Марина Борисовна Стекольникова
Маленькая семейная комедия

© Стекольникова М. Б., текст, 2024

© Завалишин А. В., иллюстрации, 2024

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2024

© ИП Соседко М. В., издание, 2024

Пролог

Молодым супругам Максиму и Татьяне Котовым несказанно повезло – они получили в полное распоряжение отдельную однокомнатную квартиру в центре Петербурга. Она представляла собой небольшое уютное жилище с высокими потолками, аутентичным скрипучим паркетом, просторной кухней и, главное, ванной комнатой, что было необычно для старого дома на углу Социалистической улицы и Загородного проспекта, большинство квартир которого оставались коммунальными, лишёнными не только этих самых комнат, но и просто ванн. Счастье владеть собственной ванной, иметь возможность каждый день принимать душ, а не поливать себя по вечерам из алюминиевого ковшика над эмалированным тазиком, не таскаться раз в неделю в общественную баню, может понять только тот, кто достаточно долго прожил с единственным краном в кухне, из которого текла исключительно холодная вода. От такой воды стыли зубы, а руки принимали неистребимый малиновый оттенок и покрывались цыпками. Царский подарок Котовым сделала бабушка Татьяны, согласившись съехаться с дочерью и зятем, занимавшими трёхкомнатные смежно-изолированные апартаменты недалеко от станции метро «Международная». Неформальный обмен состоялся, и молодые счастливо зажили на новом месте, наслаждаясь не только достижениями цивилизации, но и видами из окон: два кухонных смотрели на проспект, а в комнате имелось целых три окна, одно из которых помещалось на углу и открывало прекрасный обзор перекрёстка и ровных рядов зелени, посаженной вдоль улицы. Всё у них шло хорошо, в любви и согласии. Максим, артист оригинального жанра, с завидным постоянством выигрывал профессиональные конкурсы, имел успех у публики, без работы не сидел и мог полностью содержать их, пока ещё маленькую, семью. Татьяна работала терапевтом в ведомственной поликлинике, что освобождало её от квартирных вызовов, зато предписывало вести приём полный рабочий день с одним перерывом на обед, и писала диссертацию на тему правильного питания, по мере сил внедряя в жизнь её основные постулаты.

Жизнь молодожёнов сильно смахивала на идиллию примерно месяцев шесть. Ещё месяца три её внешняя сторона продолжала излучать розовое свечение, а вот внутренняя потихоньку покрывалась налётом взаимного недовольства. А ещё через три месяца грянул гром. Толчком к выяснению отношений, так называемой последней каплей, стало овощное рагу. Само по себе рагу мало что значило. Проблема выросла из расхождений во взглядах на принципиальные вопросы бытия, а проще говоря, Максима мучил голод. Сцена, разыгравшаяся однажды вечером, переполнила чашу его терпения, и он, не забыв хлопнуть дверью, ушёл в никуда без вещей и денег, с одними документами в кармане.

Затемнение

Действие первое

Сцена первая. Утро

Утро не предвещало ничего. Ни плохого, ни хорошего. Утро было как утро, бледненькое, серенькое, обычное петербургское. За окнами накрапывал дождик, настолько мелкий, что капли больше походили на водную пыль. Дождик словно зависал в воздухе, не спеша соприкасаться с землёй. От этой мокрой взвеси не могли помочь ни зонтики, ни плащи. Она проникала всюду и пропитывала тела и души, наполняя последние тоскливым ожиданием неизвестно чего. Максиму очень не хотелось открывать глаза, выползать из уютной постели, из-под тёплого, мягкого, почти невесомого одеяла, недавно купленного в одном из огромных гипермаркетов, расплодившихся в последнее время по всему городу. Спешить ему было некуда. На его долю выпала редкая в жизни востребованного артиста череда выходных дней без концертов, репетиций и подработок, поэтому он вполне мог выпустить на свободу свою природную лень. Мог, да не мог. Только Максим решил вновь погрузиться в сон, как говаривала его прабабушка, минуточек на шестьсот, как из кухни раздался голос любимой жены, наполненный смесью ласковых и повелевающих интонаций. Максим никогда не мог понять, как ей удавалось совмещать в речи несовместимые обертоны. Голос призывал его встать и совершить всё то, что совершать абсолютно не хотелось: сделать зарядку, поскольку пробежка по случаю плохой погоды, так и быть, отменялась, принять душ и проследовать в кухню, где его уже ждал сбалансированный завтрак. Татьяна в отличие от мужа всегда вставала в одно и то же время. Её утренние действия были строго регламентированы – от водных процедур до выхода из дома. Того же она пыталась добиться от Максима, и первое время ей это удавалось. Но в какой-то момент их недолгой совместной жизни распорядок начал давать сбои. Так было и сегодня. Максим на её призывы не реагировал. Татьяна несколько раз повторила, что он должен поторопиться, не то завтрак совсем остынет, а есть холодную пищу вредно для желудка. Не получив в ответ ни звука, она вошла в комнату и стала стягивать с ленивца одеяло. Максим держался за синтепоновую броню, как за последнюю надежду. Конечно, победила Татьяна. Однако победа не была безусловной. Максим, натянув футболку и тренировочные штаны, покорно поплёлся завтракать, проигнорировав требования гигиены. Во время завтрака оба молчали, переваривая еду вместе с недовольством. «И чему тут было остывать? – кипятился про себя Максим. – Тонюсенький омлет, стакан мерзкого обезжиренного молока и две овсяные печенинки». Жену он любил и пока готов был прощать ей кулинарные причуды, но чувствовал, что терпению приходит конец. «Макс совершенно не желает следить за своим здоровьем. И мне не даёт. Всё через силу, через не хочу… Ну что мне с ним делать? Привык к родительской жирной пище… Ох-хо-хо», – печалилась Татьяна, механически дожёвывая печенюшку.

Покончив с завтраком, Максим, глядя жене в переносицу, безэмоционально буркнул: «Спасибо» – и сделал вид, что идёт умываться. На самом деле, запершись в ванной, он выжидал, когда жена отправится на работу, чтобы снова забраться в постель и, если получится, досмотреть прерванный сон. А сон был феерический. Макс де Котэ, так его звали во сне, импровизировал на саксофоне в слепящем свете софитов на сцене театра Ла Скала в Милане. Каким образом эстрадный артист исхитрился попасть на оперные подмостки, казалось несущественным. Чего только не бывает в царстве Морфея. Он знал, что это мировое признание его таланта. Он играл и играл, из зрительного зала в него летели букеты, а крики «браво» порой заглушали звуки саксофона. Это были сладостные минуты вдохновения. Музыка захватила его целиком, он перестал быть собой, тело растворилось в невидимых воздушных потоках, и бесплотный дух парил над беснующимися от восторга толпами. Он закончил играть, зрители бисировали. Демонический музыкант, властитель масс снова поднёс к губам инструмент, как вдруг услышал тихое: «Ма-акс». Мысленно отмахнувшись, он вознамерился играть, но «позывной» прозвучал снова уже громче: «Ма-акси-ик». От этого уменьшительно-ласкательного «Максика» его передёрнуло, и он открыл глаза, досадуя, что не увидит, вернее, не сможет насладиться апогеем СЛАВЫ. Медные трубы настойчиво звали за собой. Максим, наконец, дождался ухода Татьяны, юркнул под одеяло и накрылся им с головой. Не тут-то было. Сон улетучился. Минут десять несостоявшийся премьер ещё пытался вернуть пропавшее удовольствие, затем смирился.

