Нина Романова
Жизнь по Капельке

Книга выпущена по программе «НОВЫЕ ИМЕНА СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

© Романова Н., 2018

© Издательство «Союз писателей»,

Глава первая

Лето выдалось дождливое. Как-то раз Капа, пытаясь рассадить кустики петунии, копнула землю и не удержалась от шутки:

– Ты погляди! Впору рис садить, а не цветочки. Вода в ямке!

Но наконец дожди прекратились, и после недолгой жары наступила настоящая золотая осень с поблёскивающими на солнце паутинками, летящими наперегонки с разноцветными листьями.

Несмотря на разницу в возрасте, Капитолина и Геннадий по-настоящему сдружились и с удовольствием проводили время вместе. Капа любила приезжать к Гене на дачу: он, как и вся современная молодёжь, не занимался ни садоводством, ни огородничеством, предпочитая расслабляться на природе. А потому Капитолина всегда была в его доме желанным гостем и, по сути, дизайнером, садовником и огородником в одном лице. И всё ей удавалось легко и делалось с удовольствием.

С окончанием лета садовые работы завершились, и можно было просто предаться наслаждению тёплым осенним деньком.

Капа села на скамейку, вокруг которой лежали опавшие яблоки с подбитыми бочками. Их сладковатый запах мешался с осенним ароматом прелой листвы, с настоявшейся за лето терпкостью древесной коры и каким-то особенным благоуханием, исходящим от петуний, хризантем и астр, доцветающих последние дни в ожидании заморозков.

Капа подняла с травы яблоко и, обтерев его о подол вязаного жакета, надкусила. Сладко-терпкий вкус тоже был определенно осенним: не было в нем освежающей кислинки первых весенних плодов и сочной сладости летних.

В доме шумела молодёжь: отмечали пятилетнюю годовщину издательства. Пять лет назад Капа впервые встретила Геннадия, и сейчас ей подумалось, что за это время он практически стал её семьей.

– Моей семьей… – прошептала Капитолина.

Большая ворона опустилась недалеко от скамейки и, проверив на вкус пару яблок, направилась к Капе. Остановившись в нескольких шагах, птица принялась внимательно рассматривать старушку, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно спрашивала:

– Как же так, где же твоя семья?

Капа бросила надкушенное яблоко в сторону вороны, но та, не испугавшись, лишь отступила на шаг, взмахнула крылом и прокричала: «Ка-ар».

Капа вздохнула.

– Вот и я говорю: ворона за море летала, а ума не достала.

Птица переступила с ноги на ногу, то ли соглашаясь, то ли передумав продолжать разговор, и, подскочив, расправила крылья и полетела.

Капа закрыла глаза и прислушалась к голосам на веранде. Молодёжь о чём-то спорила, шумела, слышался смех, но разобрать, о чём идёт речь, было трудно. И вдруг, словно через призму времени, Капитолина увидела себя, молодую веснушчатую девчонку, вот так же сидевшую в парке на скамейке с закрытыми глазами, прислушиваясь к чужим голосам в ожидании Его.

Он называл её «Капа-Капа-Капелька»…

Было это так давно, словно в другой жизни – в тот первый приезд в Россию, который незримой чертой поделил всю судьбу на «до» и «после». Никогда после не было уже таких беспричинно-радостных и светлых дней.

Заслышав приближающиеся шаги, Капитолина открыла глаза. Геннадий подбежал, накинул ей на плечи лёгкий плед, сорвал с ветки яблоко и, хрустко откусив половину, спросил:

– Не скучаешь? Может, вольёшься в компанию?

Капа, прищурившись от солнца, просвечивающего сквозь непослушные Генины вихры, качнула головой, совсем как её недавняя собеседница.

– Ах, Геннадий, какое это блаженство сидеть под яблоней! А ведь скоро зима…

– Тогда оставляю тебя наедине с блаженством. Но если появится желание побаловаться чайком, подтягивайся к самовару.

Геннадий побежал назад к дому, и Капа, посмотрев ему вслед, пробормотала:

– А, пожалуй, и к самовару.

Подхватив плед, она заспешила к веранде.

