Н. Бакторн
КЛОДЕТ СОРЕЛЬ

Об авторе

Сэр Александр Бакторн (Alexander N. Buckthorn) родился в 1948 году, в Лондоне, в семье сэра Джорджа Бакторна и Марии Летеминой. Его отец, сэр Джордж Бакторн (George Buckthorn) был незаконнорожденным сыном сэра Ричарда Бакторна Bt.3 и эмигрантки русского происхождения Юлии Сорокиной (Julia Sorokine), которая бежала из Советской России, перебралась в Париж, где и встретилась с баронетом Бакторном.

Сэр Ричард был намного старше Юлии и был женат, однако не имел сыновей, и родившегося вне брака Джорджа (названного так в честь царствовавшего тогда Георга V) признал, к неудовольствию своей жены, и даровал ему наследственный титул баронета.

Сэр Джордж Бакторн в составе 1-ой британской армии участвовал в высадке в Нормандии и освобождении Европы от нацистов. В ходе военных действий он встретил Марию Летемину, уроженку Екатеринбурга (тогда Свердловск), перед самой войной переехавшей на Украину, откуда она была угнана на работы в Германию. Мария, встретив красивого подтянутого британского офицера, приняла решение не возвращаться в Советский Союз, и после приключений, которые заслуживают отдельной книги, влюбленные оказались в Великобритании, где и заключили брак.

Сэр Александр с детства прекрасно говорил по-русски – благодаря маме и бабушке, которые, как это часто бывает, после первых трудных месяцев привыкания друг к другу, неожиданно нашли общий язык и даже общих знакомых, несмотря на разницу в возрасте. Обе они рассказывали Алексу, о гражданской войне и революции в России, о гибели русского царя и его семьи, возможно, именно это вызвало у юноши желание стать историком и изучать весьма непростой, но судьбоносный для всего мира период.

В 1970 г. Александр окончил университет Оксфорда. Затем защитил докторскую диссертацию под руководством Елизаветы Фокскрофт – любимицы знаменитого профессора С.Коновалова. И с тех пор до самой пенсии работал преподавателем истории в Русском отделе Нового Колледжа Оксфорда (New College). Его наиболее известные исследования о русской революции: «Кем на самом деле был комиссар Яковлев», «Тайная служба Якова Свердлова», «Екатеринбургская трагедия: правда и вымысел», «История ВЧК-ОГПУ – от Дзержинского до Ягоды» и многие другие.

Выйдя в 2015 году на пенсию, сэр Александр Бакторн поселился в округе Сент Хельер (St. Helier) на острове Джерси. Там он и написал роман «Клодет Сорель», в котором причудливо переплелись реальная история и художественный вымысел. Увлекательность изложения и философские раздумья о судьбе человека и мира вкупе с довольно неожиданными теориями наверняка заинтересуют всех любителей исторической литературы.

Теперь, к столетию со дня гибели Николая II и его семьи, этот роман стал доступен и русскоязычным читателям. Перевод с английского выверен и исправлен автором.

Предисловие к русскому изданию

Я очень рад, что эту книгу наконец-то прочтут и русскоязычные любители литературы, вне зависимости от места их жительства. Огромные общины тех, кто родился на шестой части суши, разбросаны по всему миру – США, Канада, Израиль, Австралия, не говоря уж о далекой и загадочной России – во всех этих странах говорят по-русски, читают по-русски и интересуются русской историей.

Мой отец, несмотря на дворянское достоинство баронета, был наполовину русским, моя мать – русская женщина с далекого Урала, так что я, хоть и баронет, и подданный короны, и всю жизнь прожил в моей любимой доброй старой Англии – на три четверти русский, билингв, у которого два родных языка. Честно говоря, по-английски я говорю и пишу намного лучше, чем по-русски, однако горжусь тем, что имею в активном словарном запасе еще один – не самый простой! – язык.

История гибели последнего русского царя интересовала меня давно. Моя мать, внучатая племянница одного из охранников Ипатьевского дома – последнего пристанища последнего русского царя – много рассказывала мне о том времени (хотя сама родилась намного позже событий 1918). И с тех пор таинственная фраза комиссара П.Л.Войкова «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали!» не давала мне покоя.

Все ли происходило так, как гласит официальная версия расстрела царской семьи? Чьи останки были найдены в 1991 году в Поросенковом Логу, в районе переезда 184 км Горнозаводской линии железной дороги? Кому принадлежали тела, найденные в 2007 году у Старой Коптяковской дороги близ Екатеринбурга? И, наконец, кто же был захоронен в июле 1998 года в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге? Откуда взялись бесчисленные лже-Анастасии и прочие лже-принцы и принцессы? И так ли уж безосновательны слухи о том, что кто-то из членов семьи Николая II чудесным образом спасся?

На эти – и на многие другие! – вопросы пытались ответить самые разные исследователи, но однозначного ответа так и нет.

К сожалению, нет его и у меня. В романе «Клодет Сорель» я попытался дать свою версию тех трагических событий русской истории, показать время таким, каким оно мне кажется отсюда, через долгие сто лет.

Насколько мне это удалось – судить вам, дорогие русскоязычные читатели!

Профессор сэр Александр Н. Бакторн,

PhD Alexander N. Buckthorn

Нормандские острова, о. Джерси

Сент-Хельер, 2018 г.

Claudette Sorel

Academic Publishing

Channel Islands

St. Helier, 2018

Страница эпиграфов

– Не так все было, совсем не так!

Сталин после просмотра фильма «Незабываемый 1919»

Исторический роман
сочинял я понемногу,
пробиваясь как в туман
от пролога к эпилогу.

Были дали голубы,
было вымысла в избытке,
и из собственной судьбы
я выдергивал по нитке.

Булат Окуджава – Я Пишу Исторический Роман

вымысел художественный:

– изображаемые в художественной литературе события, персонажи, обстоятельства, не существующие на самом деле. Вымысел не претендует на то, чтобы быть истинным, но и не является ложью. Это особый род художественной условности, и автор произведения, и читатели понимают, что…

Литературная энциклопедия.