Некоторое время он лежал, соображая, как с наибольшей пользой для себя любимого провести день. Танька появится не раньше семи, значит, у него уйма времени. Из дома выходить не хотелось. Да и куда идти с утра пораньше в такую погоду? Можно включить компьютер, чтобы погрузиться в «бои местного значения», или взяться за оксфордский учебник. Беда с этими английскими временами, надо бы подтянуть знания. Чем чёрт не шутит: перед мысленным взором артиста нет-нет да и всплывало видение гигантских букв на горном склоне. По телевизору ничего путного не показывают, сплошные криминальные новости, ещё более криминальные сериалы да однообразные до тошноты «сказки про Золушек», в которых героинь с завидной регулярностью подставляют, сажают в тюрьму, а потом возносят до неимоверных финансовых высот. Никакого подходящего романа для тихого домашнего чтения в данный момент тоже не имелось.

Лежать Максиму надоело. Ничего так и не решив, он поднялся, отдал дань умывальнику и с лёгким чувством вины заварил себе кофе. Любимый напиток ему позволялось употреблять раз в день – ни в коем случае не чаще. Максим с наслаждением выпил две большие кружки крепкого чёрного кофе с сахаром, с этой замечательной «сладкой смертью», которую даже Татьяна не смогла вывести из его рациона. Кофе заставил его мозг работать интенсивнее. Да, день следовало начать с английского, а дальше видно будет.

Затемнение

Сцена вторая. Татьянин день

Работали они всегда в паре – Татьяна Котова, молодой, но уже опытный врач, и Люся, Людмила Пузырькова, медсестра с двухгодичным стажем. Несмотря на разницу в статусах и в возрасте – Люся была младше на восемь лет – они дружили, насколько возможна дружба между коллегами. Внешность и характеры у них тоже были разные, что, опять же, не мешало поддерживать хорошие отношения. Люся не могла понять, почему некоторые «особо продвинутые» работники поликлиники за глаза называли Котову Валькирией. Может быть, из-за внешнего вида? Из-за прямых длинных тёмно-русых волос? Из-за больших карих глаз, способных принимать суровое выражение? Из-за осанки? Татьяна всегда ходила с выпрямленной спиной и сидела, никогда не «размякая» на стуле. Поскольку никакой воинственности в поведении доктора Люся не находила, то и других объяснений придумать не могла. Сама Людмила, пухленькая брюнетка, отзывчивая, немного наивная, с детских лет звавшаяся Пузырьком, в поликлинике у тех же «особо продвинутых» получила прозвище Пупсик, о чём прекрасно знала и не обижалась. Вероятно, ей не очень приятно было бы услышать, как злые языки говорят: «Валькирия со своим Пупсиком», но этого она, к счастью, не слышала.

День у молодых женщин выдался сверхнасыщенный. Пациенты шли один за другим, причём через одного, казалось, старались поставить доктора в странное положение не то исповедника, не то психотерапевта.

Первым, кто попытался взвалить на Татьяну непрофильные проблемы, оказался лысеющий мужичок лет сорока, хлипкого телосложения, с мелкими чертами лица, чего Татьяна всю жизнь терпеть не могла. Он вошёл в кабинет робко, как-то бочком, и так же бочком примостился на краешке стула. Мужичок вздохнул, кашлянул, положил карточку на стол медсестры Люси, после чего, втянув голову в плечи, взглянул на врача. Та кивнула, раскрыла карточку, которая оказалась толщиной со словарь Ожегова – имелся такой у них в доме, шестьдесят первого года издания, тысяча девятьсот, конечно, – и приготовилась слушать. У неё было достаточно опыта, чтобы понимать – не каждый человек способен быстро и чётко объяснить, что его беспокоит. Чаще всего речь строилась так: «Знаете, доктор, у меня по утрам что-то так колет (тянет, свербит, режет) где-то там сзади (спереди, сбоку, сверху, снизу). А ещё, знаете, так ёкает, когда я иду». Хорошо, если у жалобщика были явные признаки ОРЗ. Тогда он в случае чего мог обойтись без долгих объяснений. Татьяна чувствовала, что сейчас случай будет посложнее. И оказалась права.

– Говорите, пожалуйста, – сказала она, ободряюще улыбаясь.

– Да, – ответил мужичок и поёрзал.

– Я вас слушаю, рассказывайте, – попыталась ускорить процесс Татьяна.

– А что рассказывать? – с тоской в голосе спросил пациент.

– Рассказывайте, что с вами случилось, – поощрила его Татьяна.

– Тёща, – ответил он и замолчал. Татьяна тоже молчала, пытаясь понять, шутит он или нет. Медсестра Люся в недоумении уставилась на странного типа. Чувствовалось, что он пытается найти нужные слова, но это у него плохо получается. – Тёща, – повторил тип.

– Хорошо. Тёща. А с вами что произошло?

– Я же говорю. Стерва она. Змеюка, каких свет не видывал…

Далее последовал подробный рассказ о кознях «стервы и змеюки». Судя по всему, в зяте её не устраивало ровным счётом ничего. И работа у него не престижная, хоть и хорошо оплачиваемая. Это тёща признавала. И по дому он ничего не делает. А когда ему что-то делать, если он приходит домой к ночи, а в выходные его таскают на дачу, провались она пропадом. И на даче от него толку никакого, даже доску прибить не в состоянии. И так далее и тому подобное. После первой же фразы мужичок преодолел стеснение, речь его полилась потоком, видимо сильно наболело. Татьяна отключилась. Повествование этого слабого представителя сильного пола вызвало у неё не очень приятные ассоциации. Ей тоже далеко не всё нравилось в поведении свекрови, но особенно, она отдавала себе в этом отчёт, слишком уж доверительные отношения матери и сына. Однако она успешно подавляла нездоровую ревность как недостойную глупость. Параллельно она думала, что пора бы положить конец излияниям пациента, но вклиниться в это словоизвержение никак не удавалось. Несчастный нанизывал одну фразу на другую, не делая пауз. Прервать его удалось Люсе, правда не очень удачно, потому что её вопрос мог вызвать новую лавину откровений. Люся помимо своей воли прониклась бедами несчастного. Дабы проявить сочувствие, она воспользовалась моментом, когда дядьке пришлось перевести дух, и спросила: «А что же ваша жена?» Татьяна, предчувствуя недоброе, чуть не подскочила на месте, грозно зыркнула на медсестру, которая тут же виновато потупилась, и, пока страдалец набирал воздух для ответа, сухо произнесла:

– Так. Про тёщу мы уже всё поняли. Теперь объясните, по возможности коротко и ясно, что у вас болит.

На выяснение истинной причины визита ушло гораздо меньше времени, чем на знакомство с семейной драмой. Татьяна быстро разобралась в сути проблемы, выписала мужичку больничный, поскорее отправив его восвояси. Когда за ним закрылась дверь, Люся сочувственно констатировала: «Бедолага. И ведь не один такой на свете». Как в воду глядела.

* * *

Две следующие пациентки оказались адекватными. Они чётко излагали симптомы, а после получения рекомендаций покидали кабинет без вопросов и комментариев. А вот третья мадам, как её сразу окрестила Татьяна, дала представление не хуже тёщененавистника. Даже лучше, оригинальнее. В кабинет она вплывала по частям. Татьяна и Люся с любопытством наблюдали, как из-за двери сначала показалась неимоверных размеров грудь. За ней появилась нога, по сравнению с грудью изящная, с тонкой лодыжкой, обутая в дорогой ботильон на широком каблуке. Во время обеда Татьяна, рассказывая коллегам о нестандартной визитёрше, поспорила с Люсей, какую ногу они увидели после груди – правую или левую. После ноги возникла рука с ридикюлем из валяной шерсти на тонкой цепочке, намотанной на запястье. В отношении руки обе женщины сходились во мнении – левая. Последней явила себя голова, обмотанная клетчатым шерстяным платком из тех, что носили деревенские модницы в середине двадцатого века. Платок неестественно возвышался над головой. Неожиданный аксессуар совершенно не вязался ни с остальной, явно приобретённой в каком-нибудь дорогом магазине одеждой, ни с общей статью, ни с выражением лица вошедшей. Мадам проследовала к столу медсестры и положила на него худенькую карточку и пачку бумажек.

– Присаживайтесь, – предложила Татьяна. – Рассказывайте.

