Сильвен Тессон
Лето с Гомером

Omnia pro illa.

Τό πᾶν δι ̓αὐτήν.

Tout pour elle.

Tutto per lei.

Всё для нее.

Un été avec Homère

Sylvain Tesson

© Editions Des Équateurs / France Inter 2018

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2019

Предисловие

Запись цикла радиопередач «Лето с Гомером» оказалась для меня не только огромной честью, но и невероятной удачей[1]. Мне предложили окунуться в «Илиаду» и «Одиссею» с головой. Путешествуя, мы с удовольствием купаемся в горных ручьях. Точно такую же радость испытываешь погружаясь в эти поэмы. Я жил несколько месяцев ритмом гомеровского стиха, вслушиваясь в его звучание, всходя на корабли и участвуя в сражениях. Эти поэмы научили меня жить полнее. Помогли лучше понять настоящее. В этом и заключается античное чудо. Две тысячи пятьсот лет тому назад один поэт, несколько мыслителей и выброшенные (или сошедшие) на гальку Эгейского моря философы дали нам идеи, ценность которых преодолела века! Древние греки учат нас тому, до чего мы еще не дошли.

На дворе двадцать первый век. На Ближнем Востоке неспокойно – Гомер описывает эту войну. Сменяют друг друга правительства – Гомер пишет о ненасытности человеческой натуры. Курды героически отстаивают свою землю – Гомер рассказывает, как Одиссей пытается вернуть себе отнятое у него царство. Нас пугают экологические катастрофы – Гомер описывает буйство природы и людское безумие. События современности находят в этих поэмах свой живой отклик, или, если быть точнее, любое историческое потрясение является всего лишь отзвуком того, что предчувствовал Гомер.

Открывать «Илиаду» или «Одиссею» – это как открывать вечернюю газету. И в этой мировой газете, написанной уже давным-давно, говорится о том, что под Зевесовым солнцем нет ничего нового: человек остается верен самому себе, являясь все тем же величественным и безнадежным животным, излучающим свет и источающим посредственность. Так что благодаря Гомеру можно сэкономить на покупке газет.

И вот появляется Одиссей. Кто этот удивительный человек? Он обожает странствия, но любит возвращаться домой. Хочет открывать окружающий мир, но скучает по дому. Наслаждается с нимфами, но плачет по Пенелопе. Бросается в неизведанное и жаждет домашнего очага. Одиссей, как иронизировал в своей книге «Приключение. Скука. Серьезность» Владимир Янкелевич, «ложный путешественник, это – домосед по призванию и искатель приключений в силу обстоятельств». Этого неуловимого хитреца и силача раздирают его же собственные слабости. Это – ты, читатель, это – я, все мы: это – наш брат. Читая «Одиссею», мы словно глядимся в зеркало своей собственной души. И в этом гений Гомера, способного в нескольких песнях набросать портрет человека вообще. Больше такого не удавалось никому.

В его стихах переливаются свет и принятие мира, нежность к зверью и лесам, одним словом, трепетное отношение к жизни. Открыв эти книги, вы услышите песню прибоя. Конечно, порой ее будет заглушать лязг оружия. Но эта песня любви, обращенная к нашей земной жизни, возвращается снова и снова. Гомер – музыкант. И мы живем в отзвуках его симфонии.

Эти стихи восполняли своими живительными соками мои жизненные силы. Чтение Гомера возвышает. Это неотъемлемая черта всех вечных творений. «Греки время от времени словно устраивали праздники всем своим страстям и темным естественным склонностям <…> это и есть подлинное язычество их мира», – писал Ницше в «Человеческом, слишком человеческом». Загляните на этот праздник! Он все еще продолжается.

Итак, книга, которую вы держите перед собой, является расшифровкой моих радиопередач. К читателю и слушателю обращаются по-разному. Говорить не значит писать. На записи в студии слово подвижнее, свободнее, не столь зажато. В конце концов, говорить о Гомере в микрофон – это чисто древнегреческая история: это плавание по радиоволнам. И отклонения от курса порой неизбежны.

Во французском издании цитаты приводятся по переводам Филиппа Жакоте («Одиссея») и Филиппа Брюне («Илиада»)[2]. Последний – пример современного аэда, адаптировавшего свой перевод для чтения вслух и попытавшегося восстановить ритм гомеровского стиха со всеми его вокализами, легато, стаккато. Цитаты из Гомера приводятся синим цветом[3]. Синим – как небеса и моря. Синим – как раскаленное светило и, может быть, как глаза Гомера, единственного зрячего слепца.

Тайны, покрытые мраком?

Близость вечных поэм

«Илиада» – это рассказ о Троянской войне. «Одиссея» – о возвращении героя на родную Итаку. Там описывается война, тут – восстановление порядка. И обе поэмы дают картину удела человеческого. Под Троей – толчея разъяренных масс, которыми манипулируют боги. В «Одиссее» герой блуждает в паутине островов, но в конце концов находит из нее выход. Эти эпосы словно вторят друг другу: проклятие войны – здесь, возможность острова – там; эпоха героев – с одной стороны, личные странствия – с другой.

В этих поэмах кристаллизуются мифы, которые две тысячи пятьсот лет назад распространялись аэдами среди населения Микенского царства и Древней Греции. Сегодня они кажутся нам странноватыми, иногда чудовищными. Они населены безобразными созданиями, прекрасными, как смерть, колдуньями, обращенными в бегство армиями, бескомпромиссными друзьями, преданными женами и неистовыми воинами. Поднимаются штормы, обрушиваются стены, совокупляются боги, рыдают царевны, солдаты отирают свои слезы замаранными в крови туниками, мужчины режут друг другу горло. А потом это массовое кровопролитие обрывает какая-нибудь трогательная сцена и проявление нежных чувств удерживает героев от мщения.

Подготовимся ко всему этому. Ведь мы будем плавать по бурным морям и блуждать по полям брани. Окажемся в пылу сражений и будем сидеть на совете богов. На нас обрушатся морские бури и ливни солнечного света. Нас будет окутывать туман. Мы будем заглядывать в занавешенные альковы, причаливать к островам и высаживаться на рифы.

Одни погибнут в бою. Другие спасутся. Но боги будут неотступно следить за всеми. И солнце будет все также струить свой свет и открывать перед нами красоту пополам с трагедией. И все будут из кожи вон лезть, чтобы воплотить задуманное, но за спиной у каждого какой-нибудь бог будет вести свою собственную игру. Окажется ли человек свободен в своем выборе или ему придется покоряться судьбе? Предстанет ли он простой пешкой в игре богов или вершителем своей собственной судьбы?

Декорациями этих поэм станут многочисленные острова, мысы и царства. В 1920-х годах географ Виктор Берар нашел им всем точное географическое соответствие. Mare Nostrum, Средиземное море – прародина нашей Европы, дочери Афин и Иерусалима.

Откуда же, из каких глубин пришли эти песни, потрясшие вечность? Почему они так знакомы нашему уху? Как объяснить, что какой-то рассказ, которому уже две тысячи пятьсот лет, вступает в резонанс с совершенно новой эпохой, со сверкающей рябью наших бухт? Почему благодаря этим вечно молодым стихам мы можем раскрывать загадки нашего будущего?

Почему, наконец, все эти герои и боги кажутся нам столь близкими?

Герои этих поэм продолжают жить в нас. Мы поражаемся их смелости. Нам понятны их страсти. Мы используем образы и выражения, порожденные их приключениями. Это наши безрассудные братья и сестры: Афина, Ахиллес, Аякс, Гектор, Одиссей и Елена! Их похождения породили то, чем мы, европейцы, сегодня являемся, то, что мы чувствуем, и то, о чем мы думаем. «Греки дали миру цивилизацию», – писал Шатобриан. Гомер все еще помогает нам жить.

Относительно самого Гомера существует две гипотезы.