Собравшаяся компания была давно и хорошо ей знакома. Разговоры, несмотря на выходной, велись в основном о работе или вертелись вокруг неё. Геннадий, не переставая спорить с друзьями, направился к Капе и, приобняв ее за плечи, подвёл к почётному хозяйскому месту.

– Тебе чай с мятой или со смородиновым листом?

– И того, и другого и в разных чашках, пожалуйста, – ответила Капа, обращаясь больше к девушке по имени Катя – секретарю главного редактора, которая сейчас распоряжалась самоваром.

Обсуждали недавнюю статью, затронувшую проблемы воспитания патриотизма у молодёжи.

– Капитолина, а ведь вы своего рода патриот, – обратился к ней один из гостей. – Если не ошибаюсь, вы выросли в Канаде?

– Да, в самом деле, – поддержала идею «самоварная» Катя, передавая две до краев наполненные чашки Капе. – Расскажите, как вы решились поменять материк.

Капитолина осторожно поставила чашки на стол и на секунду задумалась, с какого чая начать. Поколебавшись, она выбрала смородиновый. Аромат свежезаваренных листьев разливался по веранде. В дом никто практически не заходил, разве что прихватить посуду в маленькой кухонке за печкой. Хотелось захватить побольше стремительно уходящего тепла, пока дни стояли погожие.

Капа сделала глоток, все в ожидании смотрели на неё.

– Вы с таким вниманием приготовились меня слушать, что я начинаю волноваться, – старушка сложила руки на столе и обвела взглядом слушателей. – Ничего особенного в моей истории нет, – продолжила она. – Родители не часто говорили о жизни в России, но считали своим долгом привить мне любовь к русским корням, богатейшей литературе и истории страны. И у них получилось. Но, если вы помните, в шестидесятые годы общение между нашими государствами было сильно ограничено, хотя это ещё больше интриговало и увлекало молодые умы. Советский Союз казался загадочным, а в чём-то, благодаря пропаганде, пугающим. Воспитанная на уважении к русской культуре, я хотела непременно составить о ней собственное мнение. Наверное, поэтому поступила на отделение журналистики.

Капа взяла чашку и отпила глоток. Все явно ожидали продолжения.

– Неожиданно в университетах появилась идея обмена студентами. Так как из всего курса я одна свободно говорила по-русски, мне предложили поехать в Россию. Я тогда чуть с ума не сошла от радости, – рассмеялась Капитолина.

– То есть впервые вы приехали сюда гораздо раньше, чем десять лет назад? – спросила девушка Катя.

Капа отпила ещё чаю и, поменяв пустую чашку на полную, теперь уже с мятными листочками, кивнула.

– Да, молодежь, вас тогда и в проекте не было, – старушка улыбнулась. – Я влюбилась без оглядки в страну, такую непонятную для всего мира, с её необъяснимым прошлым и непредсказуемым будущим, в людей, совершенно нелогичных, безрассудных, словно в любом возрасте остающихся детьми, в русские города, разбросанные на сотни километров друг от друга…

Капа с удовольствием отпила из чашки.

– А слышали ли вы, молодые люди, что чай с добавками в виде трав, лимона или цветков пришел к нам из Египта? – поинтересовалась она вдруг.

– Чайные традиции – Капин конёк! – перебил Геннадий. – Она знает о них всё!

Капа укоризненно посмотрела на Гену и продолжила:

– Чай попал в Египет раньше, чем в Европу, но прижился не сразу. В те времена кофе был намного популярнее. Уже значительно позже сформировалась особая чайная культура. Египтяне не из тех, кто просто перенимает чужие традиции, они создают свои собственные. Так, именно из Египта пришёл замечательный напиток «каркадэ». Собственно, это мы считаем его красным чаем, а для них это просто отвар цветков гибискуса. Его пьют горячим, холодным и под кальян.

Снова взглянув на Геннадия, Капа спросила:

– Кальян сегодня будет?

Молодой человек развел руками и рассмеялся.

– Видимо, не будет, – заключила Капа, – значит, вместо гибискуса сегодня чай с наной. «Нана» – по-арабски «мята», – пояснила она. – Кстати, чай с мятой тоже придумали пить арабы, за что им большое спасибо.

Все оживились и потянулись к самовару за новой порцией чая.

– А как к вам, иностранной студентке, относились? – возобновила прерванную беседу Катя.