– Что рассказывать? – неожиданно тоненьким голоском спросила мадам.

– О здоровье, – ответила Татьяна, ощущая некоторое дежавю.

– О здоровье? Я здорова! И не сошла с ума. Можете убедиться. Там, – мадам показала рукой на пачку принесённых бумажек, – справки.

– Тогда зачем же вы пришли? – вылезла с вопросом Люся. Татьяна ждала ответа, но то, что они увидели через пару секунд, превзошло все ожидания.

Пациентка осторожно сняла платок. Татьяна обомлела. Сначала ей показалось, что у женщины оригинальная причёска, в следующую минуту она обратила внимание, что волосы торчат странными клочками, а ещё через пару мгновений она увидела… «Нет, ерунда, не может быть, – подумала Татьяна. – У меня галлюцинации».

– Ма-моч-ки мои! – не удержалась Люся. Она тоже увидела.

Врач и медсестра переглянулись, пытаясь удостовериться, что им не мерещится то, на что они смотрят, а мадам с мученическим выражением лица пропищала одно слово: «Вот». На макушке страдалицы, непонятно каким образом, держалась настоящая, живая кошка. Оказавшись на свету, кошка издала жалобный мяв, но не пошевелилась. Когда к Татьяне вернулся дар речи, она смогла задать только один вопрос: «Как?» На самом деле первое, о чём она хотела спросить, не артистка ли перед ней из театра Куклачёва. Но она подавила свой порыв. Где Куклачёв, где Петербург. Посмотрев в карточку, любезно поданную Люсей, Татьяна, глядя на бедное животное, намертво вцепившееся в волосы своей жертвы, сочувственно обратилась к мадам:

– Ядвига Карловна, как это случилось? Почему вы не можете её снять?

Ядвига Карловна, до сих пор державшаяся внешне спокойно, вдруг разрыдалась. Сквозь всхлипывания и протяжные вздохи, подкреплённые кошачьим урчанием и мяуканьем, она поведала фантастическую историю. При внушительной фигуре и решительном, бойцовском характере она оказалась, по собственным словам, ходячим несчастьем. С ней постоянно случались какие-то происшествия, комические и трагические, она умудрялась попадать в ситуации, которые и вообразить было трудно. Но то, что с ней приключилось несколько часов назад, не шло ни в какое сравнение с предыдущим печальным опытом.

Ядвига Карловна Ольшевская была ответственным работником. Без малого тридцать лет она возглавляла районный комитет по организации досуга молодёжи. Делом своим она занималась с удовольствием, у подчинённых пользовалась уважением, а у некоторых представителей подведомственной молодёжи даже любовью. К её «карме» все относились с сочувствием, правда иногда беззлобно подшучивали, сравнивая с известным персонажем Пьера Ришара. На службу Ольшевская никогда не опаздывала. Вот и сегодня утром она вышла из дома вовремя, рассчитав, что успеет перед работой заскочить в хозяйственный магазин за стиральным порошком, который уже неделю забывала купить. В этом месте рассказа Татьяна вспомнила о куче невыглаженного белья, ожидавшей, когда до неё дойдут руки хозяйки. Гладить Татьяна, мягко говоря, не любила и всячески оттягивала неприятный момент. Но она быстро отогнала ненужные мысли, тем более что рассказ мадам медленно, но верно приближался к кульминации. Купить порошок ей, видно, была не судьба. Над входом в магазин пара хмурых узбеков, стоя в строительной люльке, нехотя штукатурила фасад. Под ногами у них «толпились» пластиковые банки и канистры разных размеров со всякими смесями, растворами и красками. Ядвига Карловна ещё издалека заметила, что люлька висит неровно, но не придала этому значения, о чём вскоре очень пожалела. Уже взявшись за ручку магазинной двери, она услышала громкий скрип, скрежет, забористый мат на русском языке со среднеазиатским акцентом, а вслед за чередой звуков ощутила удар по голове. Удар пришёлся по касательной и большого вреда здоровью не причинил, но из упавшей ёмкости на её макушку вылилась какая-то тягучая жидкость, очень похожая на канцелярский клей. Ядвига Карловна охнула и подняла глаза – над ней раскачивалось проклятое приспособление, а проклятые маляры-штукатуры, или как они там называются, пытались одной рукой держаться за тросы, а другой спасти от падения свои орудия труда. Ольшевская не стала дожидаться окончания спектакля. Она поспешила домой отмывать волосы, костеря на чём свет стоит идиотов, пренебрегающих техникой безопасности. При этом она не забыла вытащить мобильный телефон и сообщить своему заместителю, что придёт позже. Субстанция лежала на голове как студень, слегка колыхалась, не проливаясь. Ядвиге Карловне казалось, что это медуза. Медуз она боялась до умопомрачения, поэтому трогать невесть что не стала, надеясь просто смыть дрожащую гадость водой. Войдя в свой подъезд, она остановилась перевести дыхание перед трудным подъёмом на третий этаж. Лифта в доме не было. Идти пешком по лестнице, хотя и широкой, с удобными невысокими ступенями, грузной женщине было тяжело. Остановка оказалась роковой. Только Ядвига Карловна дотронулась до перил, чтобы сделать первый шаг, как где-то наверху раздался хлопок.

Ольшевской показалось, что кто-то захлопнул чердачный люк. «Опять замок сорвали, – подумала она. – Бомжи, наверное. Безобразие. Надо обязательно сказать домоуправу, чтобы…» Закончить мысль бедняга не успела – второй раз за утро почувствовала удар по голове и последовавшую за ним неприятную тяжесть там, где покоилась строительная «медуза». Не упала она только потому, что крепко держалась за перила. «А говорят, что снаряд дважды в одно место не попадает», – простонала про себя Ядвига Карловна, набралась храбрости и потрогала нечто, приземлившееся ей на темечко. Нечто было мягким и тёплым. От прикосновения Ольшевской оно издало утробный звук и воткнуло в кожу что-то острое. Несчастная женщина попыталась удалить самозванца с головы. Не получилось. Тварь держалась крепко. Тогда она собрала волю в кулак и без остановок, по возможности быстро дошла до квартиры, где первым делом бросилась к большому, в человеческий рост зеркалу, занимавшему половину прихожей. То, что она увидела, ей совсем не понравилось. В ореоле растрёпанных волос, которые так недавно были собраны в элегантную причёску, лежала небольшая, но увесистая кошка с испуганными глазами. Кошка периодически выпускала когти, прокалывая тонкую кожу надо лбом. Ольшевская заметила капельку крови там, где должна была быть чёлка. Ей стало дурно. Кошка явно не собиралась покидать насиженное место. Ядвигу Карловну такое положение вещей не устраивало, она взялась за непрошеную гостью двумя руками и потянула вверх. Кошка не сдвинулась ни на миллиметр, зато ушибленное место наполнила острая боль. Зверюга намертво приклеилась к той дряни, что пролили безрукие штукатуры. Ядвига Карловна осознала, что если она будет продолжать попытки избавиться от животного механическим путём, то рискует остаться без скальпа. Но что же делать? Она подумала, глядя на себя в зеркало, – кошка в это время вела себя спокойно – и решила попробовать смыть всё вместе под краном. Однако стоило ей наклониться над раковиной, как тварь на голове снова выпустила когти и зарычала. Кроме того, наклонное положение усилило натяжение волос, что привело к новой волне боли. Ядвига Карловна ещё подумала, взяла с плиты чайник – хорошо, что вода в нём успела остыть, – и стала лить воду под кошку. Добилась она только того, что промочила платье. На голове ничего не изменилось. Вода, увы, не смогла растворить «медузу». Волосы спутались окончательно, частично прилипнув к спине животного. «Господи! За что мне это! – воскликнула Ольшевская. – Вразуми! Что мне делать?!» Ответа она не получила. Тогда она додумалась обратиться в поликлинику, обмотала голову платком, чтобы не смущать прохожих, и полная надежд отправилась на приём. Кошка сидела тихо, не шевелясь, наверное смирившись со своей участью. Районная поликлиника была ближе к её дому, но опытная Ядвига Карловна предпочла ей ведомственную в расчёте на более внимательное отношение со стороны медперсонала и умение этого персонала хранить секреты. Ей вовсе не хотелось, чтобы по округе поползли слухи о сумасшедшей тётке с кошкой на голове вместо шапки.