Либо боги действительно существовали и вдохновили его на их «жизнеописания», нашептав ему свои прозрения. И тем самым поэмы, брошенные в бездну времен, стали пророчествами, призванными поведать о нашей эпохе.

Либо просто нет ничего нового под Зевесовым солнцем и сквозящие в этих поэмах темы: война и слава, величие и кротость, страх и красота, память и смерть – это то самое горючее, что подпитывает пылающий огонь вечного возвращения.

Я верю в неизменность человека. Современные социологи убеждают друг друга в том, что человек способен к совершенствованию, что прогресс и наука делают его лучше. Вздор! Поэмы Гомера нетленны, потому что человек, даже сменив свой облик, остается все тем же, таким же ничтожным и великим, таким же посредственным и возвышенным, неважно, скачет ли он, «шлемоблещущий», на коне по Троянской равнине или ждет рейсового автобуса.

Когда кончены муки

Вспомните то время, когда мы вынуждены были читать эти скучнейшие эпосы. Мы были школьниками – Гомер был в программе. Мы хотели играть на улице. Мы ужасно скучали и смотрели через окно на небо, в котором божественная колесница так ни разу и не показалась. А что, если теперь пришло время напитаться этими золотыми стихами, насладиться этими наэлектризованными строками, вечными, потому что неповторимыми, этими шумными и яростными песнями, полными мудрости и такой невыносимой красоты, что поэты и сегодня продолжают бормотать их сквозь слезы?

Дадаисты тут дали бы такой совет: отложите второстепенные задачи! Помойте посуду завтра! Погасите экраны компьютеров! Пусть дети поплачут, а вы без промедления откройте «Илиаду» или «Одиссею», чтобы прочесть несколько отрывков вслух, стоя у моря, на вершине горы или перед окном своей спальни. Впустите в себя эти нечеловечески прекрасные песни. Они помогут вам найти путь в смуте нашего времени. Потому что настают страшные времена. Завтра дроны будут следить за нами с загрязненного углекислым газом неба, роботы – проводить биометрический контроль нашей личности и будет запрещено заявлять о своей культурной самобытности. Уже завтра десять миллиардов человек, подключенных друг к другу, смогут постоянно шпионить друг за другом. Международные корпорации дадут нам возможность жить на десятки лет дольше, внедрив генную инженерию. Гомер, наш старый товарищ, способен развеять этот постгуманистический кошмар, предложив нам свою модель поведения – поведения человека, дышащего полной грудью в переливающемся всеми цветами радуги мире, а не множащегося на отведенном ему клочке земли.

Гомер – отче наш

Пятнадцать тысяч строк «Илиады», двенадцать тысяч строк «Одиссеи»: зачем же нам еще писать?!

Наскальные рисунки пещеры Ласко могли бы положить конец изобразительному искусству, а «Илиада» и «Одиссея» могли бы увенчать литературное творчество. И наши библиотеки не ломились бы под весом впустую написанных книг! Эти поэмы открывают собой эпоху литературы и завершают цикл современности.

Все разворачивается в пределах нескольких гекзаметров: величие и покорность, тяготы существования, вопрос о судьбе и свободе, дилемма безмятежной жизни и вечной славы, вопрос о чувстве меры и чрезмерности, прелесть природы, сила воображения, величие добродетели и хрупкость жизни…

Создатель этих поэтических бомб до сих пор сокрыт от нас завесами тайны!

Кем был Гомер? Как один человек смог излучить столько энергии? Этот вопрос занимал уже Ницше, и об этом до сих пор спорят ученые. Этот вопрос преследует нас и в наше гламурное время. Каждый век сводит творения гения к своим текущим заботам. Наш эгалитаристский век прислушивается к требованиям эго. Недалек день, когда специалисты по античности будут задаваться вопросом о том, был Гомер трансгендером или нет.

Но Гомер сам отметает многие вопросы. В начале «Одиссеи» он призывает Мнемозину. Богиня памяти будет рассказывать эту историю, а он, поэт, будет цедить нектар мелодии. Так зачем срывать маску с певца, раз повествует богиня:

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,
Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,
Многих людей города посетил и обычаи видел,
Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь
Жизни своей и возврате в отчизну сопутников; тщетны
Были, однако, заботы, не спас он сопутников: сами
Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,
Съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога, —
День возврата у них он похитил. Скажи же об этом
Что-нибудь нам, о Зевесова дочь, благосклонная Муза.

(«Одиссея», I, 1–10)

Гомер жил в VIII веке до нашей эры. «За четыреста лет до меня», – утверждал Геродот. А это значит, что он вовсе не был военным репортером, потому что Троянская война, являющаяся сюжетом «Илиады», произошла в 1200 году до нашей эры. Эти датировки подтверждены археологическими раскопками, произведенными в степях Малой Азии одним взбалмошным немцем, вдохновившим позднее на подвиги героя фильмов Стивена Спилберга – Индиану Джонса. Этим немцем был Генрих Шлиман. Микенская культура существовала между 1600 и 1200 годом до нашей эры, затем исчезла, рухнула под тяжестью собственного веса. А значит можно говорить о четырех веках существования устной традиции передачи воспоминаний, легенд, эпопей, прежде чем некий человек, которого мы называем Гомером, стал обходить побережье и собирать материалы для создания поэмы. Так что у нас есть три гипотезы.

Либо однажды явился чистый гений, бородатый и слепой, который четыреста лет спустя после Троянской войны придумал все ex nihilo[4]. И значит этот несравненный творец, демиург и чудовище в одном лице, изобрел литературу, как люди когда-то обрели огонь.

Либо Гомер – это имя, данное некоему сообществу рапсодов, бардов или поэтов, которые до недавнего времени еще бродили по берегам Эгейского моря и на Балканах и умели сочинять на ходу длинные эпические поэмы. Сегодня это племя рассказчиков назвали бы «художественным коллективом». Из века в век эти собиратели устных традиций создавали свое произведение, постепенно удлинняя его, латая, там и сям дополняя лирическими отступлениями и картинами воинской доблести. Если бы это так и было, то «Илиада» и «Одиссея» напоминали бы разноцветный стеганый костюм Арлекина и были бы простым упорядочиванием устного наследия. А все эти разношерстные вставки можно было бы рассматривать как «интерполяции».

Либо – как утверждает крупнейший французский историк-эллинист Жаклин де Ромийи – истина кроется где-то посередине. Гомер – это великий компилятор. Он собрал множество традиционных рассказов, замесил их и тем самым создал свой уникальный стиль, свою манеру повествования. Вспомните Брамса, который вставлял в классическую музыку венгерские народные танцы. Гомер – это алхимик, смешавший в одной реторте множество ингредиентов. Ничтоже сумняшеся он перемешивал деяния и исторические сюжеты разных эпох. А разве вдохновение не похоже на кулинарию?

Один ли был источник или их было несколько, сам текст относится к VIII веку до нашей эры, то есть к тому времени, когда греки переняли финикийский алфавит и вновь обрели письменность, утраченную в период «темных веков», последовавших за упадком Микенской культуры. Ученые спорят о том, принадлежали общества «Илиады» и «Одиссеи» к Микенской культуре или они сформировались в «темные века», когда ростки индоевропейской цивилизации распространились по архипелагам Эгейского моря.

Но все это академические тонкости! Гомер – это прежде всего имя первозданного чуда, того момента, когда человечество обрело возможность зафиксировать в своей памяти рефлексию собственного существования.

Гомер – это прежде всего голос, и только потом – герой биографического описания (какая скука!). Он дает людям возможность понять, почему они стали такими, какими стали. Надо ли знать, открывая «Человеческую комедию», что Бальзак любил кофе? Нужно ли знать координаты GPS городка Комбре, чтобы мечтать о Жильберте? О боги Олимпа! Специалисты тратят столько энергии на расследование правдоподобности того или иного факта, что в конце концов начинают забывать о его содержании!

