергия вас и порождает, а с другой – вы отравляете её своими эманациями, привнося в неё страхи, стремления и прочую муть.

Да, именно так. Вы загрязняете её своим пониманием мифических Добра и Зла – представлений, неминуемо зарождающихся среди вас из-за примитивности существования. Естественно, энергия теряет свою первозданную чистоту, и у нас начинаются проблемы. Кто мы? Мы и есть первозданные сгустки этой энергии, вышедшие из её океана. Я привёл понятную аналогию? Хорошо, тогда продолжу.

Вот и приходится иногда, а точнее, тогда, когда загрязнение, вносимое посредниками, достигает критического значения, отключать ретранслятор и делать профилактику. В прах, а затем из праха… Как? Птица Феникс? Впервые слышу, но образ великолепный! Похож?

Перед потрясённым экипажем возникла гигантская, переливающаяся всеми цветами радуги Жар-птица. Её огромные крылья закрыли небо.

Глаза землян сузились от полыхнувшей в них злобы.

– Кто дал мне право вершить суд?! Желание существовать вечно! Нет, всё-таки там у вас, в Солнечной системе, и в самом деле всё сильно запущено, так и до беды недолго. Куда смотрят техники? Пока сам не займёшься…

Крылья разрослись, обняли мир, стали ослепительной всеуничтожающей вспышкой. Она окончательно содрала с планеты изувеченную рунами руин шкуру, но оставила в толще океанских вод органические зародыши. Из них снова разовьются те, кто через какое-то время будет готов вновь подпитывать собой поток чистейшей энергии.

– Кто дал мне право?!! – громыхнул возродившийся над зачищенной планетой Монтёр. Он возмущённо помотал птичьей головой с человеческим лицом и, уничтожив оставшийся на орбите звездолёт землян, фыркнул презрительно: – Какова наглость, а?

Ему предстояло возвращение. Он расправил крылья, решив оставить себе диковинный образ, определился с координатами и начал медленно удаляться от планеты. По мере того, как покидал систему Беты Полкана, в его памяти оседала последняя волна неистребимой концентрированной ненависти, впитанная от двух людей, посмевших перед исчезновением задаться вопросом.

«Неужели кому-то из наших это и вправду нравится? – подумалось Монтёру. Он сейчас испытывал незнакомые, очень далёкие от привычных, а от этого чем-то неприятные эмоции. – Извращенцы – такие же, как…»

Мысль о жителях огромного множества Земель кольнула. Монтёр попытался избавиться от неясной тревоги, порождённой размышлениями о будущем, но ничего не получилось. Вместо этого вдруг пришло понимание, что от медленно раскаляющейся в сознании иглы чужой ненависти, постепенно становящейся его неотъемлемой частью, уже не освободиться никогда.

Если подумать, то, оказывается, люди давно заражают Вселенную. С упорством капели они оставляют в таких, как он, невидимые, но от этого не менее разрушительные следы своего посмертного отвержения извечного порядка, основанного на энергии любви к высшему разуму. Даже несмотря на то, что любовь эта запрограммирована в них на генном уровне! Иначе ведь кто из перворождённых знал бы о живой человеческой реакции?!

Вот, оказывается, почему всё чаще на профилактику отправляют тех, кто ещё ни разу её не проводил… И теперь он один из них. Тех, кто помечен негативным зарядом чуждой логики. Даже хуже – запятнан знанием о Добре и Зле до самого конца вечности. Да, до конца, потому что теперь ему точно известно, что нет и не может быть ничего бесконечного…

Ослепительные посреди очень длинной ночи космоса крылья Феникса начали меркнуть, растворяясь во тьме.

ВИНТОВАЯ ЛЕСТНИЦА

Вечер ничем не отличался от сотен таких же одиноких, проведенных Сергеем в стенах квартиры. За окном шелестел дождь, он сидел перед монитором, а рядом мягко светилась настольная лампа. Разве что сейчас Шевцов не напрягал мозги в угоду очередному заказчику и не мочил монстров, расслабляясь после трудов праведных, а читал письмо от Жорки, счастливо пребывающего за тридевять земель.

В нескольких коротких строчках e-mail не было и намёка на скорый апокалипсис, который время от времени ожидало местное население. Наоборот – ключом била жизнерадостность. Пасынок восторженно писал о гранте, предоставленном ему Массачусетским технологическим для продолжения исследований. Затем к радости примешивалось сожаление, что они не смогли увидеться, как планировалось. Заканчивалось послание обычным сетованием, мол, зря отчим не живёт с матерью, и пожеланием: «Найди время, придумай что-нибудь, ведь раньше было так здорово». В постскриптуме – заверения, что они обязательно встретятся в следующем году.

Ничего, абсолютно ничего в письме не намекало, что встреча эта станет смертным приговором миру. И когда Сергей впервые пробежал глазами написанное, он тоже пожалел, что Жорка не приедет на его сорокапятилетний юбилей. Потом взгляд вернулся к просьбе «придумать что-нибудь».

Шевцов откинулся на спинку кресла и невесело усмехнулся. Жорка, наивный гений, который в свои двадцать собирался перевернуть мир – причём очень похоже, что это неизбежно, – до сих пор дорог его сердцу. Как-никак, а воспитывал с двух лет и даже пытался в своё время решать пресловутую проблему отцов и детей. И это было посложнее дебрей физмата, покоривших пасынка.

* * *

…Как-то за ужином Сергей, порывшись в памяти, отыскал заумь относительно пространства-времени, которая завалялась там с институтских времён, да и осчастливил ею пацана, демонстрируя, что тоже не лыком шит. И наткнулся на изумлённый взгляд Жорки – в те годы чернявого тринадцатилетнего мальчишки с синими глазами.

– Пап, – сказал тот, – эту точку зрения похоронили еще лет двадцать назад.

– Что, серьёзно?

– Ага. – Жорка кивнул, прожевал и добавил: – Уже в те годы доминировала теория… – Увидев, как глаза отчима зашторились непониманием, оборвал себя: – А, ладно. Не твоё это, смирись.

Шевцов поперхнулся.

– Почему?!

Пасынок посмотрел на него с явным сожалением.

– Ладно, зайдём с другой стороны. Что такое винтовая лестница?

– Ну… это… – Сергей спиралеобразным движением руки показал, что понимает под винтовой лестницей, и тут же возмутился: – Да причём здесь какая-то лестница?!

Жорка снисходительно ухмыльнулся и наставительно произнёс:

– Это лестница, проекционный контур которой имеет форму окружности. В центре у неё опорная стойка, несущая всю нагрузку, а к ней по спирали лучеобразно крепятся ступени, сечёшь?

Первой, глянув на вытянувшуюся физиономию мужа, захохотала Анна. Когда ошеломлённого Шевцова отпустило, он тоже хихикнул. Правда, через силу и скорее для поддержания разговора.

Жорка же окончательно добил фразой:

– Пойми, пап, мы мыслим разными полушариями, тебе ближе образы, а мне – логика.

Окончив экстерном политех, Жорка уехал из страны. Обуреваемый юношеским максимализмом, он считал, что его талант нужен всему миру. С его точки зрения так было не просто правильно, но и в высшей степени логично.

Может, поэтому рациональный пасынок и верил свято, что стоит отчиму сделать шаг навстречу, как мать тут же броситься тому в объятия, но… Его познания в психологии весьма уступали уровню понимания той же единой теории поля. Не учитывал он, что семья – это отнюдь не послушные иксы в жёстких рамках уравнений. Уже года три Сергей с Анной жили не то, что порознь, а в разных городах. И если жалели о разрыве, то лишь в одиночестве вспоминая прошлое. По крайней мере, так случалось с ним.

Как было с Анной, он не сильно интересовался, поддерживая уже бессмысленные отношения лишь поздравлениями по праздникам. Та жила одна, находя утешение в том, что её сын действительно самый лучший. Случалось, раньше Сергей жалел, что у них нет общих детей, но, представляя, как бы они выглядели на фоне гения, говорил себе, что нет худа без добра.

