Лариса Печатнова
Спарта. Миф и реальность

© Печатнова Л.Г., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Часть I. Политические институты спарты

Глава 1. Спартанские цари

Предварительные замечания

На всем протяжении своего длительного существования цари в Спарте исполняли политические, правовые, религиозные, культурные и социальные функции.

Вплоть до введения эфората в 754/53 г.[1] в Спарте существовало три главных конституционных института, характерных еще для гомеровского периода, а именно: царская власть, совет старейшин (герусия) и народное собрание (апелла). Все три были значительно преобразованы при реорганизации государства на рубеже IX–VIII вв. Реформирование спартанской конституции античная традиция связывала с деятельностью законодателя Ликурга.

Исторические корни царской власти в Спарте нужно искать в гомеровской Греции. Гомеровская модель государства с ее наследственной царской властью, советом старейшин и военным собранием была воспринята и преобразована дорийцами, завоевавшими Лаконию. Гомеровские басилевсы были прародителями спартанских царей. Последние даже в эпоху классики и эллинизма сохраняли многие черты племенных лидеров периода дорийского завоевания. Однако надо помнить, что в гомеровской Греции царская власть всегда оставалась наследственной суверенной монархией, тогда как в Спарте постепенно она все более и более трансформировалась в обычную государственную должность, магистратуру, однако не совсем и не в полной мере. Царская власть в Спарте весьма значительно отличалась от любой полисной магистратуры важными монархическими элементами и привилегиями. Ведь, в то время как в большинстве греческих полисов уже в период архаики примитивные монархии во главе с басилевсами были уничтожены и заменены аристократическими режимами, а функции царей переданы полисным магистратам, консервативные спартанцы оставили за своими царями наследственное военное и религиозное лидерство вкупе с целым рядом царственных привилегий. Такая «многофункциональность» отдельных представителей правящей элиты характерна для обществ с не вполне развитым государственным аппаратом, где распределение функций между должностными лицами не вписалось еще в установленные законом рамки.

На всем протяжении спартанской истории царская власть продолжала оставаться наследственной и сохраняла важные монархические элементы и привилегии. Поэтому сама тенденция превращения царской власти в ординарную магистратуру никогда полностью не была реализована в Спарте. Особый статус царей, которые занимали в Спарте промежуточное положение между суверенными монархами и обычными государственными чиновниками, отметил уже Аристотель. По его словам, царская власть в Спарте «не является верховной властью в полном смысле…» (Pol. III. 9. 2. 1285а). Это лишь «наследственная и пожизненная стратегия» (III. 10. 1. 1285b). Судя по этим кратким репликам в «Политике», по мнению Аристотеля, цари в Спарте отличались от полисных магистратов, например от афинских стратегов, только двумя, правда очень важными, качествами: они возглавляли спартанскую армию не один год, как в Афинах, а всю жизнь и передавали это руководство своим сыновьям.

Оба царя были в конституционном отношении равны. Наследование велось по прямой линии. После смерти царя престол обычно переходил к старшему сыну. Однако, как утверждает Геродот (VII. 3), при наличии нескольких сыновей преимущественным правом наследования обладал тот, кто был рожден уже после вступления отца на престол. Правда, традиция не сохранила ни одного конкретного примера подобной передачи власти. Поэтому, скорее всего, статус «рожденного в пурпуре» так же проблематичен для Спарты, как и для Ахеменидской Персии.

Сыновья с физическими недостатками лишались права наследования, поскольку они не могли исполнять присущих спартанским царям жреческих функций (Xen. Hell. III. 3. 3; Plut. Ages. 3). Если царь не оставлял сыновей, ему наследовал ближайший родственник по мужской линии (Xen. Hell. III. 3. 2; Nep. Ages. 3). В случае малолетства царя его функции исполнял опекун из числа родственников, также по мужской линии (Plut. Lyc. 3). Иногда опекуны становились самостоятельными политическими фигурами и приобретали огромное влияние, как, например, Павсаний, опекун малолетнего Плистарха, сына Леонида I (о правлении опекунов: Her. IX. 10; Thuc. I. 107; III. 26; Xen. Hell. IV. 2. 9). В случае спора из-за трона формальное решение принимало, скорее всего, народное собрание по представлению герусии как государственной судебной палаты (Xen. Hell. III. 3. 4; Paus. III. 6. 2).

Можно предполагать, что обязательное включение царей в состав герусии было осуществлено Ликургом. Сам факт членства спартанских басилевсов в герусии, по-видимому, указывает на уменьшение их власти. Цари, являясь членами герусии, обязаны были принимать участие в ее заседаниях в качестве имеющих право голоса заседателей. В случае своего отсутствия они могли делегировать свои права кому-либо из геронтов. По словам Геродота, «если цари не являются в совет, то их ближайшие родственники среди геронтов получают их привилегии, именно каждый, кроме своего, получает еще два голоса» (Her. VI. 57). Правовое ограничение царской власти заключалось в том, что цари обязаны были действовать в рамках существующих законов, но не имели права изменять эти законы. Законодательной инициативой обладало только народное собрание совместно с герусией.

Двойная царская власть

Другой особенностью царской власти в Спарте кроме факта длительного существования[2] являлась ее двойственность. Ведь в Спарте была не монархия, т. е. власть одного, а диархия, т. е. власть двоих. Происхождение двойной царской власти, или диархии, из-за бедности древней традиции является большой проблемой и теряется в глубине Темных Веков. Ни одно из современных объяснений происхождения диархии не может быть полностью удовлетворительным. Определенно мы знаем только одно: по крайней мере уже в VIII в. имелось два царя, которые функционировали друг подле друга как равноправные коллеги[3]. Хотя этот дуализм противоречит буквальному значению слова «монархия», но он вполне совместим с государственно-правовой идеей и является не столь уж исключительным явлением. Например, в Скепсисе, греческом городе, расположенном в Троаде, по словам Страбона, долгое время царствовали представители двух родов (Strab. XIII. 52. p. 607).

Практика совместного правления была широко распространена в ахейской Греции в микенский и субмикенский периоды (Элида, Аргос, Трезена, Коринф, Фивы, Орхомен, Фокида, Колофон, Фокея). При этом самым обычным вариантом разделения высшей государственной власти было совместное правление двух или более представителей одной династии, чаще всего братьев. Гомер не раз указывает на случаи «примитивной поликратии». Так, например, кроме Одиссея еще несколько царей правят Итакой (Od. XXII. 390 ff.). Сын Одиссея Телемах называет «царями» предводителей женихов Антиноя и Евримаха (Od. XVIII. 64). Таким образом, как не раз уже было отмечено современными исследователями, Одиссей в глазах поэта вовсе не является единоличным и полновластным правителем Итаки. Он всего лишь один из многих царей, управляющих островом. В сказочном царстве феаков у Гомера также господствует «режим многоцарствия»: им управляет тринадцать басилевсов (Od. VIII. 390 f.). Это целая коллегия, во главе которой стоит Алкиной. Изобилие царей объясняют тем, что при образовании гомеровского полиса в него могло влиться несколько общин, каждая со своим вождем. Стоит отметить, однако, «достаточно условный характер царской власти у Гомера, являющейся в ряде случаев не столько монархией, сколько корпоративным навершием аристократической общины»[4].

Сами спартанцы объясняли появление диархии с помощью мифа о братьях-близнецах Еврисфене и Прокле, божественными покровителями которых считались братья Диоскуры (Her. V. 75; VI. 52)[5]. Самое подробное изложение этой мифической истории мы находим у автора «Описания Эллады» Павсания (III. 1). Он рассказывает, что когда дорийцы вторглись в Пелопоннес и, завоевав его, разделили на три части, то Лакония досталась малолетним братьям-близнецам Еврисфену и Проклу, так как отец их Аристодем погиб во время похода. Дорийцы, не зная, кого из них сделать царем, обратились в Дельфы, и Аполлон приказал им признать царями обоих, но рожденного первым считать выше. Таким образом, по мнению спартанцев, у них и возникла диархия. Важно отметить, что сами спартанцы верили в то, что двойная царская власть получила санкцию Дельфийского Аполлона (Her. VI. 52) точно так же, как и многие другие основополагающие для Спарты установления.

Еврисфен и Прокл, эти первые мифические цари, с детства враждовали друг с другом, и эта вражда перешла ко всем последующим поколениям спартанских царей (о продолжительной вражде Еврисфена и Прокла и их преемников см.: Her. VI. 52; 75; Xen. Hell. V. 3. 20; Aristot. Pol. II. 9. 1271 a; Plut. Cleom. 12). Надо заметить, что миф о братьях-близнецах является бродячим сюжетом, который встречается у многих народов для объяснения как двойной царской власти, так и постоянной династической борьбы между различными родами. Очень похожая легенда существовала, например, у римлян с их братьями-близнецами Ромулом и Ремом. Сыновьями Еврисфена и Прокла, по преданию, были соответственно Агис и Еврипонт. Последние и стали эпонимами, т. е. дали свои имена обеим царским династиям в Спарте. По имени Агиса все его потомки стали называться Агиадами, а потомки Еврипонта – Еврипонтидами.

