Александр Бубенников
Годунов
Трагедии Смутного времени

Глава 1
Вместо предисловия. Введение в исторический детектив

Как возникают царские династии? Почему из недр русской и мировой истории был вытолкнут на сцену юный царь Михаил, первый представитель династии Романовых? С чьей помощью и поддержкой, как внешней, так и внутренней, Романовы взошли на престол? Почему через триста лет исчезла эта «вечная» династия, несущая в себе травмы, порожденные страшной Русской Смутой на стыке шестнадцатого и семнадцатого веков?

По официальной государственной версии выходит, что Земский собор 14 апреля 1613 года постановил составить и утвердить грамоту об избрании царем Михаила Федоровича Романова.

Советский историк Р. Г. Скрынников писал об этом весьма саркастически:

«За образец дьяки взяли годуновскую грамоту. Нимало не заботясь об истине, они списывали ее целыми страницами, вкладывали в уста Михаила слова Бориса Годунова к собору, заставляли инокиню Марфу Романову повторять речи инокини Александры Годуновой. Сцену народного избрания Бориса на Новодевичьем поле перенеся под стены Ипатьевского монастыря. Обосновывая права Романовых на трон, дьяки утверждали, будто царь Федор перед кончиной завещал корону братаничу Федору Романову. Старая ложь была теперь возведена в ранг официальной доктрины».

Заседание Земского собора началось 6 декабря 1612 года. Чуть раньше, в ноябре, из Москвы были разосланы грамоты с наказом выслать в столицу выборных людей. Разумеется, за столь короткий срок до Москвы добрались лишь немногие из них.

Официальная, хотя и совершенно сказочная версия восхождения Михаила Романова на трон изложена у историка С. М. Соловьева в его фундаментальном труде «История России с древнейших времен»:

«Когда съехалось довольно много властей и выборных, назначен был трехдневный пост, после которого начались соборы. Прежде всего стали рассуждать о том, выбирать из иностранных королевских домов или своего природного русского, и порешили «литовского и шведского короля и их детей иных немецких вер и некоторых государств иноязычных нехристианской веры греческого закона на Владимирское и Московское государство не избирать, и Маринки и сына ее на Московское государство не хотеть, потому что польского и немецкого короля видели на себе неправду и крестное преступленье и мирное нарушенье: литовский король Московское государство разорил, а шведский король Великий Новгород взял обманом». Стали выбирать своих: тут начались козни, смуты и волнения; всякий хотел по своей мысли делать, всякий хотел своего, некоторые хотели и сами престола, подкупали и засылали; образовали стороны, но ни одна из сторон не брала верх. Однажды, говорит хронограф, какой-то дворянин из Галича принес на собор письменное мнение, в котором говорилось, что ближе всего по родству с прежними царями был Михаил Федорович Романов, его и надобно избрать в цари. Раздались голоса: «Кто принес такую грамоту, кто, откуда?» В то время выходит донской атаман и также подает письменное мнение. «Что это ты подал, атаман?» – спросил его князь Дмитрий Михайлович Пожарский. «О природном царе Михаиле Федоровиче», – ответил атаман. Одинаковое мнение, поданное дворянином и донским атаманом, решило дело: Михаил Федорович был провозглашен царем».

Это ключевой момент Земского собора с отвержением всех кандидатур иноземцев на царский престол и выдвижением юного Михаила Романова. Обращает на себя внимание удивительный факт. Неизвестному дворянину из Галича никто даже не задал никакого вопроса насчет разъяснения его позиции по кандидатуре Михаила Романова.

Не знал галичанина и князь Пожарский, герой-полководец, стоявший во главе русских полков при освобождении Москвы от поляков, изгнавший их из Кремля. Он не стал требовать от него письменного подтверждения его мнения, не счел нужным выяснять, какие силы стоят за поместным дворянством. Но князь Дмитрий Михайлович Пожарский, имевший все основания занять престол, задал свой сакраментальный вопрос другому человеку, хорошо знакомому ему: «Что это ты подал, атаман?»

Как же важно задать верный, жизненно важный вопрос своему оппоненту в историческом ученом споре и услышать своевременный ответ, разъясняющий глубинную суть всего происходящего в настоящий момент, с мощными корневыми связи с прошлым и с побегами будущего в изменяющемся пространстве и времени.

Князь Пожарский услышал ответ казацкого атамана, держащего огромное войско в самой Москве и в ее округе. Сам Дмитрий Михайлович по неопытности и доверчивости распустил свои полки после взятия Кремля, перед началом работы Земского собора. Он больше не задавал никаких вопросов, решил не ссориться с донскими казаками, практически снял свою кандидатуру с выборов, отказался от царского престола. Четкий, давно созревший, кем-то навязанный казакам ответ: «О природном царе Михаиле Федоровиче», единое мнение поместного дворянства и донского казачества мгновенно решило дело. Пятнадцатилетний Михаил Романов был ловко подсажен и протащен на московский престол некими таинственными силами.

Конечно, князь Пожарский готов был к такому повороту событий, хотя и жалел, что слишком быстро распустил свое войско, верное ему, чтобы усилить агитацию за свою кандидатуру. Только русскому герою в принципе невыгодно было выступать против казаков в схватке за престол. Ведь они совсем недавно были союзниками в совместных битвах против иноземцев. Пожарский не забыл, что меньше двух лет назад при московском восстании против поляков именно сильного донского войска казаков не хватило ему для изгнания иноземцев и бояр-предателей из Кремля. Тогда он был сильно ранен, мог погибнуть. К тому же князь Дмитрий Михайлович по определению не был из «природных царей», хотя и принадлежал к старинному княжескому роду Рюриковичей из князей Стародубских Суздальской земли, являлся потомком великого князя Всеволода Юрьевича, сына Юрия Долгорукого. А избранник Михаил Романов, дважды прятавшийся в Кремле с поляками и боярами-коллаборантами от народных ополчений в 1611 и 1612 годах, был только племянником последнего московского царя Федора Ивановича из династии Рюриковичей – по линии царицы Анастасии.

Вспомнил Пожарский разговоры выборных, мол, юный Михаил Федорович совсем не причастен к событиям Смуты, подумаешь, с поляками дважды в Кремле прятался. К тому же этот юноша, сын польского пленника Федора Никитича Романова, патриарха Филарета, имеет «тихий, нежестокий нрав».

Вспомнил Пожарский, как во время выборов, еще до озвученного мнения поместного дворянства и казачества, один знакомый боярин шепнул ему на ухо:

«Сейчас Мишку Романова предложат на престол дворяне и казаки. А что, князь, может, выберем Мишку, он молод и еще не мудрен, во всем послушен нам, боярам и князьям, будет? Как ты, Дмитрий Михайлович, считаешь?»

Пожарский честно признался тогда боярину: «А чего ж он так сильно под поляков и бояр-предателей прогибался? Или Филарет из Польши так приказал, чтоб потом поудобней на царство подсадить?»

А дальше все было делом несложным. Словосочетание «природный царь Михаил Романов» было произнесено. Оно подействовало на выборных людей. Еще бы! Ведь юного неопытного Михаила Федоровича подвинула к престолу не просто фамильная популярность Романовых, но прежде всего их родственная связь с династией Рюриковичей, оборвавшаяся со смертью Федора Ивановича. Они пострадали при Годунове и других царях, сидевших на московском троне. В юном Михаиле большинство выборных людей видело родного племянника царя Федора, природного наследственного царя из Рюриковичей. Так мог бы появиться самодержец, опирающийся на прежнюю «природную» династию и начинающий новую, положивший конец Смуте на несчастной русской земле уже в этом, 1613 году от Рождества Христова.

Читаем Соловьева дальше:

«Но еще не все выборные находились в Москве, знатнейших бояр не было, князь Мстиславский с товарищами тотчас после своего освобождения разъехались из Москвы, им неловко было оставаться в ней подле воевод-победителей; теперь послали звать их в Москву для общего дела, послали также надежных людей по городам и уездам выведать мысль народа насчет нового избранника и окончательное решение отложили на две недели, от 8 до 21 февраля 1613 года. Наконец, Мстиславский с товарищами приехали; приехали и запоздавшие выборные, возвратились посланники по областям с известием, что народ с радостью признает Михаила царем. А 21 февраля, в неделю православия, то есть в первое воскресенье Великого поста, был последний собор; каждый чин подал письменное мнение, и все эти мнения найдены сходными, все чины указывали на одного человека – Михаила Федоровича Романова. Тогда рязанский архиепископ Феодорит, Троицкий келарь Авраамий Палицын, Новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов взошли на Лобное место и спросили у народа, наполнявшего Красную площадь, кого они хотят в цари? «Михаила Федоровича Романова» – был ответ».

В старинном казацком сказе говорится, что 21 февраля вооруженные ватаги донцов ворвались в Кремль, другие отряды окружили дворцы претендентов на престол Пожарского и Трубецкого. Сопротивляться казацкому напору лидеры дворянского ополчения не могли из-за роспуска и убытия из Москвы их войск, к тому же на всех выездах из столицы стояли конные казацкие разъезды. Выборным людям казаки разъясняли, мол, последний природный царь Федор Иванович, сын Ивана Грозного, благословил на царство своего двоюродного брата Федора Никитича Романова. А коли митрополит-патриарх Филарет полонен и находится в «почетном польском плену», то надо избирать не младшего его брата Ивана Никитича Романова, а юного Михаила, которому тот же дядя в отсутствие Филарета будет твердой опорой.

Боярин Иван Романов по прозвищу Каша, данному ему за нечленораздельную речь, сам рвался в цари, открыто унижал своего племянника Михаила. Мол, неразумен тот по малолетству, слаб для престола. Это вышло Ивану боком. Казаки припомнили Каше, что чин боярина он получил от первого самозванца Лжедмитрия, сам воевода никакой, слабый донельзя, чтобы племянника оттеснять от престола.

