Александр Николаевич Цуканов
Приказано не умирать

Глава 1. Золото Алдана

Золотой самородок лег в руку увесистой гирькой. Аркадий Цукан понянчил в руке продолговато-изогнутый литок, разглядывая редкостную находку с разных сторон. Вода обкатала металл до блеска, но в изгибах сохранилась материковая чернь, создавая причудливый рисунок, напоминавший фигуру согбенного старика с вислой бородой. «Явно русловое золото, не смыв», – решил он сразу и бесповоротно. Тут же прикинул, что это на тонну потянет, если с умом подойти. Небольшие самородки иногда попадались, но такой крупный – граммов на триста – он не видел ни разу.

Промывку на ручье Быстром вел по заданию председателя артели Таманова. Вел в одного, потому что из «Алданзолото» летом просочились нехорошие вести. В управлении положили глаз на перспективный участок, где артель выдавала второй сезон большие килограммы золота. Начали создавать участок для государственной добычи дражным способом. Поэтому требовался поиск новых месторождений и полная секретность результатов разведки.

Аркадий сунул самородок в карман, обтер руки о полы бушлата, чтобы унять волнение, уселся на валежину перекурить и подумать. Ох, как серьезно надо было подумать.

За много лет работы на добыче золота приспособился делать запруды, выставлять проходняк вместе с бутарой так, чтобы вода самотеком падала в грохот. Это ускоряло процесс. Работа привычная: накидывай грунт, шуруди скребком, откидывай галечник и снова накидывай, поправляй, выгребай, а там, как уж масть ляжет… Случалось, что к вечеру «смыв» словно слезы, россыпь чешуек, а иногда в полгорсти, реже два-три самородка в довесок, но не крупнее ореха. А тут по всему получалось, что попал в «струю», которая шла вдоль отбортовки ручья, и пласт оказался не сульфатным, а кварцевым, материковым, что немаловажно при добыче. Сульфат железа, а по-простому пирит, молодежь иной раз путает с золотом, он такой же тяжелый, сильно забивает отсев, губит работу. В этот раз удача шла беззастенчиво в руки и это его, как ни странно, тяготило.

Мыл Цукан третьи сутки. Он передвигался вдоль ручья, делал пометки в потрепанном блокноте, оставлял маяки из камней и все дальше уходил от своего бивака, который надо бы перетащить, но азарт подгонял. «Домою бутару – и шабаш», – подумал он, прислушиваясь к беспорядочным крикам соек. Неторопливо донянчил в лотке смыв из резиновых ковриков, лежавших в металлическом проходняке. Результат снова порадовал, граммов семьдесят с полусотни бутар.

Сойки не унимались, все кричали, кричали, перепрыгивая с лиственницы на лиственницу. Он ссыпал шлих в холщовый мешочек и не удержался, снова достал из кармана самородок. Повертел в лучах закатного солнца, проговорил вслух: «Экий бородатый старикан. Одноглазый. Рука на плече. Креститься, что ли? Скуфейка на голове. Монах. Настоящий монах!..»

Оглянулся стыдливо, словно кто-то мог подслушать его тарабарщину. Вскинул на плечи двустволку двенадцатого калибра, рюкзачок с остатками провианта и пошел вдоль ручья.

Сойки орали не зря. Росомаха рявкнула и словно огромная собака метнулась от палатки в сторону ольховых зарослей. Аркадий навскидку запоздало полыхнул сначала жаканом, затем дробовым зарядом раз и другой, ругая матерно наглую бестию. Но не попал. Росомаха прорвала острыми когтями брезент, изгадила всё, сожрала остатки сухарей, сахар и, что хуже всего, две пачки чая порвала в клочья. Оставалась только тушенка да грибочки, которых тут на каждом шагу. «С голоду не пропаду, – прикинул он, – а вот без кружки дегтярного чая по утрам тягостно».

Он запалил с двух сторон от палатки костры, чтобы отпугнуть разбойницу, торопливо стянул леской порванный брезент и повалился на ложе из хвойной подстилки, поругивая себя за пацанскую неосторожность, торопливость…

Яркое августовское солнце припаривало. Цукан наклонился, чтобы в очередной раз промыть в лотке шлих, и вдруг почувствовал присутствие чужака. Осторожно поднялся в полный рост. Огляделся. Сделал шаг-второй за ружьем и тут же услышал явственный хруст ветвей справа. «Что за чертовщина!» Ругнулся, стрелять не стал, пожалел патроны. Их оставалось полдюжины. Крутилось в голове, не давало покоя, что это может быть и не зверь, а «хищнота» – старатель без допуска.

На четвертые сутки после нападения росомахи притопали артельщики Кузьмин и Зверко. Молодой парень по кличке Кузя, едва присев у костерка с подвешенным на треноге котелком, тут же полез с расспросами:

– Сколько намыл?

Напарник – сорокалетний хохол Зверко, отмотавший срок в зоне и два сезона в артели, правило «меньше знаешь – крепче спишь» – усвоил хорошо. Поэтому обратился уважительно:

– Чайку, Аркадий, плеснешь?

– Так нету, Василий. Брусничник с шалфеем варю. Росомаха, тварь поганая, все сожрала!..

– Так у меня есть. Щас запарим.

Цукан числился в артели заместителем председателя по разведке на золото и механиком одновременно. Неофициально. Официальных должностей было две – председатель и бухгалтер. А заместителей по технике, снабжению, промразведке Таманов назначал сам из старожилов.

– Пейте чай. Я палатку скатаю и пойдем сразу, чтоб успеть засветло. А ты, Кузя, не отставай. Росомаха с дерева прыгает как обезьяна, когти у нее длиннее медвежачьих…

Парень хохотнул в ответ: ага, пугаешь, пацана, что ль, нашел? Но головой-то крутанул, огляделся, рыская глазами по долине.

– Еще скажи, что эта тварь здесь золото стережет. Злой дух ручья Быстрый…

Кузя заблажил, захохотал, перебарывая возникший страх.

Вечером в конторе, сооруженной из строительных вагончиков под одной общей крышей, Цукан выставил на стол банку с отмытым золотом. Рассказал про замеры в долине ручья Быстрый, где содержание металла под семьдесят граммов на куб, когда попадаешь в струю. И не удержался, вспомнил про росомаху и странное ощущение присутствия постороннего человека.

– Хотя ни дымка, ни кострищ…

Таманов вышел из-за стола. Почти всегда невозмутимый, умеющий держать марку и перед авторитетными ворами, и перед секретарями райкомов, вдруг приобнял Цукана.

– Молодец ты все же, Аркаша! Русло жирное нашел, задел на весь сезон обеспечил. Но о результатах никому ни слова.

Позвали заместителя по снабжению Дмитрия Снегирева. Обсудили, какую технику можно отправить в долину ручья Быстрого, чтобы начать мыть промприбором в этом году под видом определения металлорудных запасов. И одновременно нужно пробивать допуск на производство работ в ГОКе. Пошла привычная кутерьма с множеством вопросов: куда кого и как… Разные люди заходили и выходили, а Цукан спал, откинувшись в дерматиновом кресле, так и не успев рассказать о самородке «монах».

Цукан отоспался, помылся в бане по-царски в одного, пообедал и в благостном настроении ждал у столовой Таманова со своим: надо срочно переговорить…

– Ну, пойдем, пойдем. Ты видел, мы новую подстанцию привезли. Надо теперь опоры выставлять под линию электропередачи. Займись, не откладывая…

Разложили на столе карт-план со схемой электроснабжения, тут бы и рассказать про самородок, но ввалился бухгалтер Митрошкин – толстопузый, одышливый мужчина, единственный в таежном поселке, кто носил фетровую шляпу. Цукан как-то поддел Виктора Борисовича за шляпу и массивный живот, а он не обиделся. Назвал Цукана простаком и выдал сильное обоснование: финансист – это лицо предприятия, он должен показывать власть имущим солидность и доброту, и легкую придурковатость.

– Глядя на твою бандитскую рожу, Цукан, ни один чиновник не возьмет подарок и не окажет артели содействие. Не подпишет ни одного финансового отчета.

Митрошкин получал в артели министерскую зарплату, большие премиальные по итогам сезона, выполняя при этом роль финансиста, экономиста и юриста по совместительству, утрясая конфликты с управлением, исполкомами, прокуратурой. В разруливании спорных ситуаций ему не было равных. Кроме того, Борисыч, как его звали знакомые, оброс большим количеством нужных людей со времен работы в Госплане. Как удалось вытащить Митрошкина из Москвы в Якутию не знал никто, даже Цукан, начинавший с Тамановым работать на колымских приисках в бригаде проходчиков на горнорудном золоте.

Цукан так и не решился начать разговор о самородке. Таманов пристально глянул, всем видом показывая недоумение.

– Какие от Борисыча секреты?

– Да мне по личному, – замялся Цукан и торопливо вышел из конторы.

Раза три Цукан уезжал из артели с большими деньгами и навсегда… Но вновь возвращался с таким видом, словно совершил побег из тюрьмы и потом долго рассказывал с хохмами на разные лады, про заводскую проходную, придурков, которые гонят брак к юбилею вождя. Таманов ни разу не укорил, принимал, как родного, уверенный, что Цукан в работе не подведет.

Новая техника шла ГОКу, а старателям разрешали продавать только бэушную. Поэтому Таманову приходилось идти на всевозможные хитрости, чтобы заполучить хороший бульдозер, дизель-генератор или насосную станцию. Пришлось оборудовать передвижную ремонтную мастерскую на базе вездехода ЗИЛ-157 и держать на подхвате двух слесарей. В июне в самый разгар сезона наползла полоса неурядиц, встала работа сразу на двух участках.

Гиблое дело: старатели сначала отсыпаются, а потом начинают шалить, особенно если рядом поселок, тут никакие штрафы и строгости молодняк не удерживают. Цукан в это время вел разведку в двухстах километрах на дальнем участке под Марокжой. Таманов договорился с вертолетчиками, чтобы выхватить его с промывки и забросить в бригаду Угрюмова. Сам выехал к ним на трехосном ЗИЛе по прозвищу «Краб».

Угрюмов – здоровенный мужик двухметрового роста со шрамами на лице, что делало его похожим на бывалого уголовника, каких только в фильмах показывают, – не хлебал тюремной баланды и характер имел покладистый. Обладал крестьянской рассудительностью. Разозлить его почти невозможно, но если доводили, то мог в порыве гнева вырвать и сломать металлическую грядушку от кровати или переломить стул, как спичечный коробок, что тут же прекращало все споры и распри. Он уцепил Цукана прямо из-под вертолета.

– Беда, Аркаша, четверо суток стоим…

Цукан вырвался из объятий, оглядел старателей, стоявших угрюмой толпой.

– Не бзди, паря, всё будет абгемахт! Давай лучше поборемся.

Старатели загалдели: кинь его, Угрюм, на лопатки одной левой.

– Да мне не до шуток!

Невзрачный, низкорослый и с виду тщедушный Цукан имел крученые мускулы-веревки, как у дальневосточной лиственницы. Он дернул Угрюмова за спецовку так, что она затрещала. «Сдурел, что ли?» Бригадир в полном недоумении и растерянности попытался обхватить Цукана, а тот, сделав полуприсед, вывернулся, оказался сзади и тут же запрыгнул по-кошачьи на спину, стал душить, выкрикивая победное: ну что, сдаешься!

Таманов набычился, глядя, как хохочут и веселятся старатели, собрался одернуть, а потом, что называется – въехал. Скучные люди впадают в анабиоз, а тут авральная ситуация, стоит мертвяком промприбор, их надо как-то взбодрить, а если тыкать в дерьмо, то по делу. Цукан это умел.

Первым делом, когда оживили бульдозер, стал матерно ругать всех и Угрюмова в том числе за то, что не уследили, в солярку попала вода, а это для дизеля страшное дело. Заставил сепарировать топливо. Запитал от бульдозера насосную станцию с помощью механического привода.

– Разминайтесь, орлы! – покрикивал Аркадий. – Учитесь вручную грунт подавать! Мы с тачками и вагонетками всю Колыму отвалами засрали.

Промывка пусть не в полную мощность, но пошла, народ повеселел. Вскоре вертолетчики доставили из Алдана новый якорь с обмоткой для дизель-генератора. Каждый такой рейс обходился в большие деньги, но простой участка обходился втрое дороже. Когда промприбор заработал на полную мощность, Таманов спешно улетел на Чароимский участок, где произошла авария: во время вскрышных работ на полигоне обвалился склон сопки.

Вдобавок ко всем бедам у бульдозера сошла с катков гусеница. Третьи сутки без сна на одном чае, заваренном в полпачки на кружку, Цукан продолжал подшучивать над слесарями, которые трактора никогда не переобували в полевых условиях. Им казалось чем-то фантастически невыполнимым подтащить и соединить вручную полуторатонную металлическую ленту.

– А мы в сорок третьем переобували самоходку под артиллерийским обстрелом. Вот это дело!

Аркадий не то чтобы хвалился, сегодня он и сам удивлялся, что такое когда-то происходило с ним, молодым парнем, и столь же молодым лейтенантом Стаховым, которого давно нет в живых.

– Так ты воевал? – удивились старатели, наслышанные о его лагерном прошлом.

– Тавотницу прибери – и быстро за литолом, – скомандовал Цукан. – Сказки баять зимой будем.

В последние годы у него появилась, как он сам говорил, «чуйка» на золото. Не подвела она его и в этот раз, хотя некоторые старожилы говорили, что «хищнота» весь ручей Быстрый облазила до войны, выбрали там, что могли.

Больше того, однажды к нему пришло видение. Он так и говорил – «пришло». Привиделся большой прогорающий костер и старый якут – у него пару раз покупал оленину. Таежник распотрошил глухаря и протянул к нему ладонь с мелкими охристыми самородками, которые вытащил из желудка. Цукан знал, что птицы нарочно заглатывают мелкие камешки, это помогает переваривать твердый корм. Такое не новость. Но старый якут сказал отчетливо, оглаживая редкую бороденку:

– На Зимнояхе, Аркаша, таких камней много.

Когда рассказал про видение, артельщики посмеялись и не поверили, сказали, что Зимнояха нет ни на одной карте. Цукан продолжал упорствовать. Взялся расспрашивать старожилов в Алдане, Таммоте. Случайно в очереди к сберкассе разговорился с охотником-промысловиком, и тот очень уверенно пояснил, что было такое селение на северо-востоке километрах в ста вверх по притоку реки Чугуян. В этой огромной долине когда-то много водилось пушного зверя, и он промышлял там с отцом, и заходил в это якутское маленькое селение. Но что-то случилось там страшное с пожаром, убийствами. Люди ушли.

Таманов внимательно выслушал, сказал: «Я подумаю». Казалось, забыл. Тишина. Нет, он нашел в геолого-разведочном управлении старую карту с селением Зимноях, получил подтверждение, что разведку на золото там не вели. Стал показывать Цукану на карте маршрут по старому путнику с двумя затяжными перевалами в Верхне-Таммотском водоразделе.

– Тяжелый маршрут. Трактор, продукты и помощника мог бы тебе выделить, но не больше того. Сезон. Даже рацию дать не могу – Богучанский участок остался без радийной связи. Так что подумай.

– Думать нечего, – тут же вскинулся Аркадий Цукан. – Пойду собираться. Прицеп нужно к трактору приладить. Дел много. На карте всё просто, а начнешь по сопкам лазить – мутняк. Бинокль-то и карабин дашь?

Брошенное селение Зимноях Цукан все же нашел, но золото взять там оказалось не просто. Оставили, как говорится, в заначке.

В артели «Восход», разделенной на три участка, работало около ста человек, а золота добывали больше, чем весь Алданский ГОК. Чем можно бы гордиться и радоваться: успехам, высокой зарплате людей, но нет, приходилось таиться и всех новичков убеждать, чтоб не «бакланили» попусту про большой заработок. Зависть неискоренима, прокуратура по пятам ходит, только дай повод, обложат со всех сторон, как волков.

Обычно старательские артели, что на Алдане, что на Колыме, больше пяти лет не выдерживали, разваливали внутренние неурядицы, ссоры или наезды проверяльщиков, реже по линии КГБ, когда кто-то начинал приворовывать золото. Стукачество, щедро политое кровью тридцатых—сороковых, давало обильные всходы. И только «Восход» благодаря таланту Таманова, его жесткости по отношению к пьянству и воровству, продолжал работать в Якутии второй десяток лет, переезжая с места на место, словно мифический Феникс, возрождаясь после очередных Актов и предписаний людей при погонах и депутатских значках.

Лагерники, бандиты с большими сроками, дерзкие ухари и молодые циники – все они подчинялись Таманову беспрекословно. Знали, что по деньгам не обманет, в отличие от других председателей, если пообещал – сделает и так же в одночасье уволит, без соплей и нытья, если кто-то нарушит принятый на общем собрании Устав артели или попробует отлынивать от работы. А про тех, кто «крысятничал» особый разговор – жесткий, как в зоне. Председатель обычно не пугал, не бил, смотрел пристально исподлобья, и таежный бродяга цепенел, а потом над собой же смеялся, что чуть не обмочился в штаны.

Про него гуляло немало разных историй, порой совершенно мифических. Но Цукан знал доподлинно от товарища по бараку, что Таманов бился однажды против лагерных беспредельщиков и ударом кулака проломил череп блатному, двоих его «шестерок» сделал калеками. Таманова за это отправили в Богучанский штрафной лагерь, откуда он в знак протеста совершил побег, хотел добраться до Магадана, чтобы отправить письмо в Генеральную прокуратуру. Он прошел разные лагеря, месяцы БУРов, на Среднекане его проткнули заточкой из арматуры, а он назло всем выжил в убогом лазарете.

Поговорить с Виктором Тамановым наедине удалось поздним вечером, когда поужинала и угомонилась вторая смена рабочих.

– Ты сдурел! – сразу же жестко отреагировал Таманов. – В счет зарплаты – это я понимаю. Пусть не по правилам. Пусть ты заслужил и черт бы с тобой! Но ведь накроют на перепродаже. А тебя подведут под вышку и лоб зеленкой помажут.

Цукан гнул свое, что у него есть в Уфе надежный покупатель с кондитерской фабрики, что этот самородок позволит ему выстроить дом в пригороде со всеми удобствами и тогда он перетащит туда сына с женой и покончит с маетой раз и навсегда.

Дело дошло до того, что обозленный таким упрямством, Таманов врезал кулаком по столешнице и она проломилась, острые края поранили кисть до крови. Это отрезвило обоих, но не примирило.

– Возьмут с золотом, веревочка к нам потянется…

– Не возьмут, – упрямо твердил Цукан. – Я всё продумал. Поеду не самолетами, а на перекладных. А случись что, резать на ленты будут, артель не продам. Ты меня, Виктор, знаешь…

– Что честно признался – спасибо. Другого убил бы. Тебя не могу. Но знай твердо, Аркаша, что дверь в артель закрыта.

Между ними за эти годы возникали нелепицы, ссоры. Случалось, Цукан срывался в запой, когда в артели каждый человек на счету, а уж дельный специалист, тем более. Трижды Цукан уезжал навсегда и вновь возвращался, и Таманов его не укорял, понимал, потому что доверял, как себе. Цукан однажды чуть не сдох, но вытащил его на самодельной волокуше к трассе.

Застряли они в тот год во время пурги в снежных заносах, а чтобы пробиться, стали продергивать ЗИС лебедкой, цепляя дальний конец к опорам электропередач и уже почти вылезли из низины, где наволокло снегу по пояс, когда неожиданно оборвался трос и пробил лобную кость Таманову.

В больнице на Ветреном врач пощупал у Таманова пульс и сказал с жестким сарказмом, как это принято у хирургов:

– Ты зачем его сюда притащил. Я не волшебник, трупы оживлять не умею.

Завыл, заверещал Цукан промороженным горлом. Когда появился главврач, задергал, не уставая повторять:

– Меня чуть не похоронили весной в сорок третьем, пульса не было, а ведь выжил. Я выжил! – твердил он.

Врач не смог устоять под этим напором. Заставил вколоть две ампулы адреналина. Стал делать открытый массаж сердца. Следом подключили аппарат искусственного кровообращения.

Всего лишь на короткий миг дрогнуло, приоткрылось левое веко, Цукан закричал:

– Я же говорил – живой! Живой! – говорил он, заражая этой верой и врачей, и медсестер.

Позже фразу врача: «Я не волшебник – трупы оживлять не умею», – вспоминали в артели много раз, проговаривая ее на разные лады.

