Телефон цвета земляники

Этот странный телефон цвета недоспелой земляники Игорь нашёл на Яузском бульваре – излюбленном месте его прогулок. Игорь мог поклясться, что когда он садился на скамейку, телефона там не было. Сотовый появился словно из воздуха – странной формы прямоугольник бледно-розового цвета, изогнутый в середине и утолщенный по краям. Игорь оглянулся, но никого не увидел.

Сотовый удобно ложился в ладонь, словно говоря: «Возьми меня, и я стану твоим! Хочешь?» – Игорь хотел. Телефон приковывал взгляд, словно светился изнутри тёплым розовым светом, излучая спокойную уверенность, которой так не хватало Игорю… Но телефон был чужим, и Игорь терпеливо ждал, когда его хозяин или хозяйка обнаружит пропажу и вернётся.

За сотовым никто не пришёл, и прождав полтора часа, Игорь уехал домой.

Всю неделю он приходил в сквер и подолгу сидел на скамейке, держа в руке телефон, который, казалось, стал ярче и теперь был сочно-розовым. Или это ему казалось? Игорь разглядывал сотовый, баюкая его на раскрытой ладони и ощущая исходящее от него мягкое тепло. Так же тепло было у Игоря на душе. Он больше не чувствовал одиночества, мысли были радостно-светлыми и обещали что-то хорошее, что непременно должно случиться.

Никто к нему не подходил, никто ни о чём не спрашивал – люди спешили по своим делам, не проявляя интереса к розовому сотовому. Телефон так и остался у Игоря.

Доступ к сети был свободным – ни тебе пин-кода, ни тебе блокировки, ни запрета на исходящие. Звони кому хочешь! От прежнего хозяина на счету остались деньги – около ста рублей. Но Игорь никому не звонил и каждый день ждал, что сотовый проснётся и требовательно затренькает. Игорь узнает у звонившего адрес владельца и вернёт дорогую красивую игрушку законному хозяину.

Сотовый упрямо молчал. Игорю нравилось держать его в руках – от телефона шло мягкое тепло, согревая ладонь, корпус поблёскивал и неожиданно вспыхивал весёлыми искрами словно подмигивая Игорю, розовые кнопочки ярко светились и словно просили: «Позвони!» Вот только звонить было некому: не было у Игоря друзей. То есть, они были, когда он учился в школе, а потом в институте, но с тех пор прошло десять лет. Десять лет его единственным другом был кардиостимулятор. Кому интересно дружить с инвалидом?

Да и как с ним дружить? Ему не только двигаться, ему даже волноваться нельзя. Игорь родился с пороком сердца и не знал, что это такое – играть в прятки, салочки и казаки-разбойники, гонять мяч на пустыре до темноты, кататься на лыжах и лететь сломя голову на санках с крутой горы. Ещё ему было нельзя бегать, можно только ходить, да и то – не торопясь. Но кто же в детстве ходит? Кто – не торопится?

Детство на скамейке

Детство Игорь просидел на скамейке – толстый неулыбчивый мальчуган с вечной книжкой в руках. Одноклассникам пришлось по душе его добродушие и неизменная готовность помочь. Если не получалось или не было времени сделать самому, всегда можно было списать у Игоря. По литературе и русскому языку он был первым, так как обладал великолепной памятью и врождённой грамотностью. Стоит ли говорить, что сочинения Игорь писал лучше всех, и классная руководительница читала их всему классу с такой гордостью, словно Игорь был её сыном.

Словом, в классе Игоря уважали. Но как только кончался последний урок, все разбегались кто куда, и Игорь оставался один. Он даже в кино ходил один, потому что одноклассники бежали вприпрыжку, болтая и смеясь, а у Игоря вприпрыжку не получалось: сердце немедленно начинало частить, перед глазами плавали серые сумерки. Приходилось останавливаться. Остальные убегали вперёд, и он уже не мог их догнать… Поняв, что для него нет места в весёлом и шумном мире ровесников, Игорь придумал для себя другой мир.