Клодет Сорель расстреляли в Екатеринбурге в августе 1919 года, через месяц после того, как Сибирская армия была выбита красными, и те сразу же принялись наводить свои порядки.

Клодет вместе со штабс-капитаном Зелениным вывезли за город, поставили у края отрытой заранее ямы перед расстрельной командой комендантской роты. Она до последнего момента не верила, что это произойдет на самом деле, считала, что расстрел – всего лишь спектакль, стремление сломать ее, заставить, наконец, говорить. Ведь они так ничего и не узнали ни от нее, ни от Зеленина, неужели они действительно такие идиоты, что убьют их, не разгадав эту загадку? В это она не верила.

Поэтому, прежде всего ее волновало то, как она выглядит в глазах этих нелепых солдатиков. Ветер трепал прическу, а ей хотелось выглядеть аккуратной, как всегда. Может быть, даже более чем всегда. А еще ботинки на высоком каблуке ужасно вязли в глинистой почве, из-за этого просто невозможно было держать спину прямо, приходилось все время как бы пританцовывать, от чего она, наверное, казалась суетливой, и чтобы скрыть эту неловкую суетливость, Клодет Сорель постоянно улыбалась.

В отличие от нее бывший батальонный командир Андрей Зеленин никаких иллюзий не испытывал, он-то знал, что жить им осталось от силы пару минут. Но видел, что Клодет улыбается, считая происходящее чекистской шалостью, и тоже улыбался, глядя на нее, изо всех сил стараясь подыграть. Пусть лучше думает, что это инсценировка, так будет легче.

Начальник расстрельной команды поднял вверх шашку, штабс-капитан нащупал ладонь любимой и крепко сжал ее. Клодет рассмеялась, пожала ему руку в ответ. Вместе с сильным порывом ветра, вновь разметавшим волосы девушки, три свинцовых стержня со скоростью 870 метров в секунду вонзились ей в грудь, и, пробив корсет платья и тонкую ткань белья, разорвали сердце на куски. Слава Богу, Клодет, некрасиво повалившись в яму, так и не успела сообразить, что все это было по-настоящему.

Штабс-капитан Зеленин жил еще несколько мучительных секунд, пока не задохнулся – пули пробили ему легкие.

Команда развернулась и, вертя на ходу самокрутки, прикуривая друг от друга, нестройно зашагала обратно в комендатуру. Два специально приведенных мужика принялись засыпать яму землей, но как только солдатики скрылись из виду, бросили это скучное дело и потрусили по домам.

Вот и оборвалась история, главными действующими лицами которой были Клодет Сорель и Андрей Зеленин.

Во всяком случае, так гласит официальная версия.

Дом на Остоженке. Москва, сентябрь 1934 г

Помощник уполномоченного 3 части секретно-политического отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР Никита Кузин сильно переживал из-за своей фамилии. В таком серьезном учреждении при серьезной должности – и носить кличку «Кузя». А с другой стороны – ну, как еще его должны были прозвать при такой-то фамилии? Большинство коллег – он был уверен – даже не знали, как его зовут на самом деле, не то, чтобы обращаться по имени-отчеству. Кузя то, Кузя се. А он, между прочим, Никита. Никита Васильевич. И фамильярное обращение как к какому-то козлу или псине не любит. Поэтому Кузя постоянно принимал строгий вид, и шутить себе не позволял. Ни к чему это.

Правда, по службе это мало помогало. Несмотря на грозное название отдела, дела ему постоянно попадались какие-то плевые, неинтересные. Все настоящее и крупное шло как-то мимо. И то сказать, как с такой фамилией вести серьезное дело? «Кузя раскрыл антисоветское подполье рютинцев»? Нормально, да?

Просто отчаяние какое-то.

Вот и сейчас он тупо смотрел на стандартную картонную папку «Дело» с криво написанной датой начала следствия – дату он благоразумно проставил сегодняшним числом, чтобы потом не гоняли за нарушение сроков. Вздохнул и открыл первый документ.

Надежда Владимировна Иванова-Васильева («Надо же!» – усмехнулся Кузя) была арестована в Ялте 11 сентября сего года. Он машинально бросил взгляд на календарь: 26-ое сегодня. Долго же они там раскачивались, по шее бы им, волокитчикам.

Но дальше пошло интересней: «В процессе следствия по делу контрреволюционной церковно-монархической организации выяснилось, что в начале 1934 года в городе Москве нелегально проживала неизвестная женщина, примерно 30 лет, которая выдавала себя за дочь бывшего царя Николая II – великую княжну Анастасию. При активном содействии иеромонаха Афанасия, в миру Иваньшина Александра Маковеевича, также привлекаемого к ответственности по вышеупомянутому делу, женщина получила фиктивный паспорт на имя Ивановой-Васильевой Н. В. При его же содействии для нее были собраны деньги в сумме одна тысяча рублей, после чего Иванова-Васильева Н.В. была направлена в г. Ялта, Крым, где и проживала до момента ареста. Установлено, что указанная гражданка письменно просила о. Афанасия (Иваньшина) выслать ей дополнительно как можно большую сумму денег, так как намеревалась уехать за границу. Семьи и имущества Иванова-Васильева Н.В. не имеет, живет на зарплату преподавателя иностранных языков. На основании вышеизложенного Иванова-Васильева Надежда Владимировна, 30 лет, проживающая: г. Ялта, ул. Войкова, дом 3, кв. 23, арестована и привлечена к ответственности по ст. 58 п.п.10 и 11 УК РСФСР».

