В поисках Другого
Очерки по философии диалога XX—XXI века
Наташа Ройтберг

© Наташа Ройтберг, 2020

ISBN 978-5-4496-8819-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Памяти

Михаила Моисеевича Гиршмана

ПРЕДИСЛОВИЕ

Возьму на себя смелость заверить уважаемого читателя, что философия диалога – одна из наиболее актуальных и, вместе с тем, по-человечески интересных областей современной гуманитарной мысли. На сакраментальный вопрос: «Что есть человек?» она даёт свой собственный вполне определённый ответ, который помогает людям в наше опасное время выживать и прокладывать пути в будущее.

Знаменательно, что сама философия диалога рождается и развивается в процессе своеобразного диалога философий, диалога различных интеллектуальных традиций и культур.

Монография Натальи Ройтберг – убедительное свидетельство неизбежности диалогического подхода, его познавательной и жизненной ценности. Знакомство с этой книгой, несомненно, обогатит читателя новыми впечатлениями и идеями, касающимися перспективной области современных знаний.

Виктор Малахов.

от автора

Если не я [отвечаю] за себя, то кто за меня?

Но если я [отвечаю только] за себя – чт я? о

Авот 1:14

Познай себя. Это напутствие может быть верным помощником и проводником в путешествии, имя которому «жизнь», и способно разрешить многие важные вопросы и коллизии, возникающие на этом пути. Познавая себя, мы лучше узнаем других людей и мир вокруг нас.

Но как быть, если осознаешь, что это «себя», которое стремишься познать, не одно-единственное, но что их великое множество? и что другой человек – это всегда a priori другой, другое «я»? и мир вокруг нас не что иное, как постоянное перетекание и взаимодействие этих границ и состояний «своего» и «иного», «себя» и «не-себя», «самости» и «чуждости»?

Эта книга – о познании себя другого, через опыт и призму инаковости, другости. Точнее, о попытке и стремлении гения человеческой мысли, воплощенного в лице некоторых выдающихся мыслителей, ученых и философов указать на возможность и необходимость такого пути познания. через

С методической точки зрения, данная книга посвящена проблеме диалогичности слова как такового, раскрытию специфики понятия «диалог» и его отличия от таких близких понятий как коммуникация и общение, анализу причин возникновения и особенности формирования диалогики как одного из ведущих философских направлений современной гуманитарной мысли, и предлагает краткий обзор развития и становления диалогически ориентированного мышления в ХХ-ХХI вв. Понятийно-терминологическая база и проблемно-тематическое поле книги отражают заявленные выше задачи: так, в ней проанализированы ключевые понятия и концепты, положенные в основу философии встречи; сделан акцент на поворотных моментах ее существования; рассмотрены главные идеи и положения ведущих философов и мыслителей, представляющих философию диалога, – как ее адептов, так и современных приверженцев диалогики, последователей про-диалогического мировоззрения.

С содержательно-концептуальной точки зрения, и, если так можно выразиться, в экзистенциально-эмпирическом ракурсе, данная книга – это дитя своего времени, поскольку она является ничем иным как ярким подтверждением, а точнее, подборкой некоторых – как мы надеемся – убедительных доказательств необходимости и востребованности открытого общения и взаимодействия, диалога на разных уровнях и в различных сферах: человек – человек, человек – Текст, человек – культура, и т. д.

В ходе повествования автор позволила себе многочисленные отсылки и привлечение аргументов т.н. «еврейской» линии размышлений о Другом, признавая её доминирующей в диалогической философии. Несомненно, определение философии диалога как философии, основанной исключительно на иудейском мировосприятии, недопустимо. Более того, какое бы то ни было разделение диалогической мысли по национально-культурному признаку (русская, греческая и т.п.) ущербно и антинаучно. В любом случае, за читателем остается право решать самому, возможно ли рассматривать диалогическое направление философии, истоком которой являются Древняя Греция и Рим, а горнилом – европейская (в частности, немецкая) классическая мысль, как явление преимущественно «еврейское».

От себя отметим, что акцент на «еврейскости» диалогики был обусловлен рядом причин и факторов как личностного, так и научно-исследовательского характера. Во-первых, это многолетнее изучение философии диалога, в результате которого автор пришла к выводу, что данная ветвь философии в наибольшей мере тяготеет к иудейской ментальности и пронизана иудейским пафосом. Под последним следует понимать, прежде всего, трагедийность бытия, этичность как доминанту ориентирования в мире, неприятие диктата. Этот пафос ощутим в той или иной мере в работе любого еврейского диалогиста. Но не только это определяет «еврейскость» философии общения. Другим ее неотъемлемым признаком является вовлеченность в эмпирику, в жизнь и существование здесь и сейчас пребывающего индивида – именно это делает еврейскую философию диалога живой, отвечающей и «говорящей», что позволяет назвать ее также философией Голоса, в противовес умозрительной европейской философии Логоса. Еще один фактор – длительное знакомство с еврейским мировосприятием и мироощущением. Эта книга возникла, помимо прочего, благодаря опыту многолетней жизни в Израиле, наблюдению и фиксированию определенных сторон и явлений, как духовной, так и повседневной израильской жизни, изучению современных тенденций в диалогике и вклада израильских и еврейских мыслителей в философию диалога XXI в. Наконец, книга, которая перед вами, – это не только результат глубокой упорной творческой работы, но и бесчисленных бесед и полемик, разговоров и встреч, размышлений и дискуссий, замечаний и комментариев, плодотворного общения с преподавателями и учеными на курсах нескольких летних и зимних школ СЭФЭР вМоскве, а также участниками еврейской лаборатории, организованной при филологическом факультете Донецкого Национального Университета, alma mater автора данной книги.