Он не умел бегать и прыгать, зато он умел мечтать. Вот если бы стать художником! Он бы нарисовал тенистый от берёз и тополей школьный двор, ребят, азартно гоняющих мяч, и прыгающих в «классики» девчонок. Славку Митяева из пятнадцатой квартиры (где он теперь, Славка?) Черноволосую Лилю Альмухамедову с глазами в пол-лица. Смешливую Леночку Красникову, от улыбки которой у Игоря становилось светло на душе. Похожую на куклу Юленьку Жаркову с пышными бантами в косах – самую красивую девочку школы. Так сказал директор школы, и все учителя с ним согласились.

Юля училась на пятёрки и могла бы поступить в вуз, но решила иначе: окончила педагогическое училище и вернулась в свою школу – учительницей младших классов. Директор школы звал её Юлечкой Евгеньевной, а Юлины ученики гордились тем, что у них самая красивая учительница, и учились на четвёрки и пятёрки, на радость родителям.

Игорь нарисовал бы, как Юля ведёт урок, а дети внимательно слушают – руки сложены одна на другой, в глазах обожание… Целый цикл картин о школе написал бы Игорь, если бы умел рисовать. Жаль, что он не умеет.

Или вот что! Он сочинит музыку! Цикл песен на стихи Риммы Казаковой и Марка Лисянского, которые сами ложатся на музыку. Его песни станут шлягерами или, как сейчас говорят, хитами. И бывшие одноклассники будут говорить: «Слышали последний хит Игоря Кашина? Мы с ним в одном классе учились! Игорь вообще – парень что надо, и музак сочиняет суперский!»

Но в музыкальной школе класс композиции был факультативным, и дальше основ гармонии дело не шло. А отделение композиции в музыкальном училище так и осталось мечтой. И никто не узнал, что он всё-таки написал цикл романсов на стихи Есенина. Игорь боялся, что одноклассники будут над ним смеяться – кому сейчас нужен Есенин? Мама Игоря слушала романсы и смахивала со щёк слезинки. Музыка была живой, настоящей, и очень подходила к стихам.

Собравшись с духом, Игорь отправил романсы на адрес филармонии ценным письмом, предлагая для исполнения Людмиле Зыкиной и Тамаре Синявской. К его удивлению, обе знаменитые певицы откликнулись… и посоветовали обратиться к другим исполнителям, так как у них уже имелся репертуар, менять который не представлялось возможным. «Настоящая музыка» так и осталась в нотной тетради – никем не услышанной. Мечта не сбылась.

А ещё Игорь писал стихи. Это была его тайна, о которой не знала даже мама. Стихи были о любви, ожидании счастья и пустоте одиночества. Игорь не мог сказать, плохие они или хорошие: их ведь никто не читал. Впрочем, Игорь понимал, что его стихи далеки от совершенства. Но как ещё он мог выразить то, что чувствовал?

Одиночество не тяготило Игоря, он к нему привык. И мечтать привык. О том, как однажды изобретёт что-нибудь необыкновенное и подарит людям. Мечты были солнечно-радостными и окрыляли. Действительность опускала на землю.

В институте он проучился четыре года. С пятого курса пришлось уйти: сердце подвело. Пришлось лечь в больницу. Кардиостимулятор имел батарейку, с которой был соединён тонким проводом, идущим к сердцу по вене. Игорь вырос, и длины провода стало не хватать, а извлечь его не получилось – провод врос в вену. Новый провод протянули через другую вену, а старый остался. «Теперь, если что, ставить некуда. Этот тоже врастёт» – неосторожно заметил хирург, стоя возле Игоря, который уже пришёл в себя и улыбался слабой улыбкой, радуясь, что всё закончилось, и он живой, и теперь будет жить долго-долго. После слов врача улыбаться Игорь перестал. Значение словосочетания «если что» объяснения не требовало…