– А хорошо относились! Как-то перегибы и недочеты того времени прошли мимо меня. – Капа покачала головой. – Я искренне верила, что у молодёжи в России есть все шансы учиться и строить жизнь такой, какой она им видится. И руководству университета нравились мои восторженные статьи о советском патриотизме: мне давали доступ и на комсомольские стройки, и в университеты в глубинке. Я тогда много повидала…

– И как долго вы пробыли в России? – поинтересовалась девушка.

– Я вернулась в Канаду через год с небольшим, – ответила Капитолина и, поднявшись, собрала со стола свои пустые чашки, давая понять, что тема, как и чай, исчерпана.

– Вы чаёвничайте, а я пойду яблоки пособираю, пока светло, – сказала она и отправилась в сад.

* * *

Прозрачная волна набегает на песок, осторожно его шлифуя. Но стоит воде отступить, как тонкие линии начинают прочерчивать поверхность, каждый раз создавая неповторимый, как отпечаток пальца, узор, поражающий симметричностью геометрических элементов. Линии заплетаются друг за друга, углубляются, словно тянутся за уходящей всё глубже и глубже сквозь песчинки влагой, и вот они уже не выглядят тонкой паутиной, а, скорее, напоминают чёткие, высыхающие морщины. Но песчаная кожа, не успев окончательно постареть, омывается новой волной, набегающей, чтобы отшлифовать все заново…

Матвей шагал по бесконечному пляжу, ступая босыми ногами на песчаный рисунок, который то появлялся, то исчезал по воле стихии, и строил планы на ближайший год. Шум моря всегда успокаивал, отвлекал от ненужной суеты, позволяя сосредоточиться на главном. Матвей любил смотреть на волны: они напоминали, что всё в жизни так же непостоянно, как эта раскачивающаяся вода, это кажущееся спокойствие, готовое взорваться штормом при небольшом усилении ветра или даже просто смене его направления. Он нуждался в этом слиянии с природой – единственным источником, бескорыстно подпитывающим его энергией.

Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Неожиданный звонок бизнес-партнера оборвал только начавшийся отпуск. Короткий перелёт не просто перенес его из лета в зиму, но заморозил все планы на неопределенное время: в зале прилёта на скользком плиточном полу кто-то пролил сок, и Матвей, поскользнувшись на сладкой луже, оказался в госпитале с открытым переломом ноги. Поблагодарив всевышнего за то, что случилось это всё же на родной земле, мужчина через знакомых договорился об отдельной палате, организовал себе лечение у местного светила в области медицины – мастера по складыванию пазлов из обломков костей, и настоял на срочной операции.

Пару дней в послеоперационном отделении Матвей провел в надежде, что боль постепенно утихнет и через несколько недель можно будет вернуться к обычной активной жизни. Но боль не стихала. А на третий день к нему пришёл доктор и сообщил, что, вероятнее всего, придётся делать повторную операцию. Стараясь вникнуть в смысл услышанного, Матвей не мог поверить, что всё это случилось с ним. Слёзы катились по вискам, затекая в уши, а он, бесцельно глядя в потолок, продолжал твердить: «Я не хочу жить инвалидом».

Не заметив, как остался один в палате, Матвей продолжал думать о том, что вот эту боль придётся терпеть не день и не два, а недели, а может, и дольше. В палату кто-то вошёл, звякнув металлическим подносом. «Обезболивающее… наконец-то», – подумал мужчина и приготовился к уколу, которого ждал все утро. Но боль, пронзившая его тело вместе с иглой, оказалась непереносимой…

Через пару часов постовая сестра заглянула в палату напомнить, что пора принимать лекарства. Матвей был мертв. Из нагрудного кармана больничной пижамы, как платок, выглядывала записка: «ДОКТОРУ АЗИНУ ДЛЯ ГЛАВЫ № 1».

* * *

«Многие врачебные специальности остаются в тени для пациентов. Может, это и к лучшему, особенно когда речь идет, например, о патологоанатомах. Но почему-то представители именно этой специальности вызвали во мне желание рассказать, насколько важна их работа, о которой мы имеем лишь смутное представление…»

Геннадий уже несколько раз пересматривал запись своего интервью с заведующим патанатомической службой госпиталя. Для того, чтоб сделать сюжет для передачи, пришлось провести в отделении Азина, а проще говоря, в морге, несколько недель. Выбор тематики объяснялся просто: в детстве Гена, как говорится, читал всё подряд и увлёкся Артуром Хейли. Особое впечатление на него произвел «Окончательный диагноз», а желание написать о современных патологоанатомах сохранилось до сих пор, окольными путями приведя к Азину.