– Доктор! Помогите! Снимите с меня это. Пожалуйста, – Ядвига Карловна умоляюще посмотрела на Татьяну. – Только постарайтесь сохранить волосы. И кошку. Я её себе возьму. Неспроста же она на меня свалилась. Судьба.

– Да уж. Судьба. Что же нам с вами делать? Что за клей, вы, конечно, не знаете…

– Если б знала, нашла бы растворитель. Но ведь и животину отравить не хочется.

– Хорошо. Посидите, пожалуйста. Я схожу в лабораторию. Только сначала возьму… потерпите… частичку этого вещества.

В лабораторию всё-таки пошла Люся, но её поход ничего не дал. На дверях лаборатории висел амбарный замок, и поблизости не нашлось ни одной живой души, способной объяснить, что это значит. Пока медсестра отсутствовала, вязкая дрянь на голове пациентки начала подсыхать. Татьяна осторожно потрогала волосы Ольшевской, убедилась, что опасность прилипнуть, как кошка, миновала, и предложила единственный на данный момент выход – выстричь повреждённое место, а кошку потом отнести к ветеринару. Ядвига Карловна так настрадалась за последние несколько часов, что была согласна на всё, даже не просила что-либо сохранить. Татьяна взяла из шкафчика медицинские ножницы. В результате её усилий киска была освобождена, а на макушке Ольшевской красовался очаровательный «ёжик». Кошку, за время «операции» не издавшую ни звука, завернули в клетчатый платок. Ядвига Карловна выплыла из кабинета, вытирая слёзы благодарности, с намерением немедленно пойти в ветеринарную клинику. Как только за ней закрылась дверь, Татьяна и Люся разразились гомерическим хохотом, приведя в замешательство топтавшихся в коридоре страждущих.

– Бе-една-ая-а ко-ошечка-а, – завывала Люся.

– Понимаю-у-у, что нехорошо-о-о, но смешно-о жее-е, – заливалась Татьяна. – Парикма-ахером я-а ещё-о не быва-ала-а.

* * *

Следующие полтора часа прошли более или менее обыденно и спокойно, если не считать девицы, перемежавшей жалобы на головную боль, першение в горле, насморк и ещё целый букет недомоганий сетованиями на волнообразные отношения с женихом, родителями и ближайшей подругой. Сетования Татьяна проигнорировала, несмотря на то что девица через каждые две-три фразы задавала один и тот же вопрос: «Как вы думаете, доктор?» Она отделила зёрна от плевел, внесла положенную информацию в карточку, выписала рецепт и с облегчением распрощалась с больной, не удержавшись от совета поберечь нервную систему. В половине первого Татьяна и Люся сидели в столовой, наслаждаясь законным перерывом и вкусным обедом. Люся под неодобрительным взглядом Татьяны с удовольствием поедала рубленую котлету с пюре, приготовленным, о чудо, на настоящем молоке, а Татьяна довольствовалась так называемым греческим салатом, который никакого отношения к Греции не имел.

* * *

Вторая половина трудового дня стоила первой. Сразу после обеденного перерыва в кабинете появился щуплый молодой человек с волнистыми белыми, даже слегка серебристыми волосами. «Вот это цвет, – подумала Татьяна. – Как у моей куклы Нины. Интересно, куда мама дела моих кукол?» Длинные локоны красиво ниспадали почти до плеч. Молодой человек периодически слегка закидывал голову и артистическим жестом проводил по волосам рукой. Он лёгкой походкой быстро дошёл до середины кабинета, огляделся и после этого уселся на кушетку, непонятно почему проигнорировав стулья. Татьяна удивилась, однако решила не пересаживать его – пусть сидит где хочет. Люся открыла было рот, но, видя реакцию врача, ничего говорить не стала, а просто передала Татьяне очередную карточку.

Разговор сначала протекал в русле банальных вопросов и ответов: на что жалуетесь – на кашель – откройте, пожалуйста, рот – а-а-а – разденьтесь до пояса – дышите… А вот после окончания осмотра беседа врача и пациента перешла в сюрреалистическую область.

Татьяна произнесла несколько самых обычных фраз:

– Не волнуйтесь. Ничего страшного у вас нет. Я сейчас выпишу вам таблеточки, вы их попринимаете по схеме, и всё пройдёт.

Она не рассчитывала услышать что-либо в ответ, ей казалось, что случай простой, вопросов быть не должно. Ошиблась.

– И мыши пройдут? – неожиданно подал голос пациент.

– Простите? – Татьяна перестала писать, Люся навострила уши.

– И мыши пройдут? – повторил юноша.

– Какие, простите, мыши? Куда пройдут?

– Серые. У меня в голове.

Люся снова, как утром, прошептала: «Ма-моч-ки» – и на всякий случай подошла к двери. Татьяна начала просчитывать, кого в этой ситуации следует вызывать: психотерапевта, скорую или охрану. Видя реакцию женщин, молодой человек криво улыбнулся, в очередной раз провёл рукой по волосам и счёл необходимым пояснить:

– Понимаете… Да вы не пугайтесь. – Он посмотрел сначала на Татьяну, потом на Люсю. – Я не псих. Но помощь мне, наверное, нужна.

– Псих ты или нет – это мы ещё посмотрим, – себе под нос очень тихо пробормотала Люся, по-прежнему стоя около двери.

– Я вас внимательно слушаю, – поощрила «не психа» Татьяна.

– Дело в том, что я только что защитил диссертацию. В последние месяцы пришлось очень много работать, писать, оформлять… Я устал. Видимо, моя нервная система дала сбой. – Он неожиданно замолчал. – Я понимаю, что это прозвучит дико… Я сознаю, что всё это плод моего воображения… Но я очень хочу избавиться от этих ощущений. Очень.

Он, поморщившись, наклонил голову. Длинные волосы упали ему на лоб. Он ещё раз поморщился, откинул волосы со лба и осторожно потрепал их над ушами. Его никто не торопил, не перебивал.

– Знаете, – продолжил молодой человек, закончив манипуляции с шевелюрой, – когда я после защиты уже готов был расслабиться, отдохнуть, у меня вдруг появилось чувство… Как бы поточнее выразиться… Чувство, что у меня под черепной коробкой не мозг, а тёмный пыльный чердак, доверху заполненный бумагой. А вот здесь, – он показал на темя, – сидят две ма-аленькие мышки. Серые, с длинными хвостами… Они всё время перебирают лапками и шуршат бумагой, шуршат… Это кошмар! Мне всё время хочется открыть окошко и вытащить их, выбросить. Мышей вместе с бумагой. – Пока он говорил, в его глазах периодически проскакивало то безумие, то страдание. – Наверное, это нервы. Переутомление. Пройдёт.

«Юноша бледный со взором горящим, ныне даю я тебе три завета… Сплошной Брюсов…» – подумала Татьяна, а вслух сказала:

– Не волнуйтесь. Я всё поняла. Сейчас я дам вам направление, и вы пройдёте к моему коллеге. Это очень хороший доктор. Психоневролог. Он вас проконсультирует, если нужно – выпишет соответствующие лекарства. Не бойтесь, – добавила она, улыбнувшись, видя, как меняется лицо молодого человека. – Никто вас в сумасшедшие не записывает и в больницу отправлять не собирается. Вот. Пожалуйста, – она протянула ему направление. – А я сейчас ему позвоню. Он вас сразу примет.

Татьяна выполнила обещание, заручилась согласием коллеги и с чистой совестью отправила к нему несчастного кандидата неизвестно каких наук. Тот успокоился, взял направление, напоследок тряхнул головой и скрылся за дверью. Когда он проходил мимо Люси, та попятилась и поспешила вернуться к своему столу – мало ли что.