Решающим аргументом казаков за племянника Михаила, а не за его пожилого пятидесятитрехлетнего дядю было жесткое мнение Филарета, донесшееся из-за границы. Мол, мой младший брат Каша и на престоле кашу разведет почище нынешней.

По казацкому преданию, донской атаман небрежно положил на свою отписку в пользу природного царя Михаила Романова обнаженную саблю. Мол, хватит в бирюльки играть, кашу из слез и соплей разводить. Быть царем Михаилу Федоровичу Романову, сыну Филарета Никитича.

Свершилось странное и наивное русское чудо. К костромскому Ипатьевскому монастырю, где после голодухи, пережитой в Кремле вместе с поляками и лидерами Семибоярщины, укрывались от Смуты Михаил и его мать, инокиня Марфа, двигалась бесконечная процессия, сверкая на морозе окладами икон и крестами. К обители шло знатное духовенство, шагали бояре и дворяне в парадном одеянии, казаки при полном вооружении, множество людей всех чинов и бедняков-простолюдинов.

В монастыре юному Михаилу и его матушке Марфе была торжественно, прилюдно вручена почетная грамота от «всего Освященного Земского собора бояр, воинства и всего народа русского». В ней была высказана просьба, чтобы мать благословила юного сына на Московское царство и чтобы тот «благодарный и Великий Государь милость народу оказал и прошение принял».

Но тут Михаил якобы изрядно разволновался.

Он вернул выборным людям «почетную грамоту» с горьким плачем и не менее горькими словами:

«Не хочу я быть вашим государем, люди!» Инокиня Марфа видела слезы и неуступчивость своего юного сына и произнесла трогательную речь о том, как «непостоянством русских людей» погибло великое Московское государство, о бесконечных клятвопреступлениях, предательствах да изменах, о поругании и убийствах прежних царей.

Много времени потратили выборные люди на уговоры Михаила и инокини Марфы. Они Христом Богом молили мать отпустить сына на царство, а она не соглашалась, да и сам он отказывался от такой великой чести. Чем же взяли верх делегаты, подкупили несговорчивых Михаила и Марфу, растопили их сердца? А тем, что пообещали не оставлять царя Михаила одного-одинешенька, наедине с бесконечными, невероятно серьезными государственными проблемами.

Надо сказать, что они сдержали свое слово. В конце концов юный, совершенно неопытный Михаил Романов был избран на царство, вызволен из Ипатьевского монастыря и доставлен в Москву. Он не остался наедине с боярским и княжеским властолюбием и огромными проблемами изгнания Смуты из просторов Русского государства, восстановления жизнедеятельности страны, некогда великой, а теперь порванной в клочья. Земский собор постоянно поддерживал все благие начинания «природного» царя Михаила. Знаменательно, что впервые в русской истории его делегаты избирались на трехлетний срок. Они без какого-либо перерыва, в три долговременных созыва проработали полные девять лет. Надо было спасать и восстанавливать державу, общими усилиями властей и народа с Божьей помощью выводить ее из Смутного времени.

Умолили тогда выборные люди и непутевого Михаила, и его мать Марфу, неутешную в горьком плаче. Только знали бы они, сколько потомков первого русского царя из династии Романовых погубит тяжелая шапка Мономаха, которую согласился надеть на себя шестнадцатилетний Михаил Федорович. Наверное, не по Сеньке была та шапка, не по достоинствам. Она досталась молодому человеку только благодаря интригам теперешнего польского пленника Филарета, его покровителя литовского канцлера Льва Сапеги и казачьих верхов.

Налицо мистика русской истории, связанная с восхождением на престол новой династии Романовых благодаря деяниям постриженника Филарета, попавшего в знаковую опалу при Годунове. Она заключается в том, что правление Романовых, бившихся за власть с царем Борисом, началось с торжественного моления в костромском Ипатьевском монастыре, построенном предками Бориса Годунова. А закончится прозападная династия Романовых, натравивших на легитимного избранного Годунова инфернального самозванца Лжедмитрия Первого и отравивших царя Бориса руками своих ставленников, в знаменитом Ипатьевском доме Екатеринбурга. Революционеры-большевики убьют там царя Николая Второго и всех членов его семьи. Знаковым мистическим фактом русской истории является то, что Михаилом звался первый царь этой династии, взошедший на престол в 1613 году. То же самое имя носил и последний царь, в пользу которого безуспешно отрекся Николай Второй, преданный своими высокопоставленными подданными, генералами и духовенством в феврале 1917 года, слабый и бездарный правитель.

Наверное, стоит сказать, что имя Николай, согласно киевскому преданию, после крещения, состоявшегося в 872 году, получил и киевский князь Аскольд. В «Повести временных лет» сообщается о походе в 882 году на Киев преемника Рюрика, новгородского князя Олега, того самого, Вещего. Он подошел к городу на ладьях, позвал к себе Аскольда и его соправителя Дира. Сначала этот хитрец обманул их, представился купцом, плывущим в греческие земли «от князя Олега и Игоря княжича», потом сказал им, что они не княжеского рода. С этими словами злой язычник убил христианина Николая-Аскольда, вместе с ним и Дира, и стал править Киевом. Киевляне погребли Аскольда на Угорской горе над Днепром. На той могиле купец Ольма поставил церковь Святого Николы.

Так история Русского христианского государства в своем начале и конце оказалась связанной с венценосным мучеником по имени Николай. В исторически коротком восьмилетнем промежутке Русской Смуты (1605– 1613) на московском престоле сменилось четыре царя, и был выбран пятый – Михаил Романов.

Литовский канцлер Лев Сапега одним из первых сообщил об избрании на царство Михаила его отцу патриарху Филарету, находившемуся в это время в так называемом почетном плену у польского короля Сигизмунда: «Посадили сына твоего на Московское государство одни казаки». Эти слова канцлера многие русские дореволюционные историки дополняли данными из польских, шведских и других иностранных архивов, где хранились протоколы допросов русских пленников из воевод-дворян, подтверждающих достоверность «казацкого престольного переворота» в Москве. Мол, казаки и чернь, возбуждаемая ими, не отходили от Кремля до тех пор, пока не присягнули новому царю Михаилу Романову.

Филарет прекрасно знал, что Литва и Польша были приготовлены к восприятию его идеи о воскресшем царевиче Дмитрии и его выступлении против Годунова. Григорий Отрепьев приехал в Речь Посполитую из Москвы и пытался наладить отношения с канцлером Сапегой. Однако боярская партия Романовых вступила в сношения с этим человеком еще в его бытность польским посланником в Москве. Именно поэтому, согласно польским хроникам и источникам, хитрый и мудрый канцлер Сапега, лично заинтересованный в этом деле, изложил королю Сигизмунду и польско-литовским магнатам план, губительный для Годунова. Он предложил уничтожить Русское государство, весьма опасное для Речи Посполитой, руками самозванца Дмитрия, на свой лад адаптировал идею Федора Романова. Мавр сделал свое дело, мавр может умереть. Канцлер Лев Сапега имел какие-то далеко идущие планы не только на Лжедмитрия, но и на патриарха Филарета Никитича Романова, и на избранного царя Михаила Федоровича, пусть Москва и присягнула польскому королевичу Владиславу.

В «Листе Земских людей Новгорода Великого к королевичу Карлу Филиппу» признавалось:

«В Московском государстве воры одолели добрых людей; мы также узнали, что в Московском государстве казаки без согласия бояр, воевод и дворян, и лучших людей всех чинов своим воровством поставили государем Михаила Романова».

Проницательный Филарет, находившийся в Польше, велел сыну, занявшему престол, щедро наградить донских казаков, даровать им право беспошлинной торговли во всех русских городах. Еще до возвращения отца из плена новоиспеченный царь Михаил Федорович выслал на Дон богатый государев отпуск и личное жалованное знамя. В 1619 году Филарет возвратился в столицу, стал патриархом и соправителем сына-царя. Он поддержал учреждение Казачьего приказа, необходимого для оперативного решения всех проблем, возникающих с самовольными донцами. Этот мудрый человек, могучий лидер боярской партии Романовых, поддерживаемых их родичами Сицкими, Шереметевыми и другими, провел основательную «работу над ошибками», допущенными в отношении казаков предыдущими несчастливыми царями Годуновым и Шуйским. Ума, терпения и опыта политических интриг «многажды патриарху» Филарету занимать не приходилось.

Отец молодого государя давно осознал, что именно казаки были главной движущей силой Смуты. Ими довольно лихо воспользовались польские и литовские вельможи. Они, кстати сказать, напрочь развалили Московское государство еще и с помощью идеи бить Годунова и Шуйского руками самозванца Лжедмитрия, разработанной самим Филаретом. Теперь настало время реализовать новое соображение патриарха. Московское государство, в котором воцарилась новая династия Романовых, должно было направлять буйную казацкую энергию в нужное для себя русло, чтобы через какое-то время уничтожить Речь Посполитую, расширить границы Отечества.

Большой эрудит, когда-то первый московский наездник и щеголь, а ныне патриарх Филарет, он же польский пленник Федор Никитич Романов, которому тогда было немногим более тридцати лет, впервые увидел Сапегу 15 февраля 1585 года, на приеме у польского посла, и был представлен ему. С самой первой встречи между ними сложились теплые доверительные отношения, таинственные для московского двора. Вряд ли кто в столице тогда догадывался, что стремительной политической карьере лидера партии Романовых после смерти в том же году его отца Никиты Романовича Захарьина-Юрьева содействует могучий литовский союзник, желающий видеть на престоле представителя этой семьи. На следующий год после приема у Сапеги Федор Романов получает чин боярина, становится сначала нижегородским наместником, а затем псковским. К концу правления Федора Ивановича он уже был главным дворовым воеводой и одним из трех руководителей ближней царской думы. Именно Сапега раздувал соперничество Федора Романова и Бориса Годунова за царский престол после отравления и скоропостижной смерти царя Федора Ивановича в 1598 году. После неудачного путча против новоизбранного царя Годунова боярин Федор Романов и его жена Ксения были насильно пострижены, стали Филаретом и Марфой. Отец будущего государя практически лишился прав на царский престол.