Он не был лишён толики циничного рационализма, считая, что в мире и без того немало ущербных…

* * *

Тяпнуть в одиночестве Шевцову тоже не претило, а налить было самое время. Так, во всяком случае, подсказывал ему внутренний голос.

Он поднялся с кресла и отправился на кухню. Там, смакуя предвкушение, достал из навесного шкафчика початую бутылку «Борисфена» и плеснул в стакан. Подняв его, сделал заздравный жест в сторону чайника, маленькими глоточками выпил и причмокнул, чтобы полнее ощутить послевкусие.

Коньяк был довольно неплох, а вот всё остальное…

Вид двора с третьего этажа не радовал. За окном темнело, шёл дождь – апрель выдался гнусным. По стеклу ползали прозрачные амёбы капель. Мерзко дрожа под порывами ветра, они бросались на соседок, поглощали их, чтобы, в конце концов, сползти в лужу безысходности, слиться там с аморфными трупами. Это навевало мысли о конечности возможностей, быстротечности бытия и плюсиках кладбища.

Сергей налил ещё. Глоток коньяка скользнул внутрь, захотелось закурить. Вспомнилась мясистая докторша, которая, взглянув на днях на его кардиограмму, засверкала очками и начала брызгать слюной в том смысле, что ему наплевать на своё сердце.

Тогда от неожиданности он едва не свалился со стула. Ну никак не ожидал такой истеричной реакции от той, кто, казалось бы, должна по-матерински пожурить и посоветовать бег трусцой или ещё какие лечебные примочки. Но чтобы так орать!..

– К чёрту… – пробормотал Шевцов, достал из того же шкафчика распечатанную пачку сигарет, открыл обе форточки и закурил.

После первой затяжки он присел на табурет, от следующей голова закружилась не на шутку. Ещё один глоток коньяка преобразовал глухую тоску в лёгкую печаль. Ну не будет Жорки на дне рождения, и ладно. Может, оно и к лучшему. О чём с ним говорить? О матери, с которой руки не дошли развестись? Причём никак не из-за того, что оставалась надежда на реанимацию отношений. Просто жизнь незаметно растеряла мишуру, разбавила адреналин молодости формалином зрелости и не оставила фантазиям места. И не уедь он, то наверняка сейчас обсуждал бы с Анной, лениво почёсываясь, письмо Жорки и его успехи.

«Позвонить ей, что ли?» – подумал Сергей, отхлебнул коньяка, затянулся и от мысли отказался. Тогда он не мог не уехать – отец, у которого обострилась болезнь Альцгеймера, требовал постоянного ухода, и приходящая сиделка не справлялась. Анна всё прекрасно понимала и ссор не устраивала. Или ей было просто безразлично, потому что уже затвердела в роли матери гения, чёрт бы её побрал!

Почти три года с больным отцом. Безвылазно – к счастью, нашлась удалённая работа. Лекарства за бешеные деньги, подгузники, катетеры, кормежки, ненасытные лапы врачей, а потом и пролетариев от ритуальных услуг…

Шевцов налил ещё. Лёгкая печаль умерла вместе с окурком на дне пепельницы. Старая злоба заставила скрипнуть зубами. Он залпом выпил коньяк и снова закурил, жадно затянувшись. На мгновение захотелось схватить отцовский карабин, выбежать на улицу и расстрелять свинцовую тоску над головой, проливающую слёзы по его никчёмной жизни.

Однако сдержался – не стоит палить в белый свет как в копеечку. Слова, которые отец говорил ему, когда он промахивался, запомнились навсегда. Ещё старик втолковывал, что стрелять всегда надо на холодную голову – выдохнуть, прицелиться и пальнуть, превращая цель в жаркое.

Оружие лежало в надёжном месте. И будет там, пока… Ну, пока жизнь не достанет окончательно. До сих же пор соблазн сунуть дуло в рот был невелик – теплилась надежда на сердце, которое остановится вовремя вопреки настораживающей наследственности. И всё же наличие «пожарного выхода» грело душу – очень уж долго и жестоко мучился отец.

Сергей затушил сигарету, вернулся к компьютеру, включил настольную лампу и саркастически хмыкнул. Вот он – жидкокристаллический тупик, а заодно и радуга в конце туннеля. Завалить десяток-другой монстров, что ли?..

Мысли прыгнули назад, к Анне. А ведь могла бы поехать с ним! Что её держало в столице?..

Шевцов оскалился – а что она имела бы здесь? То-то же… А ты говоришь – найди время! И что он скажет? Давно не виделись? Как дела? Как жизнь? А жизнь – вот она, в директориях винта, где лежат фотографии. Тоже винтовая, чёрт бы её побрал, лестница, по которой карабкаешься в никуда!.. И перил у неё нет…

Сергей наугад открыл папку, включил слайд-шоу и уставился на экран. Снимки сменяли друг друга, как пули в ленте. Не настолько, конечно, быстро, но каждый словно оставлял дыру в завесе прожитых лет.

Сканированное детство, школа, несколько штук из института… Свадьбы знакомых, крестины, дни рождения, похороны… Анна. Он с ней. Часто.

Фотографии мелькали перед глазами, Шевцов вспоминал, вспоминал, вспоминал… А потом подспудная тоска по жене вырвалась на волю, заставила всерьёз отнестись к Жоркиному пожеланию что-нибудь придумать и напрячь мозги. Ему отчаянно захотелось посмотреть в её глаза – что-что, а настроение Анны по выражению взгляда угадывать научился безошибочно. И если там заметит хотя бы намёк…

С чего же начать?.. Идей не было. М-да, что ж, придется поднажать на акселератор!

Сергей снова отправился на кухню готовить кофе. Пока закипал чайник, он смотрел в окно, где на фоне ночи угадывался его двоящийся силуэт. И вместо того чтобы размышлять над тем, как вернуться к Анне, вдруг представил, что наблюдает за собой со стороны.

Стоило Шевцову это сделать, как его внезапно окутало странное ощущение, словно так оно и есть. Картинка нарисовалась очень чёткой: начинающий лысеть и расплываться животом полупьяный мужик с тупым взглядом стоит в клетчатой байковой рубашке на кухне, не блещущей хай-теком и чистотой.

Чудная фантазия вызвала дежавю и неприятный холодок в животе. Он помотал головой – видение не из тех, которые хотелось бы запомнить. Неприятное, жутковатое и постыдное, будто и вправду заглянул в чужое окно…

Чайник закипел. Сергей снял его с плиты, повернулся спиной к окну, залил в кружку воды и втянул носом пар, изрядно приправленный ароматом кофе, но это не доставило удовольствия. Наоборот, когда запах ударил в ноздри, на задворках памяти мелькнула докторша. Была она в белой сутане и, судя по вдохновенному выражению лица и шевелению губ, угрюмо вещала рублеными словами.

Шевцов презрительно фыркнул, посылая её туда, где предсказателям самая тёмная яма. Однако вместо того чтобы вдохнуть глубже и порадоваться жизни, мрачно подумал: «А ведь когда-нибудь завоняюсь… И обнаружат меня соседи исключительно благодаря смраду протухшего мяса. В руках будет карабин, а в черепушке – дырка…»

Он поморщился: надо же какая гадость в голову лезет! Думай о встрече, а не…

Из памяти упорно не шёл силуэт в окне. Очень уж тот вписывался в ночную реальность и, возможно, был намного более настоящим, чем Сергей сейчас себя чувствовал. По-дурацки вытаращившийся в окно образ, будто увиденный из параллельного мира, упрямо маячил перед внутренним взором.

Шевцов опять помотал башкой, отхлебнул кофе и закурил.

«Не к тому врачу ты ходил, тебе к мозгоправу надо! О деле думай, пока совсем не свихнулся!»

Сознание того, что силуэт смотрит в спину, было сильнее желания размышлять о другом, постороннем. Шевцов схватил бутылку «Борисфена», подрагивающей рукой вылил остатки в кружку, поднял её и рывком обернулся. Ближайшее отражение, будто в страхе, слилось с дальним, а то, чёткое и словно бы выпуклое, вытаращилось на Сергея, явно испуганное внезапностью его действий.