Бунт Аркадия Цукана казался нелепым, глупым. При тех обширных связях в воровской среде и среди честных ментов, а такие иногда попадались, Таманов мог вытрясти самородок из Цукана, мог бы закопать в мерзлый грунт, потому что авторитет его был огромным, но не стал делать ни того ни другого. Лишь посетовал, огорчения своего не скрывая:

– Вроде бы не дурак, а такое удумал! Доделывай трассу к подстанции и езжай, Аркаша, но больше не возвращайся.

Сначала Аркадий решил спрятать самородок в банку из-под тушенки и пропаять крышку оловом, словно ее никто не открывал. Но что-то нарочитое показалось в этой подделке. Дорога длинная, всякое случается, кто-то вскроет по ошибке, по глупости. Требовалось что-то неброское, подходящее по весу. Он долго перебирал варианты и остановился на большом старом будильнике, который вполне подходил по весу, если удалить внутренности в виде пружин и шестеренок.

Обычно артельщики ездили через реку Лена на пароме в Якутск, где пусть с двойной переплатой, но усаживались в самолет и летели в Москву, Сочи, Бузянск. А Цукан поехал на попутках через Нерюнгри на Сковородино, по отсыпной грунтовой дороге длиной в полторы тысячи верст, названной величественно Амуро-Якутская магистраль. Магистраль летом проседала, проваливалась местами из-за подтаявшей мерзлоты, дорожники спешно отсыпали провалы крупным камнем, поднятым из карьеров методом взрывных работ. Скорость на таких участках стопорилась, машины тащились вприпрыжку по каменному крошеву со скоростью десять километров в час или вставали намертво на обочинах. Кургелях, Болотный, Таежный – маленькие поселки через сто—двести километров. После отвилка на прииск Канкунский, где он когда-то с бригадой мыл золото, пошли места гиблые, безлюдные. После одного из перевалов машина выкатилась на обширное плоскогорье, продуваемое всеми ветрами, где выживал только низкорослый кустарник да карликовые березки, вперемешку с чахоточными лиственницами.

Водитель, назвавшийся Сашкой, тридцатилетний молчаливый крепыш, остановил машину возле странного памятника: две автомобильные рессоры крест на крест, а между ними рулевой вал с железной баранкой.

– Иди, Аркадий, помянем друга Ваську.

Сыпанул к памятнику горсть конфет в яркой обертке, похожих на осенние листья, налил в кружку водки. Пригубил сам, передал Аркадию. Сентябрьский холодный ветер гнал с севера черные тучи, срывались капли дождя вперемежку со снегом. А Сашка молчал. И только вечером у костра после незатейливого ужина он рассказал, что пятый год топчет АЯМ, случалось всякое, но такое, как этой зимой, – впервые.

– Здесь, ты видел, – затяжной уклон и левый поворот. Васькину машину на повороте понесло в кювет. Он выпрыгнул на ходу из кабины, но неудачно. Металлом ему прищемило наглухо руку. Но мужик сильный, долго барахтался в снегу. Тряпичным жгутом перетянул вены на руке, а потом зубами перегрыз себе запястье. И ведь выполз к обочине. Нашли его утром полуживого. Хотели сразу забрать документы, личные вещи, а их нет. Нет и аккумулятора у машины. Кто-то ночью или утром подъехал и украл.

– Василий умер в больничке от сильного обморожения.

Водитель долго сидел в задумчивости, глядя на догорающий костер.

– Найду гада, убью!

Цукан вслед ругнулся протяжно на выдохе. А что тут скажешь. Видел разное, особенно во время войны, и все одно каждый раз удивляла изощренная подлость, неискоренимая жадность.

– Давай, парень, я порулю чуток. А ты дремани.

– А права, Аркадий, у тебя есть?

– Права-то я еще до войны получал. Ездил на всем, что движется на колесах или гусеницах. Будь спокоен.

Вел машину аккуратно, заранее притормаживая на выбоинах и уже загодя думал о встрече, о новом доме, который он непременно построит. Вечерами подолгу просиживал в столовой, набрасывал карандашом эскизы фасадов, внутренней планировки домов: просторных двухэтажных, как в Германии, обычных сибирских пятистенников под общей крышей с хозблоком и даже фасады старинных дворянских особняков с колоннами, как некогда у отца Анны Малявиной, о чем она вспоминала не раз, с мелочными подробностями, рассказывая про огромные окна, которые мыли с раскладной лестницы, про мансарду, которая ей, маленькой девочке, казалась необычайно огромной, как школьный актовый зал. Хотелось ему, чтобы водяное отопление по всему дому, и большая веранда с цветочными горшками для Анны. А еще место под мастерскую, где он мог бы ладить различные поделки и учить сына ремеслам, а потом делать игрушки для внуков. Теперь имелись и деньги, и сила мужская, которую он ощущал и доказывал не раз в артели, работая лучше иных молодых здоровяков вроде Петьки Угрюмова.

Где-то в подкорке свербила мысль, что, может быть, зря затеялся с этим самородком. Но тут же гасил ее привычным: все будет абгемахт!

Аркадий Цукан не знал, что его бодрые письма, написанные старательно, негнущимися от тяжкой работы пальцами, попадали в печной подтопок нераспечатанными. Когда вернулся денежный перевод с пометкой «адресат выбыл», он лишь на миг опечалился, но тревоги своей перед артельщиками не показал, хохотнул привычно: «Ниче, перемелется. Как вывалю денег охапку – заново полюбит».

В этот раз ехал в Уфу тихо и вежливо, избегая дорожных знакомств, обязательных «ста грамм с прицепом» в вагон-ресторане и прочих глупостей. Он предвкушал долгожданный праздник, процеживал снова и снова саму встречу и те немногие слова оправдания, которые он обязан сказать, прежде чем лягут на стол увесистым доводом деньги.

Аркадий Цукан любил возвращаться в Уфу, в этот город с непередаваемым тюркским акцентом, картавым местным выговором, с запахом беляшей на вокзале, которые он любил, но в этот раз пересилил голодный порыв, отдал в багаж вещи и заторопился в чайхану на углу Гоголя и Вокзальной, где настоящий лагман, пышный учпочмак, улыбчивые лица пышнотелых поварих… Потом, ощущая приятную сытость и радость от того, что тебя не отравили, не обхамили, как это бывает в общепитовских обычных столовых вверх по Центральной к магазину потребкооперации. Здесь можно без очереди купить икру, копченую колбасу и даже оленину, которую Цукан почитал за первейшее мясо и в подтверждение этого всегда говорил про японцев, которые не дураки и скупают оленину у России всю без остатка. Цены здесь вдвое против продмагов, что его не пугало, а более того, подбадривало, он доставал одну из сиреневых банкнот с профилем учителя и вождя всех пролетариев, выкладывал перед кассой и сразу на лицах появлялись улыбки. Продавщица начинала шустро сновать от витрины к витрине, подсказывая попутно, что есть еще замечательная Польская колбаса и свежайший белужий балык. И он улыбался в ответ и брал с избытком на весь «четвертной». Но в этот раз попросил только мандаринов и красной икры, потому что заранее приготовил в Якутске подарки.

Пока продавщица отвешивала товар, он оглядывал витрины, стены, принюхивался, словно пытался уловить тот давний запах кофе и специй, который царил здесь в давние времена, когда магазин назывался «лавкой колониальных товаров», а потом подразделением сети Торгсинов, и большую часть его занимали меха, украшения. Он помнил, как мать отправила сюда с запиской и завернутой в нее денежкой, чтобы купить к столу хорошей колбаски для встречи необычного гостя, который помог с комнатой в общежитии. Продавец пожилой с коротенькой щеткой черных усов на широкоскулом лице, брезгливо кривясь, развернул мятую бумажку с деньгами, а потом тщательно, по-аптекарски, отвешивал колбасу, и вдруг вскинул глаза на пацана, заметил струйку слюны на подбородке, молча протянул маленький тонкий обрезок колбасы – на, возьми. И он взял с угодливой, робкой улыбкой, как собачка, которую подкормил жалостливый дядя.

Приостановился возле аптеки, долгое время ее звали «Шляпинской» по фамилии бессменного провизора, про него и родство отчима рассказывала Анна Малявина, но не зашел, заторопился в Юматово.

С таксистом спорить не стал, согласился оплатить проезд в оба конца, чтобы этаким фраером прикатить прямо к крыльцу.

Малявины запоздало обедали, когда он вошел. Анна поднялась из-за стола, и ни намека на улыбку или гневное: ага, заявился!

Ее обезличенно-сухое «здравствуй» показалось скрежетом наждачной бумаги. Сразу кинуться, обнять и растормошить помешали свертки. Аркадий свалил их прямо на пол у стены и стал разуваться, ожидая привычного: проходи, садись с нами обедать. Но Анна молчала.

Осень числилась по календарю, и осень прижилась в душе Анны Малявиной, как ей казалось, теперь уже навсегда, о чем Аркадий Цукан не подозревал. Он не пытался ее понять ни в большом, ни малом, а за пристрастие к книгам, театру и заменившему его в последние годы фигурному катанию слегка осуждал. Однако продолжал верить и упрямо твердил, что это не главное, как и обиды, долгие разлуки.

– Что тогда главное? – случалось, вскидывалась Анна.

– А то, что я пусть с придурью, но мужик нормальный, дельный… Да и ты женщина на все сто, когда не актерствуешь. – Подразумевая под этим «актерствуешь» что-то не понятое им самим до конца.

Он с показной веселостью говорил про дальнюю дорогу, таксиста, который привез в Холопово… Но Анна подсела к столу и, как бы не замечая, взялась подкладывать Ване картошку, пододвинула миску с поджаркой, продолжая прерванный разговор о проводах в Советскую армию. А его так и не пригласила к столу, и это был перебор, такое принять Аркадий никак не хотел. Он кинул на сундук, стоявший под вешалкой, новенькую велюровую шляпу и прямо в плаще прошел к столу с бутылкой шампанского.

– Ты же любишь шампанское, Аннушка. Я помню…

Стал торопливо откупоривать бутылку и так же торопливо растолковывать про большие деньги, заработанные в старательской артели. Он сожалел, что послушался бригадира и все деньги обменял на запись в сберкнижке, а надо бы вывалить прямо на стол в полосатой банковской упаковке.

– Не веришь, Аня? На, смотри! – совал ей в руки сберкнижку «на предьявителя». – Шесть штук. Бери. У меня еще есть.

Разлил шампанское в чайные чашки, но пить ему пришлось одному раз и другой. Даже красивую японскую куртку, которую выменял в Якутске на песцовые шкурки, сын примерять не стал, сказал, подлаживаясь под мать: «Мне через неделю на призывной».

В комнате жила тоскливая поздняя осень…

– Давай, Ванюшка, выйдем покурить? – предложил Аркадий с улыбкой и несвойственной ему заискивающей интонацией.

– Не пойду! – ответил Иван, приняв сторону матери из-за принципа, а не потому, что так хотел сам.

– Но куртку-то хоть примерь…

– Нет, не буду, – ответил он, стараясь не смотреть на эту диковинную куртку-трехцветку. Такой не видел ни у кого из знакомых и мог классно в ней пофорсить, если бы не эта маета. Пробурчал дерзко:

– Шел бы ты!..

– Как смеешь мне, отцу?!

Аркадий голову вскинул и спину распрямил, но тут же сник, сгорбился на стуле, глядя на Анну с затаенной надеждой, что укорит сына, а она молчанием своим потворствовала грубому – «шел бы ты!»

Сглотнув комом застрявший воздух, Аркадий поднялся. Встал напротив сына, который, оказывается, был на полголовы выше и при всей своей худобе вполне мужчина, что не смущало, он легко мог расшвырять пару-тройку таких вот бычков. Но это стало пустяковым, неважным. Ванюшка смотрел с наглым вызовом не из-за ощущения собственной силы, а ощущая свою правоту.

– Зря ты так! – выдохнул Аркадий от двери негромко, но внятно. – Пожалеешь вскоре.

Он слепо потыкался в калитку, толкая ее в обратную сторону. А когда распахнул, то заспешил от дома не улицей, а глухим проулком, чтоб не увидели люди посторонние его нечаянных слез. Крутилось в голове жесткое: шел бы ты!..

И ничего ни поправить, ни изменить, казалось в тот момент. Всего-то два года назад, когда взял на шабашку, сын ловил каждое слово, копировал жесты, задавал вопросы. Порой глупые, насмотревшись героических фильмов. Про войну хотел вызнать. А он не проникся тогда тем, что Ванюха уважение проявляет, ответил грубо: «Да будь она проклята! Это же…» Цукан слов не мог подобрать, крутились только матерные. Отмахнулся.

Сын не сдавался. Вечером после ужина, под чай, который заваривал Цукан собственноручно, встрял в неторопливый разговор с Анной со своим пацанским:

– Но у тебя же орден был?

Он приподнялся со стула, буркнул что-то похабное и не стал ничего пояснять. Да и как пояснить. Обида жгла без срока давности. Треск раздираемой ткани, перекошенное от гнева лицо особиста, жесткие пальцы, срывающие орден Славы вместе с куском гимнастерки на груди. Как передать ту обиду, которая словно клеймо от раскаленного железа, казалось ему не уйдет никогда. А главное, как перебороть свое «не хочу», пережитый позор и рассказать сыну честно, как вляпался в это дерьмо.

Глава 2. Война

Поселился Аркадий Цукан на улице Коммунистической в гостинице «Урал» в одноместном номере с телефоном, подхлестывая себя привычным: «Не ссы, Аркаша! Все будет абгемахт!» Нужно срочно решать с самородком. Давний знакомый Баранов, которому помог в военные голодные годы, когда приезжал в отпуск с фронта, выбился в большие люди, стал директором кондитерской фабрики. Он не раз намекал, что у него родственник, надежный мужик, занимается зубными протезами и готов хорошо заплатить. Самородок в двести восемьдесят граммов тянул тысяч на двадцать. Это и дом, и машина. «Волгу» можно купить, но слишком пафосно, а вот «москвич» приобрести в самый раз.

Денег хватало. С заработанными в артели Цукан мог не один год жить в номере с ванной и телефоном, если, конечно, без баловства. Он даже купил толстую тетрадь в клетку и написал крупно на первой странице «Записки русского солдата». Но затем зачеркнул слово «русского», вспомнил про татарина Еникева, спасшего ему жизнь, и армянина Жорку, фамилия не запомнилась, помнилось только носатое щетинистое лицо и его хрипатое: «Алкаша, помочь нужна».

Вспоминалось то давнее нелегко, натужно, пропали разные мелкие подробности, которые нужны в таком серьезном деле. Аркадий хотел рассказать сыну про орден. Однако возникло множество вопросов, непонятностей: почему стал танкистом, почему в Прибалтике? Он никак не мог подступить к главному, что было в те первые месяцы с момента объявления войны. Решил писать просто и без затей, как когда-то при составлении отчетов на лесоторговой базе, где пусть недолго, но поработал начальником.

Водители в автороте, когда узнали, что Цукана командируют вместе с новеньким автобусом в распоряжение авиационного медсанбата, позавидовали.

– Аркашка-то парень везучий. Спиртик, медсестрички ласковые… Повезло.

Приехал с сопровождающим офицером на аэродром, а там самолеты рядами стоят. Машины разного назначения, множество военных в летной форме. Цукан никогда не видел вблизи боевые самолеты, поэтому глазел с восторгом, уверяя себя и других, что эти-то немцам вмиг наваляют.

Офицер толстенький, несуразный из-за нелепо торчащей на макушке пилотки, дернул за рукав гимнастерки.

– Водитель! Я начальник санслужбы майор Алиханов. С этого момента вы поступаете в мое распоряжение.

Цукан запоздало козырнул. Майор тут же закидал вопросами. Когда узнал про пятилетний шоферской стаж и удостоверение 1-го класса, пришел в восторг, повторяя раз за разом с кавказским акцентом: это то, что мне нада. Тут же распорядился переоборудовать автобус, отвинтить задние сиденья, укрепить подвесные носилки, проверить двигатель. Пожилого санитара вооружил кистью и краской, заставил старательно нарисовать белые круги с красными крестами. «Ишь ты, какой быстрый!» – подумал Цукан о новом начальнике. А майор уже выкрикивал молодого водителя Меринова, чтобы ехать на склад.

Новые обязанности по службе оказались простые: пригнал автобус с фельдшером на аэродром к шести утра и дежурь целые сутки. Эскадрильи самолетов, тяжело нагруженные бомбами, выруливали на старт, взлетали и вскоре исчезали в голубом небе. Красиво. Он лежал на травке возле автобуса, иной раз подремывал, и никакой тебе войны. Иногда про женушку вспоминал, которая весной родила ему дочку Оленьку. Вдруг фельдшер толкает: поехали. Из люка пилотской кабины машут рукой, что-то кричат…

Штурман и пилот помогли забраться в отсек стрелка-радиста. Там сквозные пробоины, а сам стрелок – молодой, русоволосый в луже крови лежит. Фельдшер сноровисто, Цукан не ожидал от него, стал комбинезон ножом вспарывать. Обычно тихий – он вдруг вызверился: «Чего рот раззявил, солдат! Помогай, живо! Держи жгут».

Стал переворачивать летчика, а он застонал, заохал, у Цукана руки, кровью испачканные, прямо-таки затряслись, опустились. А фельдшер снова в мать-перемать, кричит: давай, вытаскивай головой вперед.

При посадке самолетов, возвратившихся с задания, Цукан поочередно объезжал прилетевшие экипажи, спрашивал: нет ли раненых? Улетали они эскадрильями, а возвращались по одному, по двое. По наивности думал, что приземлились в другом месте… Позже по отрывкам фраз летчиков «корова», «воздушные гробы» – въехал, понял, что-то неладное происходит. Задавать вопросы незнакомым офицерам не решался. А хотелось. Ведь им там сверху виднее, что происходит на фронте.

Официальные сводки были краткими и однообразными: «Наши войска отражают атаки противника». Однажды лишь зацепило, когда передали, что 17 генералов изменили Родине, сдались врагу. Долго спорил с фельдшером, почему так вышло. Убеждал его, что это обыкновенная трусость, что живет себе генерал, вкусно ест – сладко спит, а как прижало, из него и потекло. А фельдшер злился, давил на то, что это недобитые белогвардейцы.

Недолго продолжались дежурства. Среди ночи гвалт и слово новое грубое «передислокация». В автобус набились под завязку врачи, медсестры. Алиханов за командира и уже торопит: «Держись плотнее за штабной машиной». На вторые сутки, когда хлынул дождь, все дороги вмиг развезло. Куда ни глянешь, бредут сквозь пшеничные поля – урожай в тот год был знатный – стада, конные повозки, пеший люд. А он по хлебу, по хлебу, буксуя и газуя, держал направление на юго-восток к Днепру. У города Канева едва проскочил по узкому шаткому мосту на левый берег сквозь мат и ругань.

Сразу за переправой, пока он ходил за водой, посадили раненого летчика. Когда тронулись, Цукан не удержался, спросил, что же там на фронте?

– Видишь ли, их машины и танки ползут, как вши. Их много. А мы идем без прикрытия, по нам и снизу, и сверху лупят, лупят. Ничего сделать нельзя… Эх!

Он резанул по воздуху рукой. Понял, что и так наговорил лишнего в набитом людьми автобусе, откинулся на дверцу, глаза зажмурил, перебарывая злую обиду.

Окончательно остановились под Полтавой у небольшого села с речушкой, садами. Аэродром находился за лесопосадкой, рядом с «харькивским шляхом», как говорили местные. Дни потянулись однообразные: то дежурства на аэродроме с фельдшером, то поездки с Алихановым. Изредка с медсестрами на речку купаться. И раз как-то подразделение пехотное топает мимо, а бойцы реплики подают: «Вот кто воюет до жаркого пота. С девками-то ловчее, чем с фрицами…»

У Цукана от стыда аж испарина выступила, а спорить-то не с кем.

Аэродром дальней авиации жил обычной размеренной жизнью. Сводки информбюро сообщали: «Днепр – непреодолимая преграда для фашистов». Цукана отправили в Журавку на соседний аэродром. Август. В полях убирают хлеба. На скошенном жнивье пасутся коровенки, в садах деревья стоят словно в сказке обильно усыпанные яблоками и грушами. Как тут удержаться. Приостановился возле сада, набрал в карманы, в подол гимнастерки яблок краснобоких, духовитых и грыз их как семечки, угощал женщину военврача, которую должен был доставить туда и обратно. Ехал неторопливо, прикидывал привычно, что хорошо бы успеть к ужину.