На первой же встрече с доктором Гена понял, что будет непросто. Взять интервью решили в издательстве: на своей территории и стены помогают. Но респондент, казалось, не торопился рассказывать о себе и своей работе во всех деталях, интересовавших журналиста, а, скорее, изучал его самого. Попытки Геннадия разговорить собеседника пока не увенчались успехом: отвечал он односложно – «да» и «нет». У Азина был цепкий взгляд. Встретившись с кем-то глазами, он смотрел пристально, как будто диагностировал по радужной оболочке, или глазному дну, или ещё бог знает чему, какую информацию и какими дозами можно давать, достаточно ли у сидящего перед ним человека способностей, чтобы понять то, о чём ему рассказывают, и стоит ли вообще за всё это браться. Он выглядел гораздо моложе своих лет, говорил уверенно, практически не жестикулируя, и это отсутствие body language заставляло собеседника вслушиваться в каждое слово, чтоб не пропустить чего-то важного. Гена не мог отделаться от ощущения, что интервьюируют именно его, и не просто ведут расспрос, а заглядывают внутрь черепной коробки, сортируя хранящиеся там идеи на пригодные и ненужные. Сверяясь со сценарием интервью, Гена понимал, что пропускает часть вопросов, которые вчера казались важными, а сегодня как будто кто-то водил его только по темам, интересным самому Азину.

– А может, сделаем перерыв на кофе? – предложил Геннадий и, нажав кнопку на телефоне, попросил: – Капа, кофейку можно, пожалуйста?

Через пару минут в офис, толкая перед собой сервировочный столик на колесиках, вошла женщина: было ей однозначно за семьдесят, сухая, в безупречно сидящем брючном костюме, она довольно быстро расставляла чашки, кофейник, сахарницу, позвякивала ложечками и, не умолкая ни на минуту, комментировала работу офисной кофеварки.

Гена, привыкший к впечатлению, производимому Капой, представил свою помощницу:

– Знакомьтесь: Капитолина – Александр Ильич.

– Очень приятно, – старушка протянула Азину руку, в которой держала салфетки.

– Взаимно, Капитолина… – доктор сделал выразительную паузу.

– Просто Капитолина, я не привыкла к отчеству, к тому же оно необычно звучит для русского уха, так как моего отца звали Бобом.

– Значит, по батюшке вы Борисовна, – улыбнулся Азин.

– Всё-таки без отчества как-то привычнее, – не согласилась Капа.

Азин взял салфетки. Капитолина, всплеснув руками, рассмеялась и снова протянула доктору руку – уже для пожатия:

– Ах, простите мою рассеянность: голова до сих пор работает как часы, но иногда, знаете ли, выскакивает кукушка.

Все трое рассмеялись, и Гена предложил Капитолине присоединиться к их компании.

– Я, пожалуй, воздержусь, – ответила она. – Предпочитаю чай и чаевничаю дома, – и так же быстро, как появилась, бодрым шагом вышла из офиса.

– Моя ассистентка, – прокомментировал Гена.

– Необычный персонаж, – улыбнулся Азин.

– Вы еще больше удивитесь, услышав, что она начала работать в офисе всего пять лет назад как стажер – что-то типа ваших врачей-интернов.

Азин, размешивая сахар в чашке с кофе, удивленно посмотрел на Гену.

– Да, я сам был, мягко говоря, в шоке, увидев эту студентку-стажера. Когда Капитолине было четыре, родители вывезли девочку в Канаду, ставшую для нее второй родиной. По её словам, десять лет назад, выйдя на пенсию, она решила поехать на историческую родину, чтоб определиться, какому из континентов завещать свои кости. Сначала Капа устроилась гувернанткой и по совместительству репетитором английского в семью с мальчиком-подростком. С пареньком у неё был бартер: он учил её бытовому русскому, подружил с компьютером, а она учила его английскому и не учила жизни, что их и сдружило. Когда позвзрослевший воспитанник окончил школу, они вместе поступили в университет на факультет журналистики. Так она попала к нам на практику, после чего я буквально уговорил её остаться в качестве моего личного помощника.