– То-то! Будешь знать, как подглядывать, – процедил он и сделал большой глоток.

Анна любила смесь кофе с коньяком. Сам он считал, что их лучше пить по отдельности, но теперь не до того, чтобы привередничать. Отняв от губ кружку, Сергей победно глянул в окно. Однако торжеством жил всего несколько мгновений – отражение с непередаваемой жалостью смотрело на него.

От его сочувствия стало совсем не по себе.

Неожиданно рядом с правой рукой силуэта во тьме проявились два бледно-зеленоватых огонька. Спустя секунду Шевцов сообразил, что это глаза. И принадлежат они очертаниям здоровенного серого кота. Которого у него никогда не было!

Внезапно он опять увидел кухню со стороны, вот только сам выглядел вдвое меньше. И словно прозрел: «Так видит жертву хищник! Так смотрит кот на мышь! Бежать!..»

Сергей выронил кружку и, пока та разлеталась по углам осколками, быстро попятился вон.

«У меня – «белка»!.. Да откуда?! Я же столько не пью!..»

Сердце выскакивало из груди и бухало в ушах, стремясь просочиться наружу кровавым фаршем. Сам же всем телом привалился к закрытой кухонной двери, исходя холодным противным потом и ожидая, как вот-вот почувствует мягкое давление. С той стороны. Мягкое, но неумолимое. И дверь ему не удержать. Она плавно откроется и сначала в щель скользнёт кот, а затем…

Время шло, но ничего не происходило. Он успокоился, обзывая себя параноиком – да фары это были вдалеке, а не кошачьи глаза! – и отошёл от двери. Опасаясь, однако, повернуться к ней спиной. Наткнулся на кресло и тяжело плюхнулся в него.

«Наверное, в жизни каждому хоть раз, да бывают жуткие видения… Мол, окстись, пока не поздно! А тут и химерная врачиха, и депрессивный дождь, и коньяк опять же… Да уж, хорошо бы возвратить деньки, когда никакая чертовщина не знала ко мне дороги. Но вот как всё сделать без ущерба для гордости, если в свете дырки в голове маячит шкурный интерес? – Сергей задумался о жене. – Вот если бы мы с Анной пересеклись случайно… Точно, хорошо бы организовать спонтанную встречу! Но как?»

Умирать не хотелось. Свихнуться перед смертью – тем более. Извилины начали прямо-таки пульсировать от напряжения.

«Интересно, где этот любитель стишков? Фанат рифмоплетства, чёрт бы его побрал, благодаря которому они с Анной познакомились! В могиле?.. Наверняка. А ведь мог бы повторить свой, хм, подвиг. Хотя он в любом случае герой неизвестный… Что ж, если повода нет, то его нужно создать!»

Стресс здорово встряхнул его, и неожиданная идея показалась настолько великолепной, что Шевцов моментально забыл о недавних страхах. Ну, Жорка, ты просил что-нибудь придумать, значит, теперь не обессудь – быть тебе заочным героем! М-да, потом посмеёмся вместе.

Описание неведомого благодетеля, как о нём рассказывала Анна, память сохранила – серый плащ, кепка, рыжая бородка, очки в роговой оправе, ярко-синие глаза. Ничего выдающегося, вполне себе обычная личность, приближённая к поэтическим кругам. Придать выражению взгляда собственной значимости, добавить чуток мрачной сумасшедшинки в прищуре, превосходства в линии губ, а бороде – увядающей дерзости, и всё будет в ажуре.

Первым делом Сергей выбрал фотографию Жорки поновее и запустил программу, которая в процессе обработки старила лицо. Вскоре пасынок на изображении выглядел так, как, возможно, будет смотреться лет в шестьдесят. Морщины, обвисшие щёки, мешки под глазами – не сказать, что сильно ужасно, но таки не очень привлекательно.

Он цыкнул зубом и пробормотал:

– Ну, здравствуй, Георгий свет Васильевич…

Затем взялся цеплять на нос очки и приделывать бородку, после чего – уточнять детали. Занятие увлекло и, когда закончил, то слегка вздрогнул от того, что получилось в целом. От Жорки почти ничего не осталось – на мониторе был властный и жёсткий дядька, чьи глаза, казалось, заглядывали в душу, оценивая по самой примитивной шкале.

«Образное мышление у тебя, говоришь? – будто спрашивал злобный тип и презрительно цедил, не дожидаясь ответа: – Да кому ты нужен в наше время быстрых реакций, тормоз эволюции?»

– М-да, – протянул Сергей, – с такими рожами в диктаторы записываются или хунту организовывают. Пожалуй, ещё отпугнёшь.

И он несколькими штрихами заставил лицо подобреть и удовлетворенно откинулся на стуле. Осталось вписать этого фантома в действительность, то есть создать фон, но сначала – спать…

* * *

Мужик в нужной позе повстречался на следующий день в баре, куда Шевцов зашёл выпить пива после долгих блужданий по мокрым улицам. Запечатлев его на айфон, он допил бокал, ощутил прилив бодрости и двинул домой, лелея желание закурить.

В кухонном шкафчике сигарет не оказалось. Видать, добил вчера.

– Оно и к лучшему, – криво усмехнулся Сергей, – не будем тревожить тень врачихи почём зря. Хотя пугало из неё знатное, м-да…

Побурчав, он приступил к делу, которое нравилось всё больше и больше. Казалось, созданный персонаж прямо-таки требует завершить его и выпустить в жизнь. Пробормотав себе под нос народную мудрость, что быстрые роды – привилегия кошек, Шевцов совместил лицо с фигурой неизвестного и подправил пропорции.

– Так, теперь не помешала бы тень улыбки…

К вечеру всё было готово. «Фанат» сидел за столом, задумчиво разглядывая почти пустой бокал. В его позе сквозила разочарованность, смешанная с потерянностью. Однако не выглядел слишком несчастным, скорее – смирившимся с тем, что жизни осталось на донышке. Милый, в общем, дедок, покорно доживающий отпущенное и, возможно, склонный к чтению стихов в пустой квартире по вечерам. Правда, в глазах таилось нечто противоречащее образу, да и чёрт с ним! И так сколько времени убил…

Над текстом письма Анне он долго не мучился. Написал: «Привет! Узнаёшь его?», – да и отправил.

И жена ответила на рисковую шутку. Да, тогда задумка ещё казалась розыгрышем, который должен просто свести их снова. Анна писала, что сразу признала того мужчину, спрашивала, где Сергей его отыскал и как. В общем, проявляла такой чрезмерный интерес, что поначалу это показалось добрым знаком. В самом жизнерадостном расположении духа он решил выпить кофе, а заодно и сочинить историю с намёком на то, что встреча с её «фанатом» – явный посыл свыше. Такая же мистическая, как и случившаяся с ней в тот сентябрьский день много лет тому.

* * *

…Тогда в учительской школы, где Анна преподавала язык и литературу, появился пожилой мужик и начал рьяно уговаривать её прийти на встречу молодых поэтов. Причём складывалось впечатление, что они знакомы как минимум шапочно, а он едва ли не преданный поклонник её рифм, которые изредка печатались в газетах.

И она пришла, но ни на встрече, ни после своего «фаната» не видела. Больше того, никто из коллег и знакомых мужчину тоже не знал. Его же, Сергея, на лирический вечер затащил приятель и сам пописывавший стишки. Битый час уговаривал, мол, нечего дома штаны просиживать, погода хорошая, люди интересные. Кроме того, книжку собираются издавать, им дизайнер прямо-таки позарез будет нужен. В общем, убедил, и они с Анной познакомились…

* * *

Зайдя на кухню, Шевцов с вызовом подмигнул силуэту в окне, мол, попробуй только выкинуть что-нибудь несуразное, так я тебя мигом! Отражению на храбрость Сергея было наплевать, как и тени кота под призрачной рукой. Именно она и смутила больше всего, потому что никаких чертовых машин за окном не наблюдалось.