Корешковый синдром

После операции вопрос об учёбе не стоял: любое переутомление может привести к неизвестным последствиям, как в один голос утверждали врачи. Впрочем, последствия были известны – остановка сердца и смерть, то самое пресловутое «если что». Из института пришлось уйти. Игорь устроился вахтёром в госпиталь, где работал сменами, сутки через трое. Платили немного, но вместе с пенсией по инвалидности ему хватало, он даже умудрялся откладывать деньги, хотел сделать маме сюрприз – подарить на пятидесятилетний юбилей кресло-качалку.

Но судьба, немилосердная к Игорю со дня его появления на свет, распорядилась иначе. За неделю до юбилея Алла Михайловна умерла – нелепо, почти трагически. В этот день она почувствовала себя неважно и, напуганная тревожными симптомами, отправилась в районную поликлинику, чтобы сделать кардиограмму. Кардиограмма оказалась в пределах нормы, как туманно выразилась врач. – «А что сердечко прихватило, так это не сердце, а остеохондроз. Так называемый корешковый синдром. У вас болит позвоночник, и боль отдаётся в нервных окончаниях. Сердце в порядке, а спину мы полечим, назначим лечебную гимнастику и магниты, я вам сейчас талончик к физиотерапевту дам, – успокаивающе говорила врач. И тревога улеглась.

Воспрянув духом и приободрившись, Алла Михайловна отправилась домой, стараясь не обращать внимания на боль: врач сказала, это не страшно, это пройдёт. Можно было доехать автобусом, но Алла Михайловна пошла пешком. Сердце у неё в порядке, а с болью она справится. Посидит в парке на скамеечке, подышит свежим воздухом и всё пройдёт. Алла Михайловна присела на скамейку… и умерла. Так и сидела мёртвая, и улыбалась – наступающей весне, кардиограмме «в пределах нормы» и тому, что у неё всё в порядке. Всё пройдёт. Прошло…

– Мгновенная смерть. Сердце остановилось, – сказал Игорю врач. От этих простых слов сердце Игоря тоже попыталось остановиться, но ему не дали. Воспрепятствовали. Заставили жить.

Игорь находил какое-то горькое удовлетворение в том, что мама больше не будет изводиться и волноваться за него, и когда его не станет, не будет о нём плакать. Она ничего не почувствовала, она даже не поняла, что умирает, – не успела понять. Теперь он навсегда остался один, думал Игорь, вертя в руках малиновый сотовый (вчера он был красным… А неделю назад – розовым. Или это ему показалось?) Ещё он думал о том, что – вот же незадача, телефон есть, а позвонить некому.

Через неделю Игорь отыскал телефонную книжку, которая пылилась в письменном столе за ненадобностью, и набрал несколько номеров. Как и следовало ожидать, на звонки никто не ответил. Длинные гудки убегали в пустоту и терялись там. Пустота не имела границ, вся его жизнь была – пустотой.

В тихой заводи

Никого. В его жизни никого нет и не будет, и не надо никому звонить, не стоит надеяться, что кто-то снимет трубку… Снимет трубку, поговорит пять минут, из вежливости, и попрощается, сославшись на дела.

А о чём с ним говорить? О кардиостимуляторе, который – не навсегда, и его придётся менять. А это – новая операция на сердце, которой Игорь ужасно боялся, но деться было некуда и сказать, что он боится, тоже было некому. Тогда о чём? О больнице, где он работал дежурным, сутки через трое? О сквере на Чистых прудах, о прекрасных лебедях, словно сошедших со страниц Ганса Христиана Андерсена, и о крикливых утках, которые каждый день устраивают потасовки, сводя какие-то свои, утиные счёты. Кому это интересно?