В споре, как известно, рождается истина. Это происходит во многом благодаря тому, что определенное мнение или суждение встречается, взаимодействует с другим. Принятие и понимание позиции Другого, умение уравновесить ее с собственными воззрениями и является залогом плодотворного общения.

В глазах другого человека, как известно, мы видим свое отражение. Не станем же пренебрегать этой возможностью увидеть свое «я» с помощью Другого и, возможно, впервые рассмотреть его по-настоящему.

«HOMINEM QUAERO»

Древнегреческий писатель (111 в.) Диоген Лаэртский в 4-й книге своего труда «Жизнь, учение и мнения знаменитых философов» [1] рассказывает, как однажды философ Диоген (400 – 323 до н. э.) из Синопа, «сумасшедший Сократ», как его называли в древности, «пес», «живое воплощение кинизма, основатель кинического „правила жизни“» [2], зажег днем фонарь и принялся ходить с ним по людным местам Афин. На недоуменные вопросы горожан он отвечал кратко: «Ищу человека» («Hominem quaero»). Согласно другой версии происхождения этой фразы, которую изложил в одном из своих сочинений римский поэт Федр (15 до н. э. —70 н. э.), однажды великий баснописец Эзоп пошел к соседям за огнем, чтобы приготовить обед своему хозяину (Эзоп был рабом). Когда он возвращался домой с зажженным светильником, к нему пристал некий праздный человек и начал насмехаться: «Зачем, Эзоп, ты днем с огнем расхаживаешь?» На что Эзоп ответил: «Ищу человека». Мысль Эзопа – та же, что и у Диогена: не так просто найти человека, который по своим нравственным качествам действительно отвечает этому обязывающему званию [3].

Перефразировать это крылатое выражение, применительно к философии диалога, можно так – «ищу человека говорящего»; человека, который вступит в диалог. Это и есть, по-видимому, главная идея философии встречи.

Можно сказать, что в этом смысле философия диалога – это философия, ориентированная, прежде всего, на поиск другого человека. Меня самого, моей самости в другом, но также Другого, иного во мне самом.

Проблемой диалога занимались философы эпохи эллинизма, софисты, такие древнегреческие философы как Сократ, Платон, Аристотель. В их представлении сфера диалога зиждется на признании равноправия точек зрения, ценности и свободы личности, плюрализме, таким образом будучи причастной не столько философии, сколько социально-политическому аспекту. В средние века понимание диалога пронизано нравственно-этической доминантой. Так, например, философские трактаты Пьера Абеляра «Да и нет», «Диалог между философом, иудеем и христианином», глубоко полемичны и назидательны, но по сути своей они представляют одну из ранних попыток презентации диалогических отношений – как в межконфессиональном, так и в межкультурном пространстве.

Сугубо философский подход к проблеме диалогических отношений нашел яркое выражение в классической немецкой философии. В гуманитарной сфере Иммануилом Кантом была обозначена проблема приоритета «антропологического вопроса» – поиска человека, а точнее, как покажет позднее развитие всей западноевропейской философии и, в частности, ее про-диалогического направления, – человека говорящего, человека общающегося, и – шире – с выходом на общение и взаимодействие культур, диалога культур.

Причем, одно здесь обуславливает другое. Диалогическое понимание культуры, по Канту, предполагает наличие общения с самим собой как с Другим: «Мыслить – значит говорить с самим собой <…> значит внутренне (через репродуктивное воображение) слышать себя самого» [4].

И. Кант, И. Фихте, Ф. Шеллинг анализировали проблемы субъекта, его познающих возможностей, межсубъектных отношений и т. п. Иоганн Гердер [7] рассматривал взаимодействие культур как способ сохранения культурного многообразия. Культурная замкнутость, полагал он, ведет к гибели культуры.

В работах «посткантовских» мыслителей этот вопрос наряду с проблемами отстраненности от жизни конкретного человека, противопоставления жизни и разума, получил выражение в актуализации проблематики субъект-объектных и субъект-субъектных отношений, взаимосвязи сознания и реальности («жизненный мир» и интенциональность сознания у Эдмунда Гуссерля, «переживание» и субъект-объектная нерасчлененность у Вильгельма Дильтея, «философия жизни» Фридриха Ницше).

В работах Иоганна Фихте [5] находим проработку идей об инаковости и взаимообусловленности «я» и «Другого», на основе которых в ХIХ в. Людвиг Фейербах [6] выстраивает свою «философскую антропологию».