– Да, у вашей ассистентки, проблем с чувством юмора нет, – впервые за всё время разговора Азин улыбнулся. Гена, поблагодарив в душе Капитолину за налаженный контакт, продолжил интервью:

– Но вернёмся к нашей теме. Как вы вообще решили стать врачом?

Азин рассказал про учёбу в школе, про поступление в институт, про первые годы работы участковым терапевтом, когда он понял, что постоянно жалующиеся пациенты ему не интересны.

– Знаете, Гена, многие врачи презирают слабых, беспрестанно жалующихся людей, но немногие в этом признаются. Я нашёл силы признаться хотя бы самому себе. Работа с немыми препаратами и стёклами занимает меня гораздо больше.

Азин допил кофе и поставил чашку на столик.

– Александр Ильич, не помню где, но я читал, что патологоанатом, производя вскрытия, изучая стёкла с материалом, пытается определить диагноз-убийцу и что этот процесс сродни написанию детективной истории.

Азин улыбнулся и, словно устав от постоянного напряжения, переменил положение в кресле. Взгляд его смягчился.

– Вы правы и неправы одновременно. Написание детективной истории и диагностика имеют под собой мало общего. Но если приложить определенную долю фантазии… Гена, а вы сами детективы писать не пробовали? – неожиданно переключив направление диалога на собеседника, спросил Азин.

– Пока нет, Александр Ильич, – улыбнулся журналист. – Я больше интересуюсь жанром производственного романа, пишу про разные профессии, интересных людей, ну вот как вы, например, не сочтите за неприкрытую лесть.

– Тут вы не ошиблись, в моей работе много занимательного, – шутливо поддержал Азин. – А я вот в молодости мечтал когда-нибудь взяться за детектив. Но, несмотря на то, сколько мимо меня интересных, а порой и загадочных случаев проходит, на детективную историю как-то не набралось. Да и талантом Бог не наградил. Но мечта остаётся, точнее, вера в чудо: мол, вот упадет мне на голову яблоко, пробудит спящий дар, и напишу я бестселлер… Как летом яблоки завяжутся, буду сидеть вечерами на даче под яблоней и…

– Какие ваши годы, доктор, – Гена, довольный тем, что наконец-то вывел Азина на непринуждённую беседу, потянулся за принесённой чашкой кофе. – Может, однажды мы объединим наши профессиональные усилия и накрапаем совместный труд…

Азин не ответил, переключив внимание с журналиста на кофе…

Глава вторая

Каждый госпиталь представляет собой сложный организм, который, несомненно, время от времени может давать сбои, но в общем и целом работает по единой, годами отлаженной схеме, Каждая служба выполняет определённые функции и отвечает за их конечный результат. Отделение Азина несло ответственность за постановку окончательного диагноза, который не только подводил итог всему, через что прошёл пациент с момента поступления в лечебное заведение, но и всему, что произошло с его организмом за весь период жизни. Часто наличие в заключении Азина одного из двух слов «злокачественный» или «доброкачественный» меняло планы, определяло стиль и ритм жизни на ближайшие или оставшиеся годы. Эта конкретность и категоричность в своё время определили выбор доктора. Он был счастлив на своём месте. Он любил этот старый госпиталь с высокими потолками и широкими лестничными пролетами, холодным кафелем операционных и перенаселенными общими палатами… В годы, когда строилось здание, маленьких палат не делали, а «залы», предназначавшиеся для больных, вмещали по восемь-десять коек. Теперь высота старинных потолков с лепниной по периметру не позволяла просто раскроить пространство передвижными перегородками. Поэтому в отделении неотложной хирургии в палатах собиралось по десять человек, успевавших за неделю подружиться и узнать друг о друге больше, чем они смогли бы выяснить за годы общения вне этих стен. Сюда привозили больных со всего города – острые животы, ущемлённые грыжи, внезапно зашевелившиеся камни, тромбозы…

Плановые операции обычно проводились на коммерческих основах, там и условия для пациентов были совсем другие: никаких соседей и снующих туда-сюда студентов, которые являлись неотъемлемой частью любого кафедрального отделения. Маленькими группками они перемещались из палаты в палату, от пациента к пациенту, и по тому, как они задавали вопросы, можно было определить: эти четверокурсники – неопытные, во всем сомневающиеся салаги, а эти – самоуверенные и даже нагловатые – интерны, а то и ординаторы – почти уже хирурги.