Поняв, что ему нет места в мире здоровых людей, Игорь придумал для себя другой мир, в котором сбылись его мечты. Друзей, с которыми было весело. И любимую, похожую на всех девчонок сразу. У неё были Лилины бездонные глаза, Юлины длинные косы и Леночкин неудержимый оптимизм…

В этом невзаправдашнем, иллюзорном мире он был счастлив. Добравшись до своей любимой скамейки на Чистопрудном бульваре, Игорь переводил дыхание – и мир возникал сам собой, появлялся из другого измерения, радуя солнечными тёплыми лучами даже в пасмурный день. Мир, в котором он был здоровым. Таким как все.

По аллее, кольцом огибавшей пруд, неспешным шагом прогуливались молодые счастливые мамы с колясками, в которых спали круглощёкие младенцы. Пруд словно тоже спал безмятежным сном в колыбели берегов, слегка покачиваемой ветром. Впрочем, ветер был осторожен, позволяя себе только мелкую рябь. По неподвижной, спокойно-сонной воде невесомо скользили белоснежные лебеди и задиристо крякали утки.

Казалось, само время, которое, как доказывает современная наука, невозможно остановить, – подчинялось царившему здесь безмятежному спокойствию, и не летело, – плелось нога за ногу, текло тягуче медленно, как стекает с ложки густое варенье. Время замирало в тихой заводи, медленно кружилось по спящей воде, как сорванные ветром листья. И так же, как листья, кружились мечты – и странным образом соединялись с реальностью.

…Вот бы придумать что-нибудь эдакое. Из области левитации или телепортации, о которых пишут фантасты. Летать, игнорируя силу тяжести. Или перемещаться в пространстве – силой мысли – в любое место на земле. Надо только представить это место, очень точно. Иначе телепортируешься мордой в забор, и хорошо, если это будет штакетник. А если… Игорь представил, как он телепортировался в бетонный забор – врезался, вмазался, долбанулся… что называется, размазался по стенке. И моментально вжился в роль…

Вокруг него хлопочут незнакомые люди, куда-то его несут, кряхтя и чертыхаясь, и бережно опустив на газон (поскольку до скамейки донести у них не получилось), изрекают: «Здоров же ты жрать, парень. Вон пузо какое наел, аж в заборе вмятина осталась. Слышь, парень? Ты как?» – «Да живой он! Моргает!» – «Он-то живой… А я, пока до газона его пёр, чуть не сдох!» Игорь хотел объяснить, что ест не так уж много, а избыточным весом страдает из-за сердца, и что ему нельзя делать зарядку, и вообще… Забормотал извинения и… встретил удивлённый взгляд проходившей мимо старушки. Виновато опустил глаза и сделал вид, что закашлялся.

Даже в мечтах его спасали чужие руки. А так хотелось, чтобы это были руки друзей. Хотелось общения. Но кто же станет тратить на него время? Сидеть с ним на лавочке и мечтать? Они не мечтали, они это – делали. «Телепорт» у них имелся с рождения – пара неутомимых быстрых ног, которые доставят своего обладателя куда угодно. А левитация… зачем она им, если есть роликовые коньки, на которых можно лететь, едва касаясь земли, – как пролетают мимо него смеющиеся дети. Наверное, у них каникулы. Летят над аллеей, по птичьи раскинув руки, с замершим от восторга сердцем.

А ему, Игорю, никогда не прокатиться на роликовых коньках, не чуя под собою ног и радостно ощущая, как бьётся твоё запыхавшееся от счастья сердце.

Они могли прыгать с парашютом, кататься на лыжах с гор, летать на самолётах. Они могли – всё. И то, что для них было обыкновенным, обыденным, для него оставалось невозможным. Зарядка по утрам. Пробежка по парку. Ледяной душ, от которого хочется убежать – но ты не бежишь, стоишь, удивляясь самому себе и мужественно терпя обжигающий холод, словно насквозь пронизывающий тело и возвращающий тебе силы и бодрость, которых хватит на весь длинный день.