Загадку двойной царской власти в Спарте не раз пытались решить ученые нового времени. На этот счет существует несколько гипотез. Первая из них предполагает, что диархия возникла в результате объединения, или синойкизма, дорийской общины с местной, ахейской. Для подтверждения этой версии, как правило, приводят рассказ Геродота, из которого следует, что еще в V в. старшая из спартанских династий, династия Агиадов, сохраняла воспоминание о своем ахейском происхождении. Геродот рассказывает, как во время спартанской интервенции в Аттику около 510 г. царь Клеомен I пожелал войти в храм Афины на афинском акрополе. Жрице, которая преградила ему путь, указав на то, что дорийцам сюда вход воспрещен, Клеомен сказал буквально следующее: «Женщина! Я не дориец, а ахеец» (Her. V. 72).

Сторонники этой версии считают, что сразу после завоевания Лаконии дорийцами между ними и местными ахейцами был заключен договор, в силу которого ахейская династия царей удержала за собой престол наравне с дорийской династией. Таким образом, вторжение дорийцев в долину Еврота закончилось их компромиссом с местной ахейской элитой. Это могло случиться потому, что дорийцам, возможно, не удалось полностью уничтожить сильное ахейское государство. Какую-то роль мог играть и страх завоевателей перед гневом местных богов, чей культ был в руках ахейской царской династии. Дальнейшее стремление дорийцев «приватизировать» местные культы свидетельствует о глубоком изначальном почтении к божествам древнего ахейского пантеона.

В этом случае время возникновения диархии – это фактически время появления дорийцев в Пелопоннесе и завоевания ими Лаконии, т. е. XII–XI вв. В какой-то мере данную версию подкрепляет то соображение, что царские династии в Спарте никогда не заключали между собой брачных союзов (браки обычно заключались внутри рода, причем нередко брали в жены племянниц (Her. VI. 39; VII. 205)). Прослеживается и ясно выраженная тенденция к территориальному размежеванию двух царских домов: они жили в разных районах-деревнях Спарты, имели разные святилища и места погребений (Paus. III. 12. 8; 14. 2). Кроме того, утверждение Дельф, что Агиады выше Еврипонтидов, можно понимать в том смысле, что первые принадлежали к более древнему и, следовательно, более знатному царствующему дому, чем Еврипонтиды (Her. VI. 51; 52. 5).

Согласно второй гипотезе, диархия в Спарте возникла в результате объединения двух или нескольких дорийских общин, возглавивших завоевание Лаконии в эпоху миграции. Очевидно, ближе к истине те исследователи, которые считают и Агиадов и Еврипонтидов дорийцами. Даже если предположить, что история о братьях-близнецах чисто генеалогическая легенда, инспирированная руководителями Спарты и их окружением, сам ее характер показателен. Впрочем, нельзя полностью исключить возможности, что легенда о братьях-близнецах основывалась на каких-то реальных фактах. При сомнительном наследственном праве и сильных позициях обоих претендентов выход из политического тупика в виде некоего двоевластия вполне естествен[6]. Действительно, по единодушному свидетельству древних, оба спартанских царя принадлежали к Гераклидам, а точнее, к одной и той же дорийской филе Гиллеев, представители которой возводили свой род непосредственно к Гераклу.

Сохранился рассказ Эфора о легендарных родоначальниках трех дорийских фил (Ephor. ap. Stephan. Byz. = FgrHist 70 F 15). Кроме факта принадлежности к одной филе можно вспомнить и то, что оба царя были членами одной сисситии и питались за одним столом (Plut. Ages. 20). Что касается территориального размежевания двух царских родов, то этот факт толкуют по-разному. Так, сторонники дорийского происхождения обоих царских домов указывают на то, что город Спарта никогда не был полностью синойкизирован, или объединен, в одно целое (Thuc. I. 10. 2). Даже во времена Фукидида сохранялось, по-видимому, четкое районирование по т. н. деревням, причем цари жили в разных деревнях Спарты: Агиады – в Питане, самой маленькой деревне, Еврипонтиды – в Лимнах. Таким образом, диархия могла быть учреждена, когда Питана и Лимны составили политическую коалицию, став ядром будущего полиса. Возможно, что первыми историческими царями, правящими совместно, стали Архелай и Харилл, чье правление древние хронографы относят примерно к середине IX в. (Paus. III. 2. 5–6; Euseb. I. 225). Это соответствует литературной и археологической традиции и вполне может быть принято как рабочая гипотеза.

Согласно третьей версии, двоевластие в Спарте возникло позднее (самая поздняя предлагаемая дата – первая половина VII в.), в результате компромисса двух враждовавших между собой политических группировок. Предполагают, что двоевластие стало следствием договора между древним царским домом Агиадов и аристократией, выдвинувшей из своих рядов некоего законодателя и сумевшей добиться для него положения соправителя. Подобный путь развития вполне возможен. Он подтверждается аналогичными случаями в истории других греческих полисов архаического периода. Так было, например, в Элиде, Митилене, Кимах. Нельзя полностью исключить и варианта, что автором диархии является Ликург. Он мог выступить в качестве арбитра между двумя противоборствующими сторонами в государстве – древней монархией и набирающей силу аристократией. В какой-то мере в пользу этой идеи можно использовать то соображение, что в античной традиции нет единодушия в отношении того, к какому царскому дому относился сам Ликург. Самый ранний свидетель Симонид, а вслед за ним и Аристотель считали Ликурга сыном Притана и дядей Харилла, т. е. относили его к Еврипонтидам (Arist. Pol. III. 7. 1. 1271b; Plut. Lyc. 1). Геродот же причислял Ликурга к Агиадам (I. 65. 4).

К сожалению, никаких точных данных о происхождении диархии в Спарте не сохранилось, и приведенные выше соображения представляют собой не более чем умозрительные гипотезы.

Термины, используемые для обозначения спартанских царей

Цари в Спарте назывались басилевсами (basileuv"), а царская власть – соответственно басилейей (basileiva). Это общие для Греции термины, обозначающие царей и царскую власть, в них нет ничего специфически спартанского[7]. Так именовались те, кто обладал царской властью на законном основании (rex у римских авторов)[8]. Однако весьма вероятно, что цари в Спарте как наследники дорийских племенных вождей первоначально носили почетный титул – архагеты (архагет дословно означает «главный вождь, глава, основатель»). В самом термине уже заключаются возможные варианты интерпретации. Именно это наименование, скорее всего, было общепринятым в официальных документах ранней архаики. В данном названии, вероятно, отражалось представление о царях как о военных предводителях и основателях государства. Во всяком случае, в самом раннем государственном акте, получившем название Большая ретра, значится, что в состав совета старейшин, или герусии, вошли также архагеты (ajrcagevtai)[9]. Плутарх, приведший текст Большой ретры в биографии Ликурга, в своем комментарии к этому документу поясняет, что под архагетами имелись в виду спартанские цари (Lyc. 6. 3).

Судя по некоторым документам периода архаики, слово «архагет» можно понять как «основатель», будь то основатель нового государства или нового культа. В таком более широком смысле слово «архагет» встречается в ранней дорийской надписи по поводу отправки колонии в Кирену, именуемой «Клятвой основателей» (текст восходит к VII в. – ML. № 5). Здесь архагетами именуются бог Аполлон и царь Батт, в обоих случаях в смысле «основатель», «устроитель». Но в таком значении слово «архагет» употреблялось не только дорийцами. Колонисты из Халкиды, основавшие Наксос около 735 г., воздвигли алтарь Аполлону Архагету (Thuc. VI. 3). Ксенофонт называет архагетом Спарты Геракла (VI. 3. 6). Эфор употребляет этот термин по отношению к спартанским царям. Так, говоря о первых царях Еврисфене и Прокле, которых считали основателями Спарты, Эфор замечает, что они не удостоились даже титула «архагет», «который давался всем основателям городов» (Ephor. ap. Strab. VIII. 5. 5. p. 366). По-видимому, термин «архагет» как основатель в самом широком смысле слова (новых культов, колоний, политических институтов) был характерен именно для архаической эпохи.

С другой стороны, то, что в Большой ретре архагеты упоминаются в одной связке с членами совета старейшин, или геронтами, позволяет предположить, что спартанские цари были названы архагетами как члены и председатели герусии. Этот титул определял их положение в герусии при Ликурге – первые среди равных, и не более того. Возможно, в этой фразе – «учредить герусию из 30 членов с архагетами совокупно» (Plut. Lyc. 6. 2) – было закреплено новое качество спартанских царей, которые, став при Ликурге членами герусии, были тем самым поставлены под контроль общины.

* * *

После этих кратких, но необходимых замечаний рассмотрим различные стороны деятельности спартанских царей – их военные, сакральные и юридические функции. Наши сведения на этот счет, как правило, ограничены периодом классики, так как именно от этой эпохи сохранилось наибольшее количество источников.