«Это всё игра воображения, – постарался убедить себя Сергей. – Не сходи с ума! Один раз померещилась нездоровая фигня, вот теперь оно и дорисовывает…»

Мысли заглушил чужой голос, громом отдавшийся в голове:

«Мой это кот, Тайсоном зовут».

Сказать, что это была неожиданность, значило уменьшить слона до размеров мошки. Впрочем, подумал он об этом только тогда, когда сердце вернулось из дальней командировки в пятки, куда, кстати, отправилось по своей инициативе.

«А почему он не чёрный?» – отупев от шока, поинтересовался Шевцов и стал неспешно прокручивать мысль о нервном переутомлении.

«Зато кусает за ухо, когда жрать хочет. Ещё вопросы есть?»

«Не…» – вконец растерявшись, мысленно пробормотал он.

«Тогда заткнись и слушай!» – И не совсем силуэт поведал в подробностях, как всё обстоит в действительности. Его слова странным эхом откликались в голове у Сергея всё то время, пока приходил в себя, – практически как родные.

«Как я мог так угадать? Какова вероятность такого совпадения? Жорка наверняка сказал бы точно, назвав какую-нибудь ничтожную цифру, сравнив её с моими шансами стать, к примеру, богом. Жорка… – И тут его осенило. – А ведь это он! Не просто послужил прототипом, а был тем самым фанатом! Потому что ему таки удалось добиться своего в будущем и вернуть себя во времени! Может, не физически, но создав нечто вроде привидения, абсолютно реального для того, кому предназначено его увидеть. Теперь ты понимаешь, что это значит? Его предположение подтвердилось…»

Да, Жорка носился со своей гипотезой о природе времени, услышать которую от шестнадцатилетнего пацана было просто смешно. Если, конечно, не знать, что перед тобой гений. Как-то пасынок вкратце рассказал её, наверняка сильно упрощая, чтобы отчим понял.

* * *

Всё сводилось к тому, что время кажется прямолинейным только людям, изначально живущим в одном направлении. В реальности же оно спираль, пружина, соединяющая прошлое и будущее, та же винтовая лестница, в конце концов. И человекам дано это чувствовать, когда мгновения либо растягиваются, либо сжимаются, и круги спирали как бы соприкасаются.

– Наше восприятие не способно управлять временем, но оно реализует свои возможности в экстремальных ситуациях. Мы даже можем заглядывать в будущее, что, по идее, способно создать временные петли, если люди попытаются изменить своё настоящее, сечёшь?

Тогда он кивал, не сильно вникая в Жоркины слова. Однако когда силуэт, то есть его, Шевцова, двойник из истинной реальности – сейчас поверилось сразу! – упомянул об этом, Сергею вдруг открылась истина. Неприятная и подлая, настолько гнусная, насколько может быть низменным желание человека выжить любой ценой. И не просто остаться живым, но и удовлетворить свои неестественные амбиции!

Убедив в прошлом мать сходить на встречу поэтов, пасынок из будущего использовал его втёмную как битюга, обязанного безропотно везти хозяина к высоким целям. Жорка изменил его жизнь до неузнаваемости, подсунув вместо морковки – или чем там манят тупых меринов? – самое святое, Анну, свою мать… Что могло заставить его так поступить? Желание славы и богатства? Выжил из ума на старости лет? Или…

Мог ли пасынок во время клинической смерти, если допустить, что в момент её наступления открываются все нереализованные возможности, узнать о вероятностях своей жизни? Выбрать ту, где долго живёт, и внушить себе будущему необходимость вернуться? Почему нет? В противном же случае он умирает в детстве, мать в припадке отчаяния прыгает с балкона, а Сергей ничего об этом даже не подозревает. Может, прочитает в газете, а может, и нет. Как бы там ни было, но живёт иначе, вот что главное!

* * *

В тот момент, когда Шевцов осознал своё ничтожество, и явилась мысль не просто отомстить, но и всё изменить, вернув непрожитую жизнь. Как говорится, оскорблённый в лучших чувствах возжаждал справедливости. Чем он заслужил такое?! Что его ждёт в существующей действительности, кроме самоубийства? Но что будет – и будет ли? – если…

«Ты не исчезнешь, – шептал в голове силуэт, – ведь мы с тобой пересеклись. Нам не просто повезло, случайность здесь исключена хотя потому, что мы – одинаковые. Нас когда-то где-то что-то расщепило, но мы снова воссоединимся. Сейчас твои воспоминания становятся моими, потом ты сольёшься с моей сущностью, и да пропади пропадом твоя проклятая реальность! Твой Жорка уже ничего не может сделать и пусть сгинет вместе с ней!»

– Так-то оно так, но вот убить его непросто, – пробормотал Сергей.

Не ехать же в Америку, в самом деле! Ждать же, когда этот гадёныш вернётся сам, казалось невыносимым и невозможным, стоило лишь представить, каково это, зная весь расклад.

* * *

Силуэт помог разработать план, и через несколько дней Шевцов отправился на встречу с Анной. В столицу он решил ехать на электричке, где легко затеряться среди других и, соответственно, трудно запомниться.

Шагая к вокзалу пустынными утренними улицами, Сергей подспудно ожидал, что вот-вот из подворотни выскочит ему наперерез кто-то с кирпичом. Какой-нибудь никчёмный бомж, которому внушена потребность убить прохожего, идущего к вокзалу… По рёбрам сбегали холодные капли пота, но Шевцов упрямо волокся вперёд, настороженно вертя головой.

Однако по дороге ничего не случилось.

«Конечно, – подумалось ему, когда показался вокзал, – посреди улицы я мог бы заметить убийцу и застрелить, ведь знает, сволочь, что у моего отца был карабин. Значит, это произойдёт в электричке. К примеру, я случайно выпаду на ходу с прорехой в животе. Чёрт, ведь была же возможность купить мотоцикл! И теперь бы не трясся, шарахаясь от своей же тени…»

Он подошёл к центральному входу вокзала. В стекле двери мелькнул его силуэт.

«Всё будет нормально», – успело подбодрить отражение, пока Сергей тянул на себя створку.

И всё прошло просто отлично, хотя поначалу Шевцову так не показалось. Направляясь к условленному месту в парке, он наивно полагал, будто встреча вряд ли всколыхнёт былое. Однако, едва завидев Анну, понял, что ошибался – сердце замерло, ухнуло вниз, а затем резво кинулось нагонять упущенное. Понадобилось время, чтобы птичьи трели вернули себе былую пронзительность, а мгновенно выцветшая зелень кустов и деревьев перестала казаться серой.

Жена снова выглядела единственной и неповторимой – хвост длинных русых волос, мягкий взгляд серых глаз, полуулыбка и ещё тысяча родных мелочей, успевших сгладиться в воспоминаниях. Он испугался и растерялся – на мгновение показалось, что не сможет сделать то, что задумал. Затем чувства словно бы начали покрываться инеем, а сознание будто раздвоилось. Холодный голос рассудка напомнил о слишком многом, поставленном на карту. Влюблённая же часть трусливо мяукнула, что всё как бы останется по-прежнему, и забилась в дальний уголок.

В том самом лёгком синем платье Анна подходила всё ближе, а на Сергея накатывала отстраненность. Он стал казаться себе роботом, чья программа запущена и остановке не подлежит ни при каких обстоятельствах.

«Так надо. Так надо. Так надо… – долбил про себя, а когда в голову пришло, что жена и сегодня не опоздала, сменил пластинку: – Так будет. Так будет. Так будет…»

С тех пор, как они не виделись, Анна изменилась, чуть поправилась, а за последние годы добавилось морщинок у глаз и на шее, но… Всё, хватит. Главное, что она снова пришла на встречу. Да и платье скорее просто похожее. Он-то уж точно не был тогда в тёмно-сером пиджаке.

– Привет, – сказал Сергей, заставляя себя равнодушно глядеть на неё.

– Здравствуй, – ответила Анна, улыбаясь краешками губ. – Ты приехал без… нашего знакомого?

«Конечно, без! – фыркнул он мысленно. – Неужели не видно?»