Гнозис, гипнозис, неврозис

Почему мы не мурлычем себе под нос стихи Гомера, как какой-нибудь шлягер? Наши деды заучивали наизусть фрагменты из «Илиады» и «Одиссеи», а мы с трудом можем процитировать один стих. Почему сегодняшняя школьная программа оставляет без должного внимания Гомеровы сокровища?

Было бы настоящей бедой лишать целые поколения этих божественных песней, этих золотых стихов, этого пламенного глагола. Благодаря усилиям Министерства образования классика сдает свои позиции. За последние десятилетия горстке идеологов, призванных реформировать школьную программу, удалось совершенно обескровить изучение греко-латинских классиков. Если им верить, изучение мертвых языков – удел элиты, остальным они не нужны.

Мы просим Министерство образования не пренебрегать живейшим интересом детей к странствиям Одиссея, нежности Андромахи и героизму Гектора.

Археолог Генрих Шлиман писал в своем дневнике: «Как только я научился говорить, отец стал рассказывать мне о великих подвигах героев Гомера. Я очень любил эти рассказы. Они очаровывали меня. Они вдохновляли. И эти первые детские впечатления остаются с ребенком на всю жизнь».

Вот уже две тысячи лет «Илиада» и «Одиссея» воспитывают европейскую душу и дают ученым мужам пищу для комментариев. Это хорошо понимал еще Платон: Гомер «просветил греков».

Каждая строка была изучена тысячу раз. Некоторых это довело до невроза. Одни толкователи посвятили свою жизнь одному-единственному фрагменту, другие писали книги об одном-единственном эпитете (например, о прилагательном «богоравный», которым Гомер снабжает Одиссеева свинопаса). Немного смущаешься, вступая на порог этого храма науки! Тем не менее каждый из нас, несмотря на все эти гималаи толкований – от Вергилия до Марселя Конша[5], от Расина до Шелли и Ницше – обретает юношеский задор, самостоятельно пробираясь сквозь это развилистое повествование, находя в нем свои собственные ориентиры, почерпывая бесценные сведения и выдвигая новые интерпретации.

В истории человечества существует немного произведений, – если не учитывать великие религиозные откровения, – которые вызвали такое обилие толкований. Это упражнение в комментировании само по себе прекрасная игра. Поэт Филипп Жакоте с нежной иронией отзывается об этом шквале работ. Предваряя свои переводы Гомера небольшим вступлением, он пишет: «Сначала пусть возникнет необыкновенное ощущение свежести, как от зачерпнутой в ладонь проточной воды. После чего предавайтесь комментариям хоть до бесконечности». Еще можно поступить как Генри Миллер, который, изображая неуча, признается в книге «Колосс Маруссийский», что до своего приезда в Грецию не читал Гомера, чтобы не испытывать на себе его влияние.

Мы же наоборот окунемся в эти поэмы с головой и будем периодически твердить их стихи, подобно псалмам. В этой голубой лагуне каждый найдет отражение своей собственной эпохи, ответы на свои мучительные вопросы или иллюстрации своего внутреннего опыта. Одни извлекут из поэм уроки. Другие найдут в них поддержку. Под музыку этих песней каждый сможет очистить свой разум, не обращая внимания на претензии одного мелкого буржуа по фамилии Бурдье[6] к племени эрудитов. И для этого нет никакой нужды заканчивать университет.

Гомеровская география

Для написания этой книги я уединился на Кикладах. Месяц жил на острове Тинос, напротив Миконоса, в бывшей венецианской голубятне, с которой было видно Эгейское море. На соседнюю скалу часто наведывалась сова. Ее крики раздирали ночь. На спускающихся к бухточке склонах паслись козы. Я читал «Илиаду» и «Одиссею» при свете лампочки, питавшейся от генератора. Непрестанный ветер добавлял мне хлопот. Внизу от сильных порывов ветра бесновалось море. Шторм разрывал атласные воды, словно ударами кулака. Из книг вырывались листки и разлетались по округе. Цветки асфодели никли, по стенам стремительно носились сколопендры. Откуда такое буйство природы?

Чтобы понять вдохновение слепого художника, вскормленного светом, ветрами и пеной морской, нужно пожить на скале. Сам дух этих мест питает людей. Я верю в капиллярное проникновение географии в наши души. «Мы – порождение наших пейзажей», – писал Лоренс Даррелл.

Благодаря пребыванию на этой скале я стал проникать в физическую субстанцию гомеровского эпоса. Генри Миллер полагал, что всякое путешествие в Грецию наполнено «духовными видениями». Нужно проникнуться той физической материей, из которой Гомер изваял свои поэмы.

Свет неба, ветер, шелестящий в деревьях, лежащие в дымке острова, блуждающие по морю тени, шторма – все это отголоски античной геральдики. У каждого места есть свой гербовый щит. В Греции в него бьется ветер, его заливает свет, на нем проступают отроги гор. Одиссей получал эти же сигналы на борту своего корабля. Воины Приама и Агамемнона получали их на Троянской равнине. Жить в географии значит сокращать расстояние между телом читателя и абстракцией текста.

Абстрагироваться от реальности?

«Илиаду» и «Одиссею» можно рассматривать как поэмы без топографии. Нет нужды укоренять их в каком-то конкретном месте, потому что они адресованы универсальному не-месту. Вневременность этих поэм обращена к человеческой душе. В конце концов, мифы никогда не опирались на реальность. Разве Евангелие не нашло благодатную почву среди инуитов, так же как среди евреев? Нужно ли точно определять местоположение леса, в котором разворачивается шекспировский «Сон в летнюю ночь», чтобы влюбиться в Пака? Идеи не подразумевают географических карт, и Гомер прекрасно обходится без путеводителя Мишлен. Тем не менее исследователи упорно восстанавливали маршрут плавания Одиссея. А после того как Генрих Шлиман раскопал руины Трои, археологи посвятили себя поискам града Приама. Гомеровская география стала целой наукой. Некоторые ученые пошли еще дальше. Они хотели доказать, что ахейцы пришли с берегов Балтийского моря и говорили на индоевропейских языках. Ален Бомбар утверждал, что Одиссей пересек пролив Гибралтар и добрался до Канарских островов и Исландии. В 1920-х годах эллинист Виктор Берар описал маршрут Одиссея[7] и идентифицировал все места, расположив, например, царство Цирцеи в Италии, пещеру Калипсо на юге Гибралтара, Эоловы острова и остров светоносного бога – рядом с Сицилией, а территорию лотофагов – в Тунисе. В 1980-х годах путешественник Тим Северен построил корабль гомеровского периода и плавал по геопоэтическому архипелагу Одиссея, используя морские приспособления той эпохи. Думается, все эти шерлоки холмсы гомеровских штудий просто теряли время, играя в поиски сокровищ, вместо того, чтобы довольствоваться красотой самих поэм.

Тем не менее поэт – это не эктоплазма, состоящая из абстракций. Поэты, как и все люди, живут в реальном мире. Они дышат определенным воздухом, питаются плодами своей земли, любуются неповторимыми пейзажами. Природа подпитывает их взгляд, взгляд подпитывает вдохновение, а вдохновение порождает произведение. У «Илиады» и «Одиссеи» была бы другая тональность, если бы Гомер был молдовалахом.