В начале XX века проблемой диалога занимаются такие мыслители и философы как Ф. Гогартен [8], Ф. Розенцвейг, Г. Коген [9], Ф. Эбнер. Но она была не менее актуальной и за пределами философии – в семиотике (C. Аверинцев, М. Лакшин, Ю. Лотман), социолингвистике (Л. Щерба, Л. Якубинский), литературной и философской герменевтике (Г.-Г. Гадамер), феноменологии (М. Мамардашвили), фундаментальной онтологии (М. Хайдеггер) и т. д. Такие работы как «Философия свободного духа» Н. А. Бердяева, «Звезда спасения» Франца Розенцвейга, «Я и Ты» Мартина Бубера и «Бог заставляет нас говорить» Ойгена Розенштока-Хюсси стали фундаментальными для возникновения и становления того типа мышления, который позднее будет обозначен как «философия диалога». На возникновение и становление диалогической философии большую роль оказала также деятельность берлинского кружка «Патмос» (1919—1923).

В начале XX в. возникла потребность обозначить, именовать общую тенденцию исследования диалогических отношений в различных сферах. Возможно, одна из самых ранних (1912) формулировок философии диалога принадлежит австрийскому христианскому мыслителю Фердинанду Эбнеру (1882—1931).

Таким образом, есть все основания утверждать, что в начале XX века возникает общая для сфер философии и культуры тенденция открыть измерение нового сознания и мировосприятия, направленное против спекулятивно-умозрительного и сугубо теоретического подхода к действительности. Данная тенденция нашла свое выражение в определенных философских направлениях: теоретико-философских положениях Франкфуртской школы, «философии жизни», экзистенциализма, а также «философии диалога» или «философии встречи» с их критикой искусства, актуализацией антропологического вопроса и проблемы взаимоотношения я-ты (Ты).

В качестве предпосылок возникновения «философии диалога» можно назвать определенные общеизвестные факторы социально-политического и национально-исторического характера (изобретение и использование атомной бомбы, Первая мировая война, научно-техническая революция и т.д.).

После Первой и Второй мировых войн «философия встречи» наряду с экзистенциализмом и «философией жизни» становятся одними из наиболее популярных философских направлений, в центре внимания которого находятся не умозрительные, спекулятивно-объективистские положения и теории, но человек (субъект) в его взаимоотношении с другими людьми и окружающим миром. Кроме того, происходит активное формирование и развитие философской идеи диалога культур: «диалог культурных миров» Г. С. Померанца, «полилог культур» О. Н. Астафьевой, «универсальный диалог» М.С.Кагана, «школа диалога культур» В. Библера. Возникает понятие «коммуникативная этика» (Ю. Хабермас). Взаимодействие культур исследуют К. Леви-Стросс, С. Арутюнов, Н. Иконникова и др.

Но что такое «диалог» и в чем особенность «диалогического мышления»? Почему слово диалогично a priori? Каковы аспекты диалогичности слова?

Чтобы подступиться к ответу, мы попробуем прояснить само понятие «диалог» в контексте общегуманитарной концепции диалога XX – XXI века и разобраться, в чем заключаются особенности поэтики диалога, а также проанализируем, насколько это представляется возможным, основные положения философии диалога на примере ключевых фигур ХХ века, работавших в этом направлении (Мартин Бубер, Михаил Бахтин, Эммануэль Левинас) и вкратце очертим основные тенденции диалогики начала XXI века (Губерт Херманс, Бернхард Вальденфельс, Марк Алан Оуакнин).

Согласно воззрениями и основными положениями философов диалогического направления, слово, язык, речь являются не только средством и медиатором, но и свидетельством бытийного единства человека с другими людьми, с миром и с Б-гом.

Поэтому, говоря о природе диалога, мы будем рассматривать последний, прежде всего, как коммуникативное взаимодействие онтологической глубины (диалог как бытие-общение), носящее экзистенциальный характер (незавершенное, становящееся, здесь и сейчас происходящее интерактивное действие, ориентированное на прорыв наличного и данного).

Поскольку исходная единица диалога – слово, мы начнем исследование с рассмотрения диалогичности самого слова.

Я ГОВОРЮ, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я СУЩЕСТВУЮ

Вопрос о диалогичности слова, несомненно, связан с вопросом о сущности слова как такового. В диалогичности имплицитно содержится масса словесных потенций, которые позволяют говорить о специфике роли и места слова не только в организации мышления и самосознания отдельного человека, народа, но и в устроении целого мира, всего мироздания.

Вышесказанное во многом объясняет основные тенденции рассмотрения проблемы диалогической природы слова, развитие и изменение этих взглядов. Так, для эпохи синкретизма важна нераздельность слова с действием и вещью, нерасчлененность адресат/адресант/над-адресат (субъектный синкретизм); древние мыслители западной и восточной культур актуализируют идею о гармонии и единстве слова и мира; христианство приносит понимание слова как воплощения Сына Б-жьего и начала бытия; для современных исследований характерно соотношение слова как знака (лингвистический аспект) и как бытийной значимости (онтологический аспект).

Мы будем отталкиваться в своем исследовании от предположения, согласно которому сущность слова во многом фундирована его способностью к диалогу и в возможности одаривания данной способностью. Последняя, на наш взгляд, делает слово универсальным средством осуществления диалога: начиная с языкового уровня диалога как знаковой коммуникации, т.е. обмена информацией, и завершая уровнем глубинного «бытия-общения», «онто-коммуникации» (В. И. Тюпа) [10, с. 121], «сбывающегося бытия-события» (В. В. Бибихин) [11, с. 223], как воссоздания пред-заданной целостности и единства человека с человеком, с языком, с миром и с Б-гом.