Тень подозрения, что ему может быть всё ещё дорога отупевшая за время разлуки жена, окончательно исчезла. На него снизошло спокойствие.

– Так получилось, – криво улыбнулся Шевцов. – Он извиняется, приглашает к себе. Старость, говорит, то да сё… Ты уверена, что тогда был он?

– Конечно! Постарел, но его глаза… Да я же тебе сразу написала! А сам что говорит?

Он готовился к вопросу. Ответ на него, как и на другие, которые возникнут уже не у Анны, тоже отрепетирован и одобрен. Причём не только им самим.

– Загадочно молчит, – Сергей ухмыльнулся, – но обещает всё рассказать нам двоим. Вечером. Поезд через два часа, в полдвенадцатого. А пока давай прогуляемся, если ты не против?

Анна так доверчиво взяла его под руку, что мужа едва не передёрнуло. «Инстинктивно чует, вот и пытается разжалобить. – Мысль, которая раньше показалась бы идиотской, пришлась в самый раз. – Нет, ничего у тебя не выйдет. Вот только дойдём до подходящей скамейки…»

– Почему ты не приехал раньше? – Она заглянула ему в глаза.

«Повода не находил», – едва не буркнул Шевцов, но вслух произнёс:

– Тебе вроде было хорошо и без меня.

– Я скучала, дурачок. – Любимые когда-то глаза знакомо затуманились.

«Чёрт, только слёз не хватало!»

– Почему же молчала?

– Потому что дура. – Анна вздохнула, но не расплакалась.

Всё шло не совсем так, как Сергей ожидал. Он-то рассчитывал на более-менее прохладную встречу, а жена вела себя, будто они расстались от силы на прошлой неделе. И ведь сам бы ощущал нечто подобное, не будь уверенности, что должен идти до конца.

– Присядем? – Шевцов указал на скамейку среди невысоких густых кустов жасмина.

Анна кивнула. Они присели, но не успела жена заговорить, как Сергей одной рукой прижал её к себе и поцеловал. Поцелуй длился долго, до тех пор, пока свободная рука в кармане пиджака выполняла действия, отточенные многочисленными тренировками. Когда всё было готово, он воровато бросил взгляд по сторонам: аллейка оставалась по-прежнему безлюдной.

Шевцов оторвался от Анны, которая, распахнув глаза, восторженно ахнула. В тот миг, когда она открыла рот, рука Сергея быстро сунула туда извивающуюся осу и запечатала губы. Чувства окончательно завернулись в непроницаемый кокон. Не было ни любви, ни ненависти – молоток вбил гвоздь. Самообладанием стоило восхититься, но не осталось времени.

Женщина замычала, отчаянно задёргалась, пытаясь вырваться. Шевцов придавил её всей массой и держал из последних сил, пыхтя от натуги. Неоднократно проигрывая ситуацию в мыслях, он и не представлял, насколько всё будет трудно.

Глаза Анны выпучились. Казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Зрачки расширились до отказа. Непонимание! Боль! Ужас! Меркнущий отблеск…

В юности, когда отец брал с собой на охоту, ему приходилось добивать ножом раненых животных. Те вели себя не в пример спокойнее. Интересно, успела ли Анна его проклясть, поняв, что происходит?..

Когда она обмякла, Шевцов отпустил безжизненное тело и отстранился, не испытывая ничего, кроме удовлетворения от того, что всё уже позади и непоправимо. Потом пришла мысль, что удалась только первая половина дела.

«Но зато самая сложная», – хмыкнул Сергей, осматривая окрестности и одновременно проверяя правой рукой пульс на шее бывшей жены.

Жилка не билась. В косых лучах утреннего солнца, прорезающих кроны деревьев, чирикали птицы – единственные свидетели преступления.

«Нет, восстановления справедливости, какой бы ей ни суждено стать… – поправил себя и фыркнул: – Май – чудесное время для восстановления».

На распухшую до безобразия отвисшую губу Анны изо рта вылезло насекомое, волоча за собой ниточки слюны. Он щелчком смахнул его, поднялся, придал мёртвому телу сидячее положение и медленно пошёл прочь. Обнаружат её быстро – мимо лица, обратившегося в чудовищную маску, вряд ли пройдут равнодушно.

* * *

Вернувшись домой, Шевцов уже который час ждал звонка, чтобы официально узнать о несчастном случае и сделать следующий шаг. Кроме того, не исключено, что благодаря голосу со стороны он, возможно, наконец-то прочувствует, каково это – быть душегубом. Будет ли это холодная волна, от которой окаменеет сознание? Или облегчение при известии, что всё идёт по плану? А может, внутри лопнет, хе-хе, заиндевевший кокон, изливая черную слизь, а уже та разъест мозг и доведёт до отчаяния?..

Едва ли. Сергей точно знал, что всё делает правильно, а это никого ещё не заставляло совать голову в петлю. Звонок необходим лишь как звено в цепочке, без которого убийство жены не имеет смысла. Совесть, задавленная пониманием великого значения дела, его не беспокоила. Бесило ожидание.

Шевцов ухмыльнулся гипертрофированному образу кокона. М-да, не будь он дизайнером, тогда образности в жизни наверняка было бы поменьше. И мимо окна в тот раз прошел бы, не обратив внимания на тени, и… Да мало ли что и как могло пойти иначе!.. Однако все идёт так, как должно, и теперь нужно лишь дождаться звонка.

Сергей переменил позу. Кресло скрипнуло под грузным телом – неживой звук резанул слух. Он скользнул взглядом по квартире. Горела лишь настольная лампа, углы комнаты тонули в полутьме. Всё, как обычно последние несколько лет: знакомые тени, тишина и одиночество холостяцкого мирка. Вот только сейчас Шевцов ждал звонка.

Что же чувствовал, когда в руках сотрясалось, выгибаясь дугой, тело? Он ведь живой человек! Пусть тогда казался себе роботом, но теперь, вспоминая, испытывает же хоть что-нибудь или нет?

Может, проникается ужасом происшедшего? Вряд ли – кошмар был уделом жертвы. Скорее ощущает всё те же отстранённость и брезгливость, будто следит за действием на экране монитора. Возможно, его отпустит после звонка, и тогда нахлынут сожаление, осознание жути того, что натворил, отвращение к себе… Быть может… А может, и нет, ведь смерть жены – только начало, и предстоит ещё одно убийство. Ради которого всё и затевалось, ведь Жорка никогда не простит себе, что пропустил похороны матери.

* * *

…Поначалу, когда они с силуэтом пришли к такому выводу, Шевцов – ведь любил же Анну, любил! – жутко переживал, чувствовал себя предателем и последней сволочью. Однако тот убедил, что другого выхода нет. Причём убить надо так, чтобы остаться вне подозрений.

Они перебрали множество способов вплоть до кирпича, упавшего жене на голову. Её смерть должна выглядеть абсолютно случайной – тогда и возиться с расследованием не станут, и закопают быстро. Идея с осой показалась лучшей не сразу, но, оценив в интернете эффективность укусов в рот по количеству летальных исходов, если под рукой не оказывалось специальных препаратов, была принята к исполнению. Так, наверное, выразился бы какой-нибудь киллер, а Сергей просто окончательно смирился с неизбежным, вычеркнув воспоминания об Анне из памяти.

Шевцов сделал хитрую коробочку, откуда будет несложно достать насекомое в нужный момент, и принялся тренироваться. Без укусов не обошлось, и несколько дней его указательный и большой пальцы смахивали на сосиски, но цель оправдывала боль. По той же причине он не казался себе маньяком, когда превращал отцовский карабин в обрез…

* * *

Сергей снова скрипнул креслом, потянувшись за сигаретой, – на сакральный образ бешеной пифии в белом халате сейчас было наплевать. Он закурил и успел подумать, что мать умерла, не узнав о смерти сына, а значит, не хлебнув лишнего горя, как зачирикал дверной звонок. На секунду сознание затопила паника: «Нет! Какого чёрта! Они никак не могут связать меня с убийством!»