– Что-то день сегодня урожайный, – задумчиво проговорила Татьяна. – Что-то я начинаю уставать.

– Я тоже, – откликнулась Люся и нажала кнопку вызова.

* * *

К облегчению медработников следующий пациент нуждался в терапевтической, а не в психологической помощи. За полтора часа Татьяна приняла ещё шестерых нормальных больных. Двое из них оказались ужасно нудными, недоверчивыми, но до «мышастого», как окрестила молодого учёного Люся, им было далеко. Распрощавшись со старушкой, мучимой бессонницей, Татьяна поинтересовалась у Люси, много ли ещё народу в коридоре. Люся сначала взглянула в листок записи, потом высунулась за дверь. Вернувшись на место, она доложила:

– По записи уже никого, а с дополнительным номерком – один. Сидит грустный. Ждёт.

– Хорошо, что один. Надеюсь, без животных, – весело сказала Татьяна, предвкушая окончание рабочего дня.

– Смеётесь? Смотрите не сглазьте. Хватит нам на сегодня. И так целый зоопарк.

– Да уж. Змеюки, кошки, мышки… Вот войдёт сейчас и скажет, что его собака покусала. Нет. Не скажет. С укусами – это не ко мне. Это к хирургу. Что же. Зовём. – Она нажала кнопку.

Последний пациент сразу чем-то напомнил обеим женщинам первого. Они даже переглянулись. Правда, комплекция у него была поувесистей, а рост повыше. Это был не мужичок, скорее дядька, но то, как он вошёл мелкими шажками и присел на краешек стула, выпрямив спину, было очень похоже на манеры мужичка, пострадавшего от тёщи. Вид у него действительно был грустный. Он шмыгал носом и покашливал в кулак.

– Насморк и кашель, – констатировала Татьяна. – Что вас ещё беспокоит?

Ответ вызвал у неё нервный смешок. Дядька в очередной раз кашлянул и хрипло произнёс:

– Соседка.

«Круг замкнулся», – подумала Татьяна, испытывая лёгкое раздражение, – ну и денёк, а вслух сказала:

– А кроме соседки? Здоровье? Не беспокоит?

– Так из-за неё, проклятой, у меня и есть проблемы со здоровьем.

– Насморк?

– И насморк. И кашель. И сыпь – вот, – дядька задрал рубашку и продемонстрировал три красных пятнышка над пупком.

– Та-ак. Так, – Татьяна присмотрелась к нему повнимательней. – Откройте рот. Так. Понятно. Но не совсем понятно, при чём здесь соседка, – сказала она сама себе.

– Не знаю, что вам там понятно, а виновата соседка. Мерзавка.

– Объясните, пожалуйста, – Татьяна чувствовала, что раздражение разрастается, как грибы после дождя. Люся тоже перестала улыбаться. К концу рабочего дня им поднадоели абсурдные заявления.

– Коза, – дядька был немногословен.

– Кто коза? Соседка? Перестаньте ругаться и объясните толком, в чём дело.

– Коза – это коза. Ангорская. Соседка, дрянь, козу держит. Это на седьмом-то этаже! Выгуливает её на газоне, пакость такую. Но хуже, когда на балкон выпускает. У нас балконы смежные.

– Фу ты, – выдохнула Люся. – Как же можно в городе… На балконе… Зачем?!

– Бизнес у неё, етить твою… Шерсть прядёт и молоком торгует. Гадина. И кошек разводит! Тоже ангорских. На продажу! – Это был просто крик души. – Пенсионерка она! Ей пенсии не хватает! А кому хватает?! Я вас спрашиваю. – Дядька раскраснелся, закашлялся и умолк.

– Тише. Тише. Всё ясно. А вы к участковому обращались? Кажется, нельзя в квартире звероферму устраивать.

– Обращался. А толку?

– У вас выраженная респираторная аллергия. На животе, простите, укусы насекомых, а насморк и кашель аллергические. Я даю вам направление к аллергологу, а пока пропейте вот это, – Татьяна выдала мученику две бумажки. – А вот ещё справка для участкового, что вам необходим чистый воздух и никакого соседства с шерстью животных. Может быть, получится найти управу на соседку. Всего хорошего!

– Спасибо, доктор! Спасибо! – дядька раскланялся и теми же мелкими шажками удалился.

– Бывает же такое, Татьяна Сергеевна! Кому рассказать – не поверят.

– Не поверят, – устало вздохнула Татьяна. – Особенно про кошку.

Тут она вспомнила, какой вид был у Ядвиги Карловны с «ёжиком» на голове и прижатой к груди кошкой. Её, как днём, разобрал смех. Люся не выдержала, расхохоталась вслед за ней. Веселились они до тех пор, пока не распахнулась дверь, и в кабинет не влетел психоневролог Арсений.

– Танька, что за чудо ты ко мне прислала?! Потрясающая клиника! – Невежливое обращение было продиктовано давним знакомством врачей-сокурсников. Татьяна Котова, в девичестве Фролова, ещё на первом вступительном экзамене подружилась с Арсением Тутовым. Их профессиональные пути-дорожки то сходились, то расходились, пока они не оказались в одной и той же ведомственной поликлинике. Дружба не прерывалась. Они могли не видеться месяцами, но обязательно перезванивались, а два раза в год ходили друг к другу на дни рождения. Сначала сами по себе, а теперь с супругами, которые тоже нашли общий язык между собой.

– Кошки! Мышки! – покатывалась Татьяна.

– И коза, и коза! – вторила ей Люся.

– Девки! Вы с ума сошли?! Чего ржёте? – Арсений тоже начал похихикивать, заразившись от веселящихся коллег.

– Пойдём отсюда, – предложила Татьяна, успокоившись. – Давайте где-нибудь по кофейку, и мы тебе расскажем, что сегодня было. Хорошо бы не повторялось.

Кофе Татьяна любила, только, следуя собственным принципам, употребляла его раз в день, чего требовала и от мужа. На сегодня кофейная норма не была выполнена, поэтому она позволила себе ароматный напиток без сахара. Компания минут сорок просидела в ближайшей кофейне, делясь впечатлениями, и отправилась по домам в хорошем настроении. Но в Татьянину бочку мёда всё же попала ложка дёгтя. Когда она уже открывала дверь в родной подъезд, ей позвонила подружка Ленка…

Затемнение

Сцена третья. Голодный рыцарь

Преодолев Present Indefinite и Present Continuous, Максим оценил своё умственное состояние и пришёл к выводу, что его хватит на оставшиеся «презенты» и часть «пастов», но уже на Past Indefinite он стал сникать и отвлекаться. Когда дело дошло до Past Perfect, он понял, что с уроками пора завязывать. Несостоявшийся полиглот, размышляя, чем себя занять, выглянул в окно в надежде увидеть солнце. Солнца он не увидел.

Улицу орошал всё тот же тоскливый дождик. Просто так стоять у окна и пялиться в пространство было неинтересно. Максим потоптался у книжных полок, занимавших небольшую нишу справа в паре метров от двери. Стена, в которой она находилась, граничила с кухней, и с той стороны тоже была ниша, только менее глубокая. Максим впервые обратил внимание на этот факт. Он перешёл в кухню, потрогал безделушки, заполнявшие углубление с той стороны, посмотрел вверх, прикинул, что, как и в комнате, оно завершается метра за полтора до потолка, постучал по стене и пришёл к выводу, что здесь когда-то была дверь. Это подтолкнуло его фантазию, вспомнилась компьютерная игрушка – предтеча современных навороченных игр, в которую с азартом, достойным лучшего применения, играл ещё его отец. «Wolf forever», – пробормотал Максим и, виновато озираясь, как будто его мог кто-нибудь увидеть за недостойным взрослого человека занятием, принялся простукивать стены по всей квартире. Таким образом он развлекался с полчаса, потом с обидой в голосе буркнул: «Никаких секреток, чего и следовало ожидать». Максим ошибался – «секретка» в квартире всё-таки была, просто не настало ещё время её найти. Старый дом на Загородном хранил не одну тайну, в каждой квартире имелись свои загадки и свои отгадчики.