На острове Тинос, напуганный порывами ветра и оглушенный светом, я понял, что гомеровская поэзия родилась из встречи гения места и с человеческим гением. Эти поэмы вдыхали именно этот воздух и это море. И если Гомер обладал таким запасом образов и аналогий, то потому, что эта география была ему очень близка, потому, что он любил эти места, тут и там черпая образы, которые были бы другими, если бы они были собраны в других краях:

Словно как маслина древо, которое муж возлелеял
В уединении, где искипает ручей многоводный,
Пышно кругом разрастается; зыблют ее, прохлаждая,
Все тиховейные ветры, покрытую цветом сребристым;
Но внезапная буря, нашедшая с вихрем могучим,
С корнем из ямины рвет и по черной земле простирает, —
Сына такого Панфоева, гордого сердцем Эвфорба,
Царь Менелай низложил и его обнажал от оружий.
Словно как лев, на горах возросший, могучестью гордый,
Если из стада пасомого лучшую краву похитит,
Выю он вмиг ей крушит, захвативши в крепкие зубы;
После и кровь и горячую внутренность всю поглощает,
Жадно терзая; кругом на ужасного псы и селяне,
Стоя вдали, подымают крик беспрерывный, но выйти
Против него не дерзают: бледный их страх обымает, —
Так из троянских мужей никого не отважило сердце
Против царя Менелая, высокого славою, выйти.

(«Илиада», XVII, 53–69)

Жизнь в свете

«Одиссея» и «Илиада» лучатся фотонами. У греков всегда был культ света. На свою беду Ахиллес становится собственной тенью. Покинуть свет Солнца – зловещее предзнаменование. С этой звездой шутки плохи. Свет наполняет нашу жизнь и радует мир. Он омывает эти поэмы прозрачным золотом. Каждый высаживающийся на греческих берегах ищет этого золотого дождя. «Лейтмотив Греции – это свет», – писал Морис Баррес[8].

Со времен Гомера писатели, путешествовавшие по Эгейскому морю, всегда заводили там одну и ту же песню, отдавая дань солнцу. Мишель Деон восхищается тем, что обретает на острове Спеце «мир света». Генри Миллеру[9] в пламени жаркого полдня грезятся «пустынные просторы вечного мира». А Гуго фон Гофмансталь[10], как человек немецкой культуры, идеализирует этот свет, в котором видит «бесконечные свадьбы духа и мира». В интервью Александру Грандацци Жаклин де Ромийи говорит, что красота греческого языка коренится в «свете греческих пейзажей». А сами греки, которые, впрочем, могли бы иметь совершенно иной взгляд на свою страну, говорят так: «Эта страна тверда как тишина. Она стискивает зубы. Здесь нет воды. Здесь только свет». Так пишет Яннис Рицос в своем сборнике «Ромиосини»[11]. Это поклонение эллинистической ясности уже обозначено в «Одиссее»: оно будет стоить жизни всему экипажу, который набросился на быков Гелиоса. При этом слово «гелиос» («солнце») никоим образом не изменилось за тридцать веков своего существования. Эта звезда светит вот уже миллиарды лет, и солнце, этот «высокоходящий» бог, как говорит о нем Гомер, не простит тот факт, что люди «дерзко [его] умертвили быков, на которых // Так любовался всегда [он]» (то есть, иными словами, алчно злоупотребили ресурсами Земли, эксплуатируя ее богатство и не принимая во внимание его ограниченность).

Рицос посылает подальше все, что сопротивляется свету, и делает это словами, которые наверняка понравились бы Гомеру: «Если свет мешает тебе, то это – твоя вина».

Свет обладает плотью, бархатистостью, запахом. Когда тепло, слышно, как он жужжит. Он кружится в деревьях и обнажает каждую скалу, выделяет рельеф, зажигает на море искры. Наверное, наукам следовало бы изучить те атмосферные, гидрографические и геологические феномены, которые дают греческому свету все эти свойства, эту мучительную прозрачность. Почему здесь как нигде море кажется грезой сверкающей тени? Почему кажется, что острова зарождаются вместе с рассветом? Неужели люди, воспевая несравненную мощь этого света, тем самым увеличили его яркость? Или стоит признать, что боги действительно существуют, и что все, что о них рассказывают, от Гесиода до Кавафиса, – это не сказки? Оружие в «Илиаде» всегда блестит. На щите Ахиллеса блестит «неистомное солнце». Доспехи отражают свет. И когда умирает или получает ранение какой-нибудь воин, «глаза его тьма окружает черная». Из этих световых ливней греки извлекли много уроков. Купаясь в этом золотом свете, они поняли, что пребывание человека на земле похоже на короткий промежуток между утром и вечером, во время которого все открывается нам; промежуток, который мы называем «день», и сложение этих дней образует человеческую жизнь.

«Живущее в этом свете, в сущности, живет в нем без всякой надежды и ностальгии», – пишет в своей небольшой книжке Гуго фон Гофмансталь. Путешествуя по островам, Одиссей открывает для себя их невинность. Он их первый исследователь. Будучи отважным мореходом, он первым заглядывает за эту тайную завесу. Свет выявляет то, чего еще не заметил глаз. Одиссею не от чего отталкиваться, чтобы понять то, что ему открывается: циклоп, колдунья, превращающая своих любовников в свиней, свирепый великан, ревущее чудовище. Для него все ново в свете этих фотонов.

Перетерпеть шторма

Оборотная сторона света – туман. На этих островах он поднимается внезапно. Словно накинутая каким-то богом пелена. Не эта ли мимолетность тумана подтолкнула Гомера к многократному использованию образа нагоняемой на героев каким-нибудь богом тучи, которая позволяла выводить их из битвы? В двадцатой песни «Илиады» Аполлон защищает Гектора, окутывая его туманом, «нетрудной для бога вещью»:

Трижды могучий Пелид на него нападал, ударяя
Пикой огромной, и трижды вонзал ее в мрак лишь глубокий.

(«Илиада», XX, 445–446)

Гомеровское море всегда волнуется. Ветер несет с собой «погибель кораблей»:

Кто избежит потопления верного, если во мраке
Вдруг с неожиданной бурей на черное море примчится
Нот иль Зефир истребительно-быстрый? От них наиболе
В бездне морской, вопреки и богам, корабли погибают.

(«Одиссея», XII, 287–290)

Гневу моря никогда ничего не предшествует. Буря возникает без всяких предупреждений. Морские чудища импульсивны. В античном мировоззрении буря – проявление гнева оскорбленного бога. Одиссей вспоминает:

Остров сирен потеряли мы из виду. Вдруг я увидел
Дым и волненья великого шум повсеместный услышал.
Выпали весла из рук у гребцов устрашенных.

(«Одиссея», XII, 201–203)

Мы любуемся воздухом, стоя на выступе одного из Кикладских островов. Он разливается перед нами в своих порывах и обманчивых успокоениях, предшествующих судорогам. Мы следим за его взбалмошными шквалами, раздающими оплеухи водам. Мы понимаем, что для моряков Одиссея море было источником всевозможных угроз. Любое плавание между этими близко стоящими друг к другу островами, каким бы непродолжительным оно ни было, окунало их в неизвестность.

Каждый выход в море таил в себе перспективу «бедствия», как говорит Одиссей, опасного приключения, прыжка в пустоту. Полные страха, они продвигались от острова к острову. Это плавание походило на прыжки блох, от одного прибежища к другому.

«Одиссея» – это рассказ о вечном кораблекрушении. И цепляющийся за обломки Одиссей не раз будет стонать:

Бросился вниз я, раскинувши руки и ноги, и прямо
Тяжестью всею упал на обломки, несомые морем.
Их оседлавши, я начал руками, как веслами, править.

(«Одиссея», XII, 442–444)

Одержимый своим возвращением на Итаку, Одиссей все время оказывается на воде, его несет к тому берегу, а потом боги спасают его, он восстанавливает свои силы, сбивается с пути и постоянно возвращается к своей навязчивой идее – вернуться домой.

И Гомер чеканит это: невозможно питать надежду на возвращение, не имея этой навязчивой идеи. Только упорством можно победить бури. Только постоянство может привести нас к цели. Это выбито на щите самого Гомера: целеустремленность и верность являются самыми высокими добродетелями. В конце концов именно они одержат победу над непредвиденными обстоятельствами. Не отступать – в этом заключается достоинство жизни.