Цари как главнокомандующие спартанской армией

Цари в Спарте прежде всего являлись верховными главнокомандующими. Об этой стороне их деятельности сохранилось немало свидетельств у древних историков, особенно у Геродота и Ксенофонта.

В архаический период, до значительного усиления эфората, спартанские цари обладали неограниченной военной властью. Как руководители войска они имели право по собственному усмотрению объявлять набор в армию и отправляться в поход в любую землю и в любом направлении, не советуясь с прочими спартанскими властями. Как свидетельствует Геродот, «ни один спартанец не смеет им противодействовать, в противном же случае подлежит проклятию» (VI. 56). Таким образом, в Спарте авторитет царей как военачальников поддерживался не только законом, но и религией. Их призыву, как призыву гомеровских царей, должны были повиноваться все военнообязанные (Her. VI. 56). Во время похода цари обладали всей полнотой власти и даже имели право карать смертью без какого-либо судебного разбирательства любого воина, проявившего трусость или недисциплинированность (Thuc. V. 66; Xen. Lac. pol. 13. 10; Arist. Pol. III. 9. 2. 1285a). Они имели право заключать с врагом перемирие, вырабатывать предварительные условия мира и уводить армию домой (Thuc. V. 60. 1; 63. 1; Xen. Hell. III. 4. 5; 5. 23; 5. 34).

Вплоть до конца VI в. цари в военное время, как правило, вместе руководили войском (Her. V. 75). Но почти непрерывная и продолжительная вражда обоих царских домов отрицательно сказывалась на эффективности их совместной деятельности и в конечном счете, нарушала интересы всей общины. Ведь успех любой военной кампании был связан с принятием ответственных совместных решений. По крайней мере, один царь не мог отдавать распоряжения, имеющие законную силу, против воли другого царя. Случаи неэффективного и даже «провального» коллективного руководства привели к тому, что в конце VI в. с этой практикой было покончено.

Непосредственный повод для такого рода решения дали сами цари. Именно их поведение привело к принятию нового закона, который можно рассматривать как серьезное ограничение царской власти в военной сфере. Как рассказывает Геродот, конкретным поводом для изменения старого обычая послужила распря двух спартанских царей, Клеомена I и Демарата (Her. VI. 74–76). Их соперничество привело к провалу всей военной кампании 506 г., направленной против Афин. Согласно обычаю, они вместе выступили в поход, но в самый решительный момент перед сражением с афинянами Демарат дезертировал и, бросив Клеомена, удалился домой. Геродот говорит, что именно «из-за этой распри в Спарте был издан закон, запрещающий обоим царям вместе идти в поход» (VI. 75). Поскольку вся полнота военной власти принадлежала обоим царям вместе, то спартанцы, приняв подобный закон, на деле, если не формально, ослабили позиции спартанских царей не только в сугубо военной, но и даже шире – в общеполитической сфере. Почти непрерывная продолжительная вражда обоих царей и так негативно сказывалась на всей их деятельности, а запрет на совместные военные походы должен был еще сильнее отдалить царей друг от друга и углубить пропасть между двумя царскими домами.

Закон 506 г. можно считать первым серьезным ударом, который община нанесла своим царям. Раскол между Агиадами и Еврипонтидами был, таким образом, закреплен, и в дальнейшем большинство правительственных кризисов в Спарте так или иначе было связано с враждой двух царских родов. Разногласия между царями культивировали и использовали в своих интересах разные политические силы. Как правило, цари являлись партийными лидерами противоборствующих политических группировок, отстаивающих интересы различных слоев спартанского гражданства[10].

Благодаря принятому в 506 г. закону к началу V в. позиции царей в военной сфере несколько ослабли. Постепенно все большее значение в принятии решений и организации всей военной деятельности Спарты начинает приобретать народное собрание, возглавляемое эфорами. В классическое время процедура посылки царей в поход была следующей: народное собрание объявляло войну, а эфоры проводили военный набор. Для руководства армией спартанская апелла назначала одного из двух царей (Xen. Hell. IV. 2. 9; VI. 4. 18; 5. 10), который получал, таким образом, carte blanche для ведения данной военной кампании.

Дальнейшее ограничение власти царей, в том числе и в военной сфере, стоит в непосредственной связи с усилением эфората. Эфоры к началу V в. приобретают уже такую силу, что постепенно начинают осуществлять надзор за царями в их дотоле неприкосновенной вотчине – в действующей армии. Правовой основой такого рода деятельности эфоров послужил принятый во время Греко-персидских войн новый закон (точная дата его принятия неизвестна), согласно которому царя должны были сопровождать в походе два эфора (Her. IX. 76; Xen. Hell. II. 4. 36; Lac. pol. 13. 5). При царях они исполняли роль цензоров и соглядатаев, собирающих изобличающий царей материал, с тем чтобы по окончании военной кампании донести властям о поведении своих поднадзорных. Но осуществлять прямое вмешательство в распоряжения царей, находящихся в действующей армии, эмиссары из числа эфоров еще не могли. Однако неблагоприятный отзыв эфоров мог служить основанием для судебного преследования царя-военачальника. Таким образом, если в поле царь продолжал оставаться почти абсолютным владыкой, то по возвращении домой он превращался в подотчетного «чиновника», обязанного давать отчет в своих действиях народному собранию и эфорам. Нередко после судебного разбирательства царя осуждали: приговаривали, как правило, к штрафам, иногда огромным, в исключительных же случаях – к смертной казни.

В конце V в. происходит новое изменение в схеме руководства спартанской армией, имеющее ту же направленность, что и два предыдущих. Около 418 г. принимается закон, ставящий царей как военачальников под непосредственный контроль общины (Thuc. V. 63. 4). Ограничение своей военной инициативы спровоцировали, как это часто бывало, сами спартанские цари. В 419/18 г. царь Агис II отправился в поход против старинного врага Спарты в Пелопоннесе Аргоса. Поведение Агиса под стенами Аргоса показалось спартанским властям настолько подозрительным, что они по возвращении царя домой предприняли расследование. Оказалось, что Агис по неизвестной причине, может быть, даже получив крупную взятку, вместо того чтобы дать аргосцам генеральное сражение, внезапно, ни с кем не посоветовавшись, снял свой лагерь и ушел в Спарту. В армии Агиса, вопреки правилам, находился только один эфор[11], который также, возможно, был подкуплен аргосцами. Этот поступок царя вызвал такое возмущение у сограждан, что сразу по возвращении домой он был привлечен к суду. Судьи сначала вынесли решение срыть его дом до основания, а на него самого наложить огромный штраф в сто тысяч драхм. Далее, по словам Фукидида (V. 63), когда страсти немного улеглись, Агис как-то сумел оправдаться и добился помилования. Но для самой царской власти в Спарте этот случай имел самые неприятные последствия. Хотя Агис и не был отстранен от командования, но в дальнейшем он мог принимать только такие решения, которые были предварительно обсуждены и одобрены чрезвычайной коллегией (Thuc. V. 63. 4). Фукидид в связи с этим событием упоминает о введении нового закона, лишившего военачальника права принимать самостоятельные решения (V. 63. 4: «Лакедемоняне отказались от наложения штрафа и разрушения дома царя, но приняли по этому случаю постановление, какого еще никогда не было у них: они приставили к царю десять спартиатов советниками, без согласия которых он не имел права выступать с войском из города»). Судя по отдельным примерам, это новое установление касалось не только царей, но и любых других военачальников, включая руководителей флота (Thuc. II. 85. 1; ср.: III. 69. 1)[12]. Эта чрезвычайная коллегия, в отличие от прежних эмиссаров-эфоров, была ответственной. Без нее царь не мог принимать никаких важных решений. Десять советников представляли собой, таким образом, штаб царя, где все вопросы решались уже только коллегиально.

Итак, около 418 г. было введено новое ограничение военной власти царей (Thuc. V. 63. 4; Xen. Ages. I. 7; Diod. XII. 78. 6; XIV. 79. 1; Plut. Lys. 23; Ages. 6). Однако некоторая двусмысленность текста Фукидида не дает возможности решить вопрос о том, стал ли этот штаб из десяти советников обязательным для всех царей или только для Агиса. В дальнейшем мы не раз встречаемся с подобными советниками (не обязательно в количестве десяти) при спартанских царях и полководцах. Так, например, при Агесилае II в Малой Азии в 395 г. находился штаб из тридцати советников (Xen. Hell. III. 4. 20; IV. 1. 5; 30; 34; Diod. XIV. 79; Plut. Lys. 30). Столько же сопровождало царя Агесиполида I в его походе против олинфян в 381 г. (Xen. Hell. V. 3. 8). Но эта свита весьма существенно отличалась от военных советников при царе Агисе. Их, скорее всего, выбирали сами цари из своего ближайшего окружения, и во время военных действий они составляли штаб царя и использовались в качестве его заместителей и помощников.