Морг стоял особняком, сообщаясь с основным зданием через подземный переход. Студенты заглядывали сюда не часто, но Азин старался внушить им, что связь лечебников с патологоанатомами тем крепче, чем выше профессионализм. Преподавательская работа была нужна Азину как воздух, подпитывающий огонёк его тщеславия. Это ведущих хирургов знают в лицо и по имени, а патологоанатом, каким бы высококлассным спецом он ни был, известен только в профессиональном кругу. Ни один пациент, лежащий на операционном столе, не предполагал, что объём его операции определен Азиным, поставившим подпись под окончательным диагнозом. А потому Александр Ильич неустанно вбивал в студенческие головы важность своего предмета.

* * *

Сегодня в прозекторской собралось необычайно много народа: вскрытие проводил судмедэксперт, так как труп подозревался криминальный. Азин присутствовал в обязательном порядке, потому что больной скончался в его лечебном учреждении. Ввиду нестандартности ситуации приглашены были интерны, присутствие которых превращало любой процесс в обучающий. Вот и теперь судебный медик комментировал каждый свой шаг, задавая по ходу вскрытия вопросы и сам на них отвечая. Процедура продолжалась около часа, но пока причина смерти была не ясна. Образцы крови отправили на токсикологическое исследование, и все были уверены, что разгадка объявится именно там.

Интерны понемногу теряли интерес, начинали перешёптываться и проверять сообщения на сотовых телефонах, как вдруг судмедэксперт, словно фокусник в цирке, воскликнул: «Ой-ля-ля!»

Согласно протоколу, исследование сердца начинается с помещения органа в воду, после чего делается надрез сердечной мышцы. Те, кто, не отрываясь, следил за действиями врача, видели, как большой пузырь воздуха вырвался из-под скальпеля.

– Ой-ля-ля! – повторил доктор, глядя на притихших интернов, сгрудившихся вокруг него. – Знаете ли вы, что подобное означает?

– Воздушная эмболия, – неуверенно ответил один.

В ожидании подтверждения диагноза в зале повисла тишина.

– Точно! Ho почему так неуверенно? – спросил Азин.

– Это что же, получается, кто-то ему шприцем воздух в вену ввёл?

– Всё может быть, всё может статься, – пропел эксперт. – Наше дело – констатация фактов, а что уж там произошло на самом деле с этим… Матвеем Григорьевичем, пусть следователи додумывают.

Азин, стоя за спинами загудевших, как пчелиный улей, студентов, стянул с рук перчатки и, бросив их в корзину, вышел из прозекторской, плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

Задуманная о патологоанатоме статья неожиданно грозила превратиться в историю с детективным продолжением. На данном этапе рано было делать выводы. Гена не любил работать, опираясь на выдуманные версии, которые впоследствии могли не просто оказаться ложными, но и смехотворными, а потому решил дождаться первых результатов расследования и потом, как говорится, плясать от печки.

Богатый событиями день закончился, но возбуждение, вызванное новостями, не отпускало, не давая уснуть. Глядя на часы, Геннадий боролся с желанием позвонить Капитолине. Эта смешная старушенция стала для него не просто помощником, а соратником, полноправным участником мыслительного процесса и соавтором сенсационных статей. Поначалу Гена, уважительно относясь к возрасту Капы, старался не перегружать её работой, но вскоре понял, что сумасшедший ритм и ненормированный рабочий день ей, как и ему, просто необходимы. Он с удовольствием обсуждал с ассистенткой планы, до слёз смеялся неожиданным и всегда своевременным шуткам, прислушивался к новому мнению и дельным советам.

Всё-таки решившись, Гена набрал номер. Капа ответила сразу, как будто ждала звонка у телефона.

– У аппарата!

– Капитолина, прости. Я вспомнил, что ты собиралась лечь пораньше уже после того, как набрал номер.