Во придурки у них там в Ялте! Уж что-что, а «пятьдесят восьмую» Кузя знал наизусть. Пункт 10. «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти». А у этой, с двойной фамилией, где какая агитация? Сумасшедшая тетка, объявившая себя царевной, хотела сбежать за кордон, к буржуям, мечтающим уничтожить юную республику Советов. Это, безусловно, преступление. Но не агитация же! Хотя, как посмотреть. Сбежала бы за границу, стала бы там агитировать, и вообще, сам факт того, что сбежала – не агитация и пропаганда? Из хороших-то мест не бегут ведь. Не, они там, в Ялте – молодцы, прочувствовали дело правильно. Грамотно прикинули, с перспективой. Теперь пункт 11: «Участие в контрреволюционной организации. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений». Ну, тут бесспорно. Попа этого притянула, деньги для нее собирали – это что, не организация? А для чего это все было? Для побега, стало быть, для пропаганды и агитации. Все сходится.

Вот только с какой стати этим должно заниматься столичное управление? А, ну да, тетка ж себя царской дочкой возомнила. И чего этим буржуйкам неймется? Семнадцать лет без царя живем – и неплохо живем! А они все никак не угомонятся.

Тетка! Кузя усмехнулся. Самому ему недавно исполнилось 27, а ей – как это у них тут написано – о, всего-то года на три старше. Какая ж она тетка? Но Кузе почему-то про нее хотелось думать как про старую страшную тетку. Молодой красивой женщине такая дурь в голову прийти не может.

В общем, дело-то опять простенькое. Тоска.

Тут и думать нечего: тетку на допрос, признательные показания, дело закрыто. Попа и присных – на Особое совещание.

Кузя приготовился записать, даже макнул перо в чернильницу, но тут дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

– Здорово, Кузя! Курить есть?

В комнату ввалился толстый шумный Финкельштейн, сразу же заполнив собой все пространство, уселся на край стола, от чего тот угрожающе пошатнулся, бесцеремонно схватил картонную папку.

– А-а-а, прынцесса! – швырнул папку обратно на стол.

– Какая принцесса? – удивился Кузин, протягивая ему папиросы.

– Обыкновенная. Анастасия Николаевна Романова, дочь бывшего Государя Императора Николая Александровича.

Финкельштейн спрыгнул со стола, который, жалобно скрипнув, вернулся в исходное положение. Порылся в карманах, вытащил коробок спичек, чиркнул, прикурил сам, дал прикурить Кузе.

– А причем тут она?

– Ну, как причем? Ее за что взяли-то? Ты вообще, чем тексты читаешь, Кузя? – Финкельштейн вытянул лист из дела, прочитал:

– «…Неизвестная женщина 30 лет, которая выдавала себя за дочь бывшего царя Николая II – великую княжну Анастасию Николаевну Романову». Что непонятно-то? Возвращение блудной дочери.

– Да ладно, она, по-твоему, и правда княжна?

– Нет, конечно. Понятно, что самозванка, факт. Но если ты думаешь, что тут все просто и ты в два дня закроешь дело, то ты, друг мой Кузя, сильно ошибаешься. Ты в каком отделе работаешь? В секретно-политическом! Почему из Ялты ее к нам направили? Думаешь, просто так тебе эту сумасшедшую сунули? Тут, брат, можно такую историю раскрутить!

Кузя помрачнел.

– Вот что ты за человек, Финкель, а?

– Финкельштейн! – поправил коллега.

– Тогда и я – Кузин, а не Кузя! – парировал опер. – Тут, если хочешь, монархический заговор, а ты пытаешься мне впарить историю какой-то мифической княжны.

– Почему мифической? – удивился Финкельштейн. – Очень даже не мифической. Младшая дочь Николашки, по слухам, расстреляна вместе со всей семьей в Екатеринбурге, ныне город Свердловск. Ты, конечно, за иностранной прессой не следишь, хотя по долгу службы должен бы. Так что наверняка понятия не имеешь, что в Германии уже давно живет женщина, выдающая себя за нее, Анастасию[1]. И носятся с ней белоэмигранты как дурень с писаной торбой.

– Что-то ты подозрительно много о царских дочерях знаешь! – прищурился Кузин.

– Естественно, – спокойно ответил Финкельштейн. – Потому что, во-первых, я свердловчанин, а там про расстрел царя каждый ребенок знает, во-вторых, я – уполномоченный госбезопасности, так что обязан быть в курсе всего. Дорастешь до меня – поймешь! А в-третьих, это имеет непосредственное отношение к одному делу.

– А что за дело?

– Интересное, – усмехнулся толстый опер. – Есть такое дело, поручено мне быть сегодня третейским судьей на одном судилище, которое имеет к расстрелу царя самое прямое отношение. Так что головой-то подумай, кому как не мне быть в курсе всех перипетий запутанной истории с детками покойного императора. Ты, Кузя, ежели тебе чего непонятно, не стесняйся, спрашивай: Финкель добрый, он поможет! – и захохотал, довольный шуткой.

– Ну, хрен с тобой, валяй в форме! – равнодушно согласился Финкельштейн.

Где-то в половине седьмого оба опера отправились на Остоженку, неторопливо шагая от площади Дзержинского через перекопанную Манежную, лавируя между заборами, окружавшими две гигантские стройки – с одной стороны, необъятный котлован Дома Советов, с другой – Метрострой.

Финкельштейн сверился с адресом, написанным на бумажке, вместе отыскали нужный дом, поднялись на шестой этаж. Дверь открыл недовольный человек с наголо бритой головой. Побрился, видно, недавно, отметил Кузин, прямо сверкает.

– А это кто? – спросил бритый, мрачно бросив взгляд на Кузина.

– Со мной, – коротко бросил Финкельштейн и, отодвинув бритого, прошел внутрь.

В большой комнате за круглым столом сидело несколько мужчин довольно странного вида. Похожие друг на друга, одинаково одетые в какие-то пиджачные пары, одинаково молчаливые и одинаково неулыбчивые. Оба опера поздоровались, но им никто не ответил. Только бритый, открывавший дверь, кивнул на маленький столик в углу, на котором стоял самовар и несколько стаканов, вставленных один в другой. «Хоть бы баранок каких предложили, или хлеба на худой конец!» – подумал Кузин, и сразу в животе заныло от голода. Вечно с этой работой пожрать не успеваешь.