Боги будут всячески пытаться подавить его первоначальный порыв. Эол заставит разбушеваться ветра, ужасные чудовища Харибда и Сцилла сожрут его моряков. Нет, море совсем недружелюбно по отношению к человеку! Гомер называет его «хмельным», «пустынным», «бесплодным». Он противопоставляет его нечеловеческое пространство земле, на которой возделывают рожь. Цвет его поверхности «темно-синий»! Если вы видели, как на просторах Эгейского моря возникают огромные муаровые пятна, которые окрашивают воду в аспидный цвет, вы поймете этот эпитет.

И тогда вам хочется остаться узником венецианской голубятни на Тиносе. Будет небесполезно вдохнуть в себя всю глубину этого воздуха, чтобы лучше понять Гомера.

Море недружелюбно, и смерть на море – кошмар для любого человека. Морская пена безжалостна к памяти. Кто вспомнит об утонувших? Никто. Кто вспомнит о вернувшемся на берег герое? Целое человечество!

И тогда у всякого моряка, видевшего ураган, возникает мысль: а что, если эти Одиссеевы чудовища были просто воплощением бури? Когда в снастях слышен вой ветра, не представляется ли нам некий пробудившийся зверь? Этот рев превращает человека в ничтожную блоху. Море бушует, и его гнев обретает лицо. Поэту остается только изобразить его.

Любовь к островам

Есть свет, есть туман, а потом возникают острова.

Каждый из них – отдельный мир. Разбросанные тут и там, они плывут, скользят, рассеиваются. Словно галактики. Иногда, бликуя на солнце, они дробятся на мелкие части. Что их связывает? Навигация. След корабля – невидимая нить, соединяющая эти затерянные в море жемчужины. Мореплаватель собирает их. А если воздух недвижим, они похожи на каких-то чудищ. Или на вершины горной цепи, чьи долины затоплены морем. На этих островах мало растительности. Греки отдали их козам, которые стригут их лужайки бесплатно. Каждый остров хранит суверенитет своего надменного и великолепного мира. Они очерчивают свои границы ватерлинией. Со всеми своими животными, богами, законами и тайнами. Иногда, по утрам, они исчезают в тумане, а потом снова возникают в прозрачном воздухе дня. Они как маяки. Достаточно некоторое время пожить на каком-нибудь подверженном ветрам и этой игре света маленьком острове, чтобы почувствовать муки одиночества. Каждый остров укрывается в своей скорлупе. Соседние острова становятся такими же чужаками, как папуас для европейца XIX века. Их вырисовывающиеся вдали силуэты не похожи друг на друга, но все кажутся недоступными и разделены опасными фарватерами. И каждый таит в себе горестный секрет.

Черпало ли воображение античного художника свое вдохновение в этом сосуществовании отдельных миров?

Острова не общаются друг с другом. Вот чему нас учит Гомер: разнообразие заставляет сохранять своеобразие. Сохраняйте дистанцию, если вам дорого разнообразие!

Ахейцам эти острова представлялись суровым и опасным местом, чем-то вроде каменных замков, подвешенных между морем и небесами. Здесь человек должен быть готов к испытаниям. Наградой за это будет новое знание.

Однажды перед нами возникает остров циклопов, на котором живут низшие существа, не умеющие обрабатывать землю и занимающиеся лишь сбором фруктов, то есть существа далекие от цивилизации.

Потом появляются острова волшебниц, единственная цель которых – заставить человека забыть о своих стремлениях.

А вот вырастает остров Лотофагов, царство, где слабый человек предается наслаждению беспамятством.

И наконец – Итака. Этот остров – не ловушка, как все остальные. Это – дом. Итака сверкает, как солнце, потому что она – центральная ось Одиссеева мира. Одиссей открывает собой династию подлинных искателей приключений: они ничего не боятся, потому что у них есть порт приписки. Это царство делает вас сильнее. Безумен же тот, кто уступит его за коня!

Подлинная география Гомера уходит корнями во всю эту архитектуру: родина, очаг, царство. Остров, на котором мы родились, дворец, в котором мы царствуем, альков, в котором мы любим, земля, на которой строим. Как гордиться своим отражением, если у него нет корней?

В согласии с миром

География Гомера – это портрет Земли. Над великолепными и опасными островами встает день. Мир окрашивается всеми цветами радуги. Формы жизни множатся как в калейдоскопе. И стихи неустанно твердят нам об этом. Флора и фауна принадлежат этому миру, как золото – рудной жиле. И каждый элемент этой природной ювелирной мастерской воплощает божественное одним своим присутствием. Их красота – это их догма. Нам следовало бы научиться довольствоваться этим миром, а не мечтать о каком-то недоступном рае или вечной жизни. В эпоху Гомера монотеистические откровения еще не успели навязать человеку надежды пустых обещаний. Для грека возможное единение между человеком и реальным миром было огромной победой и величайшей задачей. Почему нужно надеяться на потусторонний мир, вместо того чтобы пройти своим человеческим путем в целостности реального мира, открывающегося нам под палящим солнцем?

«Удиви меня существующим», – писал Климент Александрийский во II веке нашей эры. А Гомеру, как чуткому язычнику, не нужно было приглашения приветствовать разнообразие природы.

Его описание щита Ахиллеса – самое прекрасное признание в любви к реальности. В XVIII песни «Илиады» Фетида наносит визит Гефесту и просит бога-кузнеца выковать для ее сына Ахиллеса оружие. Божественный ремесленник берется выковать щит и украсить его изображением всех граней человеческого мира.

Описательная литература находит здесь свое самое гениальное выражение: на этом металлическом диске, предназначенном для того, чтобы выдерживать удары, поэт нарисует нам целый мир. На этом щите, как и в реальном мире, все будет сосуществовать друг с другом: жара и холод, жизнь и смерть, война и мир, город и сельская местность. Все нужно принимать одинаково, и все нужно одинаково любить. Любая единичность может встретиться со своей противоположностью и при этом не исчезнуть, если останется самим собой. Сбалансированный таким образом мир существует в иерархическом и уже данном нам порядке, столь же гармоничном, как небесная механика:

Далее – сделал роскошную паству Гефест знаменитый:
В тихой долине прелестной несчетных овец среброрунных
Стойла, под кровлей хлева, и смиренные пастырей кущи.
Там же Гефест знаменитый извил хоровод разновидный,
Оному равный, как древле в широкоустроенном Кноссе
Выделал хитрый Дедал Ариадне прекрасноволосой.
Юноши тут и цветущие девы, желанные многим,
Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками.
Девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы
Светло одеты, и их чистотой, как елеем, сияют;
Тех – венки из цветов прелестные всех украшают;
Сих – золотые ножи, на ремнях чрез плечо серебристых.
Пляшут они, и ногами искусными то закружатся,
Столь же легко, как в стану колесо под рукою испытной,
Если скудельник его испытует, легко ли кружится;
То разовьются и пляшут рядами, одни за другими
…………………………
Там и ужасную силу представил реки Океана,
Коим под верхним он ободом щит окружил велелепный.

(«Илиада», XVIII, 587–608)

Вот такая гомеровская география.

Это – песня реальности, за пределы которой нам не выйти, она свидетельствует о силе этого мира, она – суверенна. Это – трогательная сцена, которая вмещает круг нашей жизни.

Мы радуемся свету, гибнем в морях, живем плодами земли – и Гомер это знает: мы все ученики земли. Никогда не надо об этом забывать. Нужно быть признательным жизни за то, что она защищает нас этим очарованием реальности.

Гефест завершает свое творение изображением хоровода молодых людей. Языческое принятие жизни в поэме ведет нас к простой радости. О боги лесов, морей и пустынь, оградите нас от печальной веры во всякие фантазии! Не будут нас ждать там, после смерти, никакие девственницы!