Агис II, во многом благодаря своим неудачам на военном поприще, способствовал ослаблению позиций царей как главнокомандующих. После него цари частично утрачивают стратегическую инициативу: они лишаются права самостоятельно принимать решения о начале военных действий и о маршруте похода (Xen. Lac. pol. 15. 2). Для этого уже требовалась санкция народного собрания, возглавляемого эфорами. Цари также утрачивают право самостоятельно заключать мир. Эта прерогатива полностью переходит к эфорату. Так, Агис II направляет явившихся к нему афинских послов к эфорам в Спарту, ссылаясь на то, что он не имеет полномочий на заключение мира (Xen. Hell. II. 2. 11).

Несмотря на общую тенденцию в сторону уменьшения власти спартанских царей и передачи части их функций эфорам и другим полисным магистратам, успешные цари-полководцы приобретали в Спарте подчас огромное влияние и силу. Совет авторитетного полководца имел большой вес в народном собрании, тем более что цари обладали преимуществом постоянства над их потенциальными соперниками. В период Пелопоннесской войны и спартанской гегемонии цари получили возможность значительно усилить свои позиции, особенно в сфере внешней политики. Это пятидесятилетие было отмечено необычайным ростом автократических тенденций в среде высшего военного руководства.

Так, даже царь Агис II, не пользующийся особым авторитетом в Спарте, пока он с армией находился на территории Аттики (в Декелее), получил мандат от спартанских властей действовать вполне самостоятельно как стратег-автократор. По словам Фукидида, «…Агис действовал без ведома властей в Лакедемоне. Ведь, пока царь стоял с войском в Декелее, он имел право посылать куда ему угодно отдельные отряды, собирать налоги и взыскивать деньги» (VIII. 5. 3). Как видно из этого свидетельства, царь был наделен не только военными, но и гражданскими полномочиями. Непосредственно к нему, в Декелею, а не к спартанским властям обращались, как правило, и союзники, ибо «в это время Агис пользовался, можно сказать, гораздо большим влиянием на союзников, чем власти в Лакедемоне…» (VIII. 5. 3).

Еще более характерный пример – царь Агесилай II. По словам Ксенофонта, после малоазийской кампании слава и могущество Агесилая среди союзников увеличились настолько, что он, «имея возможность располагать громадными средствами на все что хотел», мог добиться для себя любых благ (Ages. 1. 36). Агесилай, обладающий особенными дарованиями, в течение своего долгого правления (399–360) сумел сохранить всю полноту военной власти, в том числе оставив за собой и право формировать штаб из нужных ему людей (Xen. Ages. I. 7; Diod. XIV. 79. 1; Plut. Lys. 23; Ages. 6). Вся первая половина IV в. в Спарте прошла под влиянием Агесилая. В этом же ряду сильных правителей стоит и Агис III (338–331), который боролся против македонского владычества в Греции. Он выступал вполне самостоятельно как руководитель общины.

Спарта знала многих талантливых царей-полководцев, и, по словам Плутарха, остальные эллины у них «просили не кораблей, не денег, не гоплитов, а единственно лишь спартанского полководца…» (Lyc. 30. 5).

Цари – судьи

О судебных полномочиях спартанских царей известно очень мало. Мы только можем предполагать, что до середины VI в., когда, скорее всего, большинство судебных функций от царей отошло к эфорам и герусии, спартанские цари, подобно гомеровским царям, были верховными судьями. Но уже во времена Геродота судебная власть спартанских царей оказалась существенно ограниченной, поскольку вся ее полнота в этот период уже была в руках герусии и эфората.

О характере юрисдикции спартанских царей периода классики сообщает только один источник – Геродот, но, к сожалению, в самом конспективном виде. Судя по его словам, в руках царей остались только некоторые гражданские дела, в частности в области семейного и наследственного права: «…только одним царям принадлежит право выносить решения по следующим делам: о выборе мужа для дочери-наследницы (если отец ни с кем ее не обручил) и об общественных дорогах. Также если кто пожелает усыновить ребенка, то должен сделать это в присутствии царей» (Her. VI. 57. 5). Из этого перечня следует, что в компетенции царей остались лишь те гражданские дела, которые так или иначе были связаны с обязательным религиозным оформлением.

В делах о наследстве к юрисдикции царей прибегали только в том случае, если речь шла о единственной наследнице (эпиклере), т. е. дочери, которая после смерти отца наследовала все его имущество, включая земельный надел. Этот правовой институт в научной литературе обычно называют эпиклератом. Царь, выполняя свои древние религиозно-правовые и социальные функции главы рода, выступал в данном случае в роли заместителя отца семейства. Он обязан был выбрать для наследницы-сироты мужа таким образом, чтобы соблюсти интересы как отдельной семьи, так и государства в целом.

Что касается усыновления, то здесь, по-видимому, присутствие царя было гарантией законности этого юридического акта. Царь должен был присутствовать при торжественной церемонии усыновления как главный жрец общины. Ведь усыновление было непосредственно связано с культом предков и домашнего очага. Участие царя как верховного жреца делало ритуальное действие усыновления необратимым. Хотя из сообщения Геродота следует, что обязанности царя в данном случае носили чисто формальный характер, сама важность акта усыновления для всей спартанской общины в целом скорее свидетельствует об обратном. Конечно, цари вряд ли выбирали кандидатов для усыновления, но именно они, возможно, могли наложить veto на любой случай усыновления, если он им по какой-либо причине казался незаконным и не отвечающим интересам государства в целом.

Стоит отметить, что в руках царей были оставлены отнюдь не мелкие гражданские процессы: для Спарты всегда жизненно важными являлись дела, связанные с наследованием и усыновлением. Основной их целью было минимизировать негативные последствия слишком жесткого гражданского законодательства. В Древней Греции Спарта, насколько нам известно, имела самые суровые законы о гражданстве. Обладание полными гражданскими правами здесь было напрямую связано с наличием у гражданина земельного участка, клера, который давал возможность спартиату вносить необходимый взнос в сисситии. А одним из механизмом получения такого клера для младших сыновей, по-видимому, оставалось усыновление их семьями, где не было наследников-мужчин. Условием подобного усыновления могла быть женитьба на дочери владельца клера.

Цари использовали процедуру усыновления для наделения гражданскими правами незаконнорожденных сыновей знатных отцов, т. н. нофов (novqoi). С помощью акта усыновления нофы узаконивались собственными отцами и получали от них клеры. Это было особенно важно в случае отсутствия законных наследников. Ведь вымирание семейства или целого рода как в греческом, так и в римском мире считалось огромным бедствием, и любое государство всегда предоставляло возможность бездетным людям избегать подобной участи посредством формального усыновления или своих незаконнорожденных детей, или детей умерших или обедневших родственников и друзей.

Не очень понятно из-за краткости сообщения Геродота, что он имел в виду под юрисдикцией царей в отношении общественных дорог[13]. Может быть, цари отвечали за безопасность общественных дорог, и все случаи нарушения этой безопасности подпадали под их юрисдикцию. А может, цари выступали в роли главных попечителей, отвечающих за строительство и поддержание в рабочем состоянии тех дорог, в которых было заинтересовано военное ведомство. В качестве судей они могли действовать в том случае, если кто-либо наносил вред «казенным» дорогам, например распахивал или перегораживал их[14].

К строительству, ремонту и охране общественных дорог в Лаконии, бесспорно, привлекались периеки. Последние были военнообязанными, и их участие, как личное, так и финансовое, в строительстве и поддержании в надлежащем порядке общественных дорог, проходящих по их территории, было, скорее всего, вариантом альтернативной службы. Возможно, одним из поощрений военных заслуг периеков являлось освобождение их от обязательного участия в строительстве «федеральных» объектов на территории Лаконии, в том числе и дорог[15]. То, что к этому имели отношение цари, не вызывает удивления. Как известно, из всех спартанских магистратов города периеков теснее всего были связаны именно со спартанскими царями. Последние являлись связующим звеном между Спартой и городами периеков: ведь они были царями как для спартанских граждан, так и для всего остального населения Лаконии, включая периеков. Вероятно, все контакты периеков со спартанским полисом осуществлялись через царей. Поскольку дороги, необходимые для прохода армии, находились в основном на территории периеков, все дела, с ними связанные, оставались в руках царей.

Возможно, цари должны были также следить и за состоянием целой сети дорог на территории периеков, которые связывали центр страны с рудными районами, где добывали железную руду и медь. Эти дороги были не менее важны, чем военные трассы, ибо должны были обеспечить бесперебойную доставку сырья в мастерские по изготовлению военного вооружения, в том числе медных щитов (Xen. Lac. pol. 11. 3).

Итак, в классический период весьма ограниченная юрисдикция царей распространялась только на дела, которые так или иначе были связаны с функциями царей или как верховных жрецов общины, или как простатов периеков.