Автобус Цукан поставил в лощинке у раскидистой акации, чтоб на солнце не грелся. В землянке аэродромных технарей ему выделили место для сна, ужином накормили по полной программе с довеском. Разбудили громкие крики, выстрелы. Выскочил он вместе с другими солдатами из землянки и застыл на месте: немецкие танки давили самолеты, били по ним пулеметными очередями. Несколько летчиков кинулись россыпью к самолетам. Очередью по ним. Затем по солдатам, которые в поля побежали. И кругами, кругами, подминая самолеты, людей. Цукан с технарями неподалеку в нескошенном овсе залег. Танкисты и сюда очередью хлестанули. Но никого не задело.

Танк остановился. Люк откинулся. Вылез на броню немец, стал кричать: «Все стоять! Кто бежит – расстрел на месте». Что удивительно, произносит коряво, но по-русски. Второй танк ползает и людей в кучу сгоняет. Там же и военврач Абрамович в своем белом халате с длинными черными волосами, которые, похоже, под косынку убрать не успела. Ее вслед за политруком выдернул немец из шеренги. Короткая очередь – и всё, нет красивой женщины, что вчера руку жала, благодарила, когда сумку дотащил до лазарета.

Немцы по землянкам двинулись. Кричат: «Рус выходи!..» Если тишина – гранату внутрь и пошли дальше.

Цукан короткими перебежками добрался до автобуса. Вполз на пузе и, не поднимая головы над сиденьем, завел двигатель. Следом затрещала пулеметная очередь, но акация приняла на себя удар. А дальше уже газу, газу до упора.

На аэродроме завтракали. Стук тарелок и всеобщая безмятежность его возмутили. Ошалелый от злости, он закричал: немцы рядом! Танки!

Отыгрался за пережитый страх и, может быть, напрасно. Что тут началось, форменная паника. Особенно старался Алиханов: то грузи медикаменты, то выгружай и грузи раненых… И все со словами: только без паники, без паники. Голос дрожит, сам полуодет. Его так и прозвали потом «начальник паники». Суток бы не хватило собраться. Спас сухолядый пожилой начштаба с четкими приказными командами, гася неразбериху, он пару раз стрельнул в воздух из нагана, затем стал загруженные машины группами отправлять с интервалом в пять минут, указав место сбора.

Колонна несколько часов двигалась по проселочным дорогам. Впереди обозначилось большое село. Офицеры в ступоре, не знают, что делать. Парень из взвода охраны чуть ли не местный, сам вызвался сходить в разведку. Обрядили его в грязный комбинезон, давно потерявший свой синий цвет, кепку натянули на голову – прямо вылитый механизатор.

Солнце в зените, жара, мухота и никакой воды поблизости. А разведчика нет. «Дезертир. Сукин сын!..» Стали разворачивать колонну, тут он и появился на низкорослой лошадке вместе с двумя пацанятами.

– Яки немцы? Буцим всё тихо. Мы на выпасах…

Колонна вновь тронулась. Запетляли по глухим проселочным дорогам, стараясь объезжать населенные пункты. Мучились от голода и жажды. Ночью машины порастерялись. Только на третьи сутки выбрались на харьковский грейдер. Сразу все повеселели. Цукан затянул негромко веселую песню, чтоб сон разогнать. А медсестры тут же подхватили. Кто-то из врачей зашикал: как можно! Но Алиханов молодец:

– Пусть поют, нам воевать еще долго, нечего хныкать.

Ехали без света, как и положено. Вдруг из облака пыли выскочил танк. Цукан резко дернул руль вправо к обочине, а навстречу несется другой танк. Взял еще правее и перед гусеницами очередного танка ему пришлось на полной скорости уходить через придорожный кювет. Выдержали бы только рессоры, подумал он под оглушительный грохот и визг медсестер. Танки шли в несколько рядов в сплошном облаке пыли с небольшим интервалом. Раздался скрежет железа, впритирку, срывая бампер у автобуса, пронесся очередной танк. После нескольких виражей, ему удалось выскочить в поле. Приткнулся Цукан возле какого-то сарайчика. Руль выпустил. Руки ватные, ноги дрожат. Сзади голос Алиханова:

– Джигит! Я думал хана нам пришел! Как сумел – не пойму?

– Так первый же класс, – ответил, делая вид, что ему всё нипочем. Еще не понимал, что главнее – везение или свойства натуры. Кто-то при опасности в ступор, а кто-то, как пружина, – и море по колено. Правда, потом все одно, прошибает испариной.

Заночевали в пригороде Харькова. Неразбериха, сумятица, но Алиханов ушел и где-то раздобыл продуктов. Хлеб, овощи. Без хвастовства простенько: давайте, чтоб всем понемножку. И последний кусок себе. Сахар-рафинад раненым. С виду неказист, неопрятен, вдобавок еще боязлив. Прямо карикатура на офицера. Но дело свое знал.

Вечером встали рядом с железнодорожной станцией, чтобы бомбежку переждать, а у амперметра стрелка на нуле. Доложил майору, что в ночь ехать нельзя, генератор вышел из строя. Алиханов без раздумий, едва бомбежка притихла, засеменил в сторону мастерских. И ведь выпросил или обменял на что-то. Пусть не автомобильный, тракторный, но принес, а уж приспособить генератор – это дело шоферское, привычное.

Медсанбат, предназначенный для обслуживания полка штурмовой авиации, расположился возле города Чугуева, в глубоком тылу, где война почти не беспокоила. Наземные и воздушные бои гремели далеко. И только случай с захватом аэродрома зацепил по касательной. Обжег страхом.

Цукана откомандировали в распоряжение штаба полка. Находился он прямо в одной из хат рядом с аэродромом. Офицеры к водителю с уважением, зря не гоняют. А начштаба каждый раз спрашивает: обедал, не обижают? Да какие там обиды. Летчики народ дружеский. Шутят без злобы. Да и у него язык остер, иной раз не в меру. Рейсы выпадали дальние. По осени в темноте возвращались среди ночи под неустанный стук дождя. Дорогу развезло. Темень – не приведи бог. Обратился Цукан к летчикам, объяснил им про овраги и буераки, которые приметил, когда сюда двигались. Стал уговаривать переждать до рассвета, а они наотрез: нет, надо утром быть в полку.

– Ладно, братцы, не взыщите тогда.

В одном месте на взгорке застряли. Пришлось им толкать автобус. Вот тут-то они поняли, что почем. Уселись в автобус, притихли. Капитан – командир эскадрильи вылез наружу и попробовал пристроиться на крыле. А выгиб крыла крутой и подножки, как у грузовой машины, нет. И все же он примостился на капоте наискосок. Так в четыре пары глаз и ехали. Вскоре Цукан его пожалел:

– Залазь, капитан, внутрь, а то еще свалишься под колеса.

Офицер спорить не стал, тут же запрыгнул в автобус.

Страшнее всего в такой темноте уходить из-под встречной машины, которая возникала всегда нежданно, черным сгустком, и ты не знаешь, где кромка дороги и что там справа – кювет или яр. Благо у автобуса мотор сильный, резина почти новая, все время «в натяг», как говорят шоферы на малых оборотах, ползли часа четыре.

Когда подъехали к штабу, то раздалось сзади что-то похожее на – «ура-ура!» Командир эскадрильи потрепал по плечу: ты заходи к нам вечерком, если вылетов не будет, отметим выползание из ада.

В тот день, на рассвете, Цукан с майором, начальником штаба, поехал на аэродром. Только-только прозвучала команда «подъем». Майор ушел в одну из землянок летного состава. Кругом степь, ровное поле, лишь вдалеке небольшая дубрава с вышкой наблюдателя. Какие-то громкие вопли, крики, мимо люди бегут. Инстинкт сработал, он следом за наблюдателем в траншею, вырытую по краю аэродрома. Рядом треск, словно брезент разорвали и фонтанчики пыли. «Мессершмитт», похожий на черную длинную стрекозу, пикирует на летное поле и молотит из крупнокалиберного пулемета по самолетам. Вдруг резко взмыл вверх. Над ним словно пчелы кружатся три наших «ишачка».

Летчики и технари полезли из щелей с возгласами: да всыпьте же этому гаду! Сверху треск пулеметных очередей. «Мессер» петлял и метался из стороны в сторону. Наши истребители дружно наседали. Казалось, вот-вот они срубят его под корень. А немец вдруг резко ушел вниз и тут же, сделав горку, пошел вверх. Народ и ахнуть не успел, а он уже висит над «ишачками». И коршуном вниз на замыкающего. Треск пулеметной очереди – и наш истребитель повалился в сторону в шлейфе дыма. С него полетели черные куски, планируя на летное поле. Истребители попытались взять немца в клещи, а он опять опередил их, уходя свечей в небо под татаканье пулеметов.

И снова всё повторилось. Снова пике сверху, и «ишачок» задымил, пошел к земле. Вскоре под ним раскрылся парашют. Третий истребитель метнулся в сторону леса, и «мессершмитт» погнался за ним.

Негодовали, бранили летчиков, пока не одернул один из штурманов:

– Прекратите орать! У «мессера» скорость и маневренность куда выше, и всё прочее. Вот и потягайся с ним.

– Но ведь стреляли же по немцу с двух сторон! Мазали они, выходит?

– Так у него кабина бронированная. А у нас фанерная. Посмотрел бы я, как вы против танка с карабином.

Вскоре новая передислокация. Цукана вернули в медсанбат. Стало грустно, выезды в редкость. Теперь шоферы через ночь заступали в караул на охрану. Когда приказали срочно выехать с врачом Брагиным на полустанок, где стрелковый батальон разграбил цистерну с древесным спиртом, Цукан обрадовался поездке.

На станцию из близлежащих частей и госпиталей съехались врачи. Но помочь сумели немногим. Трупы с почернелыми лицами складывали штабелями. Затем грузили на машины и свозили в ближайший овраг. Зрелище не для слабонервных. Особенно когда подрывники заложили фугасы и полетели сверху на покойников комья мерзлой земли.

– Не по-людски это как-то…

Брагин обычно спокойный, если не сказать добродушный, неожиданно поднял голос до крика:

– Это же самоубийцы. На цистерне череп с костьми нарисован, а они хлыщут и хлыщут… Какой-то придурок сказал, что черепом специально пугают. И хуже всего, что два офицера отравились. Что им Родина – так, пустой звук.

Дальше ехали молча. Цукан от медсестер слышал, что у Брагина осталась семья под Киевом, что ему за сорок. Более всего удивило, что он успел побывать фельдшером на войне в 1916 году, поэтому его в спину шепотком звали «белогвардейцем».

Хотелось Цукану расспросить про ту давнюю войну с немцами, но не решился. А Брагин упрямо молчал. Он один из немногих, кто понимал, что война быстрой не будет, что немцы воюют серьезно и основательно и черт ее знает, как это все обернется при таком бездарном руководстве. В плен сдаваться он не собирался, хотя понимал, что и в плену ему найдется привычная врачебная работа и кусок хлеба. Он поглядывал из-за плеча на водителя, который напевал тихонько старинную песню и улыбался, словно и нет никакой войны, что его в этот момент раздражало.

Глава 3. Ржавая машина

Баранов пришел вечером после работы и, едва отдышавшись, после подъема на третий этаж сразу спросил:

– Всё нормально? Привез…

Цукан от досады вскинул вверх кулак, приложил палец к губам, и Баранов, как нашкодивший школьник, сконфузился, умолк. Перед отъездом из Якутии написал Баранову короткое письмо: обозначил дату и место встречи в гостинице «Центральной», где намеревался поселиться на первое время.

– Пойдем ужинать. Тут рядом через дорогу лагман готовят с бараниной, высший класс.

Молча вышли и так же молча уселись в кафе у дальней стены, внимательно рассматривая друг друга.

– Все толстеешь, Виталий?

– Работа такая, сам знаешь, как у нас на кондитерской. Ассортимент богатый, потом гости разные, то в погонах, то на черных «Волгах», всех надо уважить, угостить… Да и жена стряпуха ладная, сама любит вкусненькое и меня тащит за стол. Ну, рассказывай, не томи.

– С металлом порядок. Только вот с Анной у меня полный капут…

– Эх, дура-баба! – кинул он из мужской солидарности, хотя хотелось сказать: ты сам, Аркаша, мудак! И тут же, без перехода: – И сколько же у тебя золота на продажу?

– Почти триста грамм! Не надорветесь?..

Принесли лагман, хлеб, водку. Баранов дал зарок не ужинать после шести и поэтому отодвинул тарелку, но после двух рюмок водки не удержался, выловил квадратик домашней лапши, разжевал – вскинул вверх большой палец и принялся за лагман по-настоящему.

Летом, когда Цукан шабашничал на кондитерской фабрике, они договаривались по семьдесят рублей за грамм. Теперь же Баранов стал сбивать цену до пятидесяти.

– Вы сдаете в золоприемную кассу по девяносто копеек, я же знаю. А тут хочешь навар почти в сто раз!

Цукан спорить не стал, расплатился за ужин, всем видом показывая, что разговор его припоганил и продолжать нет смысла. Баранов опытный торгаш, тут же сдал на тормозах, повторяя снова и снова: мы же друзья, Аркадий, всегда можем договориться.

– Я не для себя… Обсудим с родственником. Дай что-то показать протезисту.

Цукан достал жестянку с леденцами, выудил приплюснутую горошину самородка. Подал. Сказал жестко:

– Только не тренди лишнего, Виталий. Остерегись. Мне-то не привыкать на Севере. А ты и года в лагере не протянешь.

Лицо у Баранова скривилось, как от клюквы, и он закивал головой, бормоча, да я не мальчик, всё понимаю.

Осадок после разговора с Барановым остался. С утра пораньше Аркадий Цукан отвез сумку с инструментом и будильником на вокзал в автоматическую камеру хранения. «От греха подальше». Гостиница скверное место для любых дел. Интуиция его не подвела. В холе у бочонка с огромным фикусом, раскинувшим темно-зеленые жирные листья, его ждали двое. Один в милицейском мундире, второй в сером костюмчике и при галстуке.

– Аркадий Федорович Цукан? – от вопроса ему стало жарко, как в парилке. Успокаивало лишь то, что успел спрятать золото. «А там хоть на куски рвите!» – подумал сгоряча.

Пригласили в кабинет администратора. Разговор пошел тихий: почему нарушаем режим пребывания? Почему не трудоустроен? Где намерен жить? Обязан встать на временный учет…

Отпустило. Хотелось ответить жестко: плевать я хотел на вас с большой колокольни! Но стал, зачем-то оправдываться, рассказывать про Якутию, что вынужден здесь жить из-за неурядиц в семье… Душу себе так разбередил, что водка не брала, не цепляла, пока не смешал ее с шампанским в буфете при ресторане. После чего купил три бутылки водки в тоскливом предчувствии, что так жить нельзя.

Ему исполнилось пятьдесят шесть, он твердо решил заякориться, покончить с кочевой жизнью, загулами, он мечтал искренне о тихой спокойной жизни и представлял выпукло, отчетливо, как будет им хорошо теперь с Аннушкой в новом доме, особенно когда у Ивана заведутся дети, его внуки, и жизнь потечет ровная, красивая… Но вдруг разом все лопнуло. И деньги – они тяжело давались в последние сезоны на золотопромывке, где нередко ломались крепкие тридцатилетние парни, – не радовали, не грели.

Но и эта обида, как бы велика ни была, затерлась, изжилась. Аркадий Цукан снова приехал в Юматово, готовый просить прощения, но не смог преодолеть холодную отчужденность Анны. Потрепанный баул с вещами и коробка с документами, письмами, выставленные в сенях, довершили угрюмую неизбежность разрыва.

«Уфа, ул. Нижняя, 24, Цукан Е.М.» прочитал на конверте и поначалу не мог сообразить, что это письма к матери. Небольшая стопка, перевязанная тонкой тесьмой. Немудрено, сорок лет прошло, как она уехала спасать Федора Цукана в далекий Салехард и пропала. А он остался один в пятнадцать лет и мало переживал из-за этого. Мать вспоминал, когда хотел похвалиться своими успехами: «Один из лучших молодых водителей в автобазе, комсомольский вожак, поездка в Москву…» И особенно Настеной, на которой решил твердо жениться, что друзьям казалось немыслимым, а он упрямо добивался своего. Ему хотелось, чтобы за столом в заводской столовой, где они отмечали свой первый семейный праздник, сидела бы мама – Евдокия Михайловна, красивая женщина по мнению всех знакомых. А пришли только подружки Настены, да механик с молодыми водителями…

Аркадий с трудом разбирал корявую скоропись на серой оберточной бумаге. Отец описывал свою жизнь на лесоповале в бараке почти на сто человек, где их со станицы Качалинской осталось двое. Третий – Сенька Круглов, умер недавно. Его придавило лесиной. Просил Федор Цукан прислать махорки, сала и сапоги его армейские, что хранятся в чулане. Во втором письме он писал, что заболел и с трудом выходит на работы. Просил снова прислать продуктов и сообщал, что их скоро отправят в Сибирь на строительство металлургического комбината, где обещают вывести на вольное поселение, а там вскоре и сроку конец. Рекомендовал им переехать к старшему брату Семену, который хорошо устроился с семьей в Новосибирске, работает главным бухгалтером в горкомхозе.

Представить отца среди лагерных доходяг не получалось.

Письма не вызвали ни жалости, ни сострадания, отец запомнился сильным, веселым, а особенно его голова голая, как коленка, черные усы и раскатистый смех, когда он ловил во дворе, широко расставив руки. Поймав, подбрасывал высоко-высоко так, что его сердце трепыхалось в груди воробьишкой. Еще запомнилось, как пытался помочь точить саблю, с трудом ворочая рукоять, а двоюродный брат Сашка – много старше – цеплял за рубашку и кричал: дай мне, ты слабак… Когда оттеснил, стал крутить так быстро точильный камень, что искры снопом полетели из-под сабли. Отец похвалил Сашку, а ему стало обидно, и он убежал к матери жалиться.

В станице Качалинской близкой родни в середине двадцатых годов почти не осталось: отца и младшего Федорова брата, что жил при родителях еще в начале двадцатых, гуртом подвели под контрреволюционную деятельность за службу у атамана Краснова. Старший Семен жил в Новочеркасске и, будучи белобилетником из-за хромоты, вроде бы под «контру» не подходил, но служил казначеем в окружной управе, и когда началось повальное расказачивание, добровольно уехал в Сибирь. Брата Евдокии Егора Маторина вместе с семьей определили на поселение в двадцать пятом в далекую Тюмень. Когда Евдокия Цукан получила письмо от мужа с предложением поехать в Новосибирск, то горевала недолго: всю живность давно истребили, иконы и обходные вещи она раздала по соседям, чтоб не растащили бродяги, с тихой надеждой, что выпустят Федю и удастся вернуться в родной дом. Помолясь в церкви, что стояла на спуске к Дону, без креста и икон, стала собираться в дорогу.

Как он радовался тогда предстоящему путешествию на поезде и никак не мог понять: чего это мать все плачет и плачет.

В Уфе их ссадили с поезда из-за подозрения на тиф. Определили в инфекционную больницу, где Аркаша пролежал несколько месяцев, а когда выписали, то едва передвигался. Евдокия потом не раз вспоминала:

– Ноги у Аркашечки стали, что спички, а лицо желтое, отечное. И подумала я, дура, что не жилец…

Она всегда плакала после этих слов и добавляла: «Какая тут поездка в Сибирь. А зимой свекор Семен письмо прислал, чтоб не ехали, что переводят его по работе на Алтай, в город Бийск. Аркаша, как в школу пошел, город этот смог на карте отыскать и мне показывал. Далеко, далеко у самой китайской границы».

Тут же в стопочке писем две фотографии: мать с отцом молодые, улыбчивые сидят голова к голове – не узнал бы. Да и не вспоминал последние годы. Хорошо вспоминать среди родственников, или в Пасху на кладбище, а у него ни того ни другого и фотографию негде повесить.

Второе фото красного командира он и вовсе не мог угадать, пока не прочитал надпись: «Евдокии Михайловне с красноармейским приветом на память от племянника Александра».

– Эх, Сашка, Сашка! – сетовала мать. – Сменил отцову фамилию на мамашкину. Она у них за атамана, Семена мужа своего не особо-то почитала. Отец у нее до войскового старшины дослужился. Гордилась.

Аркадий вспомнил их первую встречу в сорок третьем или в начале сорок четвертого. Очень долго и пристально вглядывался полковник Маторин, а он стоял навытяжку и не мог понять, чем недоволен дивизионный начальник. Признал тогда Маторин родственничка, но вида не показал. Таился. Аркадий же забыл начисто про Маториных, потому что фотографию эту видел пацаном пару раз, не больше. А потом в госпитале в сорок пятом, когда признался покаянно Александр Маторин, то было поздно, а главное попусту.