При ближайшем подступе к прояснению диалогической природы слова становится очевидной необходимость рассмотрения последнего в следующих аспектах: прежде всего, языковом (слово как знак); а также – онтологическом (слово как со-бытие и событие) и религиозном (слово как «Слово», которое есть Б-г и любовь).

Слово как знак

Между человеком и осмысливаемым им миром стоит слово и язык. Среди наиболее значимых исследований, посвященных преимущественно языковому аспекту слова (а именно: проблемам специфики поэтического языка и внутренней формы слова) можно отметить работы как отечественных (А. Н. Веселовский, В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, В. П. Григорьев, А. А. Потебня, Ф. де Соссюр, Г. Г. Шпет), так и зарубежных (В. фон Гумбольдт, Н. Хомский) ученых [12—20]. Апофеоз лингвистического аспекта ярко продемонстрирован в работах структуралистов и постструктуралистов: восприятие мира как текста и текста как мира [21—25]. Кардинально иную точку зрения на слово представляют ученые и мыслители «онтологической ориентации».

Слово как реальную форму бытия всего человечества, «относительно которой все известные нам конкретные способы существования есть его иноформы» [26, с. 3], как «сверхзаконное», «благодатное», где «языки-народы суть произведенное от Слова-человечества» рассматривает В. В. Федоров [27, с. 129].

Мы оказываемся перед дилеммой: с одной стороны, язык есть «образ мира» и языком определяется мироотношение человека (что, в частности, нашло выражение в теории «лингвистической относительности» Сепира-Уорфа); с другой стороны, авторитет языка не абсолютен.

Тексту противостоит «слово-событие»: «нового слова жадно ждут», т.к. «все прежние оказались текстами», но «когда все превратилось в текст, можно ли еще вернуться к слову-событию?» – спрашивает В. В. Бибихин [28, с. 10].

Только при условии принятия идеи о том, что язык превышает свой лингвистический статус и может рассматриваться в рамках онтологии, бытия-общения и религии, он выступает как одно из условий существования всего человечества, всего мироздания, каждого конкретного человека и гарантом гармоничного взаимоотношения между ними. «Язык и личность находятся в отношениях диалогической сопричастности» [29, с. 30]: они «прорастают» друг в друга, утверждая духовную связь человека с миром и единство бытия.

То самое «первоначальное единство бытия», которое «есть» и которое должно быть «основой подлинно „первой философии“» [30, с. 447]; то самое единство бытия, которое поставлено во главу угла многими мыслителями-диалогистами. Взаимосвязь между человеком и языком осуществляется по всем законам и правилам диалога: равноправие Я и Другого, их взаимная нужда друг в друге, признание в другом Другого именно как Другого: «личность не подчиняет себе полностью язык, не командует им, но и язык не подчиняет себе полностью творческую личность, не использует ее только как „передатчика“ своих содержаний. Язык и личность находятся в отношениях диалогической сопричастности, если каждый человек, безусловно, нуждается в языке как духовной почве своего самоосуществления, то язык не меньше нуждается в каждом говорящем человеке, усилиями которого язык живет, реализуя свою творческую сущность» [там же, с. 70]. Каковы бы ни были величие и мощь языка, его задача сводится лишь к «отсылающему ускользанию» (В. В. Бибихин). Очень важна способность языка означивать, маркировать, указывать, но еще в большей степени ценно его свойство теряться и исчезать в означиваемом, маркируемом, указываемом. Именно в таком качестве оправдана жизнь языка.

Здесь – переход от слова как знака к слову как «онтологической значимости» (Э. М. Свенцицкая). Этот переход эксплицирован, на наш взгляд, в т.н. «внутренней форме» слова, которая актуализирует проблему взаимосвязи надындивидуального и общезначимого с индивидуальным, личностным. Проблема внутренней формы слова наиболее глубоко и детально изучена в работах В. Гумбольдта, Г. Г. Шпета и А. А. Потебни [16; 18; 19; 20]. Подобно знаку, имеющему «означаемое» и «означающее», слово имеет «содержание» и «внешнюю форму».

Мы делаем акцент на том, что именно благодаря наличию «внутренней формы» в слове, последнее есть нечто большее, чем знак. Идею понимания внутренней формы слова как одного из условий единства человека и мира обосновывает в своих работах В. В. Федоров [26—27].

К бытийному и над-знаковому характеру слова апеллируют мыслители религиозного толка. В первую очередь, здесь надо отметить философов русского религиозного Ренессанса: С. Н. Булгакова, П. А. Флоренского (традиция имяславия); таких ученых как А. Ф. Лосев, Н. А. Бердяев; философов-диалогистов: Г. С. Батищева, М. М. Бахтина, М. Бубера, Э. Левинаса, О. Розенштока-Хюсси. В современной науке данный аспект затронут в работах В. В. Бибихина, И. Зизиуласа, Э. М. Свенцицкой.