К двери Шевцов приблизился на ватных ногах, снова будто бы наблюдая за своими действиями со стороны. «Вот и всё… Значит, Жорка всё-таки смог принять меры, гадёныш мелкий!»

И всё же сейчас ему было не настолько страшно, как утром, когда в сумерках, приложив кое-какие усилия, чтобы не быть узнанным при возможном просмотре материалов натыканных повсюду камер наблюдения, шёл на вокзал, ведь задуманное удалось, невзирая ни на что. И почему его не остановили сразу? Не смогли? Вряд ли. Может, затеяли с ним свою игру?..

«Сейчас тоже всё должно…» – не успев толком додумать, Шевцов рывком открыл дверь, обнуляя страхи.

На площадке стоял щуплый сосед в тёмной футболке и разношенных синих трико. У Сергея мгновенно возникло желание его удавить, затянув резинку от штанов на шее. С трудом сдержавшись, чужим от выброса адреналина голосом он поинтересовался:

– Что надо?

– Э, привет, сосед! У тебя, случайно, лопаты не завалялось? Хотя бы сапёрной…

Сергей вытаращился на дохляка и злобно спросил:

– Тёщу убил, теперь закопать нечем?

– Да ну тебя! – Сосед с опаской улыбнулся, неуверенно давая понять, что шутку оценил, и пояснил: – Друг только что позвонил, на рыбалку зовёт, червей хочу во дворе накопать.

«Везёт же идиоту! Ему уже позвонили…»

– Нету, – фыркнул с ненавистью и захлопнул дверь.

Всё ещё злясь, Сергей побрёл на кухню, где никогда не занавешивал окно. Силуэта за стеклами не было – чтобы он появился, нужно подать знак. Стоит включить свет, и тот моментально возникнет. Отражение объясняло, что такое представление о его проекции Шевцову легче воспринимать, чтобы настроить себя на общение. Иногда то было с сигаретой, иногда без. Видать, там у него самочувствие получше, и его сердце не тревожило неадекватных врачих.

«Там». Теперь Сергей знал – где. За межоконьем. Там всё то же самое, что и здесь, только он не угодил в рабство, не стал марионеткой, не сунул доверчиво голову… А может, и сунул, но Анна не пришла на встречу, потому что никто её не убеждал. Не было никакого «фаната» посредственных стишков… Они не встретились, и Анна, наверное, осталась жить. Сидит сейчас, смотрит телевизор… с другим или с Жоркой. Несостоявшимся пасынком, который не перевернул, тьфу, не перевернет мир лет через двадцать-тридцать. У которого просто не будет тех условий, что он, Шевцов, ему создал. Да может, тот вообще умрёт в детстве!.. Ведь болел же во втором классе пневмонией целых три месяца – врачи его практически с того света вернули. Эх, как бы всё упростилось…

Какого же чёрта никто не спешит сообщить ему о смерти дорогой и любимой?! Неужели так трудно обнаружить тело в парке, где субботним вечером толкается тьма народу? Затем достать из сумочки телефон и набрать первый попавшийся в списке номер – он ей не звонил, о встрече договаривались по скайпу, – с целью опознания? Даже если какой-то мерзавец украл сотовый у мёртвой, жена всегда носила с собой удостоверение личности, а таких привычек не меняют.

Потом ниточка потянется к нему – мужу, по стечению обстоятельств живущему в другом городе. Даже если какому менту с побочными ассоциациями и покажется странным то, что оса залетела жертве в рот, Сергей всё равно останется вне подозрений. Пусть без железного алиби, но ведь и бытовой повод для убийства у него отсутствовал. Всё, всё предусмотрено! А они не звонят, уроды!..

Наверное, такое вот нетерпение и должен чувствовать тот, кто жаждет идти к цели по трупам. Возможно, именно это, а не сам факт убийства, и делает человека душегубом?..

* * *

Звонят только утром. Всю сцену Шевцов разыгрывает как по нотам. Недоумение! Недоверие! Крик души! Понимание. Погружение в горе. Неизбывная печаль при прощании…

Затем звонок пасынку. В Штатах ночь. Сонный голос. Что случилось? Мама?! Как?!! Вылетаю…

После разговоров эмоции Сергея тоже не накрывают. На них опять просто не хватает времени. Он быстро собирается и едет в столицу. И пока добирается, голова занята предстоящим делом.

* * *

Шевцов стоит недалеко от входа в аэропорт. На нём джинсы и лёгкий серый пиджак, под которым рука сжимает обрез. Он нарочито лениво водит головой по сторонам, внимательно высматривая блюстителей порядка. Они не должны, не имеют права помешать!

Вокруг суетятся люди, не ведающие, что истекают последние секунды их существования. На задворках сознания копошится мутная мыслишка, но её нельзя трогать. Почему? Потому что она хуже ментов.

Из дверей аэропорта выходит Жорка. Осунувшееся лицо, потерянный взгляд. Ему всего двадцать. Пусть таким и остаётся.

А он сам? Останется ли что-нибудь после него? Хотя бы силуэт в окне, навевающий дежавю тому, кто живёт по-настоящему? Впрочем, имеет ли это значение? Тот, за межоконьем, будет помнить действительность, где Сергей любил Анну, хоронил отца, убивал дорогих сердцу людей…

Когда этой реальности не станет, там никто не заметит случившегося. Так происходили и будут происходить апокалипсисы, предсказанные теми, кому открывалось межоконье, и незамеченные оставшимися жить. Вселенские катастрофы нестрашны, разве что кому-то приснится кошмар. Или каждый страшный сон – свидетельство конца света?..

Наверняка закольцованная реальность исчезает бесследно, в лучшем случае оставляя после себя бесплотные эманации. Зачем? Чтобы продолжилось истинное время? Может, и так, но это известно лишь господу богу и местному клону его…

Сергей рад, что не ощущает себя богом. В этом заключается его пусть бессмысленная, но свобода от всего, сущего здесь и сейчас. Да и что боги? Легенды о том, что делали с якобы непокорными Яхве, Шива и иже с ними, старательно передаются священниками не без тайного умысла, иначе им грозит безработица. На самом деле боги обречены творить миры и населять те людьми, потому что сами не властны разрушить созданное.

Смешно думать, что у них рука не поднимается. Просто они только и способны, что угрожать через своих холуев апокалипсисами, которые в конечном итоге претворяют в жизнь сами подопечные. Хотя бы по той простой причине, что подобие не означает полной аналогии. Богам, в отличие от тех, в кого вдохнули жизнь, не дано сойти с ума, истребить самоё себя, да и, в конце концов, просто удовлетворить зависть к существам, способным на это. Боги обречены создавать миры и только. Ад – наша фишка. Так что добро пожаловать.

Пропуском сюда служит проклятая петля времени, которая есть на вые у каждого. Так уж всё устроилось. И она неумолимо сжимается. Пуповиной ли при рождении, морщинками ли на шее любимой…

– Здравствуй, пап…

Голос Жорки наконец-то высвобождает всё, накопившееся с убийства Анны. Лопаются запоры, рушатся плотины, и Шевцова охватывает огромная, распирающая грудь радость. Дивный восторг заливает окружающее жемчужным светом. На пике экстаза он направляет обрез на пасынка и жмёт на спусковой крючок. Сейчас!..

Внезапно всё вокруг выворачивается наизнанку и обращается чудовищным негативом: в сером небе на месте солнца возникает чёрная дыра, Жоркины зрачки вспыхивают неестественно белым. За бесконечное мгновение до того, как боёк соприкоснётся с капсюлем, Сергея молнией пронизывает мысль, от которой цепенеет в беспросветном животном страхе: «Зачем силуэт заставил меня сделать это?..»

* * *

Силуэт ждёт выстрела. Чужие эмоции, раз за разом накатывающие волнами, мягко колышут его сознание. Он полулежит с закрытыми глазами в продавленном кресле цвета гнилой вишни, привычно поглаживая кота на коленях. Тот довольно урчит, уставившись на огонёк толстой чёрной свечи, горящей на столе. За окном в сумерках тонет остов сожжённой пятиэтажки.