Аркадий развернул один из треугольников. Он сначала не поверил, чудно было читать: «Дорогая моя ненаглядная Настюшка!..» Возникло, как и тридцать пять лет назад, ее светлое личико с необычайно глубокими малахитовыми глазами, каких он больше не видел ни у кого. И льняные волосы… Ах, что же это были за волосы, в них бы уткнуться мокрым от слез лицом, чтобы отлегло от сердца, и мир стал снова другим.

«Сразу тебе сообщаю, что прикомандировали нас…» Жирно лиловело пятно вместо слов «к штурмовой авиации», вымаранное цензурщиками, про которых Цукан слыхал, но работу их грязную не видел. «Поэтому лучше пока слать письма на ихнюю полевую почту с пометкой – транспортная рота». Он попытался вспомнить, где и когда это было, и не смог. «В прошлом письме ты писала, что у Оли нашей лезут вовсю зубки. Меня это сильно обрадовало. Я долго смеялся, и пытался представить нашу дочку. Пришли фото, как можно быстрей. Всюду говорят, что фрицы выдохлись. Ты тоже слышишь по радио, наверное, про наступление на участке…» Опять лиловое пятно. «Для нас всех это прямо праздник. Пусть мы не на самой передовой, подвозим грузы, но иной раз достается. Вчера, как коршун, налетел “мессер”, изрешетил машину, но я, слава богу, вовремя выскочил. Если наступление будет продолжаться, тогда писем быстро не жди и не волнуйся за меня. Тут, бывает, умыться некогда, да и негде…»

Он вспомнил, что его весной сорок второго вместе с Гуськовым передали в батальон аэродромного обслуживания. Как только подсохли дороги, батальон переехал в ту часть Харьковской области, которая еще оставалась в руках Красной армии. Снова поехали на Запад. Настроение было приподнятое. Остановились в колхозе рядом с железнодорожной станцией в десяти километрах от передовой.

На участке фронта полное затишье. Изредка лишь проплывет немецкий двухфюзеляжный разведчик. Все расслабились от весеннего солнца, зелени, тишины. Во время обеда у полевой кухни на колхозном току выстроилась ленивая очередь. Получали обед обычно на себя и товарища, чтоб не толкаться всем в очереди. Шли обратно с Гуськовым аллейкой, обсаженной молодыми кленами, вспоминали веселую чепуху, предвоенную.

Вдруг сверху мощный гул – вдоль дороги заходит в пике самолет. Цукан успел котелки аккуратно поставить и вбок под клены. А Гуськов как шел, так и бухнулся на дорогу, расплескав суп, а котелок с чаем и вовсе опрокинулся. Фонтанчики пыли запрыгали по центру аллеи в сторону кухни. Там все повалились, а повар в белом халате плашмя рухнул на бак.

– Вот и угостил всех, фашист поганый.

Повезло бойцам, очередь прошла в полуметре, зацепила только повара. Земляк Гуськова к нему с вопросом: а где чай? Тот оправдывается, да вот истребитель чуть не подстрелил, едва сам уцелел, а чаем готов поделиться. Земляк, как бы не верит, наседает.

– А чего это у Цукана всё цело, а ты мой суп ополовинил. Может, по дороге отхлебнул, так признайся.

Гуськов снова оправдывается и нервничать начинает. Готов суп свой отдать. А сбоку пристраивается пожилой водитель и говорит, я все видел собственными глазами: шли они и балакали, а когда налетел «мессер», то Цукан котелочки рядком поставил и к обочине. А Гуськов, бедняга, упал в обморок. Когда «мессер» улетел, Цукан давай беднягу в чувство приводить. Воды под рукой нет, так он его чаем отпаивал. Едва из ступора вывел…

Отсмеяться не успели и кашу доесть, политрук бежит с кипой фронтовых листков и тут же объявляет, что перекур пять минут и сразу политзанятие.

Цукан слушал вполуха и вроде бы радовался словам политрука, что немцы выдохлись, «немецкая машина заржавела, день нашей победы близок» – это он почти каждый раз говорил. Но в этот раз порадовал политрук тем, что наши наступают на участке Борвенково-Лозовая и теперь весь немецкий фронт трещит по швам. «Вопросы есть? Нет», – и побежал неугомонный политрук дальше.

На следующий день Цукан не удержался и политруку – вопрос про наступление.

– Войска укрепляются на отвоеванных позициях, – отвечает он и снова басню про «ржавую немецкую машину» заводит.

Плохо, когда тебя за дурачка держат. Слухи, как волны расходятся, не остановить. Да и немцы прямо по головам ходят.

Привез Цукан на аэродром боеприпасы. Постоял с техниками, анекдот свежий начал рассказывать и нате вам: три «юнкерса» заходят на боевой разворот – и в пике. Все с аэродрома помчались от самолетов к дубраве. И началось: грохот, пыль, комья земли… Голову только приподняли, самолеты на новый заход. Зенитчики, что в ложбине укрепились, успели раза три выстрелить. После очередной атаки разметало зенитку вместе с артиллеристами в разные стороны.

Аркадия Цукана и Василия Охромеева занарядили в Купянск за получением тары. Дело привычное. Впереди идет полуторка с лейтенантом и тремя солдатами-пехотинцами в кузове. Цукан поотстал, чтобы меньше пыль глотать. Вдруг заметались солдаты в кузове и на небо поглядывают. Цукан дверцу приоткрыл, одну ногу на подножку спустил и углядел, что сзади «мессершмитт» выравниваться начал, чтобы расстрелять из пулеметов. Едва успел тормоз прижать до упора и тут же стремглав из кабины к обочине. Следом треск пулеметной очереди, вой и грохот. Голову вправо, а машины рядом нет, она тихонько катиться по дороге. Пришлось догонять.

Вой и визг самолетный удаляется, и стыдно ему за страх свой, хочется оглянуться: а не смеется кто-то рядом? Нет, Василий Охромеев старательно отряхивает пыль с гимнастерки, посматривает с опаской на небо и, судя по губам, отчаянно матерится.

– Что, Васька, молитву заупокойную шепчешь?

Оглянулся Васька, пытается улыбнуться, а не получается, глаза оловянные, будто из пруда вынырнул.

Только тронулись – фашист снова заходит в боевом пике на колонну. Оба действуют расчетливей, спокойней, но хищного оскала плексигласовой кабины с дулом пулемета, направленного прямо в грудь, трудно выдержать, выпрыгнул из машины, припал в реденькой посадке к земле. А немецкий летчик прицепился, как пес, и заново делает разворот, будь он неладен! Опять гад идет вдоль дороги на бреющем. Прыгает из кузова лейтенант, прыгают солдаты и тут же валятся, прошитые очередью. Цукан резко взял влево, ушел через кювет в поле.

Охромеев живой, отсиделся в машине. А лейтенанта и молодого солдатика убил немец наповал. Погрузили их в кузов полуторки и поехали дальше с открытой дверцей, поглядывая на небо. Хочется быстрее попасть в расположение аэродрома с его кухней, мастерской, штабом, где уже, как сообщил по секрету землячок, получен приказ о передислокации в связи с Барвенково-Лозовским наступлением.

В БАО сразу с расспросами, что такой бледный? Ответил Цукан грубовато:

– Побледнеешь тут, в кузове трупы, две бочки с пробоинами, из бортов щепки торчат…

Рассказал про «мессер», как он издевался над ними, три раза заходил в атаку на добивание. Хлопают по спине, закурить предлагают. Сочувствуют, а другого ничего и не надо в эти минуты.

На следующий день никаких разговоров о наступлении, всезнающие связисты недоуменно пожимают плечами и делают страшные глаза: военная тайна. Квартировал батальон в небольшом колхозе. Водители транспортной роты лежали на краю ржаного поля, подальше от начальственных глаз, подсмеивались над незадачливым татарином Еникеевым, налетевшим с бутылкой самогонки на ротного. А во ржи кто-то копошится. Беспечность полная.

– Эй, кто там? – кричит замкомвзода Дубняк.

Рожь заколыхалась, захрустела, начали подниматься солдаты. Было их десятка два и все грязные, некоторые босиком и без оружия. Вместе с ними два пехотных лейтенанта в изорванном обмундировании.

– Воды! Курнуть бы, братцы?.. Может, у кого хоть сухарь?

Взялись их расспрашивать. Оказались солдатами из разных частей девятой армии, шли в наступление в третьем эшелоне. А впереди – шестая ударная и четвертая армии. Несколько дней назад (они точно назвать не могли) немцы прорвали фланги и стремительно обошли. Две армии оказались в кольце полностью и частично девятая. Вот и бегали они четверо суток, то там, то тут натыкаясь на немцев. Во ржи лежали с утра, никак не могли понять, что вышли к своим.

Пока расспрашивали, делились махоркой, подкатили две полуторки с пограничниками. Откуда только взялись? Водители едва успели к машинам сбегать. У тех, что с интендантами работали, кой-какой запас сухарей имелся. Принесли, хотели раздать. Нет, заставили всех отойти, а солдат из девятой армии погнали в лощину, где положили вниз лицом, часовых выставили.

Шоферы с простодушным: да что вы, братки, не советские? С льстивыми увещеваниями пытались передать им воды, сухарей – нет, и всё тут. Так и держали бедолаг на солнцепеке. Угнали их ночью.

– Вот так вышли к своим! – возмущалась шоферня, не подозревая в ту пору, что «свои» могут встретить и хуже.

Вскоре стало не до разговоров. Ранним утром над колхозным поселком проплыла девятка «юнкерсов» строго на восток на большой высоте. Когда появилась очередная армада, командир зенитных установок Михайлов дал команду открыть огонь по самолетам. Одна из зенитных установок со спаренными стволами поймала в прицел самолет и стало видно, как по крыльям и фюзеляжу молотит пулеметная очередь. «Юнкерс» качнулся, стал заваливаться вбок под всеобщие радостные крики.

Но не прошло и получаса, как появилась новая полудюжина бомбардировщиков. Опыт подсказывал, что заходят они на бомбометание. Щелей отрытых было мало. Поэтому заметались, кто куда. Цукан и еще три водителя заскочили в пустой колхозный коровник, встали там, прижавшись к стене. И началось! Вой и грохот, земля ходуном вместе с коровником. Заход за заходом на бомбометание.

На следующий день их отправили с грузом в Купянск, но до него не добрались. Купянск горел, все дороги запрудили отступающие войска. Пришлось влиться в поток. Ехать ночью без света в клубах пыли тяжело. Когда развиднелось, перед глазами открылась безрадостная картина: все дороги и обочины забиты машинами, орудиями на конной тяге, пехотой. Днем стало еще хуже от жары и пыли. Пыль до самого солнца. Зной полуденный, угрюмые лица солдат, заунывный гул двигателя, и скулы хрустят от зевоты, и ни воды, ни еды третьи сутки.

Впереди образовалось скопление машин и людей. Выскочил Цукан из кабинки узнать, что там случилось, да поразмяться хоть малость, а мимо бегут с котелками. Тут не зевай, воинские подразделения давно перемешались, но какой-то ушлый повар умудрился на марше обед сварить. Все лезут к походной кухне без разбора.

– Прекратить! По машинам!.. – командуют подъехавшие на «эмке» офицеры.

Куда там! Еще сильнее полезли солдаты на кухню. Тянут котелки, вопят: «Плесни… Ну, плесни же!»

Один из командиров, одетый в кожаное пальто, из пистолета вверх пальнул.

– Прекратить! Нас немцы обошли, а вы тут!..

Толпа замерла, многие прямо рты раскрыли. Солдаты из охраны пробились вперед и разом опрокинули походную кухню. От вида растекающихся по обочине щей есть захотелось нестерпимо. Затосковал Цукан по разворотливому батальонному старшине Зайцеву. Так и побрел к машине ни с чем, с опаленным от жары горлом, а там сидит брыластый, толстый офицер с таким же толстым портфелем.

– С батальона обеспечения?

– С него самого…

– Как фамилия? Вот и отлично! Поеду с тобой. Трогай быстрее! – командует он.

Ничего не ответил Аркадий Цукан, лишь с удивлением оглядел петлицы сиреневого цвета и три кубаря, стараясь угадать, что это за род войск.

В темноте, без света, да без отдыха ехать тяжело, тут бы поболтать, а старший лейтенант молчком достал из объемистого портфеля кусок колбасы и стал жевать неторопливо, аккуратно. Не стало ни войны, ни трудной дороги, а остался единственно мордатый старлей, дергающий из портфеля куски, от чего руки налились у Цукана свинцовой тяжестью и впору из машины выпрыгивать. «Когда же ты, кончишь жрать?.. Да чтоб у тебя кишки протухли! Чтоб ты!..»

– Что вы бубните, солдат?.. Почему встали?

Тут он не выдержал, стремительно выскочил и попер по мокрой от росы траве к ближайшей группке солдат.

– Эй, братки, одолжите на закрутку.

Увидел котелки, учуял запах горохового супа.

– Где ж вы сподобились? – сбился с тона.

– Да вон, в низинке, кухня стоит, – охотно откликнулся самый молодой солдат в танкистском комбинезоне и подсказал с улыбкой, по-приятельски: – У него там и каша есть.

Выдернул Аркадий из кабинки котелок – и вперед, пока другие не опередили, не обращая внимания на вопли старлея.

Кухня стояла в тенистой рощице. Танкисты, все как один молоденькие ребята в промасленных комбинезонах, дополучали, похоже, завтрак и обед одновременно. Распоряжался здесь сутулый, чуть ли не горбатый старшина, он скалил в улыбке редкозубый рот, отчего улыбка казалась зловещей. «Здесь не забалуешь», – прикинул Цукан, но на всякий случай ткнулся в спины таких же бедолаг в пропотелых гимнастерках.

– Наши с дозаправкой огребли. Корми всех подряд! – скомандовал старшина. – Все есть хотят. Но без толкотни!..

Стоявшие молча в угрюмой настороженности шоферы обрадованно загудели, загремели котелками, лаская глазами танкистского старшину.

Неподалеку на склоне шла работа: пехотинцы рыли ячейки, окапывались. По гребню холма расползались танки. За посадкой у дороги стояли странные машины с наклонными площадками, а сами машины и даже каски шоферов были обвешены ветками.

«Катюши!» – сказал стоявший рядом солдат. Сказал уважительно, с затаенным: хоть эти им влупят, как надо.

Строго по очереди получил он котелок супа, а в крышку – каши, не какой-то там перловки, а рисовой, сдобренной жиром, повар шлепнул щедро, с горушкой. Нес к машине это богатство Цукан осторожно, чтоб не расплескать, и улыбался. Вдруг окрик:

– Как ты посмел оставить вверенную машину с имуществом? Приказ ноль один шестьдесят девять в силе!

Когда стоял в очереди, услыхал краем уха про заградотряд во главе с капитаном, но значения не придал. Теперь же, взбешенный этими угрозами, поставил Цукан пропитание на траву, молчком отстегнул карабин. Так же молчком приподнял угол сиденья, выдернул подсумки с патронами, вставил обойму и, как положено, щелкнул затвором.

У старлея лицо сразу стало цвета вареной капусты.

– Вы что позволяете себе? Под трибунал хотите?.. – пробормотал он, переходя на «вы».

– Вон там у перекрестка капитан формирует отряд, приказал занять оборону. Вылазьте!

– Что за капитан? Кто ему дал полномочия? – снова повысил голос, придя в себя, старлей с сиреневыми петлицами.

– А вот и пройдите к нему. Он уже пару паникеров пристрелил на месте.

Старлей смотрел с опаской, но всерьез не принимал наглость солдата. Но когда Цукан вскинул к плечу карабин, пристраивая голову к прицелу, сноровисто вывалился из кабинки вместе с портфелем и шинелью, переброшенной через руку, и, не оглядываясь, затрусил по дороге. Облегченно вздохнув, Цукан привычно уселся с котелком на подножке. Хлебал с удовольствием суп и наблюдал не без злорадства за потугами старлея. Машины проезжали мимо, один из шоферов оттолкнул бесцеремонно, когда тот приоткрыл дверцу.

– Чисто ты его выбрил!

Пожилой широколицый водитель, приткнувшийся рядышком, похоже, слышал всю перебранку.

– Начальник твой?

– Нет, припопутчился, гад!.. Чуть до припадка не довел.

– Бывает, – посочувствовал тот. – Давай я тебе самосада отсыплю.

Стоило закурить на сытый желудок, и сразу истома, и веки прямо пудовые…

– Эй, солдат, сгоришь так!

Цукан с трудом разлепил веки, выдернул самокрутку и уставился недовольно на лейтенанта-танкиста.

– Подзаправились, ребята? – спросил он вполне дружелюбно. – Так мотайте отсюда, а то неровен час… – Он кивком и взглядом долгим и каким-то печальным, как показалось в тот момент, довершил сказанное.

Цукан обвел взглядом окрестности с цепью брустверов и окопов. Мирный пейзаж полей и рощиц на горизонте получил уже иную окраску. На такие заслоны несли свой бомбовый груз немецкие самолеты эшелон за эшелоном. А следом ползла гусеничная армада. Из кабины он глянул на симпатичного курносого лейтенанта с багрово-сизым пятном ожога на щеке и шее и отчетливо пожалел, угадав, как это у него получалось не раз, что убьют парня в этой красивой долине прямо сегодня, и ничего тут не прибавить, не убавить. И стало ему тоскливо, словно терял близкого друга.

Дал Цукан зарок не сажать никого по доброй воле, но вскоре сам же и нарушил. На гребне оврага у дороги увидел мосластую фигуру в сером комбинезоне и без пилотки. Подумал, что ж он по жаре с непокрытой головой. Когда поравнялся, узнал техника-лейтенанта Кузнецова из службы наземного обслуживания самолетов. В авиации и летчики, и техники были в большинстве дружескими парнями. К шоферам относились без высокомерия, шутили, что мы с вами коллеги, только скорости у нас разные. Поэтому Цукан притормозил, окликнул его.

– О, у тебя нет никого! – обрадовался Кузнецов и, похоже, был готов расцеловать пыльную морду водителя. Рассказал, что едва отошел к друзьям-летчикам, чтоб узнать дислокацию, водитель умчался с его инструментом и даже пилотка осталась в кабине.

– Приедем, сразу надо будет заняться обслуживанием техники, а инструмента нет, вот и начнутся неприятности.

– А у меня в кузове какие-то железки от вашей службы…

Кузнецов прямо на ходу залез в кузов, оглядел все и пришел в восторг: «Ты мой спаситель». Полез с расспросами, а Цукан едва отвечает. Над колонной пелена пыли – наказание божье для всех шоферов вместе с бессонницей. Пыль хрустит на зубах. Глаза слезятся. Кузнецов предложил съехать с дороги. Пояснил, что местность хорошо знает, знает маршрут и пункт сбора БАО. Развернул карту. Показал сверток. Цукан обрадовался, что можно вывалиться из этого пыльного облака. У обочины теплой воды похлебал, умылся и сразу ожил. Ехать по проселку легко. Кузнецов продолжал пояснять, что это его родные донские места: «Вот бы на часок-другой заглянуть домой в родной хутор. Мать бы вареников с вишней на скорую руку спроворила. А каймак у нее – ты не представляешь!»

После полудня спустились в небольшой ложок, где протекала степная речушка. Уже предвкушали отдых на зеленой травке в тени деревьев. Впереди деревянный мосток. Только переехали, сразу приметили несколько машин. Навстречу вышли двое с карабинами, третий без оружия – водитель из батальона аэродромного обслуживания, которого Цукан знал по имени Вовка. Он поздоровался по-приятельски, но с каким-то нагловатым вывертом.

– Что, дряпаем?

– Дряпаем, дряпаем, Вовка, – в тон ему ответил Цукан, втягиваясь в какой-то странный разговор про Волгу, казахстанские степи, где ни воды, ни жилья. «То жара, то холод, одни колючки там растут и что там делать?»

Кузнецов, молчавший до этого, спокойно и рассудительно сказал, что надо поторапливаться, что скоро здесь появятся немецкие танки.

Водители ноль внимания, лишь глянули недовольно, продолжая свое:

– Прет ржавая машина, загоняет в казахстанские степи. А там передохнем без воды и продуктов.

– Так что в плен сдаваться? Их лагерь не курорт.

– Глупости, пропаганда. Кто сам сдается, того домой отпускают, – напористо поясняет Вовка.

– А как же он? – кивком головы показал Цукан на Кузнецова.

– Хватит, накомандовались. Вытолкни из кабины. Мы тут его добьем.