Согласно П. А. Флоренскому, слово – это «явление смысла», «посредник между внутренним и внешним миром», «конденсатор воли» и «онтологическая изотропа» [31, с. 292]. Более того, посредством слова, по С. Н. Булгакову, через человека «говорит» космос: «Слово космично в своем естестве, ибо принадлежит не сознанию только, где оно вспыхивает, но бытию, и человек есть мировая арена, микрокосм, ибо в нем и через него звучит мир, потому слово антропокосмично, или, скажем точнее, антропологично» [32, с. 255]. А. Ф. Лосев, исследуя философию имени, пишет, что если бы предметная сущность вещи, т.е. ее понимание, было выражено только в себе и для себя, то «никакое человеческое слово не могло бы и коснуться этой сущности, <…> но сущность является не только себе, но и » [33, с. 174] (курсив мой – Н.Р.). иному

Таким образом, «слово – сама вещь, но в аспекте ее уразуменной явленности. Слово – не звук, но постигнутая вещь, вещь, с которой осмысленно общается человек» [там же, с. 177]. Отметим, что в «сенсуально-ноэтическом» характере слова, который описывает философ, выражена его сугубо человеческая природа: слово есть членораздельное осмысленное говорение – это выше уровня животного мира, но ниже уровня духовных сущностей.

Слово произносимо, слышимо и наделено смыслом. Если бы оно было чисто ноэтичным, считает А. Ф. Лосев, ему не было бы нужды в озвученности, поскольку оно попадало бы в сферу чистого смысла. Таким образом, проблема слова оказывается тесно связанной с проблемой голоса или устной речи, в отличие от письменной, и с проблемой молчания (о чем мы скажем в дальнейшем).

Для М. Бубера связь Я с миром очевидна при явленном «сущном слове» и утрачена, если слово становится лишь «обозначающим» [34, с. 111].

О. Розеншток-Хюсси совершает в грамматике «коперниковский переворот», потому что изучение языка с помощью повествовательных утверждений типа «Идет дождь», на его взгляд, подобно «дважды два равно четыре» как холодному непререкаемому чисто спекулятивному положению, своего рода квинтэссенции всей греческой философии, философии досуга и школы [35, с. 267], тогда как иудейско-христианская философия видит в этом положении «каменную стену» (Л. Шестов) [см. подробнее: 36], олицетворение тех умозрительных отвлеченных истин, которым необходимо противопоставить веру и живую реальность.

«Говорение» есть не только и не столько грамматические операции над языком, но «превращение действия в истину и действительность», и – более того – «мы говорим для того, чтобы собрать воедино расщепленный, разделяющий нас, отрывающий нас друг от друга мир» [35, с. 85].

Слово как со-бытие

То, насколько глубоко тот или иной мыслитель видит укорененными слово и язык в действительности, в бытии, является одним из показателей глубины его философского учения, понимания родного языка и языка вообще, но и силы чувства своего времени и проникнутости общим «пульсом Вселенной». Интересно, что практически невозможно рассматривать слово изолированно в онтологическом и религиозном аспектах.

Затрагивая один из них, мы неизбежно затрагиваем и другой, и таким образом постоянно оказываемся в точке пересечения сразу нескольких смысловых векторов: слово «орудийно-онтологично» (С. В. Свиридов), т.е. действенно и бытийно, но «бытие есть общение» и «быть – значит общаться» (М. М. Бахтин), где общение в своем высшем и абсолютном значении религиозно и, следовательно, скрепляющим стержнем всех трех аспектов становится библейское «Слово», которое было «в начале».

Рассмотрев положения некоторых мыслителей и ученых о природе слова, мы увидели следующее: слово обладает внутренней формой, что делает его больше чем просто «звукосмыслом» (А. А. Потебня), и потому грамматика бессильна полностью истолковать язык и слово; оно слагается из нескольких «энергем» – от низшей, физической, до высшей, ноэтической, в частности, на «человеческом» уровне слово «сенсуально-ноэтично» (А. Ф. Лосев); П. А. Флоренский и С. Н. Булгаков понимают слово в духе имяславческой традиции – как принадлежащее сознанию и бытию. Примечательно, что Бахтин эксплицировал проблему соотношения лингвистического аспекта слова с диалогическим, введя понятие «мета-лингвистика»: «Диалогические отношения – предмет металингвистики <…> диалогические отношения внелингвистичны. Диалогическое общение и есть подлинная сфера жизни языка» [37, с. 312].

Пытаясь ответить на вопрос о бытийном начале слова, мы будем отталкиваться от предположения, что возникновение слова связано с сознанием: «С появлением сознания в мире (бытии) мир (бытие) радикально меняется <…> появилось надбытие (свидетель и судия). Самосознание в человеке <…> свидетель и судия всего человека <…> уже не человек, не я, а другой. Отражение в эмпирическом другом, через которого надо пройти, чтобы выйти к я-для-себя. Абсолютная свобода этого я. Эта свобода свидетеля и судии выражается в слове» [31, с. 341].

До-словесный мир – это мир до-человеческий. Когда же появляется сознание, рефлексия человеком самого себя и окружающего мира, тогда появляется и слово, которое, как мы выше отметили, стоит между человеком и миром. Человек не может существовать без слова.

Появление человека обуславливает необходимость возникновения слова, точнее, эти два процесса должны быть одновременным событием. Последнее более значимо, чем творение всего бессловесного мира и твари: не случайно Иоанн все дни творения Б-жьего заменяет одной лишь фразой – «в начале было Слово». Здесь кроется загадка всего мироустройства.