В миг слияния, когда ещё одна сущность хлынула в тело, заполняя его сладким ужасом, Сергей стонет в истоме. Эхо выстрела ещё тает вдалеке, как вдруг кот запускает когти в хозяйскую ногу и громко шипит.

– Ты чего, Тайсон?! Всё… – Шевцов поднимает веки и от неожиданности вжимается в спинку кресла.

За межоконьем наливается потусторонней тенью его отражение, едва сдерживающее громадного одноглазого ротвейлера.

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДЕНЬ

До сих пор Андрей Охоцкий никаких особых потрясений в жизни не испытывал. К тридцати пяти годам у него была работа, семья и привычка посыпать край пивного бокала щепоткой соли перед каждым глотком. Он не пытался заглядывать в будущее, а также был равнодушен к прошлому. В общем, плыл по жизни, потихоньку обрастая жирком как в физическом, так и духовном плане.

Сегодня, как и всегда по пятницам, Охоцкий сидел, вытянув в проход ноги, под красным зонтиком с вездесущей рекламой «Coca-cola» за столиком летнего кафе и пил пиво. Напротив расположился его друг Павел Беляков, в отличие от рослого поджарого товарища приземистый и с намечающимся брюшком. Он был не самым безвестным, но и нельзя сказать, что бы особо талантливым журналистом в городе. Быстро изложив последние местные новости, достойные хоть какого-то внимания, Беляков уже минут как двадцать взялся за старые анекдоты, потому что молчание отнюдь не было его отличительной чертой.

Андрей слушал друга вполуха, стараясь понять, что мешает расслабиться самому. Вроде вечер уик-энда, впереди сияют выходные, и это как-то должно создавать благостное настроение, но… Ему не давало покоя неприятное ощущение, будто сегодня или сделал что-то не так, или забыл о чём-то важном. Поэтому, вместо того, чтобы привычно отдаться пятничному ритуалу, он перебирал в памяти события дня.

Пропустил что-то по работе? Да нет, отчёт сдал ещё перед обедом, потом занимался какой-то дежурной текучкой… О чём-то договаривался на вечер с женой? Тоже вряд ли – супруга по пятницам дёргает его только в экстренных случаях вроде дня рождения у тёщи или родительского собрания у сына…

– Андрейка, ты здесь? – Павел помахал рукой перед его лицом.

– Тут. – Он кивнул, отхлебнул пива и достал из кармана пачку сигарет, затем вытряхнул одну и закурил, оставив ту лежать на столе.

– Сидишь как йог в нирване, а я тут распинаюсь…

Охоцкий опять отключился от разговора. Что же не даёт покоя?

– А мне один маленький микроинфарктик! – торжествующе закончил анекдот Беляков и самодовольно заржал.

Андрей фыркнул для поддержания разговора, огляделся по сторонам и заметил седого мужчину в тёмном костюме, сидевшего двумя столиками дальше. Тот непринуждённо разглядывал его, словно они были знакомы, и, кажется, даже чуть качнул головой, когда взгляды встретились. Охоцкий кивнул в ответ и отвёл глаза.

Заметив его жест, Павел повертел головой.

– Знакомый кто?

– Чёрт его знает, – пожал плечами Андрей. – Может, где и встречались…

– Случайные знакомые – они самые любопытные. Это я тебе как профессионал говорю!

Охоцкий положил соль на край, поднёс бокал ко рту, а затем исподтишка бросил взгляд на неизвестного. «Смотрит… Может, из-за этого мне и неуютно, как кролику в виварии?.. Ага, привет, мания преследования!» Андрей постарался сосредоточиться на очередном бородатом анекдоте, необходимом другу, как вода золотой рыбке, о которой тот рассказывал, но внутри отчего-то крепла уверенность, что человек за столиком к паранойе отношения не имеет.

Он затушил сигарету, поднялся и направился к незнакомцу.

– Ты куда?

– Сейчас…

Беляков развернулся вполоборота, чтобы проследить за товарищем, хотя и не сомневался, что в случае конфликта помощь Андрею не понадобится. Просто он привык быть в курсе всего происходящего.

Охоцкий подошёл к столику, перекинулся с мужчиной парой фраз, взял визитку и вернулся обратно.

– Кто таков? – деловито поинтересовался Павел.

– Понятия не имею. – Андрей спрятал карточку в нагрудный карман, сел и сделал большой глоток.

– А визитка что пишет?

– Там только телефон. Сказал, что у него есть для меня информация…

– Какая?

– Да откуда же я знаю. – Охоцкий пожал плечами. – Будет время – позвоню.

– М-да, любопытство – точно не твой порок… – Беляков отхлебнул пива, а затем снова завёл свою пластинку: – Знаешь разницу между бедой и катастрофой? Так вот, встретились как-то два кума…

«Хм, по имени-отчеству обратился. Значит, сомнений, что информация нужна как раз мне, у него нет… Хотя и непохож на тех, с кем обычно имею дело по работе. Очень непохож».

Взгляд у Петра Константиновича, как представился тот, был не такой, как у начинающих выскочек от искусства, где уже пылали отсветы будущей славы. И уж совсем не походил на взгляд тех, кто состоялся или же пролетел. У него были глаза человека, словно бы видящие его, Андрея, насквозь. И это действовало на нервы.

Размышления Охоцкого прервал звонок сотового Павла.

– Чёрт, совсем запамятовал! – с искренним раскаянием соврал Беляков, судя по голосу в трубке, жене. Та к его пятничным загулам относилась не в пример хуже супруги Андрея. Поэтому Павел старался слинять с работы пораньше, чтобы урвать пару часиков на «простое человеческое общение». – Тут просто информацию бомбовую подбросили, нужно было срочно уточнить. Ну, ты же знаешь, как это бывает у ментов… То молчат, как стены с ушами, то – беги и забирай, пока не передумали… Да, да, скоро буду! Целую!

Павел отключился и развёл руками.

– Ну, я побегу. – Он поднялся из-за стола. – Хорошо бы как-то на природу рвануть, шашлыков отведать, водочкой побаловаться… Надо бы только день выбрать!

Лицо Охоцкого внезапно приобрело такое выражение, что друг, в сочувствии людям замечаемый крайне редко, забеспокоился.

– Эй, ты чего?!

– Ничего, иди. – Андрей будто через силу протянул руку, прощаясь.

– Точно ничего? – переспросил Беляков, и в его голосе собеседнику почудились странные нотки. – А то такое впечатление, что тебе только что вилы в бок засунули… С сердцем всё нормально? Ты бы курить бросил…

– Всё хорошо, иди. – Охоцкий вяло пожал Пашкину руку и проводил глазами грушеобразную фигуру до выхода. Затем обвёл взглядом посетителей кафе. Как и следовало ожидать, Петра Константиновича уже не было.

* * *

Андрей достал из кармана визитку и положил перед собой. Затем задумчиво отхлебнул пива, даже забыв о соли. «Итак, дома делать нечего… Марья своим шейпингом балуется, Сашка, скорее всего, втыкает в очередную игрушку. Ну и пускай – пятница у нас день демократичный. А у этого загадочного типа – информация».

Охоцкий потянулся в карман брюк за айфоном, который выиграл в лотерею на новогоднем корпоративе. Многие тогда ему позавидовали, но он лишь мысленно послал всех к чёрту и порадовался удаче, пожелав себе от жизни побольше сюрпризов. Вспомнив о желании, хмыкнул и набрал цифры, изображённые на визитке, сделанной в каком-то дореволюционном стиле, где, казалось, только буквы «ять» не хватало.

Баритон Петра Константиновича отозвался после третьего гудка:

– Слушаю-с, Андрей Александрович!

– Э-э, вы и телефон мой знаете?.. – растерянно пробормотал Охоцкий.

– А как же-с! Дело в том, что прежде чем обратиться к предполагаемому клиенту, я всегда навожу о нём самые подробные справки.

– Клиенту?! – слова собеседника сбивали с толку. Андрей начал понимать, что играет в разговоре роль весьма второстепенную, поэтому решил попытаться взять быка за рога. – О какой информации вы говорили?