Религиозная власть спартанских царей

Почему же тенденция к превращению царской власти в полисную магистратуру так никогда полностью и не была реализована в Спарте? Почему цари так и не превратились в обычных государственных чиновников? Зачем они нужны были общине именно в таком своем качестве? Ответ, по-видимому, хотя бы отчасти, нужно искать в сфере духовных ценностей спартанского гражданства. Цари перестали быть верховными судьями своего народа и утратили часть своего военного империя, но это не привело к уничтожению самой царской власти, потому что за царями оставалась в нетронутом виде их функция верховных жрецов общины. Эту мысль ясно высказывает Ксенофонт в «Лакедемонской политии». По его словам, «царская власть – единственная, которая остается именно такой, какой она была установлена с самого начала», главным образом потому, что «Ликург предписал, чтобы царь, ведущий свое происхождение от бога, совершал все общественные жертвоприношения именем государства» (Lac. pol. 15. 1–2. Пер. М.Н. Ботвинника).

Все социальные институты Древней Спарты в той или иной мере носили сакральный характер. Как мы уже отмечали, институт царской власти сочетал в себе три взаимопроникающих функции: верховного военачальника, верховного судьи и верховного жреца. Известно, что царская власть в Спарте с течением времени демонстрировала тенденцию к упадку и ослаблению, что проявлялось в постепенном распылении и отделении от царей ранее присущих им функций. Так, они почти полностью лишились своих административных и судебных полномочий, были существенно ущемлены их права как главнокомандующих, но они продолжали оставаться верховными жрецами. В Спарте не произошло, как это было в большинстве греческих общин периода архаики, падения царской власти. Цари не растворились внутри полисной элиты. Возможно, сохранение царской власти в Спарте во многом объясняется тем, что здесь медленнее, чем в других греческих полисах, шел процесс дифференциации магистратур внутри правящего аристократического сословия. В частности, спартанцы, в отличие, например, от афинян, не посмели отделить «священную силу» царей от самих царей и перенести ее на полисных магистратов. По-видимому, в Спарте сохранялось такое же отношение к своим царям, каким оно было в гомеровской Греции, где царей считали близкими к миру богов[16]. Так, в стихах Тиртея, проникнутых еще гомеровскими мотивами, четко выражена идея о богоданной власти спартанских царей:

Сам ведь Кронион, супруг прекрасноувенчанной Геры,
Зевс, Гераклидам вручил город, нам ныне родной.
С ними, оставив вдали Эриней, обдуваемый ветром,
Мы на широкий простор в землю Пелопа пришли.

(fr. 3a Diehl3. Пер. Г.Ф. Церетели)

Смысл этого отрывка, несмотря на лакуны, вполне ясен. Спартанцы должны подчиняться своим царям, Гераклидам, поскольку их власть санкционирована богами. Сам Зевс, считавшийся защитником царской власти как божественного установления, вручил Спарту в управление Гераклидам.

Обе царские династии вели свое происхождение от Геракла, а через него – от самого Зевса. Геродот в рассказе о герое Фермопил царе Леониде перечисляет поименно всех его предков вплоть до Геракла (VII. 204). Как метко отметил один из современных исследователей, спартанские цари являются единственными историческими греками, которые вошли на страницы Геродота с подобными генеалогическими фанфарами. В 446 г. пифия потребовала от спартанцев вернуть из изгнания царя Плистоанакта, называя его «полубожественным сыном Зевса» (Thuc. V. 16. 2). На протяжении всего существования царской власти в Спарте для спартанских граждан их басилевсы продолжали оставаться священными особами, от магической силы которых зависело благополучие всего государства.

С представлениями о какой-то глубинной связи спартанских царей с миром богов, по-видимому, связан существовавший в Спарте обряд, с помощью которого община на вполне законных основаниях могла избавиться от неугодного ей царя. Как рассказывает Плутарх, с периодичностью в девять лет цари подвергались особого рода религиозным испытаниям. Суть их состояла в том, что в каждый девятый год эфоры наблюдали за небом, и если они видели падучую звезду на определенном участке неба, то это считалось знаком того, что царь в чем-то провинился по отношению к богам. Власть такого царя сразу же отменялась до тех пор, пока на запрос из Спарты не приходил ответ дельфийского оракула (Plut. Agis 11). Как правило, мнение пифии было благоприятно для спартанских царей, и данное религиозное испытание оставалось чистой формальностью. Однако само наличие подобного законного способа отстранения царей от власти давало в руки их оппонентам удобное средство для избавления от неугодного царя. Вполне возможно, что политические враги того или иного царя специально приурочивали выдвижение своих претензий ко времени вышеназванного религиозного испытания. Так случилось, например, в 242 г., т. е. уже в эпоху позднего эллинизма, когда царь Леонид, политический противник знаменитого царя-реформатора Агиса, лишился власти подобным способом.

Сам факт столь позднего применения этого обряда – вторая половина III в. – есть свидетельство того, что для спартанских граждан их цари на протяжении веков продолжали оставаться священными особами. Пока цари были безупречны, граждане могли быть уверены, что их государство находится под покровительством богов.

Этот обряд, скорее всего, восходит к глубокой древности. Вместо эфоров первоначально могли выступать астеропы, т. е. «наблюдатели за звездами». Эти «звездочеты», возможно, представляли собой древнейшую сакральную коллегию, чьи функции авгуров со временем перешли к эфорам. В качестве параллели стоит вспомнить, что в одном из фрагментов историка Эфора царь Минос назван «девятилетним царем» на том основании, что, согласно критской легенде, он каждый девятый год отправлялся в горы в пещеру Зевса и там получал от бога профетические советы, с помощью которых он управлял Критом (Ephor. ap. Strab. X. 4. 8. p. 476)[17].

Представление о божественном происхождении царской власти было очень сильным сдерживающим фактором против насилия над спартанскими царями. Даже царям, совершившим серьезные преступления, давали, как правило, возможность провести остаток своих дней в изгнании. Обычная картина спартанской действительности – это изгнанник-царь, проводящий многие годы где-нибудь на священной храмовой территории соседних со Спартой государств – Аркадии или Элиды (Thuc. V. 16. 3: Плистоанакт; Xen. Hell. III. 5. 25; Plut. Lys. 30. 1: царь Павсаний; Plut. Agis 16. 6: Леонид II; Plut. Agis 18: Клеомброт II). Поднять руку на царя считалось страшным преступлением, на которое не решались даже чужеземцы (Plut. Agis 21). До самых поздних времен эллинизма сохраняются отголоски былой неприкосновенности царя. Так, тюремная прислуга и наемники не решаются исполнить приговор над Агисом IV (241 г.), а Плутарх пишет о казни царя как о неслыханном святотатстве (Agis 19; 21).

Однако спартанские цари никогда не воспринимались своими согражданами как боги. Они при жизни оставались первыми среди равных, а после смерти (если, конечно, им удавалось избежать обвинения в государственной измене) почитались как герои (Xen. Lac. pol. 15. 9). Такое отношение спартанцев к своим царям как верховным жрецам при их жизни и как носителям героического культа после смерти объясняется во многом исключительным консерватизмом спартанского общества, его нежеланием менять что-либо, имеющее отношение к сфере идеологии.

Немалое значение для авторитета царей имел и тот факт, что в глазах благочестивых спартанцев институт царской власти был освящен именем Ликурга. Великий законодатель объявил царей правителями Спарты (наряду с герусией) и приказал воздвигнуть святилище Зевса Силлания и Афины Силлании (Plut. Lyc. 6. 2). Знаменательно, что Большая ретра, древнейший законодательный документ, который провозгласил создание Спарты как полиса, начинается именно с религиозного акта. Зевс и Афина объявляются официальными покровителями нового государства, а царям как их верховным жрецам, по-видимому, надлежало заняться строительством новых культовых сооружений.

Хотя в Спарте не было жрецов-профессионалов как отдельной касты, в источниках сохранились свидетельства, правда весьма немногочисленные, о наличии в Спарте жрецов помимо царей. Обычной для Спарты была практика приглашать к себе представителей известных жреческих родов из других греческих государств (Her. VII. 219: Мегистий из Акарнании, происходивший из знаменитого жреческого рода Мелампа; IX. 33; 35: Тисамен и его потомки, принадлежавшие к жреческому роду Иамидов из Элиды). Эти жрецы, как правило, сопровождали царей в военных походах, а их толкования-рекомендации вызывали полное доверие у спартанских воинов. Так, согласно Геродоту, мантис Мегистий, сопровождавший царя Леонида к Фермопилам, «рассмотрев внутренности жертвенного животного, первым предсказал на заре грядущую гибель» самому царю и его отряду (VII. 219). Леонид не усомнился в истинности этого пророчества. Особенно прославился во время Греко-персидских войн жрец Тисамен из Элиды, чье присутствие в армии, по мнению древних, помогло спартанцам одержать пять крупных побед (Her. IX. 33–35; Paus. III. 9. 7–8).