А потом пришло время страшной Русской Смуты, когда из инфернальных бездн материализовалась идея Федора Романова о самозванце на троне и воскресшем царе Дмитрии. В Литве и Польше ее поддержали магнаты Сапега, Вишневецкий и Мнишек, а также король Сигизмунд. Лжедмитрий Первый назвал Филарета своим ближним родственником и освободил его из Антониево-Сийского монастыря. Благодаря этому самому родству Филарет занял митрополичью кафедру в Ростове. Он находился там как при самозваном царе Дмитрии, так и после убийства того, при новом венценосце Василии Шуйском.

На новом витке опасно разгоревшейся Русской Смуты, при явлении самозванца Лжедмитрия Второго, митрополит Филарет был захвачен «ворами» в Ростове и доставлен в Тушинский лагерь. Он совершенно спокойно, не поморщившись и не поведши удивленно бровью, не теряя сановитого лица, признал родственника, царя Дмитрия и без всякого душевного смятения принял патриаршество. Роль «нареченного патриарха» в Тушинском лагере не смущала Филарета, тем более что его юрисдикция распространялась на все русские территории, контролируемые самозванцем.

Почетный пленник Филарет слушал поздравления своего союзника Льва Сапеги – «Посадили сына твоего на Московское государство одни казаки» – и вспоминал победы своего рода, поддержанного сильными польско-литовскими союзниками. Все это закончилось возведением на престол его пятнадцатилетнего сына Михаила. Это произошло на заключительном витке Русской Смуты, на самом ее излете.

17 мая 1607 года был убит Лжедмитрий Первый. 17 июля 1610 года слетел с трона боярский царь Василий Шуйский. 17 августа 1610 года, во время правления Семибоярщины, Москва вместе со многими русскими городами присягнула польскому королевичу Владиславу, сыну Сигизмунда Третьего. 17 сентября Семибоярщина впустила в Московский Кремль польско-литовские войска гетмана Жолкевского. 17 сентября 1612 года умер в Варшаве, в польском плену, свергнутый царь Василий Шуйский.

И вот избрание на престол Михаила Романова.

Филарет вспомнил, когда и как в голове у него приняла реальную форму идея о возведении сына на московский престол. Этому, как ни странно, способствовал гетман Жолкевский. Он отогнал от стен Москвы тушинских воров Лжедмитрия Второго и уговорил знатного князя Василия Васильевича Голицына возглавить посольство к королю Сигизмунду. Гетман убедил Голицына в том, что такое важное дело, выгодное Москве и Польше, должно быть совершено знаменитым, весьма авторитетным человеком, способным заполучить расположение и милость короля и королевича.

Вероятным кандидатом на рядовую роль в посольстве Жолкевский почему-то посчитал Михаила Романова, получившего чин стольника от фальшивого родственника, самозваного царя Дмитрия Ивановича. Когда Голицын разъяснил Жолкевскому, что по тогдашним московским обычаям четырнадцатилетний стольник не может быть включен в посольство, гетман настоял на том, чтобы московское духовенство в Речи Посполитой представлял его отец Филарет. Тот в 1610 году был отбит у тушинцев. Жолкевский знал, что между московским патриархом Гермогеном, ставленником Шуйского, и тушинским патриархом, креатурой самозваного царя Дмитрия, установились напряженные, явно недружественные отношения. Двух патриархов в православном Отечестве быть не должно, потому Гермоген с удовольствием рекомендовал гетману Жолкевскому включить в посольство Филарета вместо его сына, юного стольника Михаила.

После отречения боярского царя Шуйского в Москве начала править Семибоярщина. Филарет через своих союзников и клевретов приложил недюжинные усилия к этому. С того самого момента тушинский патриарх вел двойную игру. Он внешне, прилюдно выступал сторонником восшествия на московский престол королевича Владислава, однако втихомолку поддерживал тайные связи с донскими казаками, настраивал их в пользу своего сына Михаила. Самый удивительный и интригующий момент этой детективной истории с посольством к королю и будущим возведением на престол царя Михаила состоял в том, что и Филарет, и его сын-стольник целовали крест королевичу Владиславу. Они вместе со всей Москвой присягнули ему 17 августа 1610 года.

Этот факт дал повод королю Сигизмунду детально прояснять ситуацию насчет воцарения своего сына в Москве. Однако Филарет твердо стоял на своем. Дескать королевичу Владиславу, чтобы взойти на московский престол, необходимо принять православие. А через четверть века у нового польского короля Владислава Четвертого будет любопытный повод справляться у русских послов «о здравии нашего подданного Михаила Романова».

Да, Филарет с помощью донских казаков сумел-таки возвести своего сына на царский престол. Однако после первой радости от слов Сапеги он надолго загрустил. Причина для этого была более чем весомая: муки совести после вторичного воплощения его идеи насчет воскресшего царя Дмитрия. Ведь сразу же после убийства первого самозванца ту самую маску напялил на себя стольник Михаил Молчанов, хорошо знакомый Филарету по Москве, прежде служивший у Годунова. Это был хорошо образованный человек, знавший польский язык и латынь. Он упомянут в кормленой книге 1604 года с минимальным окладом в пять рублей.

Для русской истории имеет большое значение челобитная дворянина-авантюриста Молчанова, поданная царю Борису Годунову и отмеченная в реестре, который велся с 1 сентября 1604 по 31 августа 1605 года. В ней он сообщает, что во время проводившегося им сыска о незаконном получении старостами вина из государевых кабаков у него произошла крупная ссора с московским дьяком Алексеем Карповым.

Тот обозвал Молчанова вором и развил свою мысль следующим образом:

«Два-де вас, воры ведомые, во всем твоем Московском государстве (и другого вора имянем не сказал); да и тот-де тебе не пособит, на кого-де ты и надеешься».

Пересказ царю «опасных» слов дьяка Карпова в челобитной Молчанова Годунову высвечивает любопытный факт. Он был заметным деятелем в последние годы правления Бориса, но уже тогда дьяк Карпов намекал на сомнительную репутацию стольника и его подозрительные связи с другим вором. Ведь именно в октябре 1604 года этот самый другой вор, он же воскресший царевич Дмитрий Угличский, ушел за границу Московского государства, подальше от царя Годунова. Несомненный авантюризм и наглость Михаила Молчанова заключаются в том, что при пересказе слов дьяка он как бы бахвалится своими тайными связями с вором Лжедмитрием Первым, насмехается над царем, не понимающим в полной мере, какая страшная опасность нависла над ним и его несчастным семейством, любимыми супругой, сыном, дочерью.

От своих доверенных лиц Филарет знал, что образованный авантюрист Молчанов, давно сносившийся с вором, принимал непосредственное участие в зверском убийстве Федора и Марии, сына и вдовы царя Бориса Годунова, отравленного ранее. Через это зверское убийство садист-авантюрист Михаил Молчанов доказал свою преданность Лжедмитрию Первому, втерся к нему в доверие и стал чуть ли не первым его приближенным в разгульной жизни, наполненной грубым, просто бешеным развратом. По приказу царя Молчанов, как свидетельствовал голландский дипломат Исаак Масса в книге «Краткое известие о Московии в начале XVII в.», лично приводил в царский дворец женщин, понравившихся самозванцу, невзирая ни на замужество, ни даже на монашеский чин. Одной наложницы, царевны Ксении Годуновой, похотливому самцу явно не хватало, они на пару с Молчановым насиловали всех подряд.

Сблизившись с Лжедмитрием Первым, Молчанов узнал от него что-то важное о тех темных силах, которые помогли ему занять московский престол. Самозванец наверняка рассказывал ему о своем идейном вдохновителе Федоре Романове. Недаром тот с подачи воскресшего царевича Дмитрия быстро сделался потом митрополитом Ростовским. Самое страшное и печальное для Филарета было то, что ничтожный, но образованный упырь Михаил Молчанов смотрел на него свысока и нагло, когда они несколько раз пересекались в присутствии Лжедмитрия Первого, словно знал нечто постыдное и обидное об этом высокородном человеке. Потом их пути снова пересекутся уже при Лжедмитрии Втором, продвинувшем митрополита Филарета в «тушинские патриархи». И снова Молчанов будет смотреть на него с презрением.

К своему стыду и странным, непреходящим угрызениям совести, Филарет узнает от Молчанова о том, что тот первым попытался воплотить идею стать Лжедмитрием Вторым. Сразу же после убийства своего предшественника этот авантюрист бежал из Москвы в Путивль, а потом в Польшу, в Самбор, к магнату Юрию Мнишеку. Он подался туда не с пустыми карманами. У него в руках оказались царские регалии и золотая печать, которая заменяла подпись государя, украденные князем Шаховским.

Еще до своего появления в Самборе Молчанов стал распространять в Литве и Польше слухи о том, что во время восстания под руководством Шуйского в Москве был убит вовсе не царь Дмитрий. Он чудесным образом спасся, а погиб какой-то другой человек. У авантюриста были при себе важные письма, помеченные царской печатью.

Потом Молчанов обосновался у Мнишеков в Самборе, однако не мог ходить в личине воскресшего царя Дмитрия второй раз, после Москвы. Этот садист и насильник был слишком хорошо известен как в столице, так и в других русских городах.

Но в появлении нового самозванца Лжедмитрия Второго были заинтересованы общественные и политические силы в Русском государстве и Речи Посполитой, связанные со старыми боярскими партиями, недовольные властью Василия Шуйского. Многие магнаты в Литве и Польше желали добиться ослабления Москвы и воцарения там своего человека.

Молчанов на эту роль не годился. Поэтому уже в начале 1607 года заговорщики разыскали в Шклове человека, походившего на Лжедмитрия Первого фигурой и даже немного лицом, и представили его в Витебске народу. После ряда перипетий этому самозванцу, иногда называвшему себя боярином Нагим, под угрозой публичных пыток пришлось признать, что он – воскресший царь Московский, избежавший гибели во время восстания Шуйского.