Снова затренькал звонок, бритый встал, пошел открывать. Остальные не двинулись.

Пока Кузя наливал себе жидкий чай («С заваркой у них так же, как с баранками!»), в комнату вошел мужчина лет сорока, в такой же форме, как и у Финкельштейна с Кузиным, но с васильковыми – «гулаговскими» – петлицами. Кивнул коллегам, приложив пальцы к козырьку фуражки, и быстро прошел. Сел на свободный стул. Оперы остались стоять, им сесть никто не предложил. Кузин стал потихоньку закипать, злиться и на Финкельштейна, и на этих неприятных мужиков, демонстративно их не замечающих. А Финкель тот наоборот чувствовал себя как рыба в воде: уселся на маленький столик, чуть не перевернув самовар и стаканы, с любопытством разглядывал пришедшего.

– Ну что, Стоянович, начнем? – обратился к пришедшему один из мрачных, видимо, старший.

– Начнем, – согласился тот.

– Значит, дело тут такое, – старший положил тяжелую руку на столешницу. – Константин Алексеевич Стоянович, он же – Костя Мячин, которого мы все хорошо знаем, наш бывший товарищ по Боевой организации. Костя вместе с нами участвовал в эксах, еще до революции вел активную партийную работу. А недавно был осужден, получил десятку, но освобожден досрочно – за ударную работу на строительстве Беломорско-Балтийского канала. И даже был принят после этого на работу в органы, в ведомство товарища Бермана[2]. В данный момент служит начальником исправительно-трудовой колонии, то есть, как видите, чекисты оказали ему самое высокое доверие, поставив охранять и перевоспитывать контру.

Сидящие вокруг стола одобрительно загудели. Старший поднял руку.

– Но есть тут одна загвоздка. Константина Алексеевича в свое время исключили из партии, и теперь, чтобы снова встать в ряды партийцев, ему нужна рекомендация. И не формальная бумажка, а рекомендация старых испытанных товарищей. То есть, нас.

Старший неожиданно улыбнулся.

– Какие будут мнения?

– А пусть расскажет, как он в Китае вместе с беляками оказался! – неожиданно злобно выкрикнул кто-то.

Мужчина с васильковыми петлицами встал, оправил гимнастерку.

– В Китай я бежал, спасаясь от расстрела.

– А почему в Китай-то? Не мог бежать к нашим?

– Не мог.

– Почему?

Мячин-Стоянович помолчал и быстро заговорил:

– Можно подумать, что для присутствующих это какая-то тайна. Бежать к своим я не мог, потому что белогвардейская контрразведка выпустила за моей подписью воззвание к красноармейцам с призывом переходить на сторону Комуча[3].

– Что такое «Комуч»? – шепотом спросил Кузин у коллеги. На них обернулись.

– Комитет учредительного собрания, эсеры и меньшевики. Потом расскажу! – так же шепотом ответил Финкельштейн.

«Беляки, в общем», – понял Кузин.

– А ты такое воззвание не подписывал? – язвительно спросил бритый.

Стоянович задумался, нервно потеребил край скатерти.

– Подписывал, – неохотно признал он и торопливо продолжил. – Но это было частью задуманного плана.

– Да какого там плана! – махнул рукой вопрошавший. – Сказал бы прямо: проявил трусость и предательство и перешел на сторону белых…

– Стоп! – воскликнул «гулаговец». – Никакого предательства не было! Была остроумная разработка, которую мы придумали с Андреем…

– С каким Андреем?

– Со Свердловым. У Якова еще с подпольной работы была кличка «товарищ Андрей». Так вот, я должен был завоевать доверие эсеров, пробраться в Комуч и вести там подрывную работу.

– А на хрена ж ты при этом воззвание-то к красноармейцам писал? – не унимался вопрошавший.

– А что бы ты на моем месте сделал? – в свою очередь резко поинтересовался Стоянович.

– Перед тобой стоит выбор: или тебя расстреляют как провокатора – и ты провалишь все дело, или ты жертвуешь во имя революции своим добрым именем и спокойно ведешь подпольную работу. А я ее вести умею, вы знаете.

Один из сидящих кивнул: мол, знаем.

– Я, естественно, выбрал второе. Дело революции важнее личного.

– Ну да, – неожиданно съязвил бритый. – То-то ты сразу в Китай свалил!

– Да не сразу! – раздраженно ответил Стоянович. – Сразу! Они мне все равно не поверили. Арестовали, отправили в Челябинск и сдали белочехам. На расстрел.

– Ну, и что ж тебя не расстреляли?

– Да лучше бы расстреляли, чем вот так вот сейчас стоять перед старыми боевыми товарищами и бесконечно оправдываться. Ты, Филин, думаешь, это легко? Доказывать, что ты не предатель, не враг, что ты не сдал своих товарищей, что никто из-за тебя не погиб, что из-за чудовищного стечения обстоятельств ты ничего не успел сделать во имя победы нашей революции. Легко, как думаешь? А скрываться чуть не 10 лет в Китае – легко? А отсидеть за преступления, которых не совершал – легко?

– Ладно тебе скулить. Гимназистка какая-то, – старший явно злился и был не расположен к старому соратнику. А Кузину Стоянович-Мячин неожиданно понравился. Искренний товарищ. Хотя, конечно, перейти на сторону белых… Но ведь симпатичный мужик-то. А вдруг и впрямь разведчик? Так тогда он просто герой!

– Как же ты из-под расстрела ушел?

Гулаговец как-то сдулся.

– Жена выкупила.

– Как выкупила?

– Так выкупила. Взятку дала следователю контрразведки. Он и написал, что меня расстреляли. По всем документам я числился покойником.

– Надо же, какие добрые следователи работали у чехов в контрразведке! – язвительно протянул мужчина, сидевший у окна. Кузе он показался знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел.

Стоянович сверкнул на него глазами.