Пользовались спартанские цари также услугами профессиональных толкователей и хранителей древних пророчеств, так называемых хресмологов. Например, хресмолог Диопиф, используя свои профессиональные знания, вмешался в спор о престолонаследии, пытаясь помочь сыну царя Агиса II занять трон своего отца (Xen. Hell. III. 3. 3; Plut. Ages. 3. 3). Плутарх говорит о Диопифе как о прославленном и весьма авторитетном в Спарте прорицателе (Lys. 22. 5). Известны случаи, хотя и единичные, участия жрецов в политической жизни страны. Так, прорицателя Тисамена, внука вышеназванного Тисамена, Ксенофонт называет одним из наиболее влиятельных участников заговора Кинадона (398 г.) (Hell. III. 3. 11). Хотя жрецы и прорицатели не представляли собой значительной силы, однако отдельные представители этого сословия могли иметь большое политическое влияние.

Профессиональные жрецы состояли при спартанских царях в качестве их заместителей, находясь в прямом их подчинении (Her. IX. 33; 35; Xen. Hell. III. 3. 4; Paus. III. 11. 5–8). Точно так же в Риме эпохи царей верховный, или великий, понтифик подчинялся непосредственно царю (Liv. I. 20. 5–7; Plut. Num. 9). Традиция отметила целый ряд случаев тесного взаимодействия царей и жрецов. Судя по некоторым данным, жрецы при царях кроме своих основных профессиональных обязанностей играли роль осведомителей. Так, о заговоре Кинадона царю Агесилаю, по-видимому, сообщил жрец, выполнявший вместе с царем «установленные жертвоприношения от имени города». Ксенофонт, узнавший об этой истории, скорее всего от самого Агесилая, рассказывает, что донос был облечен в форму божественного знамения (Hell. III. 3. 4). Анонимным жрецом-доносчиком, возможно, был Агий, брат одного из руководителей заговора прорицателя Тисамена (Paus. III. 11. 5–8)[18].

Как верховные жрецы цари совершали все необходимые жертвоприношения (Xen. Lac. pol. 15. 1). Ритуал этих жертвоприношений носил публичный характер. Каждый спартанский воин должен был преисполниться уверенности, что их лидер неукоснительно следует указаниям богов, благодаря чему армии обеспечены божественная помощь и покровительство. Монополия царей в сакральной сфере объясняется, конечно, тем, что они прежде всего были главнокомандующими, которые перед богами отвечали за судьбу своего войска и своей страны. Они считались жрецами Зевса Лакедемония и Зевса Урания – государственных культов Спарты. Жреческие полномочия не ограничивались двумя вышеупомянутыми культами. Цари заведовали сношениями почти со всеми основными божествами спартанского пантеона. Так, в первый и седьмой дни от начала месяца цари приносили жертву Аполлону (Her. VI. 57). Будучи специалистами в военной мантике, в военное время они могли приносить в жертву любое количество овец за спасение войска и за победу. Для этого за спартанским войском всегда следовало целое стадо священных животных.

Весь ход тщательно разработанной церемонии призван был устранить саму возможность серьезного конфликта между человеческой и божественной волей. Перед началом похода царь приносил жертвы Зевсу Агетору (Предводителю), на границе страны – Зевсу и Афине, причем только при благоприятных жертвах обоим этим богам царь переходил границу (Xen. Lac. pol. 13. 2). Перед битвой царь жертвовал Артемиде Агротере молодую козу (Xen. Lac. pol. 13. 8; Hell. IV. 2. 20). В благодарность за победу посвящали Аресу петуха (Plut. Ages. 33). Цари были большими мастерами своего дела. Гадание происходило в основном по внутренностям животных, особенно по долькам печени. Причем, если с первого раза знамение оказывалось неблагоприятным, царь приносил жертвы до тех пор, пока не добивался желаемого результата (Her. IX. 61–62; Xen. Hell. III. 3. 4). В любом случае именно царь принимал решение, повторить ли жертвоприношение в надежде на лучший результат или отказаться от предприятия.

Известно много случаев, когда цари изменяли свои планы и даже отказывались от военной кампании из-за неблагоприятных жертвоприношений, указывающих на нерасположение богов (Her. VI. 76; Thuc. V. 54. 2; 55. 3; 116. 1). Жертвоприношения совершались не только перед началом похода. Цари, во время пути или уже находясь на вражеской территории, регулярно консультировались с богами относительно своих дальнейших действий. Но окончательное решение всегда оставалось за царями, и даже при неблагоприятных знамениях далеко не всегда цари прекращали военную кампанию и распускали войско.

Так, например, царь Клеомен I в 494 г. во время военной экспедиции против Аргоса, совершая очередное жертвоприношение, получает неблагоприятные знамения. Но вместо того, чтобы отказаться от дальнейшего движения и вернуться домой, он решает продолжить путь. Однако из суеверной предосторожности Клеомен изменяет маршрут и направляет армию не по суше, как первоначально намеревался, а в обход, по морю (Her. VI. 76). Из этого примера видно, что даже у самых благочестивых людей оставалось место для маневра, если они были уверены в себе и своем деле. Неблагоприятные предзнаменования часто служили предлогом для того, чтобы отсрочить день битвы или начало осады (Her. IX. 36; 61–62; Xen. Hell. III. 1. 17–19).

Можно привести немало примеров и полного отказа от военных предприятий после получения тревожных знамений. Так, во время Пелопоннесской войны трижды отменялись вторжения спартанцев в Арголиду из-за неблагоприятных жертвоприношений, и войска возвращались домой (Thuc. V. 54. 2; 55. 3; 116. 1). По этой же причине царь Агесиполид в 388/87 г. отказался от проекта постройки форта в Арголиде и вернулся домой (Xen. Hell. IV. 7. 7).

Самыми дурными предзнаменованиями считались землетрясения и затмения (Her. IX. 10. 3; Thuc. III. 89. 1; VI. 95. 1; Xen. Hell. III. 2. 24). Так, землетрясения стали причиной отмены уже начавшихся военных кампаний в 426, 414 и 402/01 гг. (Thuc. III. 89. 1; VI. 95. 1; Xen. Hell. III. 2. 24). С другой стороны, в 413/12 г. землетрясение не заставило спартанцев полностью отказаться от задуманного предприятия. Они только заменили командующего будущей морской экспедицией и наполовину уменьшили число кораблей (Thuc. VIII. 6. 5). Затмение также представлялось крайне неблагоприятным знаком. По свидетельству Геродота, именно затмение заставило царя Клеомброта в 480 г. прекратить работы по строительству оборонительной стены на Истме и увести армию пелопоннесских союзников домой (IX. 10).

Но даже при таких пугающих знаках божественной немилости, как землетрясение или затмение, последнее слово всегда оставалось за царем. Только он как главнокомандующий и верховный жрец мог принять решение о прекращении похода или отказе от битвы. За царем оставалось право по своему усмотрению интерпретировать любое знамение. Так, в 388/87 г. царь Агесиполид, прибегнув к остроумному толкованию самого страшного божественного знака – землетрясения, сумел убедить своих воинов продолжить поход в Арголиду. Вот как об этом рассказывает Ксенофонт: «Когда он (Агесиполид. – Л.П.) ужинал в первый вечер своего пребывания в Арголиде, во время возлияния, совершаемого после ужина, произошло землетрясение. Тогда “обедающие в царской палатке” запели пэан Посейдону, а все прочие вторили им. Воины полагали, что следует уйти из Арголиды, так как и Агис после землетрясения удалился из Элиды. Агесиполид возразил на это, что, если бы землетрясение произошло тогда, когда он собирался вторгнуться в Арголиду, он бы считал, что божество против похода; если же землетрясение произошло уже после вторжения, то оно только знак божеского одобрения. Поэтому он на следующий же день принес жертву Посейдону и продвинулся на некоторое расстояние в глубь страны» (Hell. IV. 7. 4–5).

Иногда знамения помогали полководцам принять то решение, которое было обусловлено военной необходимостью. Так, регенту Павсанию удалось получить благоприятное предзнаменование в момент, наиболее удобный для вступления спартанской армии в Платейскую битву (Her. IX. 61–62). Царь Агесилай в 396 г. отказался от дальнейшего продвижения в глубь Малой Азии под тем предлогом, что «печень жертвенного животного оказалась без одной дольки» (Xen. Hell. III. 4. 15; Hell. Ox. 7. 4). Ксенофонт разъясняет подоплеку этого решения царя. Отказ от похода, по его словам, был вызван отсутствием у спартанцев достаточного количества конницы, без которой на больших азиатских просторах нельзя было успешно сражаться (Hell. III. 4. 15). Как справедливо замечает Р. Паркер, автор статьи, специально посвященной спартанской религии, «шарм дивинации для консультирующегося заключался в необходимости всегда чувствовать, что он действует не наобум. Спартанцам нравились ясные директивы; и многие из их четко выраженных религиозных позиций отражают их склонность вести жизнь согласно фиксированным правилам»[19].