Если перефразировать Н. А. Бердяева, который утверждал, что «седьмой день творения», «антропологическое», «третье» откровение – это «религиозная эпоха творчества», раскрытие христологии, с нетерпением ожидаемое Б-гом от человека [39, с. 329], то можно сказать, что «продолжающимся творением» в дольнем мире являетсяечь, говорение, общение. Человек призван посредством способности к общению совершенствовать этот мир и преображать его.

Естественно, слово существует не только в сознании человека, оно повсюду в мире, подобно эфиру, воздуху, «пневме» (Ф. Эбнер). Но способностью «улавливать» его тончайшие вибрации и фибры одарен именно человек. В разговорах о «кризисе слова», его упадке и т. п. просвечивает констатация факта разрыва и дисгармонии между человеком и миром.

Связь между бытием и словом эксплицирована, например, в его т.н. онтологически-орудийном и «событийном» характере. Так, в одной из своих работ В. В. Бибихин говорит о слове как о «событии», т.е. как о чем-то сбывающемся [см.: 28]; О. Э. Мандельштам усматривает эллинистическую природу русского языка в его способности быть отождествленным с «бытийностью»: «Слово в эллинском понимании есть плоть деятельная, разрешающаяся в событие. Поэтому русский язык <…> есть воплощающееся море событий, непрерывное воплощение и действие разумной и дышащей плоти» [40, с. 59—63].

Мы находим в истории культур и цивилизаций – от архаики до современности – множество подтверждений влиятельности слова, имени, имени Б-га как Имени Имен. Эта влиятельность зиждется на признании внутренней силы слова.

Достаточно упомянуть практику древних ритуалов, обрядов, заклинаний, в которых слово играло колоссальную роль и могло в буквальном смысле как излечить, так и погубить.

Связь слова со «сбывающимся» в редуцированной форме отражена в фольклоре и современных суевериях.

В религиозном (иудейско-христианском) аспекте словом Г-сподь творит мир. С помощью слова Иисус Навин останавливает солнце. Ни на йоту не отступает Г-сподь в своих обещаниях и пророчествах – Его слово и дело (осуществление, «сбывание» слова) едины.

Изменение всего лишь одной буквы в имени человека отражает радикальные изменения в его судьбе (ср. напр.: Аврам становится Авраамом [41, 17:5]; Сара – Саррой [там же, 17:15]).

Слово как Б-г

Филология не может не быть в определенном смысле «религиозной». Однако «если слово филологическое, безусловно, причастно к тому, что было в начале, то в той мере, как к нему были причастны и математическое слово, и философское слово, и слово лирическое. Они причастны к первоначальному единству бытия, сознания и слова, их необходимому саморазвивающемуся обособлению и требующей усилий для своего проявления их глубинной неделимости» [29, с. 14].

Религиозный аспект диалогичности слова проявлен, прежде всего, в «зове» и ответе человека на этот «зов» как принципиальной ответственности. О «зове» как одной из основных особенностей «культуры глубинного общения» писал Г. С. Батищев: ««Я» пробирается к своему подлинному собственному «Я» через других и посредством «Высшего Начала», «только по зову, только в ответ на Высший Зов. И в этом смысле – сугубо и всецело ответственно!» [10, с. 108].

Для М. М. Бахтина ответность всякого понимания порождает ответственность субъекта высказывания и поступания, «не-алиби в бытии» [см.: 42]. Сон «двойного зова» радикально изменил отношение М. Бубера к собственной философии [34, с. 122]. Работы Э. Левинаса фундированы приматом этического начала и ответственности, невозможность отменить которую «более невозможна, чем невозможность вылезти из собственной кожи» [43, с. 595]. По О. Розенштоку-Хюсси, базисом для полноценного общения человека с Г-сподом является грамматика «Меня, Тебя», в отличие от грамматики «Я, Ты»; грамматика «призыва» как императива, повеления, и «ответа» как действия, исполнения, послушания: «Б-г заставляет нас говорить» [35]. И. Зизиулас связывает зарождение «онтологии личностности» и преобразование «маски» в «личность» с переходом человека «из биологического статуса в эклезиальный» [44].

«Зов» – это не только библейское «Адам, где ты?» и «Вот он я, Г-споди» как ответ пророков на призыв Б-га. «Ответом» в абсолютном смысле является участь Иисуса Христа. Признать свою ответственность, свое «не-алиби» в этом мире – значит, принять на себя качественно иной статус.

Этому посвящена одна из самых популярных работ известного мыслителя-диалогиста М. М. Бахтина – «К философии поступка», – где он пишет: «Мир, откуда ушел Христос, уже не будет тем миром, где его никогда не было, он принципиально иной» [42, с. 94]. Таким образом, становится совершенно очевидным, что «знаковость», «бытийственность» и «религиозность» слова пронизаны диалогичностью.

Общеизвестное «слово есть орудие общения» проясняется в полной мере при правильном понимании слов «диалог» и «общение»: raison d’etre слова заключено в общении как некой изначальной установке, «предшествующей самому событию встречи общающихся» (М. М. Гиршман).

Речь идет о том, что слово всегда уже налично в мире как потенциальное общение. Бытие потенциально диалогично и существование каждого конкретного человека имеет связь с «бытийственной пред-общностью» (Г. С. Батищев); его задача – извлечь ее, «актуально воссоздать», «претворить в бытие», «со-творить» и «установить заново» [10, с. 121]. В данном контексте человек предстает как «мировая арена» (С. Н. Булгаков), в котором и через которого «звучит мир» [32, с. 23]. Утверждение П. А. Флоренского, что «слово есть сама реальность в своей подлинности» [31, с. 252] не метафора, а лишь выражение онтологической природы слова. Общение первично по отношению к бытию: «говорить по направлению к Другому предшествует любой онтологии», – уверен Э. Левинас [45, с. 88].