Стараясь улыбаться, Цукан сказал примирительно, нет, он нашенский. Сейчас выберу место для машины, а после переговорим. Тихонько тронул машину по дорожке, как бы присматривая место на берегу. Впереди небольшой бугор. Придавил акселератор к полу, двигатель взревел, и машина пошла на бугор, но слишком медленно, как им казалось в тот момент. Оба угнули головы, ожидая выстрелов в спину. Но дезертиры не захотели привлекать к себе внимание.

Кузнецов сидел с прямой спиной, нездоровая бледность растекалась по лицу. Дальше ехали молча, каждый думал о своем. В сумерках влились в колонну машин на одной из центральных дорог. Кузнецов попросил остановиться, приметив знакомую машину.

– Яковенко – наш главный интендант. Может, разживемся едой?

Цукан изобразил кислую мину: это такой жмот, что за сухарь пристрелит. Но Кузнецов ушел. Стало слышно, как Яковенко, поднимая голос до крика, выговаривает, что у него не продуктовая лавка, ни хлеба, ни консервов нет, только крупа…

Водитель сразу все понял, с ним в роте не раз общались, однажды помог ему с ремонтом машины.

– Привет, Аркадий! – И тут же, переходя на шепот: – У левого борта в углу пшенный концентрат, под мешками с крупой. Действуй. Я отвлеку.

А Яковенко кричит, негодует: быстро поехали! Водитель взял кривой стартер и, не включая зажигание, стал крутить рукоятку.

– Вот черт, не заводится. Зажигание сбилось. Подержите-ка переноску…

Шофер поднял капот, стал брякать ключами. Цукан подвесил ему переноску и метнулся на карачках к заднему борту, завернул угол брезента, стал шарить в поиска концентрата. Сунул торопливо три пачки в карманы и назад к водителю. Все знали, как Яковенко застрелил солдата за вязанку воблы. Поручкались, хохотнули, что «удалось отрегулировать на тихих оборотах», как принято у водителей, когда надо что-то украсть незаметно.

Сразу же возник вопрос, как сварить концентрат? Свернули с большака, стали искать воду и место, где можно разжечь костер. Нашлась лужа с дождевой водой и неглубокий овраг. На склоне монтировкой выдолбил Цукан углубление в виде печурки, Кузнецов нашарил в темноте сухостоя. Воду в котелок начерпали горстями, чтоб не зацепить ил.

Сухие веточки горели жарко, когда распарился в воде концентрат, запах пошел нестерпимый. Кашу ели обжигаясь, поочередно одной ложкой, и казалось обоим в тот момент, вкуснее ничего не бывает.

В крышке от котелка вскипятили чай, кинув туда какой-то травы, что росла по склону оврага. Под чай Кузнецов попросил не трепаться о дезертирах. Добавил:

– Остановить я их должен был, но не исполнил свой долг…

Понял Цукан, как сильно переживает лейтенант и укоряет себя, что не достал пистолет, не пригрозил дезертирам. Тут же вспомнил, как испугался, как ждал выстрелов в спину… Хотел приободрить Кузнецова. А он отмахнулся, ладно, чего уж там. Это в кино все герои и смельчаки. В жизни сложнее. Он оправдывался, а Цукан спал, привалившись спиной к теплому колесу.

Проснулся по солнышку. Стал тормошить Кузнецова. Когда тот поднялся – не удержался, стал хохотать, показывая на лицо. Оно было в полоску от потных подтеков, сажи и пыли. Пошли к луже с водой, пахнувшей болотом. Умылись.

И снова пыльный тракт, бесконечный поток машин. В одном из заторов разглядел Цукан санитарный автобус, разглядел знакомых медсестер. Вскоре меж машин замелькала приметная фигура Алиханова. Автобус развернулся и поехал в южном направлении. «Следуем за начальником паники». Медлить нельзя. Пришлось объяснить Кузнецову, как родилась эта шутка. Погнался за санитарным автобусом, но подношенный мотор полуторки не выдерживал такой скорости. Закипели. Пришлось съехать на обочину. Кузнецов стал ловить попутную машину. Простились с простым и коротким «увидимся». Двигатель пышет жаром. Воды поблизости нет. Только ждать, когда остынет, и горевать, что не удалось прицепиться к всезнающему Алиханову.

Ехал Цукан к переправе, будто в тумане, несколько раз в руль лицом утыкался, а как Дон завиднелся, решил, пока беды не вышло, надо часок подремать. Проехал обочиной ближе к реке. Едва зажигание выключил, сразу провалился в черную яму…

Сквозь сон дремотный ощутил тревогу необъяснимую. Страх. Выбрался из кабины размять онемевшее тело и тут же присел на корточки. Въезд на мост перегораживала танкетка с крестом, и немцы – без сомнения, они – распоряжались на переправе. Один из них, мальчишка на вид, в нательной рубашке с засученными рукавами, с короткоствольным автоматом, командовал:

– Винтовка ком цу мир! Дафай, Иван, шнель!

Показывал, куда складывать винтовки, куда ставить машины. По тем, кто попытался развернуться, ударили короткими очередями:

– Штейт ауф! Штейт ауф!

Совсем молодые и, что странно, хохочут, кричат: «Иван капут!». Прямо на мотоциклах, сгоняют солдат, словно овец. Двое на мотоцикле метрах в десяти от полуторки остановились и с ходу короткой очередью как резанут!.. Кто-то бегом в степь, да вдоль берега, а большинство руки подняли и побрели к мосту, где уже приметная куча винтовок валялась.

Ужом Цукан проскользнул под машину, прижался к горячему баллону, в землю вжался, ощущая, как колотится нутро от страха. Чуть немцы отъехали, в кабину пробрался, карабин и подсумки взял – сразу колотить перестало, лишь сухость во рту непривычная, как с похмелья. Слева, справа пилотки солдатские мелькают. Неподалеку молоденький шофер с карабином пристроился, рукой махнул: давай, мол, сюда. А он глаза вытаращил, вроде как не видит.

Машины к переправе все подходят и подходят. Сбоку хорошо видно, как шоферы беспечно вразвалку прутся узнать: что и почем? А по обочине мимо машин артиллеристы во главе с лейтенантом на конной тяге две «сорокапятки» тянут как ни в чем не бывало, чтобы вперед всех к Дону пробиться. Им уже кричат: «Немцы там!» А лейтенант свое:

– Вперед! Без паники!

Одного из подчиненных – кулаком по спине: «Куда, сукин сын?!» Вскоре командует:

– Разворачивай орудия! К бою!..

Артиллеристы, сразу видно, к команде приучены, в полминуты пушки развернули и лошадей отпрягли. Цукан перебежал к пушкарям, рядышком залег.

– Заряжай! – командует лейтенант. – Прямой наводкой… Огонь!

Первый снаряд лег разорвался в воде, зато второй прямо в башню угодил.

Лейтенант на всех солдат матом.

– Какого… разлеглись? Огонь по мотоциклистам! Огонь!

Цукан захотел отличиться, побежал к переправе, но лишь успел карабин разрядить по затрещавшему через мост мотоциклу с коляской. Двух немцев с мотоцикла руками сдернули и отыгрались за пережитый страх, прямо в землю втоптали. А того молодого, что на переправе распоряжался, кто-то из винтовки подстрелил. Подошел Аркадий вплотную, чтоб глянуть, что за зверюга такой. Лежит он, раскинулся на земле: пухлощекий, волосы светлые, почти белые, как стружки липовые, крест нательный виднеется. Солдаты, немцев ни разу в глаза не видавшие, потянулись смотреть.

– Против любого из нас мозгляк, а вишь как берут наглостью, нахрапом.

Солдат, говоривший это, удивления не скрывал. Он только что вытащил из кучи свою винтовку и теперь силился понять, почему же бросил ее, почему так испугался этого тщедушного немчика?

Два сапера, привычные ко всякому, ухватили немца за руки и потащили волоком подальше от дороги. Вскоре раздались басовитые: «Шевелись! Проезжай, проезжай…»

И поехали все вслед за лейтенантом-артиллеристом и его командой, первой прошагавшей по мосту у селения Богучар. «Такие не побегут без приказа, нет», – подумал он, обгоняя артиллеристов.

Переехал мост и вспомнил, как читала мать сказку про Илью Муромца и Соловья-разбойника: «У села, у Богучарова…» А почему вспомнилось, понять не получалось.

Вскоре наткнулся на старшину Зайцева, который искренне обрадовался очередной машине, показал, где расположился временно батальон. А навстречу Петька Гуськов и Васька Охромеев с хохотом:

– Гляньте, Цукан! Живой?.. А почему же небритый? Тут, смотри какие красавицы бродят. – И показывает, подлец, на сгорбленную старушенцию, которая костерит воинов:

– Идолы! Да где это видано, чтоб Дон немцам отдать?

Бабы, что прибились к плетню в беленьких платочках, чешут еще хлеще:

– Бегут без оглядки. Они, мать, не только Дон, они и Волгу отдадут. Им надо, бабоньки, юбки раздать вместо штанов…

Дубняк попытался возразить, гвалт поднялся, будто в курятнике. Худенькая девушка-подросток стояла в стороне молча, она мимолетно напомнила Настю: едва приметной робкой улыбкой и волосами льняными, так отличавшими ее от остальных чернявых женщин.

Глава 4. Комдив Маторин

Немцы прорвали оборону. Силами до батальона пехоты при поддержке трех танков двинулись по направлению к командному пункту бригады.

К полковнику Маторину пробрался замначштаба Сидоренко и стал докладывать, что приготовили к уничтожению всю штабную документацию. Маторин понимал, что на кон поставлена его многолетняя служба, опыт и, может быть, жизнь, приказал:

– Отставить! Все управление и штабных с оружием на КП. Бегом!

Остатки роты отступали группками по 3—4 человека, оставляя раненых. Медлить было нельзя. Маторин схватил автомат и запасные диски, бросился наперерез. Ударил короткой очередью вверх. Закричал, срывая голос до хрипа: «Занять оборону. В цепь…» Сзади набегали комиссар, ординарец. Залегли. Ударили очередями по немецкой пехоте. Отступавшие красноармейцы с винтовками залегли рядом.

Подполз сержант из разведроты: «Разрешите, приведу комендантский взвод…» Помчался короткими перебежками, низко пригибаясь к земле. Спасал склон и небольшая ложбина. Танки били осколочными, но с перелетом, осколки уходили по косой вверх. Неожиданно ударила «сушка» по головному танку. Вторым залпом повредила ему башню. Самоходка стояла в зарослях ольхи с разорванной гусеницей, лишенная маневра. Немецкие танкисты ее не заметили, подставили бок, а она гвоздила и гвоздила снаряд за снарядом.

Немецкая пехота рассредоточилась, стала умело обходить ложбину с двух сторон, двигаясь короткими перебежками при поддержке станкового пулемета. Ординарца ранило в предплечье. Постанывая и кривясь от боли, он отложил автомат, взялся набивать патронами автоматные диски.

«Сушка» осадила еще один танк. Едва успели порадоваться, проговаривая в грохоте боя: спасибо, братцы, спасибо… Запылала самоходка. Пантера совершила обходной маневр, расстреляла самоходку с близкого расстояния.

Маторин бросился на левый фланг, чтобы ударить по немцам, огибавшим склон. Ожгло по бедру, по руке. Переместился еще левее. Расстрелял оба диска. «Командир, держи… – начштаба Кобанов протягивал автоматный диск и гранату, – со мной еще пятеро. Отобьемся». А немцы ползли и ползли по склону.

Справа раздалось протяжное «ура-а!» Комендантский взвод набегал цепью во главе с сержантом из разведроты, который обладал недюжинной силой, умудряясь стрелять из Дегтярева, как из ППШ. Теперь все почувствовали себя бодрее. Пулеметчик вел огонь уверенно, короткими очередями, меткая стрельба прижимала противника к земле.

Маторин переместился в центр цепи и вместе со всеми стрелял по противнику. Ранение получил сержант-разведчик, но отказался уходить в тыл и, отплевываясь кровью, взялся набивать пулеметные диски. В горячке боя Маторин не ощущал боли, продолжал командовать группой бойцов и офицеров. Сошлись с немцами на расстояние броска гранаты, а гранаты закончились, и уже казалось полный «кердык», но дрогнула немецкая пехота, не выдержала, стала организованно отходить.

В медсанбате Маторин выспался впервые за последний месяц. Оба ранения легкие, пули прошли по касательной. Вроде бы, лежи, отдыхай, но нет, сразу навалилось мучительное: «Первое наступление, а такие огромные потери». Маторину казалось, что где-то недоглядел, не докрутил боевой механизм. Он считал себя грамотным специалистом, четырнадцать лет в Красной армии. Бои на Халкин-Голе позволили проверить себя, он умел найти решение в сложной обстановке, чем немного гордился. Поэтому месяц назад, когда прибыли на Волховский фронт, всё представлялось совсем по-другому.

Дивизия вошла в состав гвардейского корпуса, которым командовал генерал-майор Дорен, участник Гражданской войны. Даже внешне он соответствовал представлению об отце-командире: зачесанные назад волосы, открывавшие широкий лоб, короткая щетка усов, ободряющий взгляд с легкой полуулыбкой.

Генерал выслушал внимательно доклад. Задал несколько толковых вопросов по вооружению, подготовке бойцов и вроде бы собирался их похвалить. Но когда узнал, что офицеры еще не участвовали в этой войне, то заметно помрачнел, сразу переменил тон. Долго всматривался, словно хотел сказать: что-то вы молодо выглядите, товарищи командиры, как же доверили вам дивизию.

Намеки на молодость угнетали. Маторин однажды отрастил усы для солидности, которые торчали рыжевато-черными клочками, вызывая усмешки. Пришлось сбрить.

Вышел из штаба корпуса с бригадным комиссаром Зильдерманом словно оплеванный. Томило, прямо-таки жгло от желания доказать, что не зря формировали, а потом обучали тактике боя батальоны и самих бойцов, там – под Красноярском. На фронт ехали с твердой уверенностью, что без сибиряков, без их опыта не будет победы над врагом.

Маторин занимался отправкой на фронт стрелкового полка в составе дивизии, когда пришла телеграмма из штаба округа, ему предписывалось срочно прибыть в Новосибирск. Друзья офицеры провожали с хмурыми лицами, вслух слово «арест» не произносилось, но это витало в воздухе. Ночью в полупустом пассажирском вагоне, вырванный из привычного круговорота дел, он ощутил себя одиноким, незаслуженно обиженным. Попытался заснуть, но мрачные мысли лезли в голову. Готовился к самому худшему. Знал, что случайно из мобилизационной подготовки офицеров не выдергивают. Думал о жене и пятнадцатилетней дочке, прикидывал, что им будет тяжко в долгой разлуке.

Вышел в коридор и стал глядеть в окно. За окном мелькали поля, перелески, изредка у самой железной дороги – отдельные домики с крохотными огородами. Вот промелькнули грязные дощатые бараки, с четырех сторон огороженные забором с колючей проволокой и сторожевыми будками. Нетрудно было догадаться, что это лагерь заключенных. Подумал про отца, который, живет в неволе в таком же бараке за колючей проволокой. Знает, наверное, что началась война, и страдает вдвойне.

В 1938 году получил письмо от мамы из Бийска, она сообщала о повторном аресте отца органами НКВД. Письмо пришло в село Акатово, где стоял его разведывательный батальон. Здесь же располагался штаб дивизии. Атмосфера в Дальневосточном военном округе мрачная из-за постоянных арестов, а тут еще письмо мамы… Словно сорвало стопорный кран, он своим приглушенным ночным воем разбудил жену. Впервые за много лет Валя сама налила ему водку дрожащей рукой и долго гладила по лицу, пыталась успокоить. А ему казалось в тот момент, что все устои, вся тщательно выстроенная жизнь рушится.

Утром написал рапорт об увольнении из армии.

Командир дивизии Васильев долго вертел в руках рапорт, тер лоб, хмыкал и тяжко вздыхал. Прекрасный послужной список, в Москву ушло представление на досрочное присвоение очередного звания. Когда узнал об аресте отца, сказал без сюсюканья просто: «Не глупи. Вчера увезли на ночь глядя командира полка Кривцова… Оформлю тебе отпуск. Езжай домой, там видно будет».

В последнее время даже друзья не откровенничали, избегали разговоров на политические темы, объяснялись все больше намеками, мимикой. Сообщение об аресте Кривцова позволило понять, что Васильев на его стороне.

Когда переехали из Новосибирска в Бийск, то Семен Цукан распрямил плечи и работу нашел очень приличную экономистом в Промбанке. Образованных людей не хватало.

Зато Александру Цукану в школе совсем не понравилось, держали за чужака, стали вышучивать из-за того, что одевается, как сын нэпмана. Задирали. Но после того, как на занятиях по военной подготовке Александр выбил на мишени 47 из 50, – неожиданно появился приятель – Васька по кличке Стригун, бодрый озорной парень. В свои шестнадцать лет он с легкостью жонглировал пудовой гирей и мог отжимать ее от плеча десять раз. Васька верховодил не только в школе, но и среди местной шпаны, которая подрабатывала у рынка на подноске вещей. Высшим проявлением его дружбы стало приглашение на заработки.

Стригун в рынке договорился с женщиной об оплате, с легкостью вскинул на плечи корзину, в руке баул и двинулся через площадь, покрикивая весело: «Сашка, Сашка… Не отставай!» Цукану досталась тяжелая плетеная корзина. Он старался изо всех сил, пыхтел, обливался потом, но безнадежно отставал.

Стригун бросил небрежно «слабак». На заработки больше не приглашал, чем Цукана раззадорил. В сарае у деда он нашел два старых подшипника, тележную ось и соорудил разлатую тачку, в которую легко укладывались баулы и мешки. Вскоре по Бийску забегали парни с подобными тачками, но главное, что Сашка был первым. А первым ему хотелось быть не только в стрельбе из винтовки. Отец помог соорудить во дворе турник, показал несколько упражнений и удивил тем, что может подтянуться много раз.

– Мы же казачьего роду-племени, – сказал он, похлопывая сына по спине, что было в редкость, потому что про свое прошлое в Новочеркасске в должности окружного казначея Семен Цукан старался не поминать лишний раз.

Александр начинал подтягиваться рано утром, чтоб не видели, как он извивается червяком, а достать подбородком перекладину не может. Только через два месяца выдернул себя вверх, а потом сделал подъем-переворотом и закричал от радости, словно получил золотую медаль. Ему хотелось быть первым, и он стал. Сначала в Омской пехотной школе Красных командиров, затем на первенстве по стрельбе в Сибирском военном округе, и даже лучшим командиром пулеметного взвода, выбивая из «максима» на мишенях такую чечетку, что даже опытные стрелки удивлялись. Тогда не задавался вопросом – зачем? Это казалось естественным и простым: чтобы родину защищать. Как любить отца, мать.

Александр вспомнил, как отец случайно нашел в его сумке 150 рублей и хотел изорвать деньги, избить сына, уверенный, что деньги ворованные. Это был неподдельный гнев человека, принявшего раз и навсегда простое и понятное: не укради. Только самодельная тележка помогла убедить, что это честно заработанные деньги, что он копит себе на рубашку военного покроя. «В чем же могли обвинить далекого от политики экономиста Бийского Госбанка, дослужившегося до заместителя управляющего?» Это было вне логики, здравого смысла… Но это было. Пришли поздно вечером, выдернули отца и увели, обвинив в контрреволюционной деятельности. Он стал сыном врага народа, а про училище Красных командиров ему говорили – нужно забыть.

Но мать надоумила. Когда получал удостоверение личности, записался на ее фамилию и стал – Александром Семеновичем Маториным.

Бывал в Бийске только наездами, чтобы проведать родных. Узнавал новости от Стригуна, который неожиданно стал комсомольским вожаком и посещал Бийский окружком, где всем заправляла Остроумова. Женщина широко известная в партийных кругах, дружившая с женой «всесоюзного старосты». Ему нравился этот город, где прижилось немало переселенцев из Москвы, Ленинграда, Саратова. Они создали культурный слой города, художественные мастерские, музей, обновили училище.

До Бийска Александр Маторин не доехал. В поезде его разыскал офицер из комендатуры, передал предписание: явиться в штаб дивизии. Приготовился к самому худшему…

Все отпуска и командировки отменялись. Разведывательный батальон в срочном порядке перебрасывали к советско-китайской границе. Среди всей мобилизационной неразберихи, творившейся в дивизии, самым страшным оказались карты Генерального штаба с грифом «совсекретно». Карты создавали топографы из НКВД, с многократным смещением координат, чтобы запутать возможного противника. Но запутали войсковые подразделения Красной армии. При отсутствии опытных командиров в пехотных, а особенно в артиллерийских частях, это стало непреодолимым препятствием в виде болот и косогоров, которые не были нанесены на карты. Ему пришлось с дивизионным топографом отрисовать и нанести на карту подходы к северо-западному склону сопки Безымянной. Здесь 2 августа батальон понес первые потери убитыми и ранеными.