Мы не знаем ни одного случая, чтобы спартанские цари или высшие военные чины выказывали открытое пренебрежение результатами жертвоприношений. Единственный пример, сохраненный традицией, касается поведения гармоста (наместника) Абидоса 389/88 г. Анаксибия. Но, судя по сообщению Ксенофонта, это был лишь незначительный эпизод, не имевший каких-либо существенных для Спарты последствий (Hell. IV. 8. 36).

Жреческим характером царской власти объясняется и тот факт, что телесные недостатки препятствовали достижению царского сана, так как жрец должен был иметь чистое, без всяких изъянов тело. Вот классический пример борьбы за власть с применением аргумента о недопустимости физических изъянов у царей. В 399 г. во время яростной борьбы за престол между Агесилаем и его племянником Леотихидом партия последнего использовала против Агесилая, страдающего хромотой, древний оракул, когда-то данный спартанцам и теперь по случаю извлеченный на свет:

Гордая Спарта! Хотя у тебя и здоровые ноги,
Бойся: ты можешь взрастить на престоле хромое царенье.
Долго ты будешь тогда изнывать от нежданной болезни,
Долго ты будешь носиться по волнам убийственной брани.

(Plut. Lys. 22.)

Правда, верх одержало не буквальное, а фигуральное толкование данного оракула-загадки[20], и престол занял хромой Агесилай, а не законный наследник Леотихид.

Не раз уже отмечалось в научной литературе, что спартанцы любили оракулы, вероятно, больше, чем граждане любого другого греческого государства, и придавали им огромное, подчас даже решающее значение в политических спорах. Ведь даже их собственная конституция, согласно традиции, приписывалась дельфийскому Аполлону (Plut. Lyc. 6. 1). Среди всех общегреческих и местных святилищ для Спарты на протяжении многих веков самым главным и почитаемым оставался оракул Аполлона в Дельфах. В глазах спартанцев дельфийский Аполлон тесно ассоциировался с их царями.

Как верховные жрецы спартанские цари заведовали сношениями своего государства с Дельфами и хранили у себя записи ответов оракула (Xen. Lac. pol. 15. 4)[21]. Судя по данным традиции, цари очень часто обращались к оракулу Аполлона за советом и не начинали ни одного крупного предприятия без консультации и одобрения Дельф. Так как обращения к дельфийскому оракулу носили в Спарте более постоянный и обязательный характер, чем где бы то ни было в Греции, то очень рано, вероятно еще в период ранней архаики, в Спарте появилась новая постоянно действующая коллегия – так называемые пифии. Должность с подобным названием, насколько нам известно, существовала только в Спарте. Возможно, эта магистратура, так же как и эфорат, возникла по инициативе царя Феопомпа в середине VIII в., в пору крепнущих связей Дельф со Спартой. Видимо, по замыслу царей, если эфоры мыслились как их заместители в судебных делах (Plut. Cleom. 10), то пифиям предназначалось стать их представителями для непосредственного общения с пифийским Аполлоном (Her. VI. 57). Но сохранялись и прямые контакты царей с Дельфами, иногда в форме участия в официальных священных посольствах, чаще – по собственной инициативе (Xen. Hell. IV. 3. 21).

Каждый царь выбирал из своего ближайшего окружения двух доверенных лиц, пифиев (Her. VI. 57; Xen. Lac. pol. 15. 5; Cic. De div. I. 43; 95; Suid. s.v. puvqioi; Hesych. s.v. puvqioi). Пифии, по-видимому, рассматривались как alter ego царей в их сношении с пифийским Аполлоном. Как свидетельствует Геродот, кроме царей только пифии имели доступ к изречениям оракулов (VI. 57). О том, насколько почетной была должность пифиев, свидетельствует тот факт, что эти феопропы, как и цари, питались за общественный счет (Her. VI. 57). Такой привилегии не имел в Спарте больше никто. Должность пифиев, скорее всего, сразу же сделалась наследственной (Her. VI. 57; Xen. Lac. pol. 15. 5), как и многие другие профессии в Спарте (Her. VI. 60). Пифиями становились, скорее всего, члены правящего дома, т. е. люди, близкие к царю и по происхождению, и по образу жизни, и по семейным и дружеским связям. Делегируя пифиям часть собственных полномочий, цари тем не менее никогда не забывали о необходимости тщательно контролировать деятельность своих священных послов. Это объясняется тем, что для царей сохранение дружественных связей с Дельфами имело первостепенное значение. Ведь авторитет дельфийского оракула в Спарте был настолько велик, что его именем освящались все более или менее важные политические акты.

Античные источники свидетельствуют, что консультации с оракулами по делам, связанным с принятием политических решений, носили в Спарте более систематический и постоянный характер, чем где-либо еще в Греции (Her. V. 65; VI. 66; Thuc. I. 103. 1–3; 118. 3; Plut. Mor. 191b; 209a). Для спартанцев разного рода пророчества, по-видимому, были непосредственными указаниями к действию: ведь, как не раз отмечали древние авторы, спартанцы отличались исключительным благочестием (Plat. Alc. II. 149b; 150a) и больше прочих греков боялись божественных знамений (Paus. III. 5. 8). По словам Геродота, «веление божества они считали важнее долга по отношению к смертным» (Her. V. 63).

Это благочестие в полной мере распространялось и на царей, которые, как и все прочие спартанцы, огромное значение придавали религиозному фактору. Например, царь Клеомен I отказался от похода на город Аргос (около 494 г.) после того, как он захватил рощу под тем же названием и понял, как ему казалось, сокровенный смысл изречения Аполлона: «О вещий Аполлон, – с горечью восклицает царь, – воистину ты обманул меня, говоря, что я покорю Аргос. Я сознаю: прорицание исполнилось» (Her. VI. 80). Согласно Геродоту, во время суда над Клеоменом судьи удовлетворились этим объяснением, сочтя его вполне убедительным, и оправдали царя (VI. 81–82).

Нередко уже древние авторы пытались истолковать с точки зрения ratio случаи отказа от военных кампаний из-за неблагоприятных предзнаменований. Что касается современных ученых, то они очень часто выдвигают весьма искусные гипотезы в поисках подобных рациональных объяснений. Говорят о манипулировании при жертвоприношениях, о подкупе жрецов и т. д. Конечно, подобные случаи имели место, но вряд ли возможно сомневаться в глубоком благочестии спартанцев, которые считали указания богов обязательными для исполнения. Не только рядовые спартиаты, но и их цари свято верили в божественные дивинации и неукоснительно исполняли все положенные ритуалы. Они считали, что «одни боги знают все, и кому желают, предуказывают в жертвах, птицах, человеческом голосе и сне» (Xen. Hipparch. 9. 8–9. Пер. Г.Ф. Янчевицкого).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Здесь и далее за редким исключением имеется в виду «до нашей эры».

Вернуться

2

Список царей в Спарте открывают Еврисфен, который, согласно традиции, правил 42 года, с 1103/2 по 1062/61 (Her. VI. 52; VII. 204; Paus. III. 16. 6), и его брат-близнец Прокл (Her. VIII. 131; Paus. III. 7. 1–2; Euseb. I. 226). Однако в исторической науке ранняя часть списка царей считается недостоверной. Особенное недоверие вызывает список царей из династии Еврипонтидов. Как правило, считают, что первым историческим басилевсом в линии Еврипонтидов был Харилл, сын Полидекта, обычно идентифицируемый как племянник и подопечный Ликурга. Он правил более 60 лет в середине VIII в. Список Агиадов считают более солидным и надежным. Согласно Геродоту (VI. 51), дом Агиадов был более древним и почитаемым, чем дом Еврипонтидов. Список Агиадов не длиннее списка Еврипонтидов, он включает всего 16 записей между возвращением Гераклидов и Греко-персидскими войнами. Современные исследователи полагают, что некоторые из ранних записей в этом списке могут быть исторически достоверными и цари из рода Агиадов вполне могли возглавлять спартанскую общину до VIII в., т. е. до установления т. н. благозакония (евномии). Однако современные ученые, специально занимающиеся хронологией, за бесспорно историческую принимают ту часть списка царей, которая начинается с середины VI в. Так, в книге Э. Бикермана «Хронология Древнего мира» (М., 1975) список царей из династии Агиадов начинается с Анаксандрида (около 560–520), а список Еврипонтидов – с Аристона (около 550–515). Последними спартанскими царями, правившими совместно, были Агесипол III (219–215) и Ликург (219–212).