В июне 1607 года Лжедмитрию Второму присягнули жители Стародуба. Скоро власть самозванца признали многие города Северской земли, среди них Чернигов, Путивль, Новгород-Северский, Севск. После многих битв и баталий резиденцией этого поддельного царя стало село Тушино, расположенное в восемнадцати верстах от Московского Кремля.

А что же с Молчановым?.. В начале 1609 года этот авантюрист с группой своих приспешников объявился в Москве, где попытался организовать заговор против царя Василия Шуйского. После провала попытки военного мятежа этот субъект бежал в Тушино. Там и встретились два самозванца, один из которых вроде бы смог добиться своей цели. Молчанов получил от Тушинского вора чин окольничего, но мечтал о чем-то гораздо большем, не просто же так уже примерял на себе опасную личину московского самодержца, воскресшего из небытия.

После бегства Лжедмитрия Второго в январе 1610 года в Калугу Молчанов вместе с другими тушинцами прибыл под Смоленск к польскому королю Сигизмунду просить его сына, королевича Владислава, на московский престол. В октябре 1610 года он, заручившись поддержкой Семибоярщины, повез из Москвы королю Сигизмунду грамоты о восхождении Владислава на московский престол. Скоро польскому королевичу Владиславу будут целовать крест тушинский патриарх Филарет и его сын, стольник Михаил.

Вспоминая о том, что его идею насчет самозванца, воскресшего царевича Дмитрия, использовал, пусть и неудачно, авантюрист Молчанов, великолепно писавший и говоривший как по-польски, так и на латыни, Филарет с остервенением плевался. Зачем его нежной и утонченной натуре нужны были такие жуткие потрясения? Неужели только для того, чтобы подсадить Михаила на московский престол?

Филарет снова вспомнил приятное сообщение Сапеги об избрании сына царем, глянул на себя в зеркало и вспомнил молодость. В те времена некий голландец, знавший его, заявил, что если портной, сделавши кому-нибудь платье и примерив, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: «Теперь ты совершенный Федор Никитич».

Он улыбнулся и тихо сказал самому себе:

– Теперь ты совершенный соправитель царя московского, дражайший Федор Никитич, великий патриарх Филарет!

Глава 2

Федор Борисович Годунов занял царский престол 12 апреля 1605 года. Сразу же после этого был амнистирован и возвращен из ссылки в столицу окольничий Богдан Бельский, по последней воле Ивана Грозного являвшийся когда-то опекуном царевича Дмитрия. Он мог бы поблагодарить за освобождение свою двоюродную сестру, вдовствующую царицу Марию, но желал «поквитаться с Годуновыми на троне», сместить шестнадцатилетнего царя Федора.

Водворившись в Кремле, Богдан Бельский чуть ли не на всех углах шумел, что после смерти Ивана Грозного он прикладывал невероятные, просто дьявольские усилия к тому, чтобы возвести на престол царевича Дмитрия, сына Грозного от Марии Нагой. Когда к Москве приблизилось сильное войско Лжедмитрия Первого, Бельский подтвердил, что тот является подлинным царевичем, чудом спасшимся в Угличе, хотя и ни разу не видел его в лицо. Более того, он еще до появления самозванца в Кремле уже пытался править его именем, называл истинным московским царем. Правда, на этой стезе Богдан не снискал особых успехов. Бояре, также признавшие царевича Дмитрия и предавшие сына Бориса Годунова, напомнили Бельскому, что после странной скоропостижной смерти царя Федора Ивановича в 1598 году он уже выступал против Годуновых, с целью посадить на престол Симеона Бекбулатовича.

Суетливая активность Бельского, рвавшегося к власти, поближе к престолу нового царя в обход Федора Годунова, настораживала не только московских бояр и князей, уже взявших сторону Лжедмитрия Первого, но и самого самозванца, человека сильного и деятельного. Бельский казался ему слишком коварной, опасной фигурой. Ходили слухи, что Богдан напрямую был причастен к отравлению Ивана Грозного и его сыновей Ивана и Федора. К тому же свергнутая вдовствующая царица Мария Годунова-Скуратова была его двоюродной сестрой. Вдруг взыграет родная кровь и в решающий момент Бельский переметнется на сторону сестры и племянника-царя?

Лжедмитрий Первый не мог поручить «своему опекуну» Бельскому казнь юного царя Федора, но сразу же после гибели того дал ему боярский чин только за то, что тот лично спас восьмилетнего царевича в Угличе в 1591 году. Богдан был вынужден уступить место под солнцем боярину Василию Васильевичу Голицыну, присланному мстительным самозванцем в Москву для наведения порядка, то есть убийства юного царя Федора и царицы Марии Григорьевны, от которых отвернулись все их подданные.

До этого агенты Лжедмитрия Первого во главе с любимчиком Годунова боярином Петром Басмановым, переметнувшимся на его сторону, прямо в Успенском соборе Кремля произвели унизительное низложение патриарха Иова. Они сняли с него платье святителя и панагию и обрядили в простую монашескую рясу.

– Не совестно тебе за такое лихое дело, учиненное со мной, святым отцом? – свистящим шепотом выдохнул Иов.

– Нет, – равнодушно ответил боярин. – Нисколько не совестно. Успокойся, позабудь, что Годунов сделал тебя патриархом. Теперь ты простой чернец.

– Это же грех. Не боишься, что тебе придется ответить за него не только перед Богом, но и перед людьми? Не страшно тебе, боярин?

– Не страшно. Хватит болтать! – заявил Басманов и махнул рукой стрельцам, чтобы подошли к нему для сопровождения Иова.

За этой душераздирающей сценой с непроницаемым лицом наблюдал человек, который теперь готовился занять русский престол. Самозванец знал, что боярин Басманов был последней надеждой юного царя Федора Годунова, однако предал его, как и многие другие бояре, князья и дворяне. Ему было известно, что роковой причиной такого поступка было то, что незадолго до этого Басманов проиграл местнический спор, был унижен. Годуновы не защитили его, поэтому он теперь имел все основания отомстить им, а вместе с ними и промолчавшему Иову, их карманному патриарху.

«Наверное, Басманов будет первым на роковой стезе предательства, кто погибнет, так и не осознав гибельности своего положения зернышка в жерновах Смуты. Он дважды целовал крест, отрекался от прошлой присяги, – подумал Лжедмитрий и неприязненно отвернулся от Басманова, увидевшего его, делавшего приветственные знаки, пытавшегося обратить на себя внимание, поздороваться в такой вот душераздирающей ситуации. – Незачем желать ему здравия, здороваться с человеком, который скоро превратится в пыль, нисколько не догадываясь об этом, будучи зерном и не ведая еще о давлении жерновов. Таких персон окажется очень много. Все они вслед за ним выстроятся в жуткую очередь».

Здоровенные стрельцы вывели Иова из собора, посадили в простую скрипучую крестьянскую телегу и отправили под конвоем в Старицкий Успенский монастырь, где он давным-давно, еще молодым, принимал постриг и служил игуменом-архимандритом.

Низложила патриарха комиссия, назначенная самозванцем и возглавляемая боярином Василием Голицыным. В ее состав входили князь Василий Мосальский-Рубец, дворянин Михаил Молчанов и приказной дьяк Андрей Шерефетдинов.

Закончив с этим, все они вместе с тремя стрельцами отправились на старое подворье Бориса Годунова и вошли в дом, где искали спасения молодой царь Федор Борисович Годунов, его мать Мария и сестра Ксения. Петр Басманов не захотел пойти туда с членами комиссии. Он не желал видеть лицо Федора, бесконечно верившего любимому верному боярину отца, никогда не предполагавшего безумно скорого его предательства.

В этом доме, принадлежавшем когда-то первому опричнику страны Малюте Скуратову, произошла жуткая расправа над невинными жертвами. Царицу Марию Григорьевну негодяи задушили веревкой сразу, та от ужаса не смогла оказать никакого сопротивления, крикнуть, даже пикнуть не сумела. Но юный царь Федор, наделенный поистине богатырской силой, без страха принял бой, один дрался с пятью убийцами и геройски погиб.

Царевну Ксению злодеи принялись было душить по приказу Голицына, но за нее неожиданно вступились Мосальский и Молчанов. Мол, девица очень хороша собой. Она пригодится для утех нового государя.

– Авось заслужим милость царя Дмитрия таким вот образом, – выпалил раскрасневшийся Молчанов. – Пусть он сам распорядится добычей, решит судьбу царевны.

– Да, пусть будет так. А до этого она у меня поживет, останется целой и невредимой, – сказал Мосальский и мрачно оскалился.

– А может, ко мне в дом царевну? – Молчанов вопросительно поглядел в лицо Голицыну.

– Нет, – сказал тот, как отрезал. – Пусть поживет у князя Василия, а не у тебя, безобразника, охочего до невинных девок. – Потом Голицын раздумчиво почесал крепкий затылок и тихо, нравоучительно произнес: – Все равно ее постриг ждет, как бы ни вертел ее судьбой царь Дмитрий Иванович.

Через несколько минут на крыльцо подворья Годуновых вышел мрачный Василий Голицын и объявил московскому народу, собравшемуся здесь:

– Царица Мария и ее сын Федор отравились, с великих страстей своих сами испили ядовитого зелья. Царевна Ксения едва жива. Мы успели вовремя, не дозволили ей лишиться жизни, вырвали из ее рук остатки зелья. – Он замолчал и самодовольно оглядел толпу, жутко испуганную, оцепеневшую от страха и ужаса.

Не только простолюдины, но и дворяне, великие сановники, еще недавно угождавшие Марии и Федору, льстившие им, теперь проявили покорность и бесстрастность, спокойно предали Годуновых. Так случается всякий раз, когда сила солому ломит.