Приходилось вести наступление по узкой болотистой полосе между озером Хасан и государственной границей из-за чего получили лишние, неоправданные потери. Но приказ на бой со всей строгостью требовал от командиров и бойцов: ни в коем случае не нарушать государственной границы Маньчжоу-Го.

Атака Заозерной и Безымянной велась без артиллерийской поддержки из-за опасения, что снаряды могут перелететь через государственную границу. К исходу дня 2 августа полк, преодолев вброд и вплавь озеро Хасан, вышел на северо-восточные скаты сопки Заозерная. Уставшие, промокшие красноармейцы под сильным огнем залегли, начали окапываться. Перед бойцами лежало пространство, сплошь оплетенное проволокой. После команды «вперед!» – десятки трупов повисли на заграждениях, устрашая тех, кто успел залечь на склоне, пряча голову от осколков и камней. Атака полка захлебнулась. Подразделения, атаковавшие Безымянную, овладели восточными скатами, но дальше продвинуться не смогли…

Комдив Васильев предлагал обойти японцев по маньчжурской территории, чтобы быстро овладеть их окопами с тыла и сохранить бойцов.

– Нарушать границу запрещено! – безапелляционно заявил командующий, подчиняясь приказу из Москвы.

– В генштабе хотят дерьмо топтать и не испачкаться, – сказал он сгоряча, и эта фраза аукнется ему после приграничного конфликта.

Связь между подразделениями осуществлялась с помощью посыльных. Царила неразбериха, одна из рот прибыла на поддержку разведбатальона с холостыми патронами и учебными деревянными гранатами.

В штабе корпуса, где собрали командиров подразделений, ощущалась растерянность. Приезд маршала Блюхера, а затем и начальника Главного политуправления РККА Мехлиса, только усилил нервозность. Вместо спокойной работы по рекогносцировке по подавлению огневых точек японцев требовалось громкое «ура!» и срочная победа любой ценой по приказу Генштаба.

Артподготовка, начавшаяся 6 августа, была оглушительной и мощной. Перепахали разрывами обе сопки. Следом пошли волнами бомбардировщики ТБ-3. Но японским полкам не нанесли существенного урона. Японцы сумели за короткий срок создать копониры, минные и проволочные заграждения. Они грамотно оборонялись, стреляли метко. Десятки танков Т-26 запылали черными дымными факелами.

В следующей атаке потери убитыми и ранеными составили в полках до трети личного состава. В разведбате погиб командир роты Константин Сергеев. С ним Маторин ездил на соревнования по стрельбе в СибВО. После удачного выступления Сергеев уговорил зайти к нему домой в гости, где мама приготовила какой-то необычный пирог. Этот праздничный пирог и разрумянившееся от хлопот лицо мамы Кости Сергеева долго не давали покоя Маторину, он понимал, что придется посетить старенький дом в пригороде Новосибирска и объяснить, как же такое случилось…

Командир дивизии Васильев собрал друзей, чтобы отметить сорокалетие в узком кругу. Жил он в сборно-щитовом доме с просторной верандой. Офицеры уселись на веранде после обильного ужина отдельно от женщин.

– Пусть пожалкуют, пусть перемоют наши косточки, – пошутил Васильев, вытащив из тумбочки, припрятанный НЗ в виде початой бутылки корейской водки с плавающей внутри змейкой. Эту экзотическую водку привозили из Манчжурии. Но не водка, а слово казачье зацепило Маторина. «Не донской ли рожак?» – подумал, но спросить не решился.

Выпили, причмокивая и негодуя, что прямо-таки самогон, хоть и со змейкой, и тут же уцепились разговором за больное. За арест маршала Блюхера. Маторин негодовал, считал, что его сделали козлом отпущения за неудачные действия в русско-японском конфликте.

Васильев эту горячность не принимал, хотя соглашался, что с Блюхером обошлись чересчур жестко. Он вспомнил докладную Генерального штаба, которую оба читали, но по-разному: «Бои на озере Хасан в 1938 году показали серьезные недостатки в боевой обученности войск РККА, которые выразились в ее конкретных действиях в ходе пограничного конфликта… Что, разве не так? Ты же штурмовал Безымянную!»

Начальника штаба за глаза звали «старик», он вдруг сказал вперебивку:

– Водка не ахти у корейцев, да и воевать не умеют… – Подразумевая, «как и мы», но сказать вслух – поостерегся. – За Блюхера не знаю, а вот секретный приказ Ворошилова за номером ноль сорок хорошо помню, там четко сказано, что боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказалась на недопустимо низком уровне. Войсковые части раздерганы и небоеспособны; снабжение войсковых частей не организовано. Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен… Вы же помните, ни дорог, ни мостов, про связь говорить стыдно.

– Я у Фрунзе батальоном командовал. Думаю, он не допустил бы такого беспорядка в войсках, когда две армии против одной японской, при могучей поддержке танков и авиации ничего сделать не могут.

– Японцы ушли непобежденными. Им поступил приказ оставить позиции, чтобы не воевать на два фронта с нами и с китайцами.

Васильев глянул укоризненно на Маторина: «Ты больше нигде так не говори». Чтоб пригасить спор, предложил: давайте-ка за наших женушек, им ведь тоже не сладко порой в этих глухих поселках.

В Новосибирске его никто не встречал. Что уже радовало. В штабе разговаривали уважительно, тут же представили командующему.

– Мне доложили о вашей успешной мобилизационной работе, – сказал генерал Толкунов. – Будете теперь отвечать за формирование и отправку маршевых батальонов. Потребуется помощь, обращайтесь прямо ко мне.

– Тогда позвольте узнать, товарищ командующий. Меня сняли с поезда перед отправкой на фронт. Получается, что мне кто-то не доверяет?

Толкунов выбил барабанную дробь на столешнице, преодолевая необъяснимый зажим, возникавший каждый раз, когда приходилось по телефону вызывать начальника особого отдела округа.

– Подполковник Маторин обижается, что не отправили на фронт. Есть у вас что-нибудь на него?

Особист выдержал паузу, оглядывая Маторина, с едва приметной усмешкой человека, который посвящен в некую великую тайну:

– Ничего порочащего нет… Иначе бы доложил.

– Вот и отлично. Даю слово, что при первой же возможности направлю на фронт.

И на том спасибо, хотел сказать Толкунову. Но не сказал, не имел права. Но понял, что отцовская судимость над ним не довлеет. Надо было делать рутинную работу. И делать ее лучше других.

Каждый день прибывали сотни солдат из запаса. Первым делом их обрабатывали безжалостно в санитарно-пропускных пунктах. Одеть, обуть во все военное, как положено, распределить по воинским специальностям, чтобы сформировать подразделения. Затем выдать снаряжение и личное оружие, обеспечить продовольствием согласно норме, посадить в вагоны.

Для этой нелегкой работы отобрали лучших сержантов и солдат кадрового состава. Маторин иногда подходил, проверял бесперебойность работы этого конвейера. Осматривал новобранцев. Занятно было видеть, как обмундированные во все новое, они озираются по сторонам в поисках знакомых. Вот один из солдат удивленно вскрикивает:

– Васька! Да ты это или нет?

– Петя? Чертяка, не узнал дружка своего!

Парни радуются, что не потерялись, обнимаются, громко хохочут, как дети.

– А шевелюра куда делась? – спрашивает Петя.

Васька трет стриженую голову: «Плевать. Девки меня и такого полюбят».

И никакого страха, лишь растерянность от непривычной суеты, новизны и даже бравада, что оружие в руках и скоро они двинутся давить фашистов поганых.

Маторин простудился, отлеживался дома. Выпала возможность пообщаться с семьей, вникнуть в задачник по алгебре и геометрии. Дочь собиралась поступать в медицинский техникум после восьмого класса, чтобы быстрее вырваться из-под материнской твердой опеки. Повышенная температура и жар терзали по ночам, днем пробивало холодной испариной. Но болезнь отступила. Майор Никулин, замещавший его, через вестового прислал записку с пожеланиями выздоровления, два ярко-желтых лимона и вежливый намек, что много срочных дел и его ждут с нетерпением на службе.

Впервые за три месяца Маторин оказался в выходной день дома и поэтому решил приготовить необычный обед, чтобы удивить дочь и жену. С утра перетряс пищевые запасы и понял, – удивить можно только картофельными драниками со свиными шкварками.

Служебная квартира на втором этаже смотрела окнами в небольшой парк, где клены осыпали прохожих, скамейки, траву разлатыми красно-желтыми листьями. Через дорогу за высоким зеленым забором располагался гарнизонный госпиталь. В его окнах бликовало, разбрасывая солнечных зайчиков, осеннее солнце. По ночам подмораживало, а днем в затишке припекало так, что хотелось снять гимнастерку. Вспомнил, что дочь давно уговаривала сходить на концерт в гарнизонный Дом офицеров или хотя бы в кино.

Он обжарил с двух сторон первую порцию драников и стал звать к столу, проговаривая, как когда-то делала бабушка в Бийске: «Налетай! С пылу, с жару, по пятаку за пару…»

Его давно раздражал шум под окном и матерщина, но бросать стряпню не хотелось.

Дочка с набитым ртом, вскинула вверх большой палец, выставила оценку «отлично». Кивнула в сторону окна: «Там в парке военные дерутся. Те, что из госпиталя. Уже не первый раз».

Жена чмокнула в щеку: «Саша, ты просто чудо». Стала разливать по чашкам чай и пояснила, что приберегла немного настоящего китайского, который он привез из последней командировки.

– Ты не удивляйся, – пояснила Валя. – Они тут на скамейках постоянно пьют и буянят. Военный патруль подошел урезонить их. А они вызверились на них с костылями: мы кровь за родину проливали… Те развернулись и ушли. А эти хохочут им вслед во всю глотку.

– Я сама видела, как они по простыням из окна спускались, – понизив зачем-то голос, сообщила дочь. И тут же без перехода: – Так мы идем сегодня в кино или нет?

Маторина буйство раненых зацепило. В частях люди, готовясь к отправке на фронт, вели себя спокойно, диких происшествий не случалось. А тут такое безобразие по всему городу. Он знал, что большинство раненых в этом госпитале, даже в боях не участвовали, получили увечья и болезни в прифронтовой полосе, на формировании. Некоторыми занималась армейская прокуратура, подозревая в умышленном причинении вреда здоровью. Маторин тут же напрямую связался с комендатурой и приказал всех пьяных солдат отправлять на гарнизонную гауптвахту. Потребовал действовать так каждодневно, привлекая наряды милиции.

Вскоре ему передали слова благодарности от начальника госпиталя, которую он принял с легким сарказмом: эх, если бы все проблемы решались так просто.

В конце ноября поступил приказ из штаба СибВО. Ему надлежало срочно отбыть на станцию Клюквенная, где в кратчайшие сроки укомплектовать стрелковую дивизию, погрузить в эшелоны и отправиться с ней на фронт.

Глава 5. Зимняя стужа

Взялся разбирать коробку, намереваясь выбросить все старье к чертям собачьим, да наткнулся на фотографию матери и не удержался, выдохнул восхищенно: «Настоящей казачкой была», – вкладывая в это «казачка» смысл понятный лишь тем, кто жил на Дону.

С той поры, с того августа, когда выполнили пятилетку в три года и поклялся Аркаша Цукан быть верным ленинцем, вступая в комсомол, не видел он больше мать, как и того костистого, хмурого исполкомовца, прокатившего на автомобиле. Да и вспоминал не часто, лишь когда хотелось похвастаться своим грузовиком. Приходилось через каждые сорок—пятьдесят километров набивать бункер чурками, прочищать колосниковые решетки и если рейс дальний, то полкузова загружать пилеными дровами, а он все одно считал свой газогенераторный ЗИС-21 лучше других. «Однажды загрузил в Подымалово сто пудов муки – представляете?.. И ничего, довез до города», – случалось, рассказывал он пассажирам.

Ему солнце светило в ту пору двадцать часов в сутки. Ему очень хотелось въехать на улицу Социалистическую, где жили когда-то, а дворничиха Степанида прометала двор, переругиваясь с жильцами....

В автохозяйстве избрали комсомольским вожаком, за активную общественную работу премировали поездкой в Москву на ВДНХ. Женился на самой красивой девушке, это все знали на работе и в городе, как ему казалось, и, не скрывая своего удивления, говорили: «Ну, Цукан!.. Где ж ты такую красавицу нашел?»

– Понятное дело, на дороге, – гордо отвечал он. А если рядом стояла его Настенька, то старался увести побыстрей, чтоб не заляпали жадными глазами. Радовался, что у нее, когда закончит техникум, будет тихая неприметная бухгалтерская работа, что она не актриса или продавец, которую поминутно раздевают глазами похотливые мужики. Весной сорок первого года родилась дочь. По обоюдному согласию без мудрености решили назвать ее Ольгой. Но короток, как зимний день, оказался их праздник. Принесли из военкомата повестку. А потом…

Цукан прошел к столу, налил в стакан водки, глянул на собственное отражение в темном оконном стекле, сказал: «Пей, дурачина!» Отщипнул кусок хлеба, но до рта не донес… Отчетливо увидел маленький железнодорожный разъезд в пропыленной степи, хилую дубовую рощицу, навстречу несется истребитель, и первая мысль: прозевал! И ничего не остается, как вываливаться из кабины и катиться кубарем по обочине, обдирая ладони и локти. Кажется, что тело, сжатое в комок, брошено под зубья огромной пилорамы, а молот крупнокалиберного пулемета бьет все ближе и ближе и вот-вот лупанет по спине…

В медсанбате Цукана поджидал пожилой солдат-сменщик и приказ о переводе в автороту. Старшина выдал в довесок напутствие: «За языком своим следи, а то в штрафники угодишь ненароком».

Вспомнил, как рассказывал соленый анекдот про Абрама и Сару. Вспомнил хохот шоферов и как военврач Либерман этак насмешливо бросил, походя:

– Что солдат, хочешь бах-бах? Так я тебе устрою.

– Ну, напугал козла капустой.

Ответил дерзко, не отводя взгляд. Шоферы опять хохочут, похваливают.

«Вот так повеселился!» Это он понял в автороте, где оказался без машины, и любой сержант мог загнать в караул или во внутренний наряд на распиловку дров для кухни. Зима выдалась ранняя, в пилотке и кирзачах пришлось ему несладко.

Командиром взвода числился старшина, любивший побаловаться самогоном, а заправлял всем сержант Волков, делавший выгоду из любого пустяка. Во взвод прибыли три молодые девчонки, которые изъявили желание добровольно вступить в армию. Шоферы липовые, после ФЗУ. Без опыта. Машины у них постоянно ломались, из-за этого Волков получал выговоры, но зато потом «имел их и взад, и вперед», – как говорили водители. Цукан об этом знал и не очень удивился, когда Волков перехватил его в мастерской, с ходу вбил:

– Срочно с Лямкиным ехай, выручай Маруську, она стоит полдня в поле.

Полуторка Маруськи, которую звали шоферы «честной давалкой», выглядела ужасно, капот держался на веревочках, скособоченое крыло на проволоке, мотор залит маслом. Лямкин, как глянул внутрь, так и отшатнулся.

– Давай, – говорит, – цепляй буксир. Вернусь, в мастерские потащим.

«Вот будет посмешище», – прикинул Цукан.

– Ключ свечной оставь, отвертку и езжай по назначению.

Удивился Лямкин, конечно, а спорить не стал.

Первым делом отправил Аркадий посинелую Маруську собирать бурьян и сухой кизяк. Разжег костерок с подветренной стороны. Стал разбираться, что да как. А руки мерзнут на ветру, пальцы не слушаются. Подсел к костру погреться. Маруська в затишке у костра отогрелась и чешет как сорока, рассказывает, как над ней издеваются. Особенно, когда поломка в рейсе, вот как сейчас.

– Какого лешего пошла военным шофером?

– А как жить? – она отвечает. – Совхоз ликвидируется, немцы подходят. Сама я детдомовская, как и Танька. Предложили пойти добровольцем. Сыта, мол, в армии будешь и обута, одета. Разве знала, что солдаты, как злыдни. Что машину дадут захудалую.

Стало жалко ее Цукану, даже слова грубого не сказал за такое отношение к технике, что ее удивило больше всего. До темна провозился, но оживил мотор. Когда приехали в расположении роты, Волков похвалил.

– Шофер ты первоклассный. Принимай машину в свои руки.

– А как же Маруська?

– Это не твое дело! – безжалостно рубанул он и ушел.

Два дня Цукан приводил машину в порядок. А потом в рейс. Служба входила в нормальную колею. Выдали зимнее «беушное» обмундирование. Полушубок ему достался с большой заплатой на боку, так это не беда, после бушлата греет словно печка. А главное валенки. Вот без чего зимой не выжить. Он тут же из старой резины сделал себе калоши к валенкам, чтоб не промокали.

Даже Волков позавидовал, попросил сделать ему такие же. Вскоре приказал принять под командование отделение сержанта Тараскина. И пояснил:

– Треугольничек в петлицы ему как партийному дали. Языком только чешет и водку пьет. Да и водитель он никакой. А ты парень грамотный. Короче, разбирайся с этой интернациональной бригадой.

Вспомнил Цукан того сержанта. Фельдшер знакомый в знак благодарности щедро налил в котелок медицинского спирта. А еды никакой. Да и не хотелось, каждый день в рейс. Выпили с Гуськовым граммов по сто, закусили черствыми сухарями. Куда девать остальное. Фляжки нет. В автобусе поставить – вонь пойдет. А рядом сержант худой, как жердь по фамилии Тараскин. Окликнул. А он этак с вызовом: «Чего тебе, рядовой?»

– Спирт будешь?

Тараскин выхватил котелок и тут же выхлебал, не разбавляя водой, как компот. Котелок бросил и ни спасибо, ни до свидания. «Ну ты и кадр!» – ругнулся Цукан ему в спину.

В ту зиму фронт закрепился на Северном Донце. Транспортный взвод определили на доставку снарядов для артиллерийских батарей. Цукану, как командиру отделения, в тот же день вручили маршрутный лист и схему точек, провели инструктаж, как и куда доставлять снаряды. Выдали требование на получение снарядов на железнодорожной станции, где указывалось время выполнения задания. Заставили расписаться в журнале. Пояснили: «За нарушение, сам понимаешь, под трибунал». Ему жарко стало от всей этой строгости.

После инструктажа появился он перед своим отделением, чтобы объяснить важность задания. Поздоровался громко и весело, а в ответ – тишина. Объявил, что отделение должно выехать на погрузку на станцию Катур. Опять никто не ответил. Делают вид, что копаются с машинами.

Цукан такого не ожидал, но марку надо держать, поэтому подошел к ближайшей машине и громким голосом:

– Слыхал, друг, на выезд пора.

– Чаво, чаво? Мой машина поломан… – отвечает водитель с акцентом и следом что-то непонятное, на чужом языке.

Спрашивать официально имя-фамилию не решился, чтоб не осложнять ситуацию. Поэтому предложил помочь с ремонтом.

Водитель в ответ: «Тут всё поломан! Коробка ломан, мост ломан». И всяко матерно о том, что мороз, что он крутить гайки не будет. Цукан строго посмотрел, достал наряд-накладную, карандаш: «Так, значит, не будешь!»

От вида бумаги, похожей на протокол допроса, водитель испугался, влез под машину, гайки стал подтягивать там, где Цукан показал. А гаек пришлось крутить не одну дюжину.

К следующей машине со словами: пора на выезд…

– Так не заводится, – с ухмылкой отвечает симпатичный улыбчивый водитель.

– Что ж, посмотрим. Посмотрим…

Проверил Аркадий подачу топлива, искру. Заметил, что на корпусе распределителя свежая риска нацарапана, на блоке двигателя такая же. А они не совпадают. Зажигание сбито умышленно. «Ах, ты, сукин сын!»

Поставил корпус на место. Заставил парня крутить рукояткой, но зажигание не включил. Он крутит и крутит, а Цукан подбадривает, подгоняет. Водитель взмок, психанул, бросил рукоятку на землю.

Включил Цукан зажигание.

– Эх ты, даже крутануть хорошо не можешь!

Резко провернул «кривой стартер» – двигатель завелся с полоборота. Водители смеются над Прокофьевым.

– Не заводится? Отлично. Чем позже выедем, тем позже вернемся.