Зачем жить на земле, на ветру и на свету, в этой предлагаемой нам географии, если не танцевать здесь исступленно, купаясь в свете этого безнадежного, то есть ничего нам не обещающего мира!

«Илиада». Поэма судьбы

Тайна истоков

Несмотря на подозрения некоторых поэтов, Троянская война действительно имела место.

Гомер не ходит вокруг да около, не утруждает себя вступлением. Читателя сразу же бросают – нет, все-таки не со стен Трои, но прямо в гущу десятого года этой войны. Открывая Гомера, словно получаешь оплеуху бурь и сражений. Мы участвуем в собрании греков, держащих совет, хотя при этом не знаем причин их разногласий. Гомер в литературе – как ахейцы на войне: он режет по живому. Сюжет «Илиады» – история Ахиллеса, его гнева и вызванных этим гневом бедствий.

Нам об этом сообщают уже в первых стихах:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам.

(«Илиада», I, 1–5)

Чтобы узнать причины войны, надо потерпеть еще несколько песней или посмотреть в другом месте, обратиться к другой литературе. Нет никакого сомнения в том, что греки VIII века до нашей эры, слушая, как аэд приступает к этой поэме, уже знали обо всех разногласиях, возникших четыре века назад между троянцами и ахейцами.

Но мы, сегодняшние читатели, что́ знаем мы? Прошло двадцать веков, а старый антагонизм между народами Приама и Агамемнона не стал для нас чем-то широко известным! Позднее, в поэме, Ахиллес скажет:

За что же воюют троян аргивяне?
Рати зачем собирал и за что их привел на Приама
Сам Агамемнон? не ради ль одной лепокудрой Елены?

(«Илиада», IX, 337–339)

Затем, дав это краткое пояснение, он удалится к себе в шатер, оставив товарищей погибать под натиском троянцев. И это все, что Гомер сообщает нам об истоках конфликта.

Чтобы понять причины войны, нужно углубиться в историю происхождения Елены. Во всем виноваты боги. Богиня Фетида, следуя воле Зевса, выходит замуж за простого смертного – Пелея – на горе Пелион.

На свадьбу является Эрида, злая богиня, любительница раздора. Она предлагает молодому траянскому пастуху Парису назвать самую красивую богиню. Он должен выбрать между Афиной, богиней победы, Герой, воплощением суверенности, и Афродитой, царицей сладострастия. Юноша выбирает Афродиту, как сделало бы большинство мужчин. В награду за свой выбор он получает Елену, самую прекрасную из всех смертных, которая, однако, была уже обещана Менелаю, царю Лакедемона и брату Агамемнона. Тут-то и объявляется война.

Для древнего грека красота тела – это как бодлеровский «высочайший дар»[12], проявление превосходства, выражение ума. Но красота может оказаться фатальной, и красота Елены, дочери Зевса и Леды, тоже отравлена. Ахейцы не могут примириться с тем, что супруга одного из их царей похищена троянцем. Елена становится той искрой, из которой возгорится пламя.

Детали этой истории можно найти в более поздних греческих и латинских источниках. Их подробно изучил для нашего удобства Жан-Пьер Вернан.

Прелюдии и увертюры

Первые песни «Илиады» – это экспозиция, по примеру экспозиции в сонате. Над человеческой равниной сгущаются тучи. Уже девять лет ахейцы (Гомер так называет греков) стоят на троянском берегу у города царя Приама. Солдаты истощены. Единство ахейцев поддерживается авторитетом Агамемнона. Но оно тоже на исходе, потому что желание покончить со всем этим сильнее боевого духа.

Время обнажает нервы солдат. Агамемнон совершает ошибку: он похищает у Ахиллеса молодую наложницу Брисеиду, являющуюся частью его военной добычи. Что же он натворил, этот многоопытный предводитель! Прекрасный белокурый герой, властелин мирмидонян, Ахиллес «быстроногий», Ахиллес «питомец Зевса» – лучший воин. Униженный и оскорбленный, он удаляется к себе в шатер, чтобы переварить злобу. Он откажется принимать участие в битве. Это будет первым проявлением Ахиллесова гнева: обида за попранную честь.

Позднее он вновь возьмется за оружие, чтобы отомстить за своего друга Патрокла, убитого в сражении. И тогда его гнев превратится в неутолимую, титаническую ярость. Но – терпение, мы еще не в пылу сражений.

Гомер описывает силы греков. Это долгий рассказ о составляющих эту военную коалицию народах. Перед нами открывается немыслимая география дальних островов и морей, где царствуют неведомые цари и позабытые владыки. Кто помнит о простых людях? Существовали ли они на самом деле? Такое вот удивительное перечисление вырастает перед нами в поэме:

Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы:
Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний.
Рать от племен, обитавших в Гирии, в камнистой Авлиде,
Схен населявших, Скол, Этеон лесисто-холмистый;
Феспии, Греи мужей и широких полей Микалесса;
Окрест Илезия живших и Гармы и окрест Эритры;
Всех обитателей Гил, Элеон, Петеон населявших;
Также Окалею, град Медеон, устроением пышный,
Копы, Эвтрез, и стадам голубиным любезную Фисбу,
Град Коронею, и град Галиарт на лугах многотравных;
Живших в Платее, и в Глиссе тучные нивы пахавших;
Всех, населяющих град Гипофивы, прекрасный устройством;
Славный Онхест, Посидонов алтарь и заветную рощу;
Арн, виноградом обильный, Мидею, красивую Ниссу,
И народ, наконец, населявший Анфедон предельный.

(«Илиада», II, 494–508)

Список можно продолжать долго. Но почему Гомер вообще этим занимается? Ради славы мозаичного мира. Древним грекам не было дела ни до универсальности, ни до единства мира. Ничто греческое не является глобальным. Люди и места искрятся и переливаются невероятными оттенками, состоят из бесконечно малых частей, непохожих друг на друга и счастливо враждебных друг другу, как и рекомендовал Леви-Стросс, потому что следует сторониться всякого единообразия.

«Человека» в том виде, в каком его сформировала эпоха Просвещения, у Гомеровых греков не существует. Здесь у каждого свое лицо, своя одежда, свое племя и свой царь. «Список кораблей» представляет нам великолепную, разношерстную и неуловимую реальность, которую можно передать только художественным описанием и никогда – анализом. В этом витраже нет особого смысла. Зато можно пересчитать его грани.

Боги играют в кости

Итак, Парис похитил прекрасную Елену, и она находится за стенами Трои. Столкновение неизбежно.

Массовой битвы пытаются избежать, организуя сражение между двумя заинтересованными сторонами: любовником и мужем, то есть укравшим Елену Парисом и одураченным Менелаем. Но есть еще боги, которые сидят на Олимпе. Они играют в людей, как в кости. Опасаясь, что конфликта удастся избежать, они решают раздуть пламя…

У Зевса довольно непростая стратегия. Он должен удовлетворить униженную Парисом Геру, которая жаждет поражения троянцев. Но он также должен удовлетворить Фетиду, которая когда-то спасла его, и чей сын Ахиллес, униженный Агамемноном, должен погибнуть ради победы над троянцами. Афина поддерживает ахейцев. Аполлон – троянцев.

Короче говоря, Зевс играет в шашки. Боги всегда прекрасно умели вести за наш счет эту большую игру. Сегодня сложные маневры Зевса имеют свой аналог на Ближнем Востоке, где сильные мира сего расставляют шашки на доске, словно факелы на бочках с порохом. Зевс хочет войны людей ради мира на Олимпе.

Гомер использует первые песни поэмы, чтобы донести до нас эту истину, которая явится в поэме еще не раз: людьми легче управлять, когда они терзают друг друга. Троны богов – это наши руины.