* * *

Время близилось к обеду. Максим изучил содержимое холодильника и пришёл к выводу, что оно, содержимое, не соответствует его желаниям и настроению, а вот побаловать себя ещё разок ароматным напитком, пожалуй, можно. Он взял из шкафчика початую пачку молотого кофе, зачем-то взвесил её в руке и решил, что третья кружечка – это слишком, а вот чашечка – да, то, что надо. У плиты он не готовил себе питьё, а разыгрывал интермеццо с участием столовых приборов в качестве музыкальных инструментов, жалея, что не может сварить настоящий турецкий кофе за неимением песка, «правильного» кофе и «правильной» турки. Но то, что у него получилось в обычном ковшике на газовой плите, тоже было достойно уважения, поэтому Максим достал из древнего буфета, принадлежавшего ещё Татьяниной прабабушке, симпатичную чашечку с блюдцем, расписанные меандром. Правда, он всё же осквернил созданную амброзию сахаром.

На столе в керамической конфетнице лежала оставшаяся от завтрака печенина. Максим с отвращением посмотрел на неё, скривился, но решил съесть, чтобы ей не было одиноко. С чашечкой в одной руке, с печениной в другой он присел на широкий подоконник и стал пить кофе, наблюдая за жизнью улицы. Дождь никак не хотел угомониться. За его пеленой всё казалось невзрачным, даже яркие магазинные вывески, кричащие почему-то преимущественно на иностранных языках, поблёкли и производили впечатление инородных вкраплений в исторический антураж. Да они, по сути, и были гадкими инородцами, заполонившими некогда безупречные фасады жилых домов. Максим вспомнил, как однажды где-то на Петроградской стороне в ожидании приятеля развлекался чтением кошмарного количества разномастных вывесок. В ряду прочего была и такая – «penka», выполненная строчными буквами. Максим сначала мельком зафиксировал её в сознании, потом прочитал ещё раз, потом ещё. Он никак не мог сообразить почему: первое – простое слово «пенка» надо было писать латинскими буквами, второе – зачем давать зеленной лавке такое «хозяйственно-парфюмерное» названием. Это слово ассоциировалось у него со стиркой или, на худой конец, с бритьём, но никак не с овощами, укропом, петрушкой и прочей зеленью, которая виднелась сквозь витринное стекло. Прошло минут пять, пока он не сообразил, что ни о какой пене речь не идёт, а репка – она и в Африке репа, и место ей именно среди зелени и овощей. Сейчас, рассматривая всё подряд, он пришёл к выводу, что напротив его окон единственной не вызывавшей у него нареканий была сохранившаяся с незапамятных времён надпись «БУЛОЧНАЯ». Крупные одинаковые буквы не терялись даже за дождевой завесой. Максим скользил взглядом вдоль проспекта, жевал печенье, пил кофе и, как акын, напевал про себя по принципу «что вижу – о том пою»: «Вот прохожий прошёл, чёрный зонтик пронёс, а я здесь сижу, вот троллейбус прошёл, остановку нашёл, а я здесь сижу, вот вода кругом, все идут под дождём, а я здесь сижу под окном, вот булочная, почему-то улочная, а я здесь…» В этом месте Максим вдруг осознал, что он видит не совсем то, что должен был бы видеть. Он уставился на знакомую вывеску. Точно. В ней не хватало одной буквы. «Ветром её сдуло, что ли? – подумал Максим. – А как, интересно, зависит смысл слова всего-то от одной буквы. Булочная – улочная.

Хотя правильнее было бы уличная. А это ещё что такое? Во даёт!» Его глаза выхватили совсем уж несуразную картину: через этаж от того места, где ещё недавно висела буква «Б», какая-то корпулентная тётка в цветастом халате, рискуя свалиться на асфальт, энергично намывала открытое окно.

Она стояла на подоконнике в полный рост и, держась одной рукой за раму, надраивала верхнее наружное стекло. У ног мойщицы находилось синее пластиковое ведро с водой, в которое она то и дело макала тряпку, не выпуская раму. Её действия походили на безумный акробатический этюд под куполом цирка без страховки. Максим заворожённо наблюдал за ней, гадая, что могло подвигнуть человека, если он, конечно, в здравом уме, мыть окна в такую погоду. Тётка тем временем закончила водные процедуры и приступила к вытиранию. Максим изумился ещё больше. Рачительная хозяйка принялась очень тщательно водить по стеклу куском газеты. Наблюдателю показалось, что он даже слышит скрип бумаги. Наконец она прекратила странные действия, слезла с подоконника и скрылась в тёмном проёме, не забыв прихватить ведро. Рамы остались открытыми, в комнату (или это была кухня?) без устали летели дождевые капли и брызги с оцинкованного отлива. Максим ещё некоторое время постоял, глядя на опустевшее окно. Кофе давно был выпит и почти забыт. Максимом овладело безудержное любопытство: что же это за феномен такой? Может быть, это какая-то новая методика наведения чистоты, может быть, атмосферные осадки способствуют борьбе с грязью? В чужом окне показалась женская рука и захлопнула раму. Максим поддался иррациональному желанию. Он быстро, чтобы не передумать, переоделся, обулся, схватил зонтик, повертел в руках, отбросил его и выскочил из дома.

На улице он перебежал дорогу, посмотрел на чужое окно, высчитал, где может находиться нужная квартира, затем, стараясь не думать о том, что делает, поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка.

* * *

Дверь открылась сразу, как будто его ждали.

– Здра-авствуйте! Явились, наконец! Проходите, проходите! Сюда, сюда!

Максиму показалось, что такую сцену он уже неоднократно видел в каких-то комедиях. Там возникшая путаница обязательно приводила к конфликтам личного характера, конфликты иногда неоправданно затягивались, вызывая оскомину у зрителей, но всегда разрешались к всеобщему удовольствию. Одним словом, сплошной happy end. Он не стал сопротивляться.

Женщина, открывшая дверь, оказалась не настолько упитанной, как это виделось из окна. «Дождь размывал границы её тела, – думал Максим, следуя куда-то за хозяйкой по тёмному коридору, пропахшему не то капустой, не то сыростью. – Вот чего я сюда припёрся? Сейчас вляпаюсь в историю. С другой стороны, интересно, в чём тут дело». Коридор был длинный, Максим рассмотрел в полутьме четыре или пять дверей. Все они были закрыты, лишь в конце пути проглядывало бледное свечение. «Свет в конце туннеля. Почему она не зажжёт свет или дверь какую-нибудь не откроет?» – удивился незваный гость. Провожатая в ответ на его мысли пояснила:

– Лампочки все перегорели.

Резонно было бы спросить, неужели в наше время нельзя купить хотя бы одну лампочку, чтобы не бродить в потёмках, но Максим промолчал. Женщина снова отозвалась на незаданный вопрос:

– Утром ещё одна горела. А в магазин я не успела сходить. Вас ждала.

В последней фразе прозвучал явный упрёк. «Кого же она ждала? – подумал Максим. Одна загадка превратилась в две. – Кого может ждать женщина, а потом вести через всю квартиру? Врача? Сантехника? Парикмахера? Массажиста? И не спрашивает ни о чём».

Вторая загадка разрешилась очень скоро. Ни один из вариантов не оправдался. Путешествие подошло к концу. Максим оказался в той самой комнате, куда так стремился. Он понял это по неплотно прикрытому окну. Стоило ему переступить порог, как откуда-то снизу раздалось неприятное утробное урчание и ему в брючину вцепился грязновато-белый комок спутанной шерсти. Максим рефлекторно отпрыгнул и тряхнул ногой. Комок урчал и отпускать пришельца не собирался.