– Моё предложение уже должно было прийти к вам на электронную почту. Я так понимаю, вы с ним ещё не ознакомились. Отнеситесь к нему со всей серьёзностью. Предлагаю перезвонить мне, скажем, через двадцать минут. Жду.

Пётр Константинович отключился, оставив Охоцкого в полнейшем недоумении. Обычно те, с кем имел дело, так себя не вели. Впрочем, как он уже отметил, недавний знакомый весьма от них отличался.

Андрей подключился к интернету, открыл почтовый ящик. Письмо под темой «Пётр К» пришло всего две минуты назад, то есть как раз в тот момент, когда он ещё только набирал номер.

«Ну не мог же он знать, что я собираюсь звонить именно ему?! Или мог? – Охоцкий снова огляделся по сторонам. – Ага, таки паранойя… Ладно, что тут пишут?»

В письме речь шла о таком, что не переговори он с Петром Константиновичем, то оно мгновенно отправилось бы в спам. Причиной послужило бы то, что Андрея Александровича Охоцкого извещали, будто стал участником беспроигрышной лотереи. И мало того, что оказался, так ему ещё и достался главный выигрыш.

Прочитав, что именно представляет собой этот приз, Андрей помотал головой и перечитал. Смысл слов не изменился – ему предлагалось определить самый лучший день своей жизни, чтобы прожить его ещё раз. Для этого было необходимо лишь назвать точную дату.

– Бред… – пробормотал Охоцкий и закурил.

Когда-то в детстве Андрейка верил, что стоит только взять календарь и можно будет вспомнить каждый оцифрованный там и прожитый в реальности день. Нужно было всего-навсего потихоньку отталкиваться от какой-нибудь хоть чем-то знаменательной даты. По мере взросления он иногда возвращался к этой идее, но только мысленно фыркал по поводу своей наивности. Слишком уж много серых, никчёмных дней становились прожитыми. Однако всё же старался удержать в памяти события более-менее значительные, как, в общем-то, и свойственно поступать людям. Всё же лучше рассказывать, что случилось с тобой, чем травить старые анекдоты, как это делает…

– Пашка, сучонок, разыгрывает! – вдруг осенило Охоцкого. И место, гадёныш, выбрал подходящее, ведь они постоянно здесь пиво пьют, и время, когда тут встречаются, для него отнюдь не секрет. Да и неожиданному появлению Петра Константиновича не удивился, а снова начал какой-то анекдот рассказывать. – Ну, весельчак, доиграешься ты у меня!..

Хотя вряд ли… Во-первых, уже далеко не первое апреля, а очень даже конец мая, а во-вторых, не хватит у Белякова фантазии на подобное дело. Да, на розыгрыш не шибко похоже, не мог Пётр Константинович быть нанятым артистом, даже несмотря на своё подобострастное «с», которое прибавлял к словам. А если и мог, то по той же причине явно энного уровня, что вряд ли бы оказалось по карману тому, кто хотел бы его, Андрея, разыграть. Впрочем, такие шутки с ним и шутить-то некому…

Отсюда вывод: Пётр Константинович – полнейший псих! Причём – весьма предприимчивый в своей неадекватности. Непонятно, конечно, зачем оно ему надо? Но, с другой стороны, разве можно даже приблизительно догадаться, что у психов на уме? И с нормальными не всегда получается, как говорится, шва добрать, чего им от жизни надо…

Тут мысли Охоцкого приняли другое направление – а ведь какое замечательное предложение! Это же как здорово пережить, к примеру, выпускной вечер или испытать все те, пусть и наивно-возвышенные, но искренние чувства на первом свидании. А ещё лучше обрадоваться до полнейшей эйфории, узнав о рождении сына, или прошептать Марье впервые: «Я тебя люблю» – и задохнуться в поцелуе. А можно снова провести с ней первую ночь, когда наутро от счастья просто распирало… Да мало ли было дней, когда душа млела в восторге!..

– Осталось лишь убедиться, что нынешние технологии на это способны.

Андрей постарался охладить обуявший его пыл, потянулся к телефону и с удивлением отметил, что все размышления уложились точно в отведённые собеседником двадцать минут. Это попахивало какой-то отнюдь не технологичной, но явственной чертовщиной. Не хватало ещё предположить, что договор – о нём тоже шла речь в письме – Пётр Константинович предложит подписать кровью, и зловеще расхохотаться, восторгаясь своей догадливости.

Охоцкий хмыкнул – в высокие технологии верить было проще, чем в дьявола. Да и чем его душа старшего менеджера могла заинтересовать врага рода человеческого?..

Он решительно нажал кнопку вызова.

– Я рад, Андрей Александрович, что вы…

– Теперь я хотел бы ознакомиться с, так сказать, механизмом осуществления моего выигрыша, – перебил собеседника Охоцкий, решив, что сейчас просто необходимо перехватить инициативу. – И, кстати, хотелось бы прочитать договор.

– Нет ничего проще! Думаю-с, письмо с ним уже находится в вашем почтовом ящике. Относительно же того, как вы стали нашим призёром, то здесь тоже нет ничего сложного. Вы были одним из тысячи претендентов, выдвинутых своими поручителями на соискание приза. Ну а дальше…

– Моими поручителями?.. – задохнулся Андрей.

– А как же-с! Неужели вы подумали, что такой приз будет случайным образом распределяться среди всего населения Земли? Сначала была оценена степень желания поручителей, чтобы вы участвовали в розыгрыше…

– Я так и знал, что всё это – дурацкий розыгрыш! – выкрикнул он, с яростью осознав весь идиотизм ситуации. «Размечтался, кретин доверчивый, расслабился!..» – Кто эти извращенцы?!!

Посетители кафе покосились в его сторону, какие-то пацаны в дальнем углу заржали.

– Как их зовут? – уже нормальным голосом спросил Охоцкий.

– Вы, Андрей Александрович, я бы сказал, сильно погорячились с выводами. Возможно, частично виноват я сам, неправильно употребив слово. Мне следовало сказать «лотерея». Что же касается поручителей, то это вполне уважаемые вами люди, чьё желание, чтобы вы непременно выиграли, оказалось оценено должным образом. Их имена вы узнаете только в том случае, если вас устроит договор. Иначе, сами понимаете-с, эта информация теряет смысл.

– Я всё равно докопаюсь…

– Относительно этого у меня нет ни малейших сомнений. Скажу даже больше, вы обязательно узнаете о них всё. Жду вашего звонка.

Он остался сидеть с замолчавшим айфоном, с экрана которого снова рассеянно улыбалась Марья. После разговора складывалось впечатление, что всё, им сказанное, было заранее Петром Константиновичем просчитано до малейших нюансов. С другой стороны, подумалось ему, вряд ли эта лотерея проводится впервые, и таких, как он, было уже достаточно много. Поэтому тем, кто обещает призёру снова пережить самый лучший день жизни, вряд ли сложно предсказать его реакцию.

– Ладно, что там с договором? – пробормотал себе под нос Охоцкий и, проделав все манипуляции, углубился в чтение.

«Общество с ограниченной ответственностью… далее – «Исполнитель»… Так, так… Заключили этот договор предоставления услуги активизации всех чувственных и ментальных раздражителей, имевших место в день по выбору Клиента… Эк лихо завернули!.. Предоставление услуги согласно… намерения сторон… форс-мажор… Это что ж у них там за форс-мажор?.. Ага, при возникновении обстоятельств, которые позволяют… угу… за принятие решений, могущих привести к необратимым изменениям… Понятно, что фирма ответственности не несёт. Так… Настоящий Договор предоставляется на подпись Клиенту только в случае, если представитель Исполнителя полностью уверен в том, что Клиент находится в ясном уме и твёрдой памяти, и уяснил себе всю важность и ответственность принятого и потенциально принимаемых решений…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Истина (лат.).

Вернуться

2

«Автострада в ад». Композиция из репертуара группы «AC/DC».

Вернуться

3

А.С. Пушкин «Борис Годунов».

Вернуться

4

А.С. Пушкин «Воспоминания в Царском Селе».

Вернуться