– Добрые? Да уж, добрые. Если бы они узнали, что я не просто красный командир, который перебежал на их сторону, а командующий фронтом…

– Да какой ты, к свиньям, командующий! – возмущенно крикнул сидевший у окна. – Ты ж все дело провалил к чертовой матери! Я тебя, засранца, в Уфу зачем послал? С девками гулять? Или с беляками воевать, фронтом командовать?

– Фронтом? – Стоянович злобно впился в него взглядом. – А ты, Николай Ильич[4], подумал, какими силами я буду этот фронт создавать, а? Армии набирать? Дивизии?

Полки? Из кого? Ты мне что дал, кроме поручения? Мандат? Вот и получили мы вместо важнейшего фронта твою подпись на бумажке да мой наган.

– Работать надо было, – проворчал Николай Ильич. – А не блядовать. Ладно, мы с тобой еще тогда поняли, что целый фронт создать не удастся, но ведь армия-то у тебя была!

– Этой «армии» и на полк не набрать – тысяча штыков без малого, смех один!

– Ну да, ну да. Какому-то паршивому Комучу собрать боеспособную армию удалось, а комиссару из Совнаркома – не удалось!

– Да что ты несешь-то? И им не удалось! Нагнали пять сотен при двух орудиях – тоже мне, армия!

– Вот ты и попал! У них пять сотен, а у тебя – тысяча! И не справился? При таком-то перевесе?

– Не справился! – Стоянович почти кричал. – Потому что у меня тысяча мужиков в лаптях, а у них пятьсот кадровых при винтовках! Сам бы попробовал!

– А то я не командовал!

– Да видели мы, как ты командовал!

– Подождите, – перебил старший, с интересом наблюдавший за перепалкой. – Что-то я не понимаю. Какой фронт? Какая армия? Это кто перед нами? Старый товарищ по дореволюционной работе Костя Мячин – или какой-то там командарм?

– Да не был он командармом, – отмахнулся Николай Ильич. – Так, одно название. Потому и фронт развалил. И погнали они нас, да так, что позор один! А тут еще второй позор – наш командарм на ту сторону перебежал и воззвание написал: «Давайте, мол, красные армейцы вслед за мной бежимте к белым!».

– Да что ж ты одно и то же талдычишь-то! – закричал Стоянович. – Русским языком тебе говорю: это была разведоперация! И вообще, под воззванием не я подписан, а Яковлев!

– Хороша разведоперация, – пробурчал Николай Ильич. – О которой не знает даже член высшего военного совета республики.

– Погодите, – старший хлопнул по столешнице. – Дайте разобраться. Тут еще какой-то Яковлев появился. Это кто?

В комнате повисло молчание. Все внимательно смотрели на Стояновича. Николай Ильич неожиданно икнул, и в комнате запахло алкоголем. Филин поморщился.

– Яковлев – это тоже я, – наконец нарушил молчание гулаговец.

– Так ты еще и Яковлев? Не только Стоянович?

Мячин пожал плечами.

– А что тут такого? Я такой паспорт выправил за границей, когда возвращался в Россию. Василий Васильевич Яковлев.

– А это не тот Яковлев, который хотел царя в Германию увезти? – встрял кто-то из присутствующих.

– Ахинею не надо нести, – зло и резко ответил Стоянович. – Никуда я его не собирался увозить, кроме как в Москву, на революционный суд.

– Так и этот Яковлев – опять ты?

– Да.

– Будет врать-то! – встрял один из мрачных. – Тот Яковлев – бывший морской офицер, и он действительно хотел царя спасти, с поддельным мандатом.

– Что за бред! – Стоянович вскочил, уронив стул. – Эту операцию мы с Яковом проработали детально, но Екатеринбург поломал всю игру! Если бы не паникеры из Уралсовета с их скоропалительными решениями, то весь мир бы увидел, как революционная Россия судит преступного царя! И тогда – вполне возможно, что и в Германии, и в Венгрии революция победила бы, потому что правда всегда побеждает. А они правду спрятали и вместо справедливого суда устроили позорное смертоубийство! И если бы товарищ Андрей тогда не пошел на поводу у этих болванов, то кто знает, может, и не бродили бы сейчас по Европе эти Анастасии дурацкие!

Кузин вздрогнул, вспомнив тоненькую картонную папку на своем столе. И посмотрел на Финкельштейна. А тот как бы незаметно подмигнул: видал, брат, какие дела? Для того тебя и привел!

Клодет Сорель. Самара, 1915

Она сама придумала себе это имя. Потому что Клавдия Сорокина – это пошло. Клавдия Сорокина – это купеческая дочь, а Клодет Сорель купеческой дочерью быть не может, это – певица из Парижа.

А как бы вы поступили, если бы родились в Самаре, росли третьей дочерью в семье купца второй гильдии, донашивали за сестрами платья, играли в их растрепанные куклы, и жизнь ваша была бы расписана еще до рождения: гимназия, замужество, дети, хозяйство и… И все. Ради этого жить? Клавой Сорокиной? Увольте, господа. Она будет не просто красавицей – тут Господь ее, по счастью, не обделил – но роковой красавицей из романов, которыми одноклассницы тайно обменивались на переменах. И благородные мужчины будут падать к ее ногам – так ей казалось. Она плохо представляла, что для этого надо делать, и где-то в глубине души понимала, что для этого недостаточно просто смотреть томным взглядом, вскидывая ресницы и высокомерно протягивая руку для поцелуя, как книжные героини. Но вот что для этого надо делать?

Впрочем, пока она никого покорять не собиралась. Сейчас надо было окончить гимназию, а вот тогда уже и бежать из опостылевшей Самары в столицу, в Питер. Там – жизнь, настоящая, а не тухлое самарское прозябание. Но, как бы спрашивала робкая Клава Сорокина, вот ты приехала в Петербург, а что дальше? Одному Богу известно, что дальше. Чем черт не шутит, может дальше махнуть в Париж. Нет, не – «может», а – только в Париж! Даже Петербург – это лишь короткая остановка на пути в столицу мира, в город художников, поэтов, жгучих красавцев и соблазнительных женщин, среди которых она будет самой соблазнительной.