– Да нет, нормально. Щас заведусь… Давай, Хабибов, перекурим и поедем, – это он соседу кричит.

Последняя в ряду машина хохла по фамилии Святенко. Подошел к нему с тем же вопросом, что не заводится?

Он огрызаться не стал, кивнул головой и понуро побрел к машине. Цукан открыл капот, бегло осмотрел… «Что за каверзу приготовили?» Водитель с унылым лицом и вислыми, как у запорожцев усами, ничего умнее не придумал, как перекрыть кран подачи топлива.

– Святенко, сразу рукояткой будешь крутить? Или сначала топливный кран откроешь?

У него аж усы вздыбились. Все остальные сообразили, принялись заводить машины. Проняло их. Татарин Хабибов подошел с вопросом про запасную бочку с маслом и бензином.

– Бери напарника и езжай за ГСМ. Во главе колонны Гусев. А я замыкающим. – У Цукана даже голос командирский прорезался.

На станции застал все одиннадцать машин. Никого расспрашивать не стал, нашел офицера, ведающего отгрузкой снарядов. Потом собрал водителей в кружок, ознакомил с маршрутами. Назначил местом сбора село, указанное в схеме. Выслушали молча. Только Хабибов не удержался, буркнул, ладно, не впервой, разберемся.

Выпало Цукану первый раз ехать на линию фронта. Вроде бы обстрелянный и под бомбами полежавший, а все одно страшился. До места, указанного в схеме, добрался без труда. Обрадовался, что встречают. Пожилой артиллерист залез на подножку, стал указывать направление по снежному целику к батарее. Пушки располагались в нишах, вырубленных в мерзлой земле. Сверху белые тенты. Местами воронки от разрывов. Но в эту ночь было тихо, ни одного выстрела.

Утром собрались в селе. Надо бы возвращаться обратно, а они стоят кучкой, переговариваются. Чуваш Ягин подходит с разговором.

– Отделенный, устали, намерзлись, надо бы погреться.

– Так грейтесь и поедем.

Они обрадовались. Засуетились. Несут две бутылки самогона, сухари, лук. Понимал, что все устали после бессонной ночи, но чувство самосохранения сработало. Отобрал самогон. Сунул за спинку сиденья и поехал. Следом потянулись остальные. Когда прибыли в роту, отдал самогон Ягину: «Вот теперь можете греться». Думал доброе дело сделал, оказалось, нажил врага.

Цукан понемногу приглядывался, вскоре понял, что в отделении самый хитрый чуваш Ягин. Татарин Хабибов – дерзкий и злой, оказывает влияние на остальных. Прокофьев добродушный теленок. Прищепа – сам себе на уме и очень скрытен. Тягило проворен и быстр, но злопамятен. К нему нужен определенный подход. Проще всего со Святенко. Глуповат и нерасторопен, легко попадает под чужое влияние. Русские – Гуськов и Никишин схожи внешне, расторопные, дисциплинированные. Только Никишин слегка глуховат или придуривается, сразу не разобрать. В общем, «интернациональная бригада», как говорил сержант Волков, а за ним повторяли другие, кто с ехидцей, кто ради шутки.

Постепенно все вошло в колею. Задания по доставке снарядов выполнялись. Однако отношения оставались холодно-официальными, неприязнь ощущалась постоянно. Думал он, что это из-за самогонки, отказался выпивать, не уважил. Но все оказалось сложнее и гаже.

Однажды собрались в чистом поле у развилки дорог семь машин и не хватало троих. Стали ждать. Вылез Цукан из кабины, чтобы размяться и услыхал, как спорят между собой два чуваша и татарин Хабибов. Языки вроде бы разные, но понимали как-то друг друга или Хабибов знал чувашский. Спор шел жаркий, особенно старался Ягин, размахивая карабином. Прищепа стоял рядом с безучастным видом, но почему-то тоже держал в руках карабин, что удивило. Обычно карабины пристегнуты к потолку кабины. Святенко прохаживался вдоль машины и поглядывает хмуро, из-под надвинутой на глаза шапки-ушанки. Только Прокофьев стоял в стороне, участия в споре не принимал, карабина в руках у него не было.

Вдруг услыхал «сволочь!» и еще что-то матерное. Кинулся к ним, чтобы разнять, да чуть не споткнулся об взгляд Ягина холодно-волчий. Добежал, перехватил карабин, направил дулом вверх. Следом ударил выстрел. Цукан выкрутил карабин из рук чуваша, выкрикивая:

– Ты с ума сошел!

Ни Хабибов, ни Святенко не стали ничего объяснять. А Ягин тем более, только поглядывал искоса, раздувая ноздри, как после забега. Тем временем подъехали Гуськов и Никишин. Оба улыбчивые, насмешливые: вы что, азиаты, пряники не поделили?

Цукану надлежало доложить о происшествии сержанту Волкову, но интуиция подсказала, что не следует торопиться.

В конце декабря подъехал Цукан на пункт сбора в небольшое село, раскинувшееся вдоль петлистой речушки. Денек выдался светлый, с легким морозцем. Под настроение стал сам себе напевать про Степана Разина. Но не ту общеизвестную песню «из-за острова на стрежень», а другую о любви Разина к купеческой жене Алене. Песню несколько раз слышал в санатории Юматово, где работал перед войной. Память цепкая и слух музыкальный имелся. Запала песня в душу.

Первым подъехал Гуськов, тут же пристроился в кабине.

– Ну, выдаешь, отделенный! Я такой песни не слыхал. Давай вместе…

Цукан пересказал текст, припев повторили вместе. Голос у Гуськова хороший, сильный. Подъехавшие слушают эти распевки и похваливают, хотят к песне пристроиться. Жалеют, что слов не знают.

Предложил Цукан общеизвестную про бродягу. Тут почти все подхватили. Прямо ансамбль. Особенно удивил Прищепа. Этот молчаливый парень с изрытым от оспин лицом обладал к общему восторгу замечательным голосом и слухом. Тут же занял в хоре место «подголосника» и стал выводить мелодично трудные коленца.

Водители с вопросами: откуда, Аркадий, столько песен знаешь, где научился управлять хором?

Пришлось ему рассказать, как возил артистов в санаторий, как просиживал вечерами на их репетициях и даже пару раз поучаствовал в спевке перед концертом. Вот и нахватался. Отмахивался от похвал, а они все одно возвели в артисты. Случалось во время простоев под погрузкой собирались кружком – «давай, Артист, споем». Определились способности, стало получаться петь на два голоса. И даже чуваш Михаев, не имевший ни слуха, ни голоса, пристраивался с улыбкой сбоку и тихонько бормотал песню, чтоб не портить общий строй. У Хабибова голоса не оказалось, зато он сносно играл на гармошке, подстраиваясь под песню, когда Прищепа выводил тональность. Раздобыли эту гармошку в обмен на бензин, об этом Цукан узнал случайно, но укорять не стал, уж больно спевки всех сблизили и позволяли расслабиться после поездок на передовую, где нередко попадали под артобстрелы.

Хорошо запомнился первый. На подъезде к батарее встретил солдат-проводник. Поехали по косогору, где поменьше намело снегу. И понеслось: вой, треск, вспышки. Цукан голову пригнул к рулю, казалось каждый снаряд летит в него, а солдат лишь поругивается и показывает в темноте направление. Встретили на батарее неласково, офицер обматерил из-за того, что не вовремя черт принес: засекли, похоже, фрицы позицию. Когда выгрузили снаряды, приказал быстрее убраться с позиции, обматерил, когда Цукан в очередной раз бухнулся в снег под вой снаряда.

– Запах пошел, водитель, что ли, обделался, – смеются артиллеристы.

Стыдно Цукану, а колени подгибаются непроизвольно.

В январе приехали на станцию, состава с боеприпасами все нет и нет. Сидеть невмоготу, повыскакивали из кабин и давай толкаться друг с другом, борьбу кто-то затеял, чтобы согреться. Рядом часовой прохаживается вдоль машины. Ему скучно и завидно. «Эй, расшумелись, славяне! Немцев распугаете».

Все к нему: что за немцы? Он полог тента откинул: нате, полюбуйтесь на завоевателей.

А они в зеленых шинелях, шарфами обмотаны, на ногах поверх сапог тряпки разноцветные. Скрючились в кузове, даже глядеть боятся, жалкие, трясущиеся от холода.

Тут уж отыгрались на победителях Европы: и сало вспомнили украинское, и зиму русскую, и Наполеона, потерявшего здесь армию. Хабибов смачно сплюнул:

– Смотреть не могу на эти чучела!

Справились с заданием поздно. До части путь не близкий, машина Прищепы на буксире. Навалились на Цукана водители, закоченеть можем и все одно к батареям не пробьемся, надо село искать для ночевки. От маршрута уходить по законам военного времени не положено – это все знали. А мороз всё сильнее и сильнее.

Стали стучаться в первую избу, вторую, а оттуда лишь недовольное: да чтоб вам! У меня и без того всё набито солдатами. «Вот и погрелись». А Хабибов не отступается, ты, говорит, только не мешай. Вызвал очередную хозяйку, молодую, лет двадцати с небольшим. А она сразу: нет, у меня спят солдатики, дверь пытается закрыть. Хабибов валенок подсунул и давай ей нашептывать про армейский ансамбль песни, что она потом жалеть будет и еще что-то про соль и сахар.

Хозяйка разглядывает пристально, любопытства своего не скрывая. Вид у Цукана неказистый, в промасленном полушубке и затрепанной ушанке, у которой одна тесемка оторвалась, другая соплей болтается. Едва улыбку промерзшими губами растянул до ушей. Уговорили. Согласие на ночевку дала. Парни машины выстроили вдоль забора, котомки вытащили, карабины. Надо бы часового выставить, но язык у Цукана не поворачивается кого-то неволить.

Водители обрадовались, как дети, и с невиданной удалью взялись расчищать от снега и раскатывать площадку для стоянки машин. Цукан стоял возле машин, наблюдал и прикидывал с извечным солдатским: поймают здесь, так дальше фронта все одно не ушлют.

Подошла миловидная женщина, одетая неказисто с жестянкой в руках. Постояла молча, поглядывая на солдат.

– Керосину бы мне… Да только вот взамен мне дать нечего. Куры не несутся, картошки немного осталось.

Пояснил Цукан, что керосина нет, но имеется бензин. Чтоб он нормально горел, надо в бензин соли насыпать.

Она совсем опечалилась, сказала, что соли давно нет. И пошла, кособочась на одну сторону, словно подранок.

Догнал ее Цукан. Повернул обратно. В машине Прищепы он видел холщовую сумку с солью, «интернационалисты» никогда не зевали, пока грузились на станциях, что плохо лежит, тут же прибирали или обменивали на бензин. Вытащил сумку, а она растерянно заохала, мол, ничего-то я не прихватила, так насыпьте в подол. Приподняла подол, да и нижнюю рубаху прихватила, и засмущалась, зарделась до корней волос.

– Ты приноси посудинку побольше.

Вскоре она прибежала в сбитом на затылок платке мутно-коричневого цвета, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и от этого еще больше похорошевшая. Протянула узелок с картошкой и бидончик. От картошки Цукан отказался, бензина налил. Она стоит, переминается и не уходит. Потом все же решилась, сказала:

– Страшно бывает, что-то попросишь, а такого наговорят, да еще и под подол полезут. А вы не такой. И бензину дали и соли просто так. Значит, по доброте.

Тут пришлось смутиться Цукану, такой похвалы не ожидал. С Настеной своей прожил перед призывом на службу меньше года. А до нее и женщин толком не знал, хотя в санатории зазывали, порой, откровенно. Углядела она это смущение, расхрабрилась, стала объяснять, что зовут ее Аленой, что она придет попозже, потому что хорошо знает хозяйку хаты, и убежала, помахивая своим узелком, а Цукана проняло.

Через час в избе места свободного почти не осталось, молодухи просачивались одна за другой. Мигом слух разлетелся, что артисты приехали. Все ждут настоящий концерт, тут надо стараться. Дал Цукан команду хору строиться. Хабибов по кнопочкам баяна пробежался, и Прищепа затянул хорошо отрепетированную песню: «Ихав козак на вийноньку». Как подголосник Прищепа превзошел себя самого. Когда прозвучало, как казак загинул на чужой стороне, а подаренным девичьим платком ему накрыли очи, – послышались всхлипы, вздохи. У каждой из них был свой солдат на этой жестокой войне.

Неожиданно хлопнула дверь, в избу вошли пограничники с красными повязками на рукавах. Комендатура. Цукан успел толкнуть Гуськова в бок: «Срочно дуй на пост часовым». Шумно, с прибаутками полез за документами. Старший сержант их внимательно просмотрел, шевеля губами, в такт прочитанному. Возвратил.

– Почему в стороне от маршрута?

В этот момент вбежал в избу Гуськов с карабином и противогазом. Стал изображать замерзшего часового, которого давно пора менять на посту.

– Где ж вы были? Мы все машины обошли…

– Так в кабине сидел. Мороз. Смотрю, ходят, хотел стрельнуть вверх, да повязки увидел красные… Ну, я и за вами. Менять меня нужно.

Следом все начали объяснять старшему сержанту, что на батареи днем нельзя, только ночью, а пережидать на морозе в степи… Он молча кивал, но смотрел строго, поджав губы, словно готов был сделать что-то неприятное, не по своей воле. Главный довод привела хозяйка, она навалилась грудью на него и стала шептать в ухо про настоящих артистов, про киевский госконцерт. После чего начальник патруля сказал по-командирски строго:

– Хорошо, продолжайте. Я посмотрю.

Тут, что называется, вошли в раж. В избе стоял то дружный смех, то разливалась грусть. Хабибов старательно аккомпанировал на гармошке.

Старший сержант поднялся с лавки, где ему отвели почетное место, объявил своим солдатам: шагом марш! Солдаты неторопливо, всем своим видом показывая, как им не хочется уходить, потянулись к двери. Тут и Цукан спохватился, что уже поздно, а рано утром в дорогу. «Служба есть служба, в кузовах снаряды для фронта».

Когда уселись ужинать, оказалось, что у водителей появились подружки и стали разбирать их по хатам. Цукану хозяйка постелила в отдельной боковушке, сетуя, что такой молодой командир, а остался один. Уже свет в лампе пригасила, когда раздался скрип двери и обрадованное: «Аленка! Ну, слава богу». Дальше шепоток женский и возмущенное «нет, нет». Но вскоре Алена прилегла рядом, выговаривая простое и понятное: может, замерз тут один…

Он лежал дурак-дураком, не знал, о чем заговорить. Спросил банально о семье. Удивился, что у нее муж. А она простодушно объяснила, что Илюшу своего любит, да он ведь далеко и с него не убудет.

– Ты же парень хороший, не похабный и, видать, женщин не знал.

Когда узнала, что Цукану двадцать три года, тихонечко рассмеялась чему-то своему, женскому и стала ласкать так, как не ласкала даже Настена, приговаривая: «Да ты просто большой ребенок, поцелуй меня крепко-крепко…»

Когда Цукан проснулся, Алены рядом не было. Поначалу не мог понять, сон это или явь. Долго лежал, вглядываясь в дощатый потолок. Шумно с притопыванием и похлопыванием ввалились в хату Хабибов и Ягин. Прищепа им тут же доложил про Алену. И пошло-поехало: скромняга, а таку гарну дивчину отхватил. Следом Ягин заявляет, что ночуем сегодня здесь, может быть, и завтра.

Цукан выскочил из боковушки полуодетый со своим: вы что с ума сошли! Ехать нужно. Они смеются в ответ.

– В окно Аркадий посмотри, там метель страшенная. Не переживай, всё будет в порядке. У нас законное оправдание – метель прихватила.

Перед обедом Алена пришла в белом праздничном платочке. Стала звать в гости. Цукану неловко и стыдно. А она тянет за рукав, говорит, я так тебя нахваливала деду с бабкой, они непременно хотят повидаться. Попросил у ребят кусок мыла и соли в узелок. Пошли. На улице крутит снег во все стороны. Метель бушует. Благо, что идти недалеко.

Избешка маленькая, темная. Окна снегом заметены. Подал бабушке соль и мыло, так у нее аж слезы выступили. Дед с головой снежно-белой, с казачьими усами, поджарый, как гончая, спустился с печи, покряхтывая и тяжело вздыхая. Повел разговор про трудные времена, но больше о председателе колхоза, который никому житья не дает. А сам глазами ощупывает, всматривается.

Цукан первую скованность прогнал, разговор поддержал, кое-что про фронт рассказал, про свое отделение водительское. Дед сразу оживился. Ему давно наскучило, а тут человек свежий. Часа два он теребил вопросами. Потом отпустил и напоследок перекрестил в дверях.

Возле хаты, где разместилось отделение, его догнала Алена с веселым говорком: «Ты так понравился, что дед с бабушкой разрешили уйти в гости хоть на всю ночь». Смеется, радостно теребит. В темных сенцах прильнула, ластится. «Странная штука жизнь, – подумал Цукан, – рядом такая красавица, а я как валенок снулый. На сердце кошки скребут и вспоминается Настена».

Когда метель затихла, стали собираться и выезжать. Легко сказать, да трудно выполнить. Село стояло в стороне от основной трассы. К отъезду собрались все «зрители». Уговаривали приехать еще, солдаты конечно же обещали, обнимали женщин, заглядывали друг другу в глаза… А дорогу замело так, что и следов не осталось. Впереди поставили машину с самым сильным двигателем, привязали цепи. Работали дружно. Пробили коридор и пошла первая с разгона. Снегу нагребет по капот и встает. Задний ход, сугроб разгребли и снова с разгона вперед. Подружки, что поехали до большака – веселятся, словно на празднике. Копают снег вместе с водителями и толкают, толкают. Так вот полдня и пробивались к большаку. Простились с привычным – до побаченья.

На большаке чуть получше. Колею пробили, а как встречная, так разъехаться невозможно. Чуть в сторону и забуксовал в снежном заносе. «Берись, снова копай и копай, солдат, мать твою ети!..»

После обеда появился трактор с угольником, дело пошло веселей, заторы стали рассасываться. Сутки отделение добиралось до расположения части, где Цукан ждал серьезного разноса. Оказалось, наоборот, похвалили, потому что многие отделения из транспортных рот еще не вернулись. Метель держала в пути.

В ту зиму зачитали в ротах знаменитый приказ «0169». Цукан сразу попал под него, как под гусеницы. Стали отбирать из тыловых частей молодых парней, а на их место заступали пожилые солдаты и девушки. Отобрали человек шестьдесят из батальона обслуживания. Назначили к перевозке машины «интернационального» отделения во главе с Цуканом. Оборудовали тентами. Определили маршрут на станцию Лиски.

Выехали поздно, дорогу переметало, машины двигались тяжело на пониженной передаче. У Цукана потек радиатор, и мотор стал перегреваться. Он выбегал, накидывал в радиатор снега и дальше. После очередной порции снега лопнула головка блока, двигатель заглох. Капитан Никитенко приказал взять машину на буксир. Из-за переметов машины едва двигались, с буксировкой ничего не получалось. Солдат рассадили по другим машинам. Никитенко смотрел виновато и мимо лица, когда обещал в ближайшем колхозе договориться о тракторе или о быках, чтоб вытащить машину.

Остался Цукан один в голой степи. Буря крепчала. В кабину заметало снег, сидеть невозможно. Сначала он бегал вокруг машины, но вскоре намело такие сугробы, что ходить стало тяжело. Вспомнил, что в кузове ворох соломы. Вытряхнул снег, сгреб солому в кучу и зарылся в нее. А ветер такой злой, что и тут достает сквозь щели. Кое-как угнездился. Вдруг увидел себя в голубой рубашечке и босиком. Кругом сплошной лед, а не холодно. Только крик мамы сзади: «Арик, вернись!» А он все дальше и дальше убегал, словно бы на коньках…

Цукана били, тыкали лицом в снег. Он немного очнулся, начал разбирать ругательства в свой адрес. Солдаты ставили на ноги, заставляли идти, но он плюхался кулем в снег. Его потащили волоком. Кое-как добрались до землянки.

В землянке от жары Цукан стал засыпать и валиться на пол. «Дело дрянь», – решил начальник караула пожилой сержант, он видел не раз замерзающих в степи людей. Приказал раздевать. А руки в локтях не разгибаются. Стали пороть рукава. Быстро раздели, уложили животом на нары. Сержант взялся растирать снегом с ног до головы. Сначала Цукан ничего не ощущал, только слышал, как сержант покрикивает: «Переворачивайте. Тащите снег…» И трет, трет. Вскоре почувствовал он легкое покалывание. Потом защипало, словно зашвырнули в муравейник. Потом боль пошла, начал он кричать и вырываться, попытался укусить одного из солдат. А сержант только командует и продолжает тереть. Так он тер до тех пор, пока Цукан не стал похож на вареного рака. Велел дать котелок кипятку. После первой же кружки кинуло Цукана в озноб. Он пил кружку за кружкой с каким-то необычным удовольствием. Пока не выдул двухлитровый котелок кипятку, после чего, завернувшись в полушубок, крепко заснул.