– Да заберите вы его! – рявкнул Максим. – Он у вас, случаем, не бешеный?

– Какой же вы грумер, если собак боитесь? – возмутилась хозяйка противного комка.

– Какой ещё грумер? Я даже слова такого не знаю! Снимите же его с меня! – Максим уже не надеялся спасти брюки, обслюнявленные маленьким гадёнышем, хорошо, если не порванные.

– Как это не знаете?! Вы же грумер. Собачий стилист. Или нет? – тётка с удивлением уставилась на гостя. – Кто же вы тогда такой?

Она задавала вопросы без тени подозрения. В её голосе слышалось обыкновенное любопытство. И лицо у женщины оказалось располагающим, выражало скорее живой интерес, чем страх. Максим почувствовал, что она ему нравится, казалось, ей можно сказать правду.

– Ой! Простите! Пикси! Пикси, фу! Отпусти сейчас же!

Собачонка издала очередной хрип, но зубы разжала. Она немного попятилась и воззрилась на Максима круглыми чёрными глазками, слегка помахивая хвостом-морковкой.

– Она вообще-то добрая, – в оправдание собачьего поведения сказала хозяйка Пикси. – Просто не любит причёсываться и стричься. Она ведь ждала грумера. А вы…

– А я не он, – констатировал Максим, судорожно соображая, как бы попригляднее представить цель своего визита. – Я к вам зашёл, так сказать, спонтанно…

– Как? Шли мимо и вдруг вас повело? Именно к моей двери? Согласитесь, моя дверь находится далековато от входа в подъезд.

– Нет, конечно. Я шёл именно к вам.

– Очень интересно. А зачем, позвольте узнать?

– Простите, – смутился Максим. – Я видел, как вы мыли окно. В дождь. Я боялся, что вы упадёте, – объяснил он, после чего, так и не найдя способа деликатно выразить любопытство, в отчаянии воскликнул. – Но зачем?! Зачем мыть окно в дождь?!

Реакция неожиданно оказалась такой бурной, что бедная Пикси, поджав куцый хвостик, забилась под ближайший стул. Женщина всплеснула руками и расхохоталась. Смех у неё был звонкий, по-детски чистый, как будто кто-то сыпал мелкие монетки в металлический сосуд. Отсмеявшись, она спросила:

– Простите, молодой человек, как вас зовут?

– Максим.

– Максим. А меня Капитолина Юрьевна. Будем знакомы.

Максим кивнул. Он не знал, как реагировать на происходящее.

– Значит, вы видели мой трудовой подвиг, – в её голосе ещё слышались отзвуки веселья. – Как бы вам сказать…

Я таким способом снимаю стресс. Мою окна. Что поделать, погода не властна мне помешать.

– Но… Вы же его ещё и вытерли. Хорошо так, тщательно. И оставили открытым. Вон и лужица на полу…

– Где? А. Верно. Надо убрать. Если вы ждёте логического объяснения, то его не будет. Вряд ли вы поймёте… Это занятие меня успокаивает, отвлекает.

– Но вы же могли упасть! Мокро, подоконник скользкий, наверное. А вы так нависали…

– Адреналин. Опасность стимулирует работу моего мозга.

– Ничего не понимаю. То вы ищете успокоения, то вам нужен адреналин. Капитолина Юрьевна, простите мою бестактность, но это так странно…

– Хотите спросить, не состою ли я на учёте в каком-нибудь богоугодном заведении? Нет. Не состою.

– Ничего подобного я не хотел спросить.

– Хотели, хотели. Знаете что, Максим, а не выпить ли нам чаю?

Максим представил себе, сколько жидкости уже плескалось в его организме, и решительно отказался. Он внезапно ощутил острый голод.

– Капитолина Юрьевна, я, пожалуй, пойду. Извините, что отнял у вас столько времени. Глупо как-то. И грум сейчас придёт.

– Грумер, – улыбнулась Капитолина. – Грум – это мальчик-лакей. Жаль. Забавно получилось. Мне кажется, мы с вами ещё увидимся. Приходите в гости, Максим. У вас вид, вызывающий доверие. Думаю, вы хороший человек. Беспокоились вот, не упаду ли я. Я чаще всего работаю дома. Приходите.

– Спасибо. Приятно было познакомиться. Но неудобно как-то… Взять просто так прийти…

– А сегодня вы не просто так пришли?

Максим в очередной раз смутился.

– Да. Конечно.

– Не стесняйтесь. Приходите. – Видя его реакцию, Капитолина добавила: – Это я сейчас одна, днём, а по вечерам соседи дома. Нас тут четверо живёт. Семья из трёх человек и я.

Так разрешилась загадка закрытых дверей.

Капитолина Юрьевна проводила Максима к выходу, где они тепло попрощались.

* * *

Расставаясь с новой знакомой, Максим собирался вернуться домой, чтобы всё-таки перекусить, но, оказавшись на улице, передумал. Пока он находился в чужой квартире, погода резко изменилась. О дожде напоминали только лужи. Солнце сияло так, словно его только что умыли и до блеска натёрли, как Капитолина своё окно. В его лучах от мокрого асфальта поднимался лёгкий пар, и казалось, что земля на газонах дышит. Максиму совершенно расхотелось идти к себе, его потянуло гулять, причём совершенно не важно где – лишь бы переставлять ноги, вдыхать воздух полной грудью, бесцельно бродить и любоваться городом, на время очищенным от смога, синим, а не серым небом, впитывать неожиданно подаренное солнцем тепло. «Только радуги не хватает», – подумал Максим, и вдруг, как по заказу, над куполом Владимирского собора возникла она, полная, семицветная, яркая. Максим, будто околдованный, направился к радуге. До собора он не дошёл, у пяти углов свернул на улицу Рубинштейна, а затем по Щербакову переулку двинулся в сторону Фонтанки. Радуга сделала своё дело – наполнила его душу приятной тихой радостью, какая появляется всегда безосновательно, а потом незаметно испаряется, оставляя ощущение, что тебе было подарено несколько мгновений счастья. Максим шёл по набережной в сторону Гороховой и ни о чём не думал. Вернее, поскольку совсем не думать человек не может, он фиксировал мимолётные впечатления: голубь на парапете; лодка с красными бортами, пришвартованная у противоположного берега; пробка на мосту Ломоносова, который в его семье всегда называли Чернышёвым – тех, кто помнил его как Екатерининский, в живых не осталось; мрачное здание бывшего Главного казначейства. Максим постоял, глядя на серый монументальный фасад, задрав голову. Одна из маминых школьных подруг когда-то работала в банке. Максим вспомнил, как она говорила, что, пропуская через свои руки тысячи купюр, перестаёт воспринимать их как деньги. Добравшись до Лештукова моста, он полюбовался на свежевыкрашенное здание БДТ и свернул в переулок Джамбула, размышляя, почему мост не переименовали вместе с переулком.

Переулок привёл его к Загородному проспекту, где с ним приключилось не очень приятное происшествие. Даже не происшествие, а так, мелкое недоразумение, тем не менее оставившее неприятный осадок. Подходя к проспекту, молодой человек чуть не сбил с ног цыганку. Откуда она взялась, он не понял. Когда он оказался на углу, рядом никого не было, вдруг – она, в цветастых юбках, с яркими кольцами и брякающими браслетами, крупными круглыми серьгами в ушах, возникшая как будто из старого кино или из прошлой жизни. Никакие цыгане в этом районе давным-давно не жили. Да и раньше-то, ещё в советские времена, в округе обитала всего одна цыганская семья, занимавшая большую квартиру в одном из домов на улице Достоевского. И вот, пожалуйста, появилась, материализовалась из воздуха прямо перед Максимом. Наскочив на «призрак прошлого», Максим сразу извинился и хотел обойти женщину, но та заступила ему дорогу.

– Простите, пожалуйста, – ещё раз сказал провинившийся, отступая на шаг.