Она будет певицей. Она будет петь песни, но не те глупые романсы, что мычат ее сверстницы, млея от еще не испытанной страсти. Она будет петь песни, написанные на собственные стихи. Значит, она будет еще и поэтом. Настоящим. Как Анна Ахматова.

Клава прятала от родителей неприличный сборник стихов, вышедший в прошлом году и купленный на подаренные крестной деньги. В те редкие-прередкие минуты, когда удавалось остаться одной, она доставала завернутый в белую тряпицу томик, внимательно рассматривала красивую даму на обложке. Дама была древнегреческой богиней, стоявшей на берегу русского пруда, печально глядя вдаль. И Клава – нет, уже не Клава, а Клодет! – представляла себя вот такой же стройной богиней с печальным мудрым взглядом. А на следующей странице резвились голые ангелы с прорисованными детскими членами – их Клодет тоже рассматривала, это было забавно. У мужчин, конечно, все устроено совершенно иначе, ей еще предстоит увидеть настоящий мужской орган, холодея от собственной растленности, думала Клодет, но в качестве пособия пока сойдут и пухлые ангелочки.

Однако главным в этой книге все же были не рисунки, а стихи. Они вгоняли в жар и в краску, они заставляли вздрагивать, представляя что-то такое, что было вовсе непредставимо. Самое любимое, читанное-перечитанное:

Муж хлестал меня узорчатым,
Вдвое сложенным ремнем.
Для тебя в окошке створчатом
Я всю ночь сижу с огнем.

Клодет, внутренне сжавшись, представляла, как впивается узорчатый кавказский ремень – почему-то представлялся именно кавказский! – в ее нежную кожу, оставляя багровые кровоточащие следы, и тогда внизу становилось влажно и тепло. Нет, она не представляла – она буквально чувствовала, как больно сидеть на этих набухших рубцах, но упорная гордая женщина, превозмогая боль, все равно будет упорно ждать любовника, подавая ему знак свечой. В своих мечтах Клодет доходила до того, что ощущала, как страстно и нежно ее возлюбленный трогает губами следы от тонкого узорчатого ремня. Так хотелось испытать и эту жгучую боль, и унижение, и страсть, с которой прекрасный юноша будет целовать ее в ягодицы, и от этих мыслей бедра покрывались гусиной кожей. А иногда сводило сладкой судорогой, стремительно летящей от низа живота до затылка, обжигая по пути все, на что натыкалась, летела как стремительный дракончик, вырвавшийся на свободу из темницы.

Потом становилось легко и пусто, только до слез хотелось, чтобы кто-то сильный и стройный ласково обнял, прижал к себе, гладя по волосам. И, расчесываясь перед сном, уже в ночной рубашке переступая босыми ногами по холодному полу, она глядела на туго натянутую простыню и повторяла вслед за своим кумиром: «…лучи ложатся тонкие на несмятую постель». Господи, кто б ее смял-то уже, постель эту!

Там был настоящий мир.

Там люди переживали настоящие страсти, женщины страдали, надевая перчатки не на ту руку, там мучающийся неразделенной любовью мужчина, кривя губы, уговаривал красавицу не стоять на ветру, там тихие девушки птичьими голосами звали в белом поле любовь.

А в Самаре по улицам ходили некрасивые люди, важно раскланиваясь друг с другом и из всех развлечений выбирали одно: прогулку под ручку по Соборной площади вокруг Кафедрального. Сестра Катя вышла замуж за папиного приказчика, и папа сделал его компаньоном. А этот мерзавец строил Клодет глазки и сально подмигивал. Она отворачивалась, было жалко Катю, но зачем, зачем она вообще выходила замуж? Чтобы стать такой же толстой и сварливой, как мама?

Подружки в гимназии были все ужасные дуры. Шептались, хихикали, обсуждали какие-то глупости, к которым Клодет даже не прислушивалась. Из-за этого она потеряла подругу детства Ольгу Синебрюхову: той тоже оказались интересней блузки из рубчатого вельвета, а не раздумья о том, чем жить – страстями или разумом. Одноклассницы, считала Клодет, и слов-то таких не знали. Дуры и дуры. Синебрюховы.

Из учебы старалась налегать в основном на то, что могло пригодиться на выбранном пути. Французский язык – само собой, по нему она была первой в классе. Немецкий – пусть будет, лишний иностранный язык никогда не помешает. Рисование, история – конечно. Словесность – естественно. А вот математика, чистописание, рукоделие – кто это все выдумал? Кому это надо? Неужели она будет тратить драгоценное время, учась подшивать постельное белье? Девочки старательно клали стежки, щурясь, вдевали нитку в иголку, а она их презирала. Клуши. Бабы. Зачем, ну зачем их родители тратят деньги и время, если предел мечтаний этих животных – выйти замуж и нарожать детей. На что им гимназия? Латынь и география чем помогут в кулинарных хлопотах? Им и надо учить, хлопотам этим. А не естественным наукам, от которых сводит скулы, и которые забываешь через минуту после урока. И спать они с мужьями будут, всем своим видом показывая, что лишь уступают домогательствам этих ужасных развратников, и что если бы не дети, без которых женщина не мыслит себе жизни, то ни за что не раздвинули бы ноги. Им и в голову не придет, какое острое наслаждение может испытать неверная жена, которую злой муж лупит тяжелым ремнем. Неверность – для них грех, какая уж там свеча в окошке для любовника.

Правда, сама Клодет этого всего тоже пока не испытала. Но ведь это только пока.