Пробуждение оказалось тяжелым. Кожа во рту висела лохмотьями от кипятка. Хотелось ему есть. А паек у регулировщиков оказался хуже некуда. Попросил солдат сходить за пайком в машине и взять вязанку сухой рыбы, что хранилась под сиденьем. Они с радостью согласились.

У сержанта в заначке нашелся пучок сухого укропа и одна картофелина. Из сушеной рыбы он сварил что-то вроде ухи. Попутно рассказывал, как варил дома уху из стерлядки и еще бросал туда кусок осетрины. Солдаты крошили в рыбный супчик сухари, ели и нахваливали на разные лады. А Цукан есть не мог обожженным ртом, поэтому хлебал остывшую юшку. Попытался зашить распоротое обмундирование, но ни у кого не нашлось ниток. Сидел, как чучело. Появилась новая неприятность. Стали чесаться руки и ноги, а чуть тронул – кожа отстает, как папиросная бумага, тонкими лохмотами, а под ней новая розовая кожа, чувствительная к малейшему холоду.

На третьи сутки буран утих. Цукан был чертовски рад, когда в землянку ввалились водители вместе с капитаном Никитенко. Рассказали, что хотели помочь, но не смогли. В колхозе не только трактор, быков не удалось пригнать на помощь. Завел бригадир их в коровник, а быки там висят на вожжах от бескормицы. Куда ж ехать на них. Стали расспрашивать, как удалось выжить.

Сержант рассказал: «Колхозники шли мимо. Увидели машину. В кабине никого нет, а в кузове валенки торчат из-под соломы. Хотели разжиться. Дерг, дерг, а там солдат. Глянули – свежий куржак на лице от дыхания. Значит, живой. Пришли на пост, доложили. Вот я и оправил двух солдат. Они его едва растормошили. Дальше-то я сам его оттирал снегом. Так у нас делают в Астраханской области, когда человек сильно подмерзнет».

Даже вспомнил, что Цукан солдата укусил за руку. Посмеялись. Следом возник вопрос, как же вести на холод Цукана в таких лохмотьях. Нашли в одной из машин моток тонкой медной проволоки. Наложили швы на порезы. Вид получился комичный, но терпеть можно. Начал Цукан про машину расспрашивать, а Хабибов сразу в ответ: не беспокойся, командир, головку достали. Сами и переставим, а тебе нельзя с обмороженными руками.

Всё получалось в отделении на отлично, но взъелся Волков из-за того, что все командиры отделений пришли поздравить, принесли подарки, кто самогонки, кто носочки шерстяные, Цукан не пошел. Затаил Волков обиду.

В отделении служили три хохла, три чуваша, четверо русских и один казанский татарин – злой и настырный, как Цукану казалось тогда. Ему понадобится много лет, чтобы научится отличать людей не по национальности и словам «добрый-злой», а по их делам. Позже он не раз вспоминал Хабибова и сожалел, что рядом нет такого злого и настырного товарища.

Глава 6. Любань

Штабы Волховского фронта получили распоряжения о порядке наступления на Любань. Дивизию Маторина, как необстрелянную, поставили в третий эшелон. Начальник штаба Кабанов переживал, жаловался, что не имеет никаких сведений о противнике и местности, где предстояло двигаться подразделениям. Комдив в ответ пожимал плечами: «На месте определимся…»

Вторую неделю шел снег, небольшой морозец поначалу бодрил, в походных колоннах шутили, перекрикивались командиры взводов, громыхали повозки. Едва сошли с проторенной дороги в сторону реки Корынка, то сразу увязли в снегу. Кони местами проваливались по брюхо и с трудом тащили повозки, автомашины буксовали. Пришлось создать несколько групп «толкачей» с лопатами и топорами. В дело вступил саперный батальон, прорубая в березовом редколесье и кустарнике просеки для движения повозок. Движение застопорилось. Артиллерийские расчеты выдохлись первыми, самые слабые падали тут же возле орудий в снег и засыпали. Офицеры ругались, грозили судом, что слабо помогало. Приходилось поднимать пинками, силком ставить на ноги.

Как только рассвело, комдив отдал приказ о дневном привале. Пехотинцы, распаренные после трудного марша, тут же стали валится на снег, не чувствуя холода. Опытные бойцы, выкапывал лунки в снегу, устилали ветками, а то и брезентом, чтобы свернуться там плотным клубком. Самые шустрые, разжившись у шоферов бензином, запалили костры из сырой древесины. После первого же привала начались не боевые потери, – сожженные валенки и полушубки, которые старшине заменить нечем, и они ругали погорельцев всяко разно, бинтовали ноги разным тряпьем и ремнями.

Когда снегопад прекратился и развиднелось, появились «стервятники», выискивающие скопления техники и пехоты. Каждое утро Маторин всех политруков и штабных офицеров направлял в подразделения проверять маскировку, бороться с кострами. Дивизия медленно продвигалась за наступавшими частями, не имея информации о противнике, и только по артиллерийско-минометным всполохам и вспышкам ракет можно было понять, где находится передовая линия обороны. Солдаты день ото дня слабели, становились усталыми, злыми, споры вспыхивали из-за пустяка.

Неожиданно начался артиллерийский обстрел выдвинутого вперед 17-го стрелкового полка. Это озадачило всех. В небе не видно самолетов разведчиков, нет возвышенностей, с которых можно наблюдать за продвижением войск в лесистой местности, где только небольшие проплешины в заболоченных низинах. Но немцы стреляли не по площадям, а прицельно.

Комполка Хазаров доложил о первых потерях.

– Выдвигайте вперед разведчиков, – приказал Маторин, не понимая, что происходит.

На корректировщиков огня разведдозор сержанта Игнатьева, как это часто бывает, наткнулся случайно. Молодой солдат отошел в сторону, чтоб сорвать грозди рябины, и услышал немецкую речь. С испугу полоснул из автомата. Подозвал остальных.

– Ты что рехнулся! – стал выговаривать Игнатьев, листая офицерские книжки убитых. – Паникер. Убил двух офицеров Красной армии.

Солдат невнятно оправдывался, что ему послышалась немецкая речь. Но когда перетрясли вещмешок, обнаружили ракетницу, подробную немецкую карту с отмеченным маршрутом движения дивизии.

Все сразу стало понятно. И досадно. Диверсанты, переодетые в форму офицеров Красной армии, разгуливали по тылам, наводили огонь артиллерии, собирали разведданные. И никто не знал, как с этим бороться. Начштаба Кобанов разослал в подразделения распоряжения о постоянном разведпоиске во время передвижения полков и батальонов.

Поступил приказ о наступлении на высоту Осиновая и, прилегающую к ней деревню Кусковка. Печальный опыт первых потерь заставил серьезно отнестись к противнику. Маторин приказал направить вперед разведроту, чтобы проверить лес в полосе движения и определить, где находятся передовые позиции немцев.

На помощь саперам от каждого полка выделили солдат, чтобы прорубать в лесу просеку для артиллерийских систем и повозок с боеприпасами. Передовой полк, словно огромная серая гусеница, едва углубился в чернолесье снова попал под минометный обстрел. Пришлось гнать вперед измученных пехотинцев и лошадей, увеличивая дистанцию между подразделениями.

Пока стрелки пробивались сквозь чащу, разведрота прошла заросшую кустарником низину и вышла к краю широкой лесной прогалины. Лейтенант Картушкин осмотрелся. Ничего подозрительного не увидел, приказал двигаться цепью. Прошли метров сорок, когда впереди вспыхнула сигнальная ракета, следом ударила пулеметная очередь, забухали разрывы мин. Разведчики попадали, зарылись в глубокий снег. Передовой батальон уже приближался к лесной прогалине, засада противника, опасаясь обхода, поспешно отошла. Это спасло роту от полного уничтожения. Убитых тут же и похоронили, раненых отправили в медсанбат. В штаб привели лейтенанта Картушкина. Кабанов, едва сдерживая брань, напрямую спросил: «Обязан был выслать дозор! Почему нарушил устав, почему подставил бойцов?»

Лейтенант, прижимая к груди перебинтованную руку, словно щит, повторял раз за разом, виноват, товарищ подполковник, поторопился.

В дивизии не раз вспоминали этот случай, жалея бездарно погибших солдат. Фамилия ротного стала, как кличка, офицеры говорили: «Ты прямо Картушкин, прешь на пролом».

Поздно вечером батальоны вышли к предполагаемой линии обороны немцев, потому что разведданных об огневых точках в дивизии не имели, как и о численности противника, насыщенности артиллерией. С атакой торопили из штаба корпуса. Но с ходу бросить полки в бой – полное безрассудство.

Маторин с майором Хазаровым, молодым напористым командиром, прихватив группу разведчиков, пополз к переднему краю немцев. Дивизионный комиссар Зильдерман укорял, пытался остановить, но комдив понимал, что это первый бой, опыта у большинства командиров нет, поэтому только он сам мог понять, как нужно организовать атаку и весь завтрашний бой.

Вроде бы недалеко до позиции, судя по автоматным выстрелам, но ползти по глубокому снегу сущее наказание. Снег набивается в рукава, валенки и даже за воротник. Ветки, как лешачьи лапы, цепляются за полушубок, валежник с неожиданным хрустом проседает под тяжестью тел и становится знобко. В прогалах увидели деревянный вал, высотой в рост человека с бойницами, присыпанный для маскировки снегом. Стреляли с выверенной методичностью, похоже, совсем неприцельно.

Когда Маторин приподнялся, чтобы перебраться через снежный бруствер, шальная пуля ударила в каску и у него зазвенело в ушах. «Не подвел советский металл», – пошутил он, вкатываясь в небольшую траншейку, по которой только на карачках, чтоб не поймать пулю.

Командир артполка крутил головой и оправдывался тем, что поблизости нет высоких деревьев, строений, поэтому невозможно вести обстрел противника.

– Цели не выявлены, разрывы глушит снег, – сетовал майор Пузенко.

– Стреляйте с перелетом, укорачивая дистанцию. Немедленно выходите на рубеж атаки!

После непродолжительной артподготовки полк Хазарова устремился вперед и сравнительно легко прорвал передний рубеж обороны, закрепился на южной стороне высотки. Полк Титаренко обошел высоту севернее, оседлал дорогу Триполье – Коротки и залег здесь под шквальным пулеметным огнем.

Немцы, выбитые с передовых позиций, обрушили на дивизию мощный артиллерийский огонь. Потери с каждым часом увеличивались. Комбат Филиппов напрямую запросил разрешение на отступление, не понимая, что погубит таким маневром всех остальных бойцов.

– Закапывайтесь! Не отступать! Жмитесь к немцам, – кричал в трубку Маторин, пока не прервалась связь.

Дивизионная артиллерия все же пристрелялась, мощно перепахали передний край немцев из 122-мм минометов. Это позволило батальонам продвинуться вперед, выйти из-под обстрела. На высоте Осиновая почти не осталось целых деревьев, кругом валялись обломки, щепа, ветки. Полк Хазарова успел окопаться, используя складки местности, стволы деревьев, воронки от снарядов. Немцы перегруппировались, подтянули резервы, начали контратаковать справа и слева, пытаясь нащупать слабое место.

– Около батальона движется к нам по северному склону, – передал по рации Хазаров. – Прошу подкрепления.

Маторин вызвал на НП капитана Кочеткова.

– Спешно одну роту на высоту Осиновая, другую в обход, чтобы с фланга ударить по немецкому батальону.

Немцев полностью с высоты сбили, но продвинуться к деревне не удалось. Зато захватили первые трофеи: два пулемета МГ-42, с десяток лошадиных упряжек и склад с боеприпасами. Командир минометного батальона Журавлев обрадовался большому запасу мин, внес поправочные коэффициенты, приспособил немецкие снаряды для стрельбы из 81-мм минометов. Весь световой день лейтенант со своими бойцами старательно вел прицельный огонь немецкими минами по немецким позициям, не давая им развернуться для атаки. Других снарядов в дивизии не осталось, только НЗ для гаубичных батарей. Маторин обнял молодого лейтенанта: «Молодец, побольше бы таких…» Журавлев расплылся в улыбке от похвалы, словно получил орден.

Батальон Кочеткова провел разведку боем. Стало понятно, что передний край обороны противника проходит по северному склону высоты Осиновая. Немцы вместо окопов соорудили стены из бревен высотой до двух метров с деревянным настилом. На прорывных участках установили проволочные заграждения и минные поля. На языке военных: мощная огневая структура обороны в связке с гаубичной артиллерией противника, которая расположена в ближайшей деревне.

Артподготовку дивизия провела только минометным огнем, батальоны поднялись в атаку, но продвинуться вперед не смогли.

Когда Маторин добрался в штаб корпуса, командир разговаривал по телефонной связи.

– Потери огромные. Как можно прорывать укрепрайон без артиллерийской и авиационной поддержки? – задавал многократно вопрос командир корпуса Дорен. Но каждый раз ему отвечали, что снаряды отсутствуют, что приказы Генерального штаба не обсуждаются, что нужно атаковать. Поэтому Маторин не стал бередить больную тему. Обсудили с генералом Дореном вопросы взаимодействия на случай прорыва немцев, доставки питания, вывоза раненых.

– В соседней дивизии на тебя обижаются. Видят, как ты лупишь из минометов. Думают, что все пряники тебе, а им ничего. Поделись с ними немецким минным запасом? Они даже свой энзе расстреляли…

– Ящиков сорок передам.

Дорен поблагодарил, посетовал, что в соседней с ним дивизии пехотинцев на штатный полк не наберется. Взялся звонить комдиву, чтоб он прислал подводы за снарядами в дивизию Маторина, стараясь хоть чем-то порадовать командира.

Маторину доложили, что Журавлев убит. Он не поверил, стал переспрашивать, что, может быть, ошиблись? Ему не хотелось верить в смерть этого бодрого хваткого лейтенанта. «Умный командир на войне – путь к победе», – такое он повторял своим командирам рот и взводов, но в жизни это так редко подтверждалось, и порой, казалось ему, умных почти не осталось. Поэтому он искренне радовался и хвалил, насколько позволяла субординация, Журавлева, Кочеткова.

Разведчики во главе с капитаном Шуляковым пробрались через передний край обороны, захватили передовой опорный пункт немцев. Уничтожили обер-лейтенанта и около взвода пехоты, не ожидавших атаки, не готовых к отпору. Сержант Бодров развернул артиллерийское орудие и открыл огонь по отступающим, выкрикивая, как рассказывали пехотинцы: «Вашими гостинцами по вашей фашистской жопе!»

Кадровых офицеров грамотных и дерзких оставалось все меньше и меньше, с пополнением приходили молодые, совсем необученные.

«Весна – грачи прилетели» – радостная картинка в быту, а на войне – страшное бедствие. Зимники исчезли, кругом расползается талая вода, в колдобинах заливает голенища сапог. Лес, поросший кустарником, мешает наблюдению за противником. Командиры полков по два раза на дню жалуются на нехватку боеприпасов, продуктов, фуража.

Маторин думал, что они привычно хитрят, и сам по грязи с ординарцем поперся в ближнюю роту в полк майора Хазарова. Всё оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. По два десятка патронов на винтовку, гранат мало, снаряды только для «сорокопяток».

Вызвали «начпрода». Капитан великанского роста с побитым оспой лицом ввалился в штабной блиндаж этаким медведем, одышливо кряхтя. Сразу же стал дерзить начальнику штаба, объяснять про раскисшие дороги. Маторин стоял в стороне, не вмешиваясь в перебранку, когда капитан стал напирать голосом: «Все машины буксуют. Повозки тонут… Я что на себе потащу?»

– Потащишь! Собирай всех ездовых, всех шоферов и поваров и таскай на вьюках, таскай вручную. Нет, первым пойдешь в штрафники.

Говорил Маторин спокойно, вполголоса. Интендант хотел возразить, но разглядел во взгляде комдива лютую злость, тут же вскинул руку, прикрыл рот ладонью, развернулся и молча пополз из блиндажа. Вскоре понеслись по лесу его зычные команды и проклятия.

В траншеях под обстрелом противника солдаты лежали в ледяной воде. Только в сумерках, выставив передовые дозоры, они ползком, на четвереньках отходили во вторую линию обороны, где старшины делили продукты, доставленные во вьюках ездовыми и шоферами пешим порядком, выдавали табак, спирт для больных.

Комдива поражала живучесть солдат. Сам он по два-три раза в день менял мокрые носки и портянки, а все же хрипел, страдал застарелым кашлем. И, похоже, свалился бы вовсе, если бы не ординарец Коля Торцевой. Молодой деревенский парень, а умелый, словно заматерелый мужик. Придумал сам и на пальцах пояснил в дивизионной артмастерской, какую нужно изготовить сборно-разборную печурку, чтобы помещалась в вещмешке. С ней он вытворял чудеса. Растапливал рядом с НП в кустах, накрывшись плащ-палаткой для маскировки, и через полчаса, пропахший весь дымом, нес горячий чай, сухие портянки, светясь белозубой улыбкой на закопченном лице, да с приговором:

– Товарищ комдив, вам никак нельзя болеть, иначе все пропадем… – В этом проскальзывала и крестьянская лесть, и его природное простодушие.

Ночью Коля менял подворотнички, нарезал марлю и сшивал из нее носовые платки, подкладывал карамельки, которые обожал сам и считал, что их должны любить все остальные. Вгонял порой в неловкое положение Маторина этой постоянной заботой. Пару раз накричал на него из-за какой-то мелочи. А когда притащили Колю на плащ-палатке с развороченными внутренностями, то прикрыл шапкой лицо, чтоб не заметили его слабость.

Фронт дивизии растянулся на полтора десятка километров, но атаки немцев отбивали. Потери множились боевые и по болезни солдат. Противник, используя затишье на других участках фронта, перебрасывал сюда новые резервы. Никаких укрытий, зарыться в землю невозможно, кругом проступает вода из-за болотистой почвы. Налеты немецкой авиации с каждым днем всё сильней. Вопли солдат: «Где наши славные соколы!» – угнетали. В апреле прибыло необученное пополнение, чтобы заменить выбывших солдат. Офицеров не хватало, авиационная бомба угодила в блиндаж штаба дивизии: погибли разом артиллеристы, управленцы, заместитель начштаба. Несколько офицеров получили тяжелые ранения. Уцелел по счастливой случайности комдив Маторин со своим неутомимым комиссаром Зильдерманом, подполковник Кабанов, да несколько офицеров, которые находились на НП.

Маторин решил зайти в батальонный медпункт, чтобы сменить перевязку на кисти. Врачи, вчерашние студенты медицинских институтов, не имевшие до войны практики, оперировали тяжелораненых сутками. А раненых всё несли и несли. В палатку, приспособленную под ординаторскую, вошла молодая женщина. У нее так сильно отекли ноги, что она никак не могла снять сапоги, попросила санитарку надрезать голенища.

Он постоял, постоял, оглядывая тяжелораненых, и пошел прочь. Собственная рана на этом фоне показалась пустяковой царапиной. Его догнал военврач Евсюков, стал извиняться.

– Не надо, майор, извинений. Передайте врачам от меня благодарность…

В апреле немцы полностью окружили 2-ю ударную армию Волховского фронта. Атаки стали напористыми, наглыми, с мощной артиллерийской подготовкой, налетами авиации. В расположение батальона Винченко вышло около сотни солдат и офицеров из стрелковой дивизии полковника Панкова, воевавшей в составе 2-й ударной армии.

Опытный военфельдшер бегал с палкой и отгонял жалостливых солдат, которые совали окруженцам котелки с кашей, но недоглядел, несколько человек обильно поели и в тот же день умерли от заворота кишок. Остальных отправили в госпиталь. Два лейтенанта и пожилой сержант остались в полку. Позже рассказали, что шли в атаку в первом эшелоне, имея по паре обойм на винтовку и десятку гранат на взвод. Шли без огневой артиллерийской поддержки. Без предварительной подготовки. Немцы приняли наступление за разведку боем, быстро отошли на заранее подготовленные позиции. Командиры радовались быстрому прорыву фронта и успешному наступлению. Гнали полки вперед, заполняли наградные листы, думали о повышениях по службе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.