Боги разрывают договор с людьми. Зевс посылает своего лучшего спецназовца в лице Афины, чтобы снова разжечь войну:

Быстро, Афина, лети к ополченью троян и данаев;
Там искушай и успей, чтоб славою гордых данаев
Первые Трои сыны оскорбили, разрушивши клятву.

(«Илиада», IV, 70–72)

И сражение начинается. Следующие песни – это шум и ярость. Sturm und Drang[13]: буря и страсти, сказали бы немецкие романтики. Буря у людей, страсти – на Олимпе. Но Гомер должен нарисовать нам еще одну картину: прощание Гектора с Андромахой. Воин вырывается из объятий жены и слышит знаменитый античный вопрос: стоит ли приносить счастье размеренной жизни на алтарь славы?

Сжалься же ты надо мною и с нами останься на башне,
Сына не сделай ты сирым, супруги не сделай вдовою;
Воинство наше поставь у смоковницы: там наипаче
Город приступен врагам и восход на твердыню удобен.

(«Илиада», VI, 431–434)

Гектор не слышит ее просьб и отвечает:

Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу;
Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный.

(«Илиада», VI, 488–489)

И, облаченный в блестящие доспехи, в которых уже отражается его грядущая слава, бросается навстречу неизбежному.

По правильную сторону стены

Настало время войны. Ахейцы возводят оборонительные сооружения. В поэме устанавливается диалектика осаждающих и осаждаемых. До этого нападали греки, а троянцы прятались за своими стенами. Одни пришли с моря, другие живут в изобилии. Одни захватывают, другие защищаются. Гомер передает нам следующее сообщение: цивилизация – это когда есть что терять; варварство – это когда есть что приобрести. Нужно всегда помнить о Гомере, читая утренние газеты.

Возводится стена. Теперь все наоборот, и недалек тот момент, когда завоеватели превратятся в осаждаемых. И тогда читатель увидит, с каким цинизмом боги распоряжаются будущим человека. Вот что Зевс бросает Посейдону:

Верь и дерзай: и когда кудреглавые мужи ахейцы
В быстрых судах понесутся к любезным отечества землям,
Стену сломи их и, всю с основания в море обрушив,
Изнова берег великий покрой ты песками морскими,
Да и след потребится огромной стены сей ахейской.

(«Илиада», VII, 459–463)

Эти строки напоминают нам о погребенных под растительностью циклопических храмах. Мне в голову приходят Ангкор и города инков. Конечно, пока нам еще ни разу не удалось вернуть себе затопленные Посейдоном земли, но в этом есть та же фатальность: славные строения прошлого исчезают с лица земли, их разъедает эрозия, они покрываются песком или растительностью, словом, они не могут устоять под ударами времени.

Все тленно, и человек – в особенности. И осаждающий может стать осаждаемым. И есть только один жизненно важный вопрос: по какую сторону стены находимся мы?

Повествование продолжается. Удача переходит от одних к другим. Маятник судьбы, как язык колокола или ходики часов, туда-сюда раскачивается над равниной. Весьма роковое качание.

Зевс чередует свои решения и отдает предпочтение то одним, то другим в зависимости от своего настроения и интересов. И в этой суматохе над дымящейся кровью возникает великолепный образ ночной передышки, который напоминает нам, что красота всегда будет превыше смерти:

Гордо мечтая, трояне на поприще бранном сидели
Целую ночь; и огни их несчетные в поле пылали.
Словно как на небе около месяца ясного сонмом
Кажутся звезды прекрасные, ежели воздух безветрен;
Все кругом открывается – холмы, высокие горы,
Долы; небесный эфир разверзается весь беспредельный;
Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится, —
Столько меж черных судов и глубокопучинного Ксанфа
Зрелось огней троянских, пылающих пред Илионом.

(«Илиада», VII, 553–562)

Восторжествует ли слово?

Гомер прерывает сражение.

Одиссей, Феникс и Аякс идут договариваться с Ахиллесом. Арфа Гомера передает нам все нюансы этих переговоров. Неоходимо убедить оскорбленного воина вернуться в строй. Его отсутствие пагубно для ахейцев. Они терпят неудачу. Его возвращение могло бы изменить их судьбу.

Одиссей использует политический аргумент и утверждает, что Агамемнон одарит его сокровищами, если он «оставит гнев». Феникс прибегает к мольбе, но Ахиллес не меняет решения: его может убедить только раскаяние Агамемнона. Аякс же выдвигает аргумент воина: армия любит Ахиллеса. Этот аргумент его трогает. Ахиллес не вернется в строй, но соглашается остаться. И даже лучше! Обещает сражаться, если будет угроза кораблям и если Гектор приблизится к ним.

Иногда эту обиду Ахиллеса трактуют как выражение патологического нарциссизма, потому что мы, дети расчетливой эпохи, не можем себе представить, что рана, нанесенная его чести, может быть глубже и опаснее всех остальных ран.

И война возобновляется: снова летают копья, снова звенят мечи. Струятся слезы и кровь. Тьма «покрывает очи», оружие «опадает на тело» (это выражения самого Гомера для описания смерти), падают воины. Идет страшная сеча.

Агамемнон ранен, Одиссей тоже, наконец, и Диомед. Ахейцы принимают удар. Троянцы подступают под их стену: «не по воле бессмертных воздвигнуто было здание то» («Илиада», XII, 8), напоминает нам Гомер. Слушатель поэмы еще раз узнавал здесь о том, чего стоило неуважение традиций и презрение установленных пределов:

Башни, грудные забрала кругом человеческой кровью
Были обрызганы с каждой страны, от троян и ахеян.
Но ничто не могло устрашить ахеян; держались
Ровно они, как весы у жены, рукодельницы честной,
Если, держа коромысло и чаши заботно равняя,
Весит волну, чтоб детям промыслить хоть скудную плату, —
Так равновесно стояла и брань и сражение воинств
Долго, доколе Кронид не украсил высокою славой
Гектора: Гектор ворвался в твердыню ахейскую первый.

(«Илиада», XII, 430–438)

Поймем правильно эти стихи: боги жонглируют нами, и, если чья-то судьба им кажется слишком тенденциозной, они выдвигают нового героя. Гомер часто возвращается к этой идее. Люди являются переменной величиной в игре богов. В общем, мы располагаем своей жизнью, а боги располагают нами.

Гомер испытывает все возможные способы развития событий. В песни XIV эта техника напоминает щелчок по носу. И в этом гений Гомера: его воображение не скудеет даже тогда, когда он описывает уже многократно повторяющуюся ситуацию. На этот раз речь снова идет о контратаке ахейцев, приводящей к тактическому перелому.

Гера решает обольстить Зевса, попросив помощи у Афродиты. И вот эти богини неба и земли обмениваются одеждами, и Гера жеманничает перед Зевсом, чтобы тот угодил в ее сети: «ныне пылаю тобою, желания сладкого полный» («Илиада», XIV, 328). И дальше следует сцена вполне человеческой любви, даже слишком человеческой, то есть – смехотворной.

Зевс занят шалостями с Герой, и богиня посылает Посейдона помочь ахейцам получить небольшую передышку в осаде Трои.

Взбешенный таким оборотом, Зевс наводит порядок в соотношении сил, восстанавливая паритет враждующих линий. Эти бесконечные наступления и отступления войск напоминают абсурдные действия Первой мировой войны, в том виде, как ее описывали Юнгер, Барбюс или Женевуа[14], когда армии тратили несколько месяцев, теряя тысячи солдат, на завоевание пары десятин грязной земли. В чем же отличие? Солдаты Первой мировой не носили ни оружия из бронзы, ни блестящих шлемов. Но, вероятно, злополучные боги все еще вершат свои дела над полями сражений.