Иногда, сказавшись больной, когда вся семья отправлялась в церковь, она раздевалась донага и бросалась рассматривать себя в большое зеркало в родительской спальне, замирая от сладкого ужаса: что будет, если кто-то из них неожиданно вернется? Щеки горели, когда она на цыпочках бежала обнаженной через анфиладу комнат. А из зеркала на нее смотрела ничем не примечательная девушка с небольшой аккуратной грудкой и стройными бедрами. Ножки, может, были и коротковатые, зато ровные, без этих ужасных толстых бедер и щиколоток. А удлинить их можно каблуками, большое дело! Талия на месте, животик плоский с круглой вмятинкой пупка. Она поворачивалась, чтобы рассмотреть себя сзади и тоже оставалась довольна – есть что похлестать будущему супругу! И смеясь, стремглав бросалась к себе в комнату, выдавая потом родным свои пылающие щеки за болезненную горячечность.

А мать с отцом, попивая чай из тонких фарфоровых блюдец, вполголоса обсуждали, что непонятно в кого Клавдия уродилась такая, вся какая-то нервная, злющая, слова ей не скажи, о чем-то думает, думает все время, да все книжки свои читает, а чего в этих книжках хорошего? От них темные круги под глазами, да глупости в голове. Кто ее замуж такую возьмет? Наказание одно. Мать, конечно, догадывалась, отчего у младшей дочери так горят щеки, но отцу благоразумно ничего не сообщала. Спокойней будет.

За мечтами и раздумьями Клодет не заметила, как началась война. Вернее, заметить-то она заметила, но сама война ее совсем не заинтересовала. Потом, когда она сообразила, что через год оканчивает гимназию, а в Париж теперь не попасть – вся ж Европа воюет! – то чуть не разрыдалась. Ну почему ей так не везет? Окончи она курс годом раньше – уже гуляла бы по Монмартру в шляпе с широкими полями, интересничала с художниками и пила бы абсент. Она не знала, что такое абсент, но его пили все парижские люди искусства. Впрочем, она вообще никакого алкоголя еще не пила, кроме церковного кагора.

Год назад школу закончила сестра Юлия. И, естественно, ни в какой Париж не поехала. Все жениха искала. Самое интересное, что нашла – корнета Рижского драгунского полка, непонятно каким ветром занесенного в их город. А теперь жених вместо свадьбы отправлялся на войну, прямо как в пошлом романсе. Юля, опять же как в романсе, целыми днями рыдала, да еще и по ночам всхлипывала, что было уж совсем невыносимо, спали-то они в одной комнате.

А вот папины дела из-за войны пошли в гору. Клодет понятия не имела, чем он торговал, он что-то рассказывал, но она никогда не запоминала. Зачем? А тут это самое срочно понадобилось для армии. Дом заполнили наглые молодые люди с расширенными зрачками. Они двусмысленно подмигивали сестрам, а один даже попробовал потрогать Клодет сзади, за что получил полновесную оплеуху, но не испугался, как она ожидала, а расхохотался. И ведь и после продолжал свои отвратительные подмигивания, мол, у нас с тобой, девочка, есть маленький секрет, но мы про него никому не расскажем, да? Клодет задыхалась от возмущения, но ничего не могла противопоставить этому мужскому коварству, кроме гордо вздернутого носика и полного презрения. Да что толку-то?

Самое гадкое было, что ей это даже нравилось. Где-то очень глубоко в душе, так глубоко, что она сама себе не была готова в этом признаться, но ведь нравилось же. И маленький дракончик там внизу шевелился и согласно кивал. Ему тоже нравилось, поганцу эдакому.

Чем ближе приближалась желанная дата конца учебы, тем тревожнее становились знамения. С одной стороны, наши отобрали у австрияков Перемышль. Где этот Перемышль находится, Клодет понятия не имела, но все вокруг только и гудели: «Перемышль! Перемышль! Перемышль!» Наверное, это была очень значительная победа. С другой стороны, в газетах написали ужасное: германская субмарина потопила «Лузитанию», утонула целая тысяча человек. Сестра Юлия залилась слезами, представив, что там был ее корнет (что он там мог делать – непонятно, но Юля теперь ревела при каждом удобном случае, Клодет прямо ненавидела уже этого корнета несчастного). Сестра Катя, беременная и сильно подурневшая, тоже переживала из-за этой «Лузитании», как будто там были ее родные. А вот Клодет, сколько ни старалась, никак не могла вызвать в себе жалость к утопшим. Нет, конечно, их было жалко. Но так сильно из-за этого переживать? Война же. А на войне…

И еще она все время писала стихи. Старалась не подражать кумиру, найти что-то свое, но не получалось, все время выходило «как у Ахматовой», то есть конечно, не как у Ахматовой, а намного, намного хуже. И от этого становилось страшно: а вдруг она бездарна? Неужели она не сможет писать песни на свои стихи, неужели никогда толпа поклонников не будет умолять ее спеть на бис, ну, хотя бы один куплет? И она бесконечно заполняла аккуратным гимназическим почерком листок за листком в толстой тетрадке, но потом перечитывала, и от прочитанного хотелось завыть как сестра Юля.

Он сошел со ступени авто,
Улыбнулся, светлея лицом.
А она прошептала: «Не тот!»
И при всех назвала подлецом.

– Какая пошлость! – чуть не плача говорила она себе. – Господи, ну, откуда во мне эта пошлость?!

«Нет, – уверяла она себя. – Дело не в отсутствии таланта. Дело всего-навсего в том, что я не пережила ничего из того, о чем пишу. Чтобы от моих строк девушки покрывались гусиной кожей, нужно хотя бы раз самой ей покрыться – от мужских прикосновений, от нестерпимой боли измены, испытать, что чувствует женщина, когда ее бросают. Чтобы знать, как пахнет дым тонкой дамской пахитоски, надо хотя бы раз подержать в руках мундштук с сигаретой. Чтобы знать, как кружится голова от шампанского, надо бы этого шампанского выпить, может быть, даже целую бутылку. Как кружить голову мужчинам, если ты и не целовалась ни разу? Откуда возьмется порочный, сводящий с ума взгляд, если ты этого порока и не нюхала? Я ничего не знаю. И когда кончится эта проклятая война, когда уже можно будет вырваться из этого гадкого мирка, я стану совсем старой. Не старухой, но старой. Разве можно в 20 лет испытывать те же чувства, что в 16?!» И ей становилось дурно от того, что жизнь проходит бессмысленно.