Свысока глядел на убийц и безмолвствующий народ и самозванец, без пяти минут царь Дмитрий Иванович. Люди морщились, печалились, с явным сожалением перешептывались о напрасных смертях, случившихся только что. Они жалели погибшую царицу Марию, а еще больше – юного Федора Годунова, который подавал огромные надежды для народа и светлого будущего страны. Все знали о его многочисленных талантах ученого, картографа, полководца, да и о простой, чисто человеческой доброте.

Но больше всего, конечно, народ переживал за бедную красавицу-царевну Ксению. Ей выпала незавидная доля стать утехой нового царя, да и Молчанова с Мосальским. Москвичи хорошо знали этих похотливых развратников.

«А ведь и знатным убийцам семейства Годунова, князьям Голицыну и Мосальскому, дворянам Молчанову и Шерефетдинову придется познать силу мщения от духа невинных жертв, принять напрасную, жуткую или нелепую смерть, – подумал мститель Дмитрий Иванович, и сам так или иначе причастный к гибели последних представителей царского рода Рюриковичей. – Вот и завершилось правление Годуновых. Счастливый взлет этого талантливого семейства закончился жутким крахом. Разномастные предатели, лижущие мне зад, заверяющие в верноподданнических чувствах, придушили в Переславле даже Семена Годунова, начальника сыска царя Бориса. Дальние родичи Годуновых, Сабуровых, Вельяминовых и прочих закованы в железо и отправлены в темницы низовых и сибирских городов».

Третьего июня 1605 года в Тулу к Лжедмитрию Первому приехали выборные от Москвы, князья Воротынский и Телятевский. Они привезли с собой «великую повинную грамоту от столицы». Москвичи просили в ней прощения у истинного государя, приглашали его на царство, клялись в своих верноподданнических чувствах, сообщали ему, что «неприродных Годуновых» уже нет на престоле.

Уже 20 июня Лжедмитрий Первый торжественно въехал в Москву на белом красивом коне. Наездником он был всем на загляденье, уверенно и красиво держался в седле. Его одежда поражала жителей столицы невиданным блеском. На шее самозванца сияло баснословно дорогое ожерелье. Со всех сторон раздавались громкие крики восторга и восхищения.

Когда белый конь природного царя ступил на Москворецкий мост, расположенный рядом с Китай-городом и Кремлем, страшный пыльный вихрь вдруг окутал и разметал царскую свиту. Самозванец был отменным конником и сумел усидеть в седле, хотя и с большим трудом. А вот многие всадники из его свиты мгновенно попадали наземь. Черная грозная пыль взвилась в небо столбом. Некоторое время вокруг ничего не было видно. Суеверные московские жители, следившие за роскошной процессией вблизи и издалека, крестились и перешептывались. Мол, это опасный, очень дурной знак. Плохо правление нового царя начинается.

Еще более покоробило московский люд то обстоятельство, что у Лобного места на Красной площади, где государя Дмитрия Ивановича ждало духовенство с образами, церковное пение заглушили трубы и литавры польских музыкантов.

Сперва царь посетил Успенский собор, а потом и Архангельский. Там он припал ко гробу Ивана Грозного и пролил на него обильные слезы. После этого Лжедмитрий Первый вступил в царские палаты, где его поздравили «с новосельем» бояре, князья и дворяне. Первыми из них были Богдан Бельский, Петр Басманов, Василий Голицын, Василий Мосальский, Михаил Молчанов.

– Будем беречь и чтить своего великого государя, – воскликнул в слезах умиления Богдан Бельский.

Лжедмитрий Первый был рад ревностному старанию «своего любимого дядьки» Бельского. Тот стремился породнить природного царя с народом, выходил к москвичам и с Лобного места славил Бога за спасение царевича Дмитрия. Он говорил, что будто бы прознал о том, что мальчику грозит смерть, Борис Годунов послал в Углич людей, которые должны были извести его. Тогда-то Бельский и вступил в тайные сношения с Марией Нагой. Восьмилетнего Дмитрия мать спрятала. Вместо него под ножи убийц был подставлен сын священника, очень похожий на царевича.

В подтверждение своих клятвенных слов о «божеском промыслительном спасении царевича Дмитрия» Богдан всегда снимал крест с груди, целовал его перед народом и нравоучительно приговаривал:

– Берегите и чтите своего любимого великого государя Дмитрия Ивановича!

Люди слушали человека, которого новый царь наградит высоким боярским чином сразу после восшествия на престол, и радостно кричали ему в ответ:

– Всегда будем беречь и чтить своего великого государя!

– Да сохранит Бог нашего царя!

– Да погубит Господь всех врагов царя Дмитрия Ивановича!

Только один-единственный раз на Лобном месте Богдан Бельский услышал недобрый крик какого-то черного монаха:

– А сам-то ты, лукавый Богдан, каялся мне в том, что тайно потравил двух царей и царевича!

Бельский, бледный как плотно, разыскал глазами в толпе лицо своего духовника, которому он как раз перед восшествием на престол Бориса Годунова признался в том, что отравил Ивана Васильевича Грозного и двух его сыновей, Ивана и Федора. У Богдана отнялись ноги и помутилось в глазах. Он с остервенением тер их, чтобы получше разглядеть лицо своего духовника, которого людишки Бельского обещали убить, да, видать, не сделали этого. Исчез духовник, как в воду канул. И вот на тебе, снова объявился на Лобном месте перед самым воцарением Дмитрия Ивановича. Он не знал, что роль духовника исполнил человек самозванца. Лжедмитрий хотел ввести Бельского в ужас, приструнить его, поставить на место и манипулировать потом этим человеком.

Бельский не находил взглядом лица своего бывшего духовника ни на Лобном месте, где были возрождены полезные слухи о спасении царевича Дмитрия и вредные об отравлении царей, ни во дворце, занятом теперь самозванцем. Но Богдан знал, что угодил в лапы безжалостной судьбы. Рыпаться, рваться в огненную пасть Смуты, снова домогаться власти ему уже не положено, не по чину. Кто-то знает все его страшные тайны.

А через четыре дня, 24 июля 1605 года, на Священном соборе был возведен в сан патриарха грек Игнатий, архиепископ Рязанский, который первым из православных иерархов признал самозванца Лжедмитрия Первого законным государем. Новый первосвященник разослал по всем приходам и русским областям грамоты с радостным известием о восшествии царя Дмитрия Ивановича на московский престол и о возведении его, Игнатия, «в патриаршеское достоинство по царскому изволению». Всем православным предписывалось молиться за государя и царицу, его мать, чтобы «возвысил Господь Бог их царскую десницу над латинством и басурманством».

Грамоты патриарха должны были успокоить народ, внушить ему веру в православное единство, разрушить опасные слухи о том, что владыка Игнатий является сторонником унии с римско-католической церковью, уже распускаемые кем-то. Люди все чаще шепотом говорили друг другу, что царь Дмитрий Иванович совсем не тот человек, за которого выдает себя. Это совсем не сын Ивана Грозного, а чернец Гришка Отрепьев, сбежавший из Чудова монастыря, или еще какой самозванец. Если убрать его с московского престола, то патриарх Игнатий мигом сбежит в Польшу к иезуитам и будет до конца своей жизни получать пенсию от короля Сигизмунда Третьего за унию, официально принятую им на старости лет.

А теперь, пока суд да дело, Лжедмитрию Первому пришлось услышать требование Боярской думы. Он вынужден был распустить отряды казаков и польских наемников, которые привели его в Кремль. Лишь только после этого дума, в которой заседали люди, служившие Федору Ивановичу и Борису Годунову, увенчала природного государя царской короной.

Сразу после восшествия Лжедмитрия Первого на престол магнаты Речи Посполитой и важные московские персоны начали плести против него многочисленные заговоры.

До Литвы и Польши докатились слова Василия Шуйского, сказанные им достаточно широкому кругу высокопоставленных заговорщиков:

– Самозванец Лжедмитрий нам был нужен только для того, чтобы покончить с Борисом Годуновым, а потом и его сынком Федькой, согнать их с престола. Идея Филарета Романова, желавшего через чернеца Гришку Отрепьева донести до нас саму возможность самозванства и уничтожения Годуновых, сработала. Только вот на престоле теперь сидит не Отрепьев. Его рожу я хорошо запомнил, когда он сопровождал бывшего патриарха Иова в думу. Но это и не царевич Дмитрий Иванович. Его труп с перерезанным горлом я своими глазами видел в Угличе, прикасался к нему, сам вел разыскное дело. Всем известно, что царевич страдал падучей немочью, оттого и погиб, зарезался ножичком, играя в свайку. Видели вы этот недуг у нашего нового царя? То-то и оно! Страдая падучей, он никогда на коня не влез бы, а всадник Дмитрий отменный и воин, каких мало. Ну да ничего. Упасть с трона мы ему поможем, пусть он и падучей не страдает.

Эту вот боярскую правду, опасные речи Шуйского Лев Сапега подробно изложил новому государю Дмитрию Ивановичу. Канцлер театрально разводил руками, жаловался на то, что не сыграл до конца свою политическую роль, до сих пор не сумел сломать непокорное Московское царство. Он напомнил тщеславному самозванцу его обещание, данное невесте Марине Мнишек и ее отцу, своему будущему тестю. Дмитрий клялся бросить им под ноги все царство и обогатить их род на тысячу поколений вперед. Иезуитам и королю Сигизмунду он говорил, что утвердит в Русском государстве латинскую веру.

Так получилось, что во главе похода против Москвы, финансируемого из польских и литовских земель, стоит уже не Лев Сапега, а Юрий Мнишек. Канцлер терпеть его не может, даже ненавидит. К Юрию Мнишеку примыкают магнат Вишневецкий и король Сигизмунд. В результате канцлер Сапега вроде оттесняется на второй план во всем этом деле, сулящем огромные выгоды всем тем персонам, которые помогли Дмитрию Ивановичу утвердиться на престоле.