– Абсолютно точно! Легла в десять вечера, уже три часа ночи, а я всё не могу нарадоваться, что так рано легла. А тебе с чего вдруг не спится?

– Не могу дождаться утра, чтобы задать тебе один вопрос: как думаешь, убийство имеет отношение к Азину?

– Рискуя напрочь лишить тебя сна, скажу – однозначно и несомненно: имеет.

Гена вздохнул:

– Мне всё кажется, что кто-то видел моё с ним интервью и решил обыграть тему ненаписанного детективного романа. Но есть ли связь непосредственно с Азиным или это чья-то спекуляция?

– Могу тебя обрадовать, – решительно прервала его рассуждения Капитолина. – Я собираюсь провести собственное расследование.

– К твоему сведению, – продолжал Геннадий, – Азин сделал два заявления для прессы. Он сказал, что ни он, ни его отделение не имеют никакого отношения к убийству. Он считает, что таким образом кто-то либо привлекает внимание журналистов, либо, сославшись на ненаписанный Азиным роман, пытается свести счёты с ним самим, либо, что вероятнее всего, старается увести следствие по ложному пути, предлагая выдуманный мотив.

Капа выдержала паузу и, нарочно растягивая слова, произнесла:

– Что-то мне подсказывает, что Азин взялся-таки за написание своего романа…

Глава третья

Паника в отделении лучевой диагностики была невероятная, хотя непосвящённому могло показаться, что всё просто замерло: обычно шумные медсёстры перемещались как тени, беззвучно открывались и закрывались вечно хлопающие двери, в коридоре, где постоянно ульем гудела очередь из пациентов, царила пустота, даже сквозняки придержали свое холодное дыхание… В ординаторской заперлись заведующий отделением, зашедший к нему обсудить очередное заключение Азин и главный врач, и, учитывая, что ни звука не доносилось из-за закрытых дверей, все понимали: это затишье перед бурей.

В середине рабочего дня на экстренно собранной линейке дежурный радиолог прерывающимся голосом сообщил, что во время проведения плановой магнитно-резонансной томографии больной скончался… Точнее, погиб. Никто не мог объяснить, как в комнате, где запрещено хранить любые металлические предметы, оказался кислородный баллон. Во время исследования создаётся сильнейшее магнитное поле, способное притягивать и перемещать металлические предметы с большой скоростью. Непонятно откуда взявшийся баллон буквально влетел в туннель томографа, где как раз находился пациент, и проломил ему череп. Когда пострадавшего достали из аппарата, из нагрудного кармана казённой пижамы торчала записка: «ДОКТОРУ АЗИНУ ДЛЯ ГЛАВЫ № 2»

* * *

Азин брёл по коридору, не замечая никого вокруг, не отвечая на приветствия коллег. Он автоматически вызвал лифт, спустился в подвал, прошёл подземным переходом в морг и открыл дверь в прозекторскую. В этом закутке он провёл больше десяти лет. Над столом, где писались заключения, до сих пор висели его личные фотографии. Кабинет заведующего, куда он переехал семь лет назад, по-прежнему оставался «новым офисом».

Закрыв за собой дверь, Азин продолжал стоять, словно вспоминая, зачем зашёл. Из-за перегородки выглянул взъерошенный интерн.

– Здравствуйте, Александр Ильич.

– Да, – ответил Азин.

Ученик посмотрел поверх очков, соображая, правильно ли он расслышал ответ.

– Вы кого-то ищете?

– Нет, – Азин покачал головой, – и, развернувшись, покинул прозекторскую. Молодой человек, проводив его удивлённым взглядом, дождался, когда захлопнется дверь, на случай, если Александр Ильич всё-таки вспомнит, зачем заходил, и вернулся к своей работе.

Вне всяких сомнений, все в госпитале знали о произошедших убийствах и записках, в обоих случаях обращённых к Азину. Ни у кого, включая следователя, не было мало-мальски правдоподобной версии, объясняющей произошедшее и при чём здесь Азин. Все вспоминали интервью доктора с корреспондентом, где оба шутили над идеей написания детективного романа, но разве можно принять это за версию? Полиция опросила патологоанатома на предмет, знал ли он погибших и есть ли у него какие-либо идеи, почему убийства были «посвящены» ему. Но Азин уверял, что сам находится в неведении.