Вернуться

3

Различные спартанские легенды, связанные с Ликургом и евномией, предполагают, что до Ликурга Лакедемон управлялся царями, но власть их, по всей видимости, не была деспотической и авторитарной. Наоборот, традиция намекает на слабость правящей корпорации, приведшей к стасису и анархии. Из этого политического коллапса страну вывел Ликург. Он навел порядок и спас Спарту от хаоса (Her. I. 65. 2; Thuc. I. 18. 1). Его политические реформы позволили спартанскому полису установить контроль над всей Лаконией. Не исключено, что Ликург уничтожил слабую и неэффективную лакедемонскую монархию и поставил на ее место хорошо организованный олигархический режим, возглавляемый двумя басилевсами. Во всяком случае, первое упоминание о совместных действиях обоих царей относится к началу VIII в. – эпохе, непосредственно следующей за временем Ликурга. Согласно традиции, во время совместного правления Архелая и Харилла дельфийский оракул одобрил их завоевание города Эгина в северо-западном углу Лаконии (P-W 539). Эта военная акция – первое отраженное в предании предприятие спартанского государства, совершенное обоими царями (Paus. III. 2. 5–6). Именно данное обстоятельство позволило некоторым современным исследователям выдвинуть предположение, что Архелай и Харилл были в действительности первыми спартанскими царями, правившими совместно, и с них начинается диархия. Хронологически это вполне возможно. Древние хронографы помещают время правления Архелая и Харилла во временной промежуток между серединой IX и началом VIII в. Оба правили около 60 лет (Euseb. I. 225; Diod. VII. 8).

Вернуться

4

Фролов Э.Д. Парадоксы истории – парадоксы Античности. СПб., 2004. С. 230.

Вернуться

5

На протяжении всей спартанской истории Диоскуры, которых Пиндар называет охранителями и патронами Спарты (Pind. Nem. 10. 52), служили моделью и божественной гарантией спартанской диархии. По свидетельству Геродота, божественные близнецы Кастор и Поллукс как помощники и защитники выступали в поход вместе с царями (V. 75). Иногда высказываются мнения (например, Эд. Мейером), что сами Диоскуры выросли из спартанской диархии и являются ее отражением в мире богов, а мифы, которые привязаны к Диоскурам, имеют вторичный характер и являются толкованиями, а не предпосылками культа.

Вернуться

6

Примером может служить ситуация, сложившаяся после смерти Александра Великого, когда под регентством Пердикки были провозглашены царями и брат покойного Филипп Арридей, и сын Александра от Роксаны.

Вернуться

7

Сам титул «басилевс» очень древнего происхождения. Так называли в микенской Греции каких-то представителей местной власти – pasireu, которые противостояли центральной дворцовой администрации.

Вернуться

8

О том, что спартанские цари официально именовались именно басилевсами, можно судить по надписям на монетах, хотя все они позднего происхождения: ведь Спарта до III в. до н. э. не чеканила своей монеты. В 280 г. до н. э. царь Арей I начал использовать тетрадрахмы Александра Великого аттического типа с символикой Македонца, но с надписью BASILEOS AREOS. Тиран Набис, желая показать себя законным правителем Спарты, официальной основой своей власти сделал царский титул. На своих поздних тетрадрахмах Набис поместил голову Аполлона из Амикл, но со своими портретными чертами. На обороте кроме изображения Геракла написано имя BASILEOS NABIOS. В конце XIX в. на острове Делос был найден почетный декрет в честь Набиса, в котором он именуется царем (Ditt. Syll.3 285).

Вернуться

9

Самая ранняя дата составления Большой ретры, как полагают некоторые исследователи, – это рубеж IX–VIII вв.

Вернуться

10

Среди них, согласно традиции, были даже «демократы», выступающие против безудержной алчности знати. Так, царь Полидор, правящий вместе с Феопомпом во время Первой Мессенской войны, провел второй после Ликурга раздел земли на клеры (Plut. Lyc. 8). Как сообщает Павсаний, он «пользовался большой популярностью в Спарте и… был особенно любим народом». За свои демократические симпатии и действия он был убит одним из представителей аристократической корпорации (Paus. III. 3. 1–4). Однако после победы эгалитарных тенденций в спартанском обществе Полидор становится объектом всеобщего почитания. Его статую поместили на одно из самых почетных мест в Спарте – рядом с могилой Ореста, а эфоры пользовались печатями с изображением Полидора (III. 11. 10).

Вернуться

11

Возможно, присутствие только одного эфора объясняется тем, что военные действия велись сравнительно недалеко от Лаконии, на территории Пелопоннеса.

Вернуться

12

Возможно, в дальнейшем это постановление утратило обязательную силу и приобрело скорее рекомендательный характер. Судя по данным традиции, «советники» при царях и полководцах появлялись только тогда, когда последние или терпели военные неудачи, как, например, царь Агис II, или далеко отступали от полученных ими инструкций, как, например, адмирал (наварх) 412/11 г. Астиох. К нему в 411 г. была отправлена комиссия, состоящая из одиннадцати советников. Посылка такой представительной комиссии объясняется, по-видимому, исключительно сложной ситуацией, которая сложилась в то время у побережья Малой Азии. По-видимому, слухи о подкупе наварха, а также доносы офицеров, обвиняющих Астиоха в полной бездеятельности (Thuc. VIII. 33. 3), вызвали тревогу в Спарте и заставили правительство предпринять экстренные меры. В Милет из Спарты была послана комиссия Одиннадцати (VIII. 39. 2), наделенная самыми широкими полномочиями, вплоть до смещения Астиоха с должности наварха (VIII. 39. 2). Эта авторитетная комиссия призвана была поставить наварха под более жесткий контроль общины. Как и в случае с царем Агисом (V. 63. 4), наварх после прибытия одиннадцати советников, по-видимому, уже не мог принимать самостоятельных решений, и впредь руководство осуществлялось коллегиально.

Вернуться

13

Выражение Геродота – oJdw'n dhmosievwn pevri – дословно можно перевести как «об общественных дорогах» или «о государственных дорогах», что в данном случае одно и то же.

Вернуться

14

В средневековой Европе прокладка дорог и возведение мостов считались богоугодным делом. Так, в шведских рунических надписях на камнях специально отмечалась как особая заслуга постройка моста. Легендарный шведский конунг Энунд даже заслужил прозвище Строителя дорог за то, что в лесных районах он основывал новые селения и соединял их дорогами (Гуревич А. Избранные труды. Т. 2. Средневековый мир. – М., 1999. C. 53).

Вернуться

15

Известно, что подобным правом обладали македонские цари. Так, после сражения при Гранике Александр Македонский освободил родителей и детей погибших македонян от «обязательных работ» (Arr. Anab. I. 16. 5).

Вернуться

16

Гомер, говоря о царях, иногда употребляет такие эпитеты, как «богом рожденные», «богом вскормленные», «богоподобные» (Il. IX. 106; XI. 465; Od. IV. 856; XXI. 122).

Вернуться

17

Периодическое ограничение религиозно обусловленных полномочий определенным сроком и необходимость их регулярного возобновления – явления, широко известные и на Древнем Востоке. Так, вавилонские цари раз в год должны были возобновлять свои полномочия с помощью церемонии временного отказа от власти. Ритуал заключался в том, что корону и скипетр вместе с прочими знаками царского достоинства отнимали у царя и помещали внутри храма бога Мардука. После этого царя вводили в святилище и ставили перед статуей Мардука, к которому он обращался с молитвой, обещая быть послушным его решениям; а верховный жрец, обращаясь к царю, обещал ему помощь Мардука в увеличении его царской мощи. Затем царю возвращали все знаки его власти (Струве В.В. История Древнего Востока. – М., 1943. С. 115). У египетских фараонов также был специальный праздник, который уходит корнями в древнюю сакральную практику. Это Хеб-сед – праздник тридцатилетнего правления фараона. В обряд празднества входило ритуальное убийство: убивали статую фараона, потом ее погребали, а затем происходил обряд омоложения. Фараон снова короновался и приступал к исполнению своих обязанностей. Считалось, что в это время фараон восстанавливает свои силы и полномочия. Этот праздник справляли в течение примерно трех тысяч лет. В эпоху Нового царства тридцатилетний цикл часто нарушался. Так, Аменхотеп, отец Эхнатона, да и другие фараоны справляли Хеб-сед гораздо чаще. Хеб-сед был настолько важен, что фигурировал в царских списках (Матье М.Э. Хеб-сед (из истории древнеегипетской религии) // ВДИ. 1956. № 3. С. 7–28).

Вернуться

18

Оба, Тисамен и Агий, являлись членами знаменитого жреческого рода Иамидов из Элиды. Их дед, Тисамен, в 480 г. был принят в спартанскую общину и на протяжении многих лет занимал пост главного жреца-прорицателя в Спарте (Her. IX. 33; 35; Paus. III. 11. 5–8). По словам Геродота, Тисамен и «его брат были единственными людьми, которые сделались спартанскими гражданами» (IX. 35). Представители этого рода несколько раз еще появляются на подмостках истории. Так, Агий принимал участие в битве при Эгоспотамах (Paus. III. 11. 5).

Вернуться

19

Parker R. Spartan Religion // Classical Sparta: Techniques behind her Success / Ed. A. Powell. London, 1989. P. 142–172.

Вернуться

20

Для многих греческих оракулов было характерно единство мантики и поэзии. Написанные поэтически загадочным языком, они подчас были настолько темны и непонятны, что допускали разные варианты их толкования.

Вернуться

21

Об отношении Дельф и Спарты подробнее см.: Кулишова О.В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб., 2001. С. 295.

Вернуться