– Вон куда вывернуло дело, начатое по идее моего давнего знакомца Федора Романова, – проговорил Сапега. – Ведь так мы с тобой можем в пух и прах рассориться с королем Сигизмундом и его сыном Владиславом, не так ли?

– Даже не знаю, что сказать тебе на этот счет, – задумчиво произнес государь Дмитрий Иванович. – Наверное, дело и вправду может дойти до того, что польские магнаты попытаются использовать меня, московского царя, против короля Сигизмунда Третьего.

– Тебе, русский царь, все известно не только о заговоре Шуйского, но и о злоумышлениях против нашего короля, – с доверительными нотками пробурчал Сапега и одобрительно покачал головой. – Надо же, ты знаешь то, о чем я не хотел бы и слышать. Тебе ведомы причины и нежелательные последствия заговоров, плетущихся в Москве и Речи Посполитой.

– Глядишь, скоро деньги из Москвы в Польшу потекут. Да и наоборот. Все они будут истрачены ради победы тех персон, которым и принадлежат эти средства. Только вот знать бы заранее, что нужно Господу Богу в этих опасных играх не на жизнь, а на смерть не только отдельных людей, но и целых государств.

– Интрига только начинает разворачиваться, – сказал Сапега и усмехнулся в унисон своим тайным мыслям. – Мы ведь тоже тобой не пальцем деланы. Уж как-нибудь сможем повернуть ход истории в нужную нам и Богу сторону.

Государь Дмитрий Иванович тоже улыбнулся и произнес немного отстраненно, даже не по теме разговора:

– Мне приснился весьма странный сон. Человек в богатых, поистине царских доспехах плакал над трупами русских воинов, порубанных им. Сначала я с презрением подумал, что это нервная экзальтация, игра горячечного воображения. Но я собственными глазами видел вихрь черной пыли, который мог выбить из седла хоть дьявола. Однако наш герой, истинный сын Ивана Грозного, усидел в седле. Потом этот великий воин и большой умница из клубов пыли поскакал в сердце Москвы, в Кремль. Он осадил белого коня у храма Василия Блаженного, снял с головы драгоценную царскую шапку, поправил ожерелье баснословной ценности и, плача, нет, даже рыдая, стал благодарить Господа Бога за то, что он готов царствовать, преумножать славу своих великих русских предков.

– Да, от настоящего сына Ивана Грозного можно ждать великих неприятностей для Речи Посполитой, даже если она моими усилиями, хотя и по идее Федора-Филарета Романова, помогла ему взойти на московский престол. – Сапега всплеснул руками и смачно выругался по-польски.

Полиглот Дмитрий Иванович ответил не менее смачно по-русски:

– Сын Грозного на престоле, ядрена вошь!

Глава 3

Встреча царя Дмитрия с матерью Марфой Нагой произошла 18 июля в подмосковном сельце Тайнинском. Это событие заставило трепетать чувствительные русские сердца. Надо же, через столько лет разлуки они наконец-то увиделись. Не случайно за инокиней Марфой, как укор и вызов всем лжецам и личностям, сомневающимся в чуде, был послан молодой князь, знаменитый военачальник Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Он был племянником боярина Василия Шуйского, ведшего разыскное дело в Угличе, объявившего когда-то на Лобном месте о гибели царевича Дмитрия и там же отрекшегося от этого. Марфу Нагую везли в царской карете. Самозванец подъехал к ней верхом и сделал величественный жест, приказывая кучеру остановиться. Сын и мать бросились в объятия друг другу. Четверть часа длилось это трогательное зрелище, сопровождаемое обоюдными рыданиями. Народ, разумеется, тоже плакал от умиления.

Потом мать и сын долго беседовали с глазу на глаз в шатре. Когда царь и царица вышли оттуда, толпа с радостью увидела, как нежно и трепетно обнимала Марфа своего единственного сына, обретенного после стольких лет разлуки.

«А ты молодец, Дмитрий Иванович! – похвалил себя самозванец. – Тебе все прекрасно удается. Эту трогательную сцену ты разыграл просто блестяще. Теперь никто из тех людей, которые все это видели, ни на минуту не усомнится в том, что во мне и в самом деле течет кровь царя Ивана Грозного. А это ко многому обязывает.

Так, что у нас дальше? Сегодня у меня состоится разговор с Филаретом Романовым. Я вызвал его к себе, хочу предложить ему, пока еще простому монаху, митрополичью кафедру в Ростове. А не опасно ли для него так широко шагать? Не порвет ли он свою рясу?

Мне надо привечать своих подданных, бескорыстно расточать великие царские милости. Без этого настоящему государю никак нельзя. Пора возвращать из годуновской ссылки всех своих любимых родичей.

Нет, не совсем так. Всех, наверное, не стоит. Это необязательно. А вот сына Филарета, малолетнего Михаила, я, пожалуй, обласкаю, оставлю при своем дворе. Идея вполне неплохая. Еще я пообещал моей любимой матери, что всех ее братьев Нагих вызову из ссылки, посажу их заседать в думе, осыплю чинами и деньгами. Что ж, так тому и быть».

Потом самозванец старательно изображал почтительного сына. Он долго шел пешком возле кареты, провожал любимую, дорогую царскому сердцу мать в Вознесенский монастырь. Дмитрий Иванович чуть ли не каждый день приезжал к ней, вызывая всеобщее ликование простодушного московского народа.

Когда Филарет Романов вошел в палату для беседы, Лжедмитрий с порога задал ему обескураживающий вопрос:

– Что, Филарет, думал увидеть здесь своего старого воспитанника Гришку Отрепьева? Удивился?

Филарет стушевался под пристальным взглядом царя. Он и сам сразу понял, что это не Отрепьев, но кто?.. Хотя это было не так уж и важно. Самое главное состояло в том, что с ним сейчас говорил русский царь.

После долгого размышления, отражавшегося на его красивом, породистом лице, он вздохнул и проговорил:

– Начало твоего правления уже меня поразило. – Романов покачал головой, чему-то немало удивляясь. – Ты правишь как великий, самый что ни на есть истинный государь московский. Я знаю, кто ты – настоящий Рюрикович, в котором течет кровь Ивана Грозного.

– Благодарю за признание истинного природного царя, – сказал Лжедмитрий, довольно улыбнулся и осведомился: – Ты сам до этого додумался или тебе кто подсказал?

Монах промолчал, а его собеседник продолжил:

– Вот видишь, Филарет Никитич, не пропала даром твоя блестящая идея с царевичем Дмитрием, восставшим из гроба. Ты не жалеешь, что соображение насчет самозванца, пришедшее тебе в голову, осуществились именно в моем лице, а не с рожей записного забулдыги-пьяницы Гришки Отрепьева? – спросил с легкой подначкой в голосе Лжедмитрий.

– Нисколько не жалею, государь, – коротко и немного потерянно произнес Филарет. – Моему монашескому сердцу уже радостно хотя бы оттого, что ты с первых дней царствования с пьянством на Руси решил бороться, как, впрочем, и с невежеством, взяточничеством, казнокрадством…

– Хватит, Филарет! – остановил монаха Лжедмитрий. – Не для того я тебя вызвал к себе, чтобы ты меня нахваливал, льстил мне. Я ведь знаю, что ты не льстец, а человек чести и слова. Ты мне нужен.

– Нужен? – удивился Филарет.

– Да, нужен. Хочу тебе предложить стать митрополитом, возглавить ростовскую кафедру.

– Был простой монах и сразу владыка?.. Разве так бывает, государь?

– Бывает, – жестко сказал Лжедмитрий. – Вспомни монаха Иова, которого Годунов сделал сначала архиепископом, митрополитом, а потом и патриархом.

– Владыку Иова нужно вызвать из опалы. Он ведь как-никак пользуется большим авторитетом у духовенства, – робко, с внутренним сопротивлением нетвердым голосом посоветовал Филарет.

– Посмотрим, – отозвался, дернув щекой, Лжедмитрий. – Возможно, и вызовем владыку Иова, если он будет пребывать в должном здравии и в согласии с государем. Так как насчет ростовской кафедры? Займешь ее, Филарет, будешь митрополитом с видами на патриарха, если владыка Игнатий с этим делом не справится.

– Хорошо. – Филарет послушно кивнул. – Если так нужно государю московскому, то я согласен.

– И еще вот что. Я хочу вернуть из ссылки твоего брата Ивана Романова, а сына Михаила с твоей супругой оставить при своем дворе. Приживутся, пожалую юному Михаилу Романову чин стольника для начала службы государю. А в знак расположения моего к роду Романовых – ведь мы единокровные родичи еще со времен царицы Анастасии – желаю дать чин боярина твоему младшему брату Ивану Никитичу по прозвищу Каша. Нет возражений, Филарет?

– Нет возражений, государь.

С первых же дней своего воцарения Лжедмитрий с усердием, умом и огромной энергией принялся за обустройство Московского государства, конечно, по своему разумению. Во многих важнейших делах он сразу же проявил свою природную сметку, великую находчивость и даже добродушие. Самозванец не проявлял никаких комплексов, характерных для начинающего неопытного государя, ничего не умеющего и не понимающего в махине огромного Отечества. Напротив, во всех его приказах, распоряжениях и даже мелких поступках были видны воля и энергия природного властителя, в жилах которого течет кровь царя Ивана Грозного.

Со всей живостью своего недюжинного ума он составлял обширные планы и задумывал разные полезные преобразования. Но в конечном итоге его сгубили легкомысленная самоуверенность и нарочитое презрение к старорусским народным обычаям. Ведь он получил воспитание западнорусского шляхтича, и ставили его на московское царство магнаты Речи Посполитой, опытные в таких делах и действующие, разумеется, в своих корыстных интересах.

Лжедмитрий стремился снискать популярность в народе, и особенно у поместного дворянства. Он запретил волокиту и взятки в приказах. Должностных лиц, изобличенных в казнокрадстве, лихоимстве и мошенничестве, публично именем царя били плетьми и палками. Дошло до того, что самодержец ради упрочения правопорядка и справедливости по средам и субботам стал лично принимать жалобы на Красном крыльце в Кремле, чтобы все люди, обиженные представителями власти, могли без лишней волокиты добиться справедливости, так необходимой в стране.