В кармане халата затрещал телефон:

– Александр Ильич, здравствуйте, это Геннадий.

– Да, я узнал, – Азин, не дойдя до кабинета, остановился, словно начавшийся разговор должен был определить, в каком направлении ему продолжать двигаться.

– Александр Ильич, я, конечно же, не первый и далеко не последний, кто хотел бы с вами встретиться для беседы, но, благодаря нашему недавнему интервью, смею надеяться на некоторые преимущества перед остальными.

– Да, приезжайте прямо сейчас, – доктор продолжил свой путь по направлению к кабинету заведующего. – Следующую пару часов я свободен.

* * *

Приближалось время традиционного чаепития. Капа любила подчеркнуть, что следует английским традициям «5 o'clock tea».

– Знаешь ли ты, друг любезный, – наливая воду в чайник, обратилась она к Геннадию через раскрытую дверь в его кабинет, – что традиция чая 5 o'clock принадлежит английской герцогине Анне VII Бедфордской. Она с трудом выносила долгие перерывы между ранним ланчем и поздним ужином и ввела моду на чай с печеньем в неурочное время. А упрочила традицию королева Виктория, которая сразу после коронации попросила чашку чая.

Не дожидаясь ответа со стороны Гены, Капа насыпала заварку в маленький чайник и проговорила:

– На чай в высшее общество попадали только по приглашению, что считалось отличной возможностью завести знакомства.

Чайник закипел. Капа, налив воды в заварочный, плотно закрыла его крышечкой и накрыла специальным для этого случая толстым полотенцем.

– Англичане пьют разные сорта чая в разное время суток, знаешь ли ты об этом? – продолжила Капитолина свой монолог, обращённый к Геннадию. – Утром тонизирующий English breakfast, в середине дня English tea, для 5 o'clock подойдёт English Afternoon, который сочетает крепость и мягкость вкуса, а вечером мягкий, спокойный Earl Grey.

Капа направилась к холодильнику, достала сливки и наполнила сливочник.

– Англичане не пьют чай с лимоном, как русские. Зато с молоком пьют много и часто, – старушка взяла из шкафчика чашку и, наливая в неё сливки, пояснила: – Двести лет назад фарфор в богатых домах был так тонок, что в него боялись наливать кипяток. Поэтому сначала наливали молоко или сливки (лично я предпочитаю сливки), а затем горячий чай. Причём именно в такой последовательности для сохранения вкуса!

Геннадий появился на пороге кабинета.

– Я еду к Азину, – бросил Гена, на ходу надевая куртку.

– Будь осторожен, – Капа посмотрела поверх очков. – Любители чёрного юмора советуют держаться подальше от госпиталя, чтоб не попасть в следующую главу.

Но журналист уже бежал к парковке, где его ждал старый «фольксваген».

* * *

Азин пил кофе и наблюдал за быстро меняющейся за окном картинкой. Солнце уже светило по-зимнему, но оттого, что в кабинете было жарко, его сияние нарушало зимнюю идиллию, создавая впечатление, что и там, за окном, нет холодного ветра и пощипывающего щёки морозца. Издалека стремительно приближалась тёмная, тяжёлая туча, нависая низко и угрожающе. Уже пролетали отдельные снежинки, и по тому, как хаотично они кружили в воздухе, было понятно, что вместе со снегом туча принесет и ветер. Лишь тонкое стекло защищало от приближающейся бури, рождая иллюзию спокойствия. И вот серый край наполз на солнечный диск и начал слой за слоем натягивать на него свои снежные лохмотья. Но солнце не желало гаснуть и долго пробивалось отдельными лучами, пока не исчезло вовсе. И тут, вместо бури и снежного шквала, всё успокоилось, ветер стих, небо больше не казалось грозным. Из него повалили снежные хлопья, большие и мягкие, как куски ваты. Они падали медленно – то ли лениво, то ли важно – и всё это казалось некой зимней кульминацией: и побеждённое, пропавшее с неба солнце, и никуда не спешащие гигантские снежинки. Чёрные деревья растопырили пустые ветки, пытаясь поймать пролетающие хлопья, чтоб соткать из них белые рукава…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.