Понятие «диалог» не менее важно для литературоведения и всей сферы гуманитарного мышления, чем понятие «слово», поскольку последнее по природе своей диалогично: «слово <…> всегда ищет ответного понимания и не останавливается на ближайшем понимании, а пробивается все дальше и дальше (неограниченно). Для слова (а значит, и для человека) нет ничего страшнее безответственности. Услышанность как таковая – уже диалогическое отношение.

Слово хочет быть услышанным, иметь ответ и снова отвечать на ответ, и так ad finitum» [38, с. 421].

Мы попытались обосновать диалогичность слова в контексте онтологического и религиозного взгляда на его природу, показав, что сущность диалогичности заключена не только в языке и речи, но и в металингвистической сфере. Следующим этапом должно стать прояснение самого понятия «диалог» и рассмотрение его специфики и отличия от других проявлений интерактивного взаимодействия.

ЧТО ТАКОЕ ДИАЛОГ?

В свете рассмотренной нами выше проблемы диалогичности слова как соотношения сугубо языкового аспекта (знакового) с «метаязыковыми» (онтологическим, религиозным) можно объяснить, почему понятие «диалог» имеет ряд близких, но не тождественных ему обозначений того или иного типа взаимодействия: дискурс, общение, коммуникация.

Диалог интерпретируют либо в приближении, условно говоря, к «лингвистическому» контексту, что соответствует пониманию слова как знака, либо к «онтологическому», что соответствует взгляду на слово как на бытийную значимость («диалог», «общение», «бытие-общение»), либо в соотношении с обоими, что применительно к слову можно принять как совмещение знаковой и онтологической природы слова («коммуникация»).

И если для философской сферы размежевание «языковой» и «бытийной» сторон диалога не принципиально, что выражено, к примеру, в типичном определении диалога как «взаимодействия (информативного либо экзистенциального характера) между двумя сторонами коммуникации, благодаря которому происходит понимание» [46, с. 317], то для сферы литературоведческой необходимость разграничения этих сторон обязательна. В отличие от дискурса и бытия-общения, используемых в определенной сфере исследования слова, коммуникация как более широкое и «универсальное» в этом плане понятие может быть охарактеризовано по отношению к ним как родовое понятие к видовым. Это определило логику последовательности нашего рассмотрения диалога от прояснения понятий «дискурс» и «общение» к понятию «коммуникация». При этом во главу угла поставлена задача уточнения понятия «диалог».

Двумя основными формами «реализации» слова выступают язык и речь, где «кодовая система языка является основой для построения всех видов речи» [47, с. 267]. Однако в науке возникла и была реализована потребность дополнить классическую оппозицию «язык-речь» третьим членом – дискурсом, как понятием, актуализирующим динамику и процессуальность речи. Следовательно, для уточнения понятия «диалог» нам необходимо иметь в виду, во-первых, противопоставление языка речи и дискурсу, и, во-вторых, соотношение «знаковости», «бытийности», «коммуникативности».

Так, например, в концепции слова В. В. Федорова, если обозначать «отношения жизненно актуальных людей между собой горизонтальной линией, а их отношение к Космосу как к первичному человеку – вертикальной», то «языковая форма в вертикальном типе отношений является онтологической, в горизонтальном – коммуникативной» [48, с. 261—266].

Диалог в этом контексте может быть представлен, по меньшей мере, тремя типами: диалог как дискурс; диалог как собственно диалог и общение, восходящее к бытию-общению; диалог как коммуникация.

Дискурс

Дискурс можно интерпретировать как «специфический способ или специфические правила организации письменной либо устной речевой деятельности»

[49, с. 232]; как речь, которая погружена в саму действительность и «вписана» в определенную коммуникативную ситуацию. «Предтечами» исследования дискурса в определенной мере являются Ш. Балли, В. фон Гумбольдт, В. Матезиус, А. А. Потебня, В. Я. Пропп [50; 51].

Первоначально введенный учеными-лингвистами как дополнение к бинарной паре «язык-речь» (Э. Бюиссанс) или вместо понятия «речь» (Э. Бенвенист), дискурс популяризируется в работах структуралистов и постструктуралистов (Р. Барт, Ж. Деррида, А. Греймас, Ю. Кристева, М. Пеше, М. Фуко), становясь родовым обозначением любого вида языкового общения. В русистике проблемой дискурса занимались Н. Д. Арутюнова, Е. А. Земская, Б. М. Гаспаров, О. А. Лаптева, О. Б. Сиротинина, Ю. С. Степанов [см. например: 52].

Под дискурсом понимают, во-первых, «внешнюю речь» (в отличие от «внутренней»), во-вторых, дискурс есть коммуникативное событие, которое представляет собой точку пересечения социально-языковой и ментально-речевой структур (для современной филологии все более актуальна триада «язык-речь-дискурс»). В дискурсе осуществляется «самовыговаривание языка, вещей, мира».