Среди массы прочих поступили жалобы горожан на князя Василия Мосальского и дьяка Михаила Молчанова.

Царь обещал разобраться с лихоимством князя Василия, с теми обидами, которые тот нанес людям, но заранее про себя решил спустить это дело, по его мнению, не стоящее выеденного яйца, на тормозах. Ведь Мосальский был самым первым воеводой, который признал в самозванце истинного царевича Дмитрия и сдал ему крепость Путивль. Именно князю Мосальскому теперешний самодержец намеревался поручить встретить в Смоленске свою невесту и будущего тестя Юрия Мнишека. Так он и поступил, не дал ходу делу с обвинением.

А на Молчанова пожаловался дьяк Карпов. Он заявил, что тот, мстя за старое, обесчестил его дочку, снасильничал над ней, одним словом.

Такое обвинение было очень серьезным. Лжедмитрию ничего не стоило принять сторону несчастного отца Алексея Карпова, приказать заточить насильника в темницу, судить и наказать самым жестоким образом. Но Лжедмитрий тут же вспомнил, как Молчанов перешел на его сторону во время мятежа в крепости Кромы, изменил присяге, принесенной когда-то царю Борису Годунову. Именно ему, Мосальскому и Голицыну самозванец поручил расправиться с семьей Годуновых.

На раздумье ему хватило нескольких мгновений.

Он дернул щекой, нелицеприятно смерил взглядом, брошенным сверху вниз, и спросил, заведомо зная, что этим смутит не только дьяка, но и всех горожан, прислушивающихся к интересному, происходящему на Красном крыльце царского дворца:

– Когда произошло насилие над твоей дочкой – сегодня, вчера?

– Нет, давно это было, – промямлил дьяк.

– Давно, говоришь, – процедил Лжедмитрий. – Свидетели насилия есть?

– Какие свидетели? – Дьяк испуганно съежился. – Такое дело без свидетелей делается. – Он перекрестился и глухо брякнул: – Выходит, одна дочка поруганная и есть свидетельница.

– Дочка не может быть свидетельницей, – отрезал Лжедмитрий. – Она способна оговорить человека.

– Моя дочь – честная девица, – заплетающимся языком промолвил дьяк. – Она прежде никого не оговаривала и никогда этого не сделает.

«Была она честной девицей», – машинально с ехидцей подумал Лжедмитрий, но с грозным, весьма серьезным лицом кивнул в сторону горожан, слушающих этот разговор, и заявил:

– Вот пусть сама свидетельница и придет в следующий раз со своим обвинением Молчанову ко мне сюда, на Красное крыльцо. – Хочу, чтобы народ московский вместе со мной послушал ее. Я с людьми посоветуюсь и вместе с ними определю, как быть с твоей дочерью, не напраслину ли она возводит на Молчанова?

– Так ведь ей стыдно, – чуть не плача, выдохнул дьяк.

– Стыдно, когда видно, – сострил кто-то из приближенных царя, явно принимая его сторону в этом разбирательстве.

Народ сдержанно хохотнул. Москвичи видели строгое, не дрогнувшее ни одним мускулом лицо борющегося за справедливость и правопорядок в его государстве.

– Какие еще жалобы на сегодня? – обратился он к горожанам. – Знайте, люди, что я, природный царь московский, никогда не буду жалеть на это своего драгоценного времени. Каждый человек, который придет ко мне, будет выслушан. Я решу его дело быстро и справедливо.

Народ одобрительно загудел. Дьяка Карпова как мутной волной смыло. Ни самого отца, ни его дочки самозванец не видел больше ни разу за все время своего недолгого правления. Но Молчанова он на следующий же день вызвал к себе для разговора с глазу на глаз.

Царь рассказал ему о жалобе дьяка Карпова по поводу изнасилованной дочки, глянул прямо в бегающие блудливые глазки и жестко, с металлом в голосе спросил:

– Было насилие? Или сама дала?

Тот не стал отпираться:

– Не дала. Было.

– Придется дать ход делу по жалобе дьяка Карпова, – проговорил Лжедмитрий и ухмыльнулся.

– У нас с дьяком старая тяжба. Я на него еще Годунову челобитную подавал. Вор и мошенник этот Карпов. Он поганым вином спаивал народ, в сговор вступил с кабатчиками, мошенничал, мне взятку предлагал, чтобы я государю не докладывал о его богомерзких делах.

– А что Годунов? Чью сторону он принял?

– Не до Карпова ему было тогда, когда против него ополчился ты, великий государь, природный царь Дмитрий Иванович. – Молчанов заметил, как при его последних словах лицо венценосца, до этого жесткое, напряженное, подобрело, смягчилось.

Он тут же решился ковать железо, пока горячо, и проговорил:

– У Мосальского, государь, сейчас находится Ксения Годунова. Князь не позволил мне забрать ее с собой. Я было хотел сам с ней позабавиться, под шумок девства лишить, но тут же понял, что не по чину такое дело ни мне, ни князю Василию. Для тебя хотел сберечь Ксению, государь, ей-богу!

Лжедмитрий свысока, с нескрываемым презрением поглядел на Молчанова и подумал:

«А ведь этот поганый пес еще сослужит мне службу не только с Ксенией. Он будет доставлять сюда, во дворец, любых девиц и женщин, на которых я глаз положу. Сперва тайно, а там посмотрим, может быть, и явно. Я ведь московский царь, мне и не такое позволительно».

– Я скажу Мосальскому, что его лихоимство временно покрыл, а ты уж постарайся привести Ксению ко мне во дворец. Приодень ее, не пугай, держись с ней уважительно, намекни, что она будет в добрых руках. Мол, великий государь о тебе позаботится. Сам знаешь, как с девицами обращаются, прежде чем их в постель кладут. Только пока все тайно, не на виду. Чтобы никто ни сном ни духом!..

Молчанов согласно кивнул.

Скоро он привел Ксению во дворец из дома князя Мосальского. Как и предполагал Молчанов, после потери девства она быстро наскучила доброму и справедливому царю. Одной наложницы-красавицы похотливому самозванцу явно не хватало.

Молчанов лез из кожи вон, всеми силами старался заслужить благодарность царя. Вплоть до появления в Москве невесты Лжедмитрия Марины Мнишек он приводил во дворец юниц и замужних женщин, имевших несчастье понравиться самодержцу, обладавшему невероятной физической силой и бешеным темпераментом. Случалось, что в роли наложниц оказывались юные монашки, вывезенные из ближайших обителей.

Потом эти ночные похождения вышли Лжедмитрию боком. Польские воины последовали его дурному примеру и принялись насиловать московских женщин. Жить стало невмоготу не только в столице, но и по всей Русской земле. Народная месть за такие надругательства оказалась жестокой.

А на виду у всех Лжедмитрий держался совершенно иначе. Уж очень хотел понравиться Лжедмитрий своему верноподданному дворянству, поддержкой которого желал заручиться прежде всего. В думе и на приемах во дворце самодержец громогласно заявлял, что по примеру своего великого отца он всегда рад жаловать дворян, не жалеющих живота своего на благо Отечества, ибо «все государи славны воинами и рыцарями: ими они держатся, ими государство расширяется, они – врагам гроза». Любовь Лжедмитрия к чужеземным обычаям скоро стала видна. Его советники внушали всем, что она вызвана бедой. Мол, природный царь долго прятался от Годунова в литовских и польских землях. Он разрешил дворянам свободно посещать заграницу, их дети теперь могли обучаться в западных университетах.

Сам хорошо образованный человек, настоящий полиглот, Лжедмитрий возобновляет в Москве книгопечатание, прерванное на значительный срок бегством в Речь Посполитую Ивана Федорова. Мол, издавайте и читайте, дорогие соотечественники, что хотите, для всех возрастов и сословий.

А еще образованный государь призывал бояр и вельмож отказаться от послеобеденного сна, предлагал в это время работать на благо государства.

Он хотел составить единый кодекс законов на основе Судебника Ивана Грозного, принятого в 1550 году. Эта работа при его правлении не была завершена, самозванец вскоре слетел с трона. Однако в так называемый Сводный Судебник уже был включен закон о крестьянском выходе. В русских землях множились слухи о том, что новый московский царь может освободить крестьян от крепостной неволи. Конечно, сделать это Лжедмитрий никак не мог, но провел через думу свое предложение. Помещики, которые не заботились о своих крестьянах, нещадно обирали их, не помогали им во время голода и природных катаклизмов, полностью или частично теряли свои права над ними.

Самозванец был велеречив и в карман за словом не лез.

Он при каждом удобном случае, не только в думе, но и за ее пределами, любил повторять одни и те же слова:

– Есть два способа царствовать – милосердием и щедростью или суровостью и казнями. Я избрал первый способ. Я дал Богу обет не проливать крови подданных моих и исполню его.

– Ловлю тебя на слове, государь, – выкрикнул Василий Шуйский, первый думный боярин, глава партии, которая фактически руководила этим органом власти, пусть и чисто совещательным, но авторитетным.

Иван Романов, только что ставший думным боярином, мечтавший уменьшить влияние Шуйских и занять место князя Василия, тут же решил парировать этот выпад.

Как всегда, с кашей во рту, он вместо членораздельных речей забубнил скороговоркой:

– А я не буду ловить великого государя на слове, потому что всецело доверяю внутренней и внешней политике, проводимой им. Я поддерживаю его в том, что служилым людям удвоено содержание. Как и приказным, чтобы те взятки не брали. А наказание за мздоимство действительно надо усилить. Я стою и за другое предложение государя. Чтобы при сборе податей не было неправд и лихоимств, надо дать право самим общинам доставлять свои подати в казну. Но тебе, государь, не следует так сильно рисковать собой, участвовать в кулачных потасовках и в воинских учениях, а еще ходить одному на медведя.