Проклятие чрезмерности

И тут наступает развязка ахейских невзгод. Стены вот-вот поддадутся напору. В «Илиаде» стена символизирует собой защиту и суверенитет, но также – некий предел, данный обществу. Стена, как и всякая граница, является драгоценным сокровищем, и это великое несчастье, если в ней открывается брешь. Две тысячи пятьсот лет спустя после Гомера ревнителям плоского мира, без наций и без границ, следовало бы присесть в уютной тени какой-нибудь крепостной стены и поразмыслить об «Илиаде»:

Там устремились пергамлян фаланги, и Феб перед ними,
Дивным эгидом сияя; рассыпал он стену данаев
Так же легко, как играющий отрок песок возле моря,
Если когда из песку он детскую сделав забаву,
Снова ее рукой и ногой рассыпает, резвяся.

(«Илиада», XV, 360–364)

Линия фронта проседает. «Все на штурм кораблей», – кричит Гектор, и троянцы нападают на греческие корабли.

Таким образом, Гомеру понадобилось пятнадцать песней, чтобы прийти к следующему результату:

Гектор, корабль захватив, пред кормою стоял неотступен;
Хвост кормовой он руками держал и кричал к ополченьям:
«Светочей, светочей дайте! и с криком сомкнувшися гряньте!»

(«Илиада», XV, 716–718)

Ахиллес обещал помочь, если троянцы подберутся к кораблям.

Сказано – сделано. Настала пора вступить в битву. Ахиллес мог бы здесь вдохновиться прекрасными словами Фернандо Пессоа[15], написанными двумя с половиной тысячелетиями позднее: «Действовать – значит познать покой».

Возможно, это помогло бы избежать многих смертей.

Но не будем спешить. Ахиллес еще не вступил в сражение. Пока что он соглашается с тем, чтобы к рядам сражающихся примкнул Патрокл в доспехах Ахиллеса. Для Ахиллеса это способ послать вместо себя на войну свою голограмму:

Но давно объявил я:
Гнев мой не прежде смягчу, как уже перед собственным станом,
Здесь, пред судами моими раздастся тревога и битва.
Ты, соглашаюсь, моим облекися оружием славным.

(«Илиада», XVI, 61–64)

Иронизирует ли здесь Гомер?

Или это для него возможность напомнить о том, что нельзя избежать чрезмерности, этой кровожадной твари? Ахилл ведь вскоре превратится в свирепого монстра, а тут вдруг дает своему другу советы насчет умеренности.

Это как если бы Сталин цитировал Евангелие, а Тарик Рамадан[16] давал бы уроки правил хорошего тона или еще как если бы султан Эрдоган рассуждал на троянской равнине с королем Саудовской Аравии о правах человека:

Радуясь мужеством духа и славой победного боя,
Трои сынов истребляй, но полков не веди к Илиону,
Чтоб от Олимпа противу тебя кто-нибудь из бессмертных
В брань за троян не предстал.

(«Илиада», XVI, 91–94)

Свирепейший из монстров призывает своего друга к сдержанности.

Нужно будет вспомнить эти строки, когда мы будем читать о бойне, устроенной самим Ахиллесом. Патрокл его не слушает. И оставляет в рядах троянцев кровавые бреши. Гомер использует показательный оборот, говоря о ярости Патрокла: «муж неразумный». Он убивает Пирехма, Ареилика, Пронооя, Фестора, Эриала, Эримаса, Амфотера, Эпальта…

Он переходит все границы – и это большая ошибка. И как это всегда происходит у Гомера, наказание ждет его там, где он совершил грех. Всякая жестокость уже содержит в себе приговор. Всякая чрезмерность взывает к возвращению бумеранга. И тут наступает возмездие.

Против Патрокла выступает Аполлон, и Гектор поражает его ударом копья в живот. «Тут, о Патрокл, явился последний предел твоей жизни»[17] («Илиада», XVI, 787). Выражение «последний предел» могло бы стать подзаголовком вообще всей «Илиады».

Гектор будет наставлять эту охваченную безумием душу до тех пор, пока Патрокл не издаст последний вздох:

Бедный! тебя Ахиллес, несмотря что могуч, не избавил.
Верно, тебе он, идущему в битву, приказывал крепко.

(«Илиада», XVI, 837–838)

Но мы еще не насытились хюбрисом[18]. Над равниной поднимается слепая сила. Люди сменяют друг друга, сражаются войска, гибнут герои, и над всем этим царит чрезмерность, переходя от одного к другому. Она – как вирус. Как психически заразная болезнь. И на этот раз ею заразился Гектор. Сняв с Патрокла доспехи Ахиллеса, он надевает их на себя, не воздав должное погибшему.

И тогда Зевс говорит:

Ах, злополучный, душа у тебя и не чувствует смерти,
Близкой к тебе! Облекаешься ты бессмертным доспехом
Сильного мужа, которого все браноносцы трепещут!
Ты умертвил у него кроткодушного, храброго друга
И доспехи героя с главы и с рамен недостойно
Сорвал [вопреки порядку вещей[19] ]!

(«Илиада», XVI, 837–838)

Важно правильно понять это обвинение: «вопреки порядку вещей». Каждый предостерегает другого от чрезмерности, чтобы не оказаться в ней виноватым. Человек патетически трогателен. Ясное понимание ситуации всегда принадлежит другому, потому что сам человек не может обладать ею по отношению к самому себе. Это мифологическая формулировка расхожей истины: «Поступайте, как я говорю поступать, но не так, как я поступаю сам».

Ахиллесов талант

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Этот цикл радиопередач «Франс Интер» выходил в эфир летом 2017 года. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, постраничные примечания принадлежат переводчику.

Вернуться

2

Homère. L’Odyssée / Trad. de Ph. Jaccottet. Paris: La Découverte, 1982; Homère. L’Iliade / Trad. de Ph. Brunet. Paris: Seuil, 2010. – Примеч. автора. В наст. изд. использованы перевод «Илиады» Н.И. Гнедича и переводы «Одиссеи» В.А. Жуковского и В.В. Вересаева.

Вернуться

3

В оригинальном издании. В настоящем издании цитаты из Гомера приводятся п/ж шрифтом.

Вернуться

4

Из ничего (лат.).

Вернуться

5

Марсель Конш (род. 1922) – французский философ, специалист по метафизике и античной философии.

Вернуться

6

Пьер Бурдье (1930–2002) – французский философ, социолог, этнолог.

Вернуться

7

См. с. 12 наст. изд.

Вернуться

8

Морис Баррес (1862–1923) – французский писатель и политический деятель; цитата из его книги «Путешествие в Спарту» (1906).

Вернуться

9

Miller H. Le Colosse de Maroussi, 1941. – Примеч. автора.

Вернуться

10

Hofmannsthal H. von. La Grèce pittoresque: monuments, paysages, habitants, 1923. – Примеч. автора.

Вернуться

11

Сборник Рицоса 1954 года, название которого приблизительно можно перевести как «греческий дух».

Вернуться

12

См. стихотворение Бодлера «Аллегория».

Вернуться

13

«Буря и натиск» – название периода предромантизма в немецкой литературе конца XVIII века.

Вернуться

14

Немецкий писатель Эрнст Юнгер (1895–1998) и французские писатели Анри Барбюс (1873–1935) и Морис Женевуа (1890–1980) – авторы произведений о Первой мировой войне.

Вернуться

15

Фернандо Пессоа (1888–1935) – португальский поэт, драматург и мыслитель. Цитата – из его «Книги непокоя» (М.: Ад Маргинем Пресс, 2018).

Вернуться

16

Тарик Рамадан (род. 1962) – мусульманский религиозный деятель, известный во Франции своими радикальными высказываниями.

Вернуться

17

Перевод Гнедича: «Тут, о Патрокл, бытия твоего наступила кончина».

Вернуться

18

Хюбрис (др. – греч.) – гордыня, самолюбие, в гомеровской традиции – нарушение божественной воли; это понятие в античности включало в себя и чрезмерность.

Вернуться

19

Эти слова в переводе Гнедича отсутствуют.

Вернуться