Они могли всё, а Игорю оставалось только мечтать. Он даже по специальности работать не мог: с его регулярными больничными листами и предписанным врачами сокращённым рабочим днём это было практически невозможно. Игорь работал в больнице, дежурным на проходной (с почти законченным филфаком, о чём ему было стыдно говорить, и он молчал). А свободные дни проводил на бульваре, который он очень любил.

Бывают такие необъяснимые привязанности, бзики или психозы – называйте как хотите – когда мы влюбляемся во что-то (или в кого-то), не имеющее к нам ни малейшего отношения (второй вариант – тяжелее и длительнее). И словно преступника совершившего недозволенное, нас тянет на «место преступления», хотя можно поклясться – мы не совершили там ничего, абсолютно ничего. Тянет – и всё тут. Необъяснимая привязанность. Магия места.

Игорь неспешно прогуливался по аллеям, присаживался на скамейку отдохнуть, подолгу стоял у пруда, уставясь взглядом в рябь на воде. И всё время чего-то ждал. Игоря не оставляло чувство, что с ним случится что-то хорошее – здесь, на бульваре. Надо только подождать. Набраться терпения и подождать. Так говорила ему мама. А ещё говорила, что когда ждёшь, надо думать о хорошем и строить планы на будущее. Причём непременно реальные. И тогда ожидание не будет скучным.

И Игорь старался думать о хорошем, хотя понимал, что это игра, некое соглашение с самим собой.

Хорошее

Хоть в чём-то ему повезло – в семи минутах неспешной ходьбы от дома зеленым оазисом раскинулся Чистопрудный бульвар. Налево убегала зелёная гирлянда бульваров: Сретенский, Рождественский, Петровский, Страстной, Тверской, Никитский, Гоголевский – до Пречистенской набережной, до Москвы-реки. Направо тянулись Покровский и Яузский бульвары – до самого Китай-города. Игорю нравился Яузский – бульвар сбегал вниз, и Игорь доходил до конца бульвара, не чувствуя привычной одышки, и мысленно говорил себе: «Если ты можешь столько пройти не задыхаясь, значит, ты здоров. Ты такой же, как все».

Игорь знал, что это неправда. Но ему нравилась эта игра, он ничего не мог с собой поделать – по Яузскому бульвару он шёл в приподнятом настроении, а в голове звучали вальсы Штрауса – бравурно, торжественно, празднично-легко! (Игорь «слышал» музыку в партитуре, в оркестровом исполнении, слышать по-другому он просто не умел). Потом садился на скамейку и отдыхал, и с его лица не сходила улыбка. Насидевшись и намечтавшись вдоволь, шёл на трамвайную остановку и ехал домой, чувствуя себя неприлично счастливым и изо всех сил стараясь не улыбаться: в трамвае никто не улыбался, только он, как дурак… Игорь сжимал губы, но они не желали слушаться и упрямо растягивались в улыбку. Игорь отворачивался к окну… Вот же дурак! Идиот. С чего ему так весело? Если его об этом спросят, сможет ли он ответить?

Вот спросят его – как живёшь, чем занимаешься? Не рассказывать же о том, как он часами сидит на скамейке и мечтает о телепортации и левитации. Как возвращается домой на трамвае, потому что ему нельзя идти в горку, даже если подъём почти незаметен. Как проводит вечера у телевизора, в обществе приветливых дикторов и бесшабашных киношных героев, которые принимали жизнь взахлёб, колесили по странам и городам, расставались и встречались, влюблялись и ненавидели, мирились и ссорились, теряли и вновь обретали друг друга, и в конце концов всё у них складывалось как нельзя лучше, и Игорь улыбался, выключая телевизор: за них можно не переживать. Не станет же он об этом рассказывать… Ругая себя за малодушие и трусость, Игорь набрал рабочий телефон Валерки Разумовского.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.