Исследуя «археологию» гуманитарных наук, М. Фуко связывает возникновение «дискурсии» со статусом классического языка как языка «представляющего»: классический язык «представляет мысль так, как мысль представляет себя сама», в нем все дано «через представление». Когда же язык «разворачивается внутри представления», «исходный Текст стушевывается», «остается только представление, развертываясь в словесных знаках, являющихся его представлением» и «становясь дискурсией». Последняя есть «само представление, представленное словесными знаками» [53, с. 135].

Интересно, что в качестве понятий, «близких» дискурсу, А. А. Кибрик называет «коммуникацию», «текст», «речь», «диалог», где коммуникация – это «процесс языковой деятельности», текст – «результат языковой деятельности», а дискурс – их синтез (динамический процесс языкового общения, происходящего в определенном социальном контексте и фиксированный результат этого процесса) [см.: 54].

По отношению к речи дискурс выступает как явление с более четко выраженным социальным содержанием (ср. с исследованием дискурса в работах Ю. Хабермаса [55—56]). По отношению к диалогу – как некая модель, структура (ср. с практиками «дискурсивного анализа» как одним из основных методик исследования дискурса (Ф. Боас, Т. ван Дейк, В. Дресслер, З. Харрис и др.)). Обратим внимание, что в поле дискурсивных исследований важна конкретная отнесенность, принадлежность дискурса определенной сфере, личности (к примеру: политический дискурс, рок-дискурс, дискурс папы Римского).

Итак, дискурс, как и диалог, представляет собой коммуникативный акт, однако, в отличие от диалога, для него более важен тип, структура речевого взаимодействия, чем характер и сущность его наполнения. Дискурс в большей мере акцентирует внимание на контексте и характере протекания общения. Таким образом, диалог в качестве дискурса можно интерпретировать как актуализацию социального аспекта и вариант интеракции, тяготеющий «знаковости». Оговоримся, что в поле нашего рассмотрения попадает диалог не как «форма речи» и не как определенный «жанр словесности», который восходит к Античности, но диалог как «онтологически первичное отношение одного человека к другому» [57, с. 55].

Бытие-общение

Проблема диалога как собственно диалога, общения и бытия-общения получила глубокую разработку в работах как отечественных, так и западных преимущественно религиозно ориентированных мыслителей и философов-диалогистов, для которых сама человеческая жизнь – это диалог, онтологически значимая характеристика и свойство человека. Здесь человеческая личность «размыкается» множеству таких же личностей. «Я» и «ты» выступают как равноправные субъекты диалога.

Характеристика участников диалога, которую дал Бахтин в своей работе «Проблема текста. Опыт философского анализа», эксплицирует взаимообращенность адресанта и адресата – главную отличительную сторону диалога: «Понимающий сам становится участником диалога. У наблюдающего нет позиции вне наблюдаемого мира, и его наблюдение входит как составная часть в наблюдаемый предмет. Слушающий, воспринимая и понимая значение (языковое) речи, одновременно занимает по отношению к ней активную позицию <…> всякое понимание живой речи, живого высказывания носит активно ответный характер <…> всякое понимание чревато ответом и в той или иной форме обязательно его порождает: слушающий становится говорящим» [58, с. 149]. Взаимообращенность выступает одной из предпосылок понимания и взаимопонимания как основных диалогических ориентиров.

Работы философов-диалогистов направлены главным образом на то, чтобы разрешить проблемы взаимоотношения между теми, кто вступает в диалог, обозначить сферу их взаимодействия. Так, ставится вопрос об отношении к другому (иному) как к конкретному «ты», как к безликому «он», как к вещи («оно»), как к наивысшей инстанции – Б-гу («Ты»); ведутся споры по поводу «первичности» «я» и «ты» (какое из них конституирует другое); открытой остается проблема трактовки диалога в контексте религиозного миропонимания (начиная от «пионеров» диалогической мысли – Ф. Розенцвейга, Ф. Эбнера, М. Бубера, О. Розенштока-Хюсси – и завершая современными мыслителями – И. Зизиуласом, В. Малаховым и др.).

Главная особенность диалога состоит в том, что он имеет дело с равноправными личностными мирами, которые в ходе взаимодействия обмениваются всем своим «я» друг с другом.

В отличие от диалога в собственном смысле, который «есть жизнь», диалог как общение «есть бытие». Представители данной концепции призывают понимать диалог не только как «выраженное вовне рассуждение, но и как сущностное основание человеческого бытия» [10, с. 225], т.е., по словам Г. С. Батищева, как движение «к логике глубинного общения, междусубъектной со-причастности, полифонированию» [там же, с. 216].

Это определение наделяет особыми характеристиками речь и язык: слово определяется как «медиум» социального общения; коммуниканты сообщаются помимо друг друга еще с неким заданным «третьим», «абсолютным судьей» (М. М. Бахтин); словесная среда предстает как разлитый в мире эфир, столь же необходимый для человека, как дыхание.

Кроме того, общение предстает как этически окрашенное взаимодействие, важность которого подчеркивали и мыслители-классики (по П. Флоренскому, оно «предшествует и знанию, и вере, и эстетическому творчеству» [59, с. 11]), и современные ученые про-диалогической направленности (апеллирование к «ответственности общения» (М. М. Гиршман) как выражению «научного и человеческого пафоса» (Н. Д. Тамарченко)).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.