В Самару приехал московский театр. Весь городской бомонд, расфуфырившись, надушившись отвратительными сладкими духами, отправился в театр на Дворянской – смотреть спектакль из купеческой жизни. Ну, а что еще должны были привести в их город из старой столицы? Ясное дело, только про купцов.

Но Клодет неожиданно понравилось. Особенно тонкий ироничный актер, игравший Жадова. Симпатичный такой. И она, немея от собственной отчаянности, решилась. После спектакля у служебного выхода кружили в нетерпении поклонницы с ужасными толстыми букетами цветов. Глупость какая. Клодет всем своим видом старалась показать, что она к этим идиоткам не имеет никакого отношения, у нее свой интерес! Нервно теребила тетрадь со стихами: а вдруг произойдет чудо и он скажет: «Это прекрасно! Вам надо писать! Вы – талант!». И очень боялась, что он равнодушно пожмет плечами и пробормочет что-то вежливое. Ужасно. Это будет ужасно. После этого незачем будет жить.

Молодой актер вышел, идиотки завизжали и ринулись к нему. Он благосклонно принял букеты, подписал несколько афишек, и когда толпа поклонниц заметно поредела, к нему с деланно равнодушным видом подошла и Клодет.

– Я бы хотела показать вам кое-что из написанного мной, – строго сказала она.

Он внимательно посмотрел на нее, и даже в неярком свете газового фонаря стало видно, что он далеко не так молод, как казался, и что у него печальные глаза все в морщинках.

– Девушка, милая, я всего лишь актер, я ничего в этом не понимаю.

И она растерялась.

– Так кому же мне показать?

Он пожал плечами.

– Я не знаю, красавица. Попробуйте почитать нашему режиссеру, он в этом уж всяко больше моего смыслит.

– И как мне его найти?

– Ну, как? Или в театре, или в гостинице. Скажите, что это я вас направил.

Она кивнула, судорожно сглотнув.

Еще не хватало! Отправиться к мужчине в гостиницу!

И тут же разозлилась на себя: чем она лучше этих купеческих клуш? Такая же ханжа, как и все, так же дрожит: а что про нее скажут?! Выше этого надо быть, художник должен быть свободен от этих глупостей! И, чувствуя себя Ифигенией, добровольно всходящей на жертвенник, отправилась наутро в гостиницу.

Как она потом смеялась над той зажатой провинциалкой, которой была!

Все оказалось проще, чем она думала. Никто не стал тащить ее в номера, чтобы немедленно овладеть, сорвать, так сказать, цветок невинности. Режиссер, плотный мужчина средних лет, с дурно повязанным галстуком, спустился к ней в холл, взял тетрадь, сказав, чтобы приходила завтра вечером, он, конечно, почитает и непременно выскажет ей свое мнение.

– Как вас зовут? – поинтересовался он.

– Клава, – по привычке ответила она, и тут же выругала себя. «Клава!». Хоть бы Клавдия! И добавила – Клавдия Сорокина. Клавдия Серафимовна.

Думала выйдет солидно, а вышло ужасно глупо.

– Очень приятно, Клавдия Серафимовна, – кивнул он. – Я – Даниил Петрович Десницкий.

И довольно бесцеремонно оглядел ее с головы до ног, отчего она покраснела. И опять возненавидела себя за этот стыдливый румянец.

– А вы никогда не думали о том, чтобы стать актрисой, а, Клавдия Серафимовна?

У нее пересохло во рту. Вот оно!

– Думала, – она старалась держаться свободно, но чувствовала, что выходит не свободно, а развязно.

– Что вы говорите?! – изумился режиссер. – А что же вы умеете представлять? Поете? Танцуете?

– Я пою, – снова получилось неловко.

– Но это же прекрасно! Я могу вас послушать?

– Если хотите.

– Мечтал бы, – он галантно поклонился. Неужели он над ней издевается? Или все же пытается соблазнить? А может все проще, и он взаправду ищет певицу?

– Так как? – он настойчиво смотрел на нее.

– Да хоть сейчас, – она не верила, что сказала это.

– Тогда пойдемте.

Он провел ее в общую гостиную, где стоял рояль. Открыл крышку, придвинул скамеечку, сел, положив руки на клавиши.

– Что бы вы хотели спеть?

– Я, знаете ли, пишу песни сама, – ей по-прежнему казалось, что все это происходит не с ней. В голове было мутно, и она – очень странно! – видела саму себя, как бы со стороны. Это она, Клава Сорокина стоит перед московским режиссером и будет ему петь свои стихи? Или это рождается новая звезда, Клодет Сорель?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь идет об Анне Андерсон (1896–1984) – одной из наиболее известных женщин, выдававших себя за дочь последнего российского императора Анастасию. Появилась в Берлине в феврале 1920 г. По одной из версий, в действительности Анна Андерсон являлась Франциской Шанцковской, рабочей берлинского завода, выпускавшего взрывчатые вещества.

Вернуться

2

Матвей Давыдович Берман (1898–1939) – высокопоставленный сотрудник ЧК-ОГПУ-НКВД СССР, комиссар госбезопасности 3-го ранга. Начальник ГУЛАГа с 1932 по 1937 г. г…

Вернуться

3

Комуч – Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания. Первое антибольшевистское всероссийское правительство России, созданное в 1918 году в Самаре. В сентябре 1918 г. преобразован в Уфимскую Директорию, объединившую и заменившую собой Комуч. Директория разогнана Колчаком в ноябре 1918 года.

Вернуться

4

Подвойский Н. И. (1880–1948) – видный партийный и военный работник. Член РСДРП с 1901 г., большевик, в Октябрьские дни – член Петроградского Военно-революционного комитета, один из руководителей штурма Зимнего дворца. После революции – член Комитета по военным и морским делам, командующий Петроградским военным округом. В 1919 г. – нарком по военно-морским делам Украины. Последние годы жизни вел пропагандистскую и литературную работу.

Вернуться