– Благодарю за поддержку, боярин Иван Романов, – сказал царь, сделал многозначительную паузу и продолжил: – Но не бойся за меня. Нет еще такого медведя на Русской земле, который одолел бы меня. – Самозванец выразительно посмотрел на Василия Шуйского.

Тот не выдержал его твердого, уверенного взгляда, быстро отвернулся и часто заморгал подслеповатыми, слезящимися глазами.

А Лжедмитрий продолжил:

– Вы же видите, я без охраны в народ хожу, хочу, чтобы люди поняли, что нечего мне от них закрываться. Не хочу больше жестокостей в моем царстве. Мой отец, великий царь Иван Грозный, поучал своих богобоязненных подданных: «Жаловать и казнить мы вольны». Наверное, я не прав, однако не хочу казнить никого.

– Еще раз ловлю тебя на слове, государь! Лжедмитрий даже не повернул голову в сторону Василия Шуйского, произнесшего эти слова.

Он сказал, обращая внимание только на Ивана Романова:

– Как-то вы, бояре, живете странно, не по-христиански, не любите друг друга, совсем не расположены творить добро.

Василий Шуйский во время этих душещипательных речей молодого царя наклонился к Мстиславскому и шепнул ему еле слышно:

– Надо же, какой доброхот наш великий государь. В канонах христианской веры он шибко подкован, ничего не скажешь. Меня в ученом диспуте спокойно на лопатки положил точными ссылками на Священное Писание и старинные богословские книги. Только я его насквозь вижу. Для него все едино, что греческая, что латинская, что лютеранская вера, раз во главе всех церквей стоит Иисус Христос. Он внушает своим ближним людям мысль о войне с неверными турками, об изгнании их из Византии, из Константинополя. Как бы Москву не втянул в это опасное предприятие. Нам это нужно? Сейчас вряд ли. Царь старается преобразовать наши войска по европейским образцам, сам учит людей ратному бою, лезет на валы и крепостные стены, меткость стрельбы из пушек стремится повысить. А как нам быть, если все это обернется походом вместе с королем Сигизмундом Третьим против турецкого султана? Как бы Дмитрий Иванович нас в латинство не стал обращать. Я наслышан уже о том, что его невеста-католичка отказывается принять православную веру при венчании. Куда мы идем, князь?

Мстиславский чуть повернул голову к Шуйскому и тихо ответил:

– Мне тоже не по душе, что наш царь как-то равнодушен к первенству православия, приравнивает его к латинской и лютеранской вере. Как будто он что-то папе и иезуитам пообещал. Да, надо честно признать, что конник и воин он отменный, саблей и копьем владеет блестяще, да и пушкарь великолепный. На медведя идет без всякого страха и бьет его в одиночку. Народу это нравится. Ходит по городу без охраны, интересуется положением дел, заглядывает в мастерские, лавки, всех на свою сторону перетягивает. А бояр и князей потихоньку стравливает по римскому принципу «разделяй и властвуй». На нас с тобой и наших старых соратников натравливает свою партию, состоящую из Басманова, Голицына, Бельского, других таких же негодяев.

– Голицына мы как-нибудь перетянем на свою сторону, а вот Басманова и Бельского – это вряд ли, – прошептал Шуйский, видя, что царь закругляет свои бурные, искрометные, но немного легкомысленные речи «про жизнь». – Потом договорим.

Многих москвичей удивляли частная жизнь и повседневный быт нового царя. Сначала они практически не обращали на это внимания, потом стали приглядываться, кое-что замечать. По столице пошел опасный шепоток про латинского царя. Мол, он к иконам подходит и прикладывается не по-нашему, целует святые образа не так. Перед началом обеда вообще не молится, во время столования желает не благословенной, чинной тишины, а громкой веселой музыки, ест кушанья, не положенные православным как в постные, так и в скоромные дни. Сановники тактично намекают ему, мол, нельзя так, великий государь, а он только отмахивается. Мне, царю, не до вас и не до ваших замечаний.

Бояре, которые с легкой руки Лжедмитрия теперь превратились в сенаторов, сильно дивились сметливости и быстроте ума молодого властителя. Уже случилось в государстве множество текущих дел, которые изначально казались членам думы чрезмерно сложными и запутанными. Некоторые из них решить вроде бы было вообще невозможно. Но государь быстро все распутывал и эффективно решал самые заковыристые проблемы. Он спокойно и деловито указывал на невежество и некомпетентность думцев-бояр, приказных дьяков, наместников и воевод. Все обращали внимание на то, что царь при всей своей амбициозности и тщеславии замечания делал не обидно, не дерзко, а по возможности мягко и ласково.

Мягкость, конечно, дело хорошее, однако искусство доносительства не было отброшено Лжедмитрием как излишнее и совсем ненужное для его державы. Сыск государя работал безукоризненно, любые слухи, неосторожные или опасные речи подданных тут же доходили до ушей государя.

Доброхоты донесли царю, что Василий Шуйский недоволен его желанием подготовить русское войско по западным образцам и отправить его против турецкого султана вместе с союзником, королем Сигизмундом Третьим, или без такового. От устных доносов Ивана Романова, Мстиславского и Голицына, с коими вел душеспасительные речи Шуйский, Лжедмитрий отмахнулся как от надоедливых мух.

Но в кругу бояр и дворян, близких к нему, Шуйский вел и куда более опасные речи. При Борисе Годунове он утверждал, что царевич Дмитрий зарезался в припадке падучей немочи, а при Федоре Годунове, до вступления самозванца в Москву, говорил, что царевич Дмитрий жив. Теперь этот боярин опять заявлял, что своими глазами видел труп царевича, трогал его руками. Да, это был тот самый мальчик, сын Ивана Грозного и Марии Нагой, которого он очень хорошо знал. Если так, то выходит, что на троне сидит самозванец, Лжедмитрий.

Любой неприродный царь приказал бы своим приспешникам тайно схватить Шуйского, отвезти в монастырь, постричь в чернецы и сгноить там. Или убить без шума и крови, отравить. Однако сын Ивана Грозного вдруг потребовал публичного разбирательства, дал ход рассмотрению тайного доноса, сделал его гласным.

Лжедмитрий созвал Земский собор, через патриарха Игнатия подключил к рассмотрению дела все духовенство из всех уголков Русской земли. Надо сказать, что это был вполне настоящий, не шутейный собор, первый в русской истории, где присутствовали реальные выборные представители от всех сословий страны, нечто вроде какого-нибудь западноевропейского парламента или польского сейма.

Самое удивительное и парадоксальное состояло в том, что царь вызвал боярина Шуйского на открытый интеллектуальный диспут. Он считал, что истинный природный государь, сын царя Ивана Грозного должен был вести себя именно так.

Надо сказать, что я, автор этой книги, считаю, что наш самозванец таковым и являлся на самом деле. Поэтому он, мой герой, на этих страницах будет думать точно так же. Есть версия, что Лжедмитрий Первый и вправду был сыном Ивана Грозного, только не от Марии Нагой, а от блуда с какой-то литовской дворянкой.

Шуйский, испуганный напором и интеллектуальной мощью природного царя, достойного сына Иван Грозного, уклонился от публичного унижения в диспуте, на глазах у всех. Он покаялся, повинился перед собором. Мол, дьявол попутал. Судите меня, православные. Я смиренно приму любое ваше решение. Оговорил я нашего великого государя.

Земский собор единодушно приговаривает клеветника-боярина к позорной смерти. На Лобном месте при огромном стечении московского народа должен был погибнуть человек, которого пятнадцать лет назад Борис Годунов отправил в Углич, назначил начальником розыска по делу о гибели царевича Дмитрия. Шуйский видел мертвого ребенка, разобрался в сути дела, назвал Нагих и их приспешников виновниками бунта и гибели полутора десятков невинных людей.

Князь Шуйский из знаменитого рода суздальских Рюриковичей с ужасом в глазах взошел на Лобное место, покорно положил голову на плаху и ждал подхода палача. Тот чего-то медлил, замешкался, но все же поднял острый топор над шеей престарелого вельможи. Тут кто-то начал махать руками и кричать заплечных дел мастеру, чтобы он остановил казнь.

Прискакал гонец от царя Дмитрия Ивановича и объявил громким торжественным голосом:

– Государь милует преступника Шуйского. Казнь усекновением головы заменяется ссылкой.

Народ был искренне рад милости своего царя, считал, что только так и должен поступать настоящий, природный властитель, пекущийся о сбережении жизней своих подданных, которые неловко поскользнулись в своих заблуждениях на скользких крутых горках русской истории. Тут же был зачитан пафосный манифест царя, адресованный народу. В нем говорилось, что государь Дмитрий Иванович решил ограничиться легким наказанием, ссылкой заблудившегося думного боярина, своего соотечественника и единоверца. Ведь при воцарении он дал обет всему православному народу, поклялся не проливать русской крови, раз уж Господь Бог помог ему, сыну Ивана Грозного, вернуть утерянный отцовский престол, принадлежащий роду Рюриковичей.

Глава 4

Лжедмитрий был всесилен и милостив. Он жутко унизил Шуйского на Земском соборе, заставил его подняться на Лобное место, положить голову на плаху и ждать позорной всенародной казни, обернувшейся вдруг презрительным помилованием. Царь нарочито не реагировал на множащиеся слухи о его самозванстве, хотя и догадывался, что какие-то таинственные силы занимаются распространением опасных непрекращающихся поклепов. Его верные люди задержали трех пьяных стрельцов, дерзнувших заявить, что на московском престоле сидит царь не настоящий, а ложный.

Здоровенный звероподобный воин из ближней охраны Дмитрия Ивановича обратился к нему:

– Государь, только повели, я у тех трех изменников, болтавших по пьяному делу о ненастоящем царе на престоле, головы откушу и чрева зубами повыдергаю. В один момент порву всех на мелкие кусочки! Ты только прикажи, государь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.