– Я-то прощу, – с непонятной интонацией ответила цыганка. – А вот простят ли другие?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Максим.

– Узнаешь. От тебя зависит. Красавчик.

Максим удивился – так его ещё никто не называл. Конечно, он был недурён собой. Среднего роста блондин с натренированным торсом, слегка асимметричными чертами лица, большими тёмно-серыми глазами, непослушными волнистыми волосами, конечно, имел право называться интересным, симпатичным, да хоть миловидным, но никак не красавчиком.

– Смотри, – воскликнула цыганка и взмахнула рукой так, что звякнули браслеты.

Максим невольно взглянул в сторону, куда указала женщина. Ничего необычного там не просматривалось. Он повернулся, чтобы спросить, что от него зависит, но спрашивать было не у кого. Цыганка пропала так же, как и появилась.

* * *

Максим немного постоял, хмурясь и пытаясь понять, что это было, но потом решил не придавать значения всяким глупостям. Шла себе цыганка, что-то сказала – они всегда многозначительно говорят что-нибудь совершенно обыкновенное, ну и что?

– Это погода на меня действует да безделье, – тихо пробормотал Максим.

Домой ему пока идти не хотелось, зато хотелось есть. Он повернул направо к Витебскому вокзалу, напротив которого с некоторых пор располагалось здание «Макдональдса» – кошмарный сон Татьяны. Максима неудержимо повлекло к нездоровой пище. Он с большим удовольствием слопал предложенный фастфудом набор блюд, заел его мороженым и запил газировкой. Угрызений совести по поводу явного нарушения пищевого баланса он не испытывал. Солнце светило, грело и манило. Наличие по соседству вокзала провоцировало на загородную прогулку. «А не сесть ли мне в электричку? Двадцать минут, ну полчаса, и я в Павловске. – Сытому Максиму такая идея показалась вполне приемлемой. – Жаль, что Танька работает. – Мысль о жене немного умерила его пыл. – Нет. Ехать без неё – это уже полное свинство. Я и так проштрафился, наелся. А и ладно, – он тут же нашёл себе оправдание. – Не могу я питаться одной травой с пресным мясом. Я мужик, в конце концов. Танька не узнает и расстраиваться не будет». Ох как он ошибался. Всё тайное рано или поздно становится явным.

Вместо поездки в Павловск совестливый муж решил сделать что-нибудь такое, что было бы приятно и ему, и жене. Тут он вспомнил о недавнем инциденте и усмехнулся: «А то ещё не простит за что-нибудь». От вокзала он свернул к ТЮЗу и присел на ближайшую к проспекту скамейку. Солнце явно оказывало на него благоприятное воздействие. Или благородные мысли явились следствием созерцания радуги? Так или иначе Максим погрузился в мечтательное настроение. В голове у него завертелась песня, которую на самом деле он тихо ненавидел, считая верхом пошлости, но она соответствовала моменту. «Очарована, околдована, – завывало у него в голове. – С ветром в поле ля-ля́-ля чего-то там. Вся ты словно ля-ля́-ля закована. Драгоценная ты моя женщина». С финансами у мечтателя в настоящее время всё было в порядке, поэтому он стал размышлять о романтическом ужине в каком-нибудь уютном месте. Решение, куда повести «драгоценную свою женщину», пришло быстро. Любящий мужчина взялся за телефон, чтобы заказать столик, как вдруг спохватился – какой ужин, когда у них диета, а представить себе романтику без прожаренной котлеты на косточке Максим не мог, да и не хотел. Ужин отменялся. Тогда добропорядочный муж подумал ещё немножко. Культурную программу следовало готовить заранее, а вот так, с бухты-барахты, ничего путного в голову не приходило. Значит, надо просто сделать ей подарок. Самым доступным презентом Максим счёл цветы. Последний раз он дарил ей цветы, наверное, месяцев семь назад. Тут Максим вспомнил, что это были за цветы, и устыдился. В тот день случилось на редкость удачное выступление, после которого его задарили букетами. Часть из них даже пришлось оставить в концертном зале. Самый пышный букет с роскошными розами он в тот раз и преподнёс Татьяне. Всё, решено. Сейчас он идёт на Кузнечный рынок и покупает самые прекрасные на свете цветы. Вопросом, почему за цветами непременно надо идти на Кузнечный, когда в округе полно цветочных магазинов и киосков, Максим не задавался. Пошёл, и всё. Только приближаясь к Владимирской площади, он сообразил, зачем стремился именно сюда. Татьяна обожала полевые цветы, чуть меньше, но тоже любила всякую садовую мелочь, а это цветочное великолепие можно было купить только у «левых» старушек около станции метро «Владимирская». Здесь Максиму повезло – у первой же старушки оказалось именно то, что надо. Всего за сто рублей он стал обладателем приличного по размеру букета чего-то фиолетового, перемешанного с жёлтым и бордовым. Названия цветов Максим, конечно, не знал, но колористика показалась ему подходящей, кроме того, он вспомнил, что не далее как в один из прошедших выходных они проходили мимо этого места, и Татьяна споткнулась, заглядевшись на нечто подобное.

Вернувшись домой, Максим нашёл в кухонном шкафчике банку из-под консервированных огурцов, тщательно вымыл и сунул в неё букет, посчитав, что в вазе тот потеряет свою привлекательность. Представительный сосуд он счёл слишком шикарным для скромного букетика. Банку Максим отнёс в комнату, попытался пристроить рядом с компьютером, отошёл на несколько шагов, посмотрел на дело рук своих и, неудовлетворённый результатом, переставил её на подоконник. На широком подоконнике мелкие головки на тонких стебельках смотрелись жалко, как бедные родственники. С банкой в руках Максим перешёл в кухню и водрузил её на стол. На кухонном столе цветы совсем потерялись среди всякой утвари. И вообще им было не место в таком неопрятном окружении. Навести порядок Максим не додумался. Он снова подхватил свой подарок. Метания между кухней и комнатой закончились в прихожей, где букет удачно разместился на тумбочке у большого зеркала. На эту тумбочку Татьяна, приходя домой, ставила сумку, так что Максим в результате убил двух зайцев: украсил интерьер и сделал так, чтобы его знак любви не ускользнул от внимания супруги, до появления которой оставалось ещё часа два. За это время можно было бы приготовить ужин, только вот незадача – Максим не решался что-либо делать в этой области без «указания свыше». Учесть все калории, все соотношения белков-жиров-углеводов он был не в состоянии, а любая ошибка каралась Татьяной незамедлительно и строго, то есть выговором с использованием целого арсенала ядовитых интонаций. Максим выговоры терпел, так как Татьяна собирала материал для диссертации, экспериментируя на себе, а такой подход к делу, по его мнению, был достоин уважения. Однако втайне он надеялся, что «диетическая пытка» кончится после защиты эпохального труда, и всё вернётся на круги своя. Вне дома он частенько игнорировал обещание соблюдать правила питания, но сегодня он нарушил их слишком цинично, чтобы наложить на себя епитимью в виде работ по дому. Отказавшись от мысли о кулинарии, Максим под влиянием хорошего настроения задумался, какие хозяйственные подвиги он мог бы совершить, и его осенило. Бельё. Татьяна давно собиралась погладить выстиранное бельё. Вон, целая куча засунута в шкаф в ожидании экзекуции. Характер подвига определился, рыцарь надел доспехи, вскочил на коня и ринулся в бой. Гладильная доска и утюг, конечно, не были любимыми предметами Максима, но чего не сделаешь ради семейного благополучия.

Благородный порыв, к сожалению, так и остался порывом. Максим успел выбрать из кипы белья кучку кухонных полотенец, отложив самое неприятное – свои рубашки – на потом, и начать гладить. Труженик даже стал напевать «Listen To Your Heart» шведского дуэта «Роксетте», приноравливая к песенному ритму движение утюга, но тут раздался звонок в дверь. Максим, автоматически выдернув шнур из розетки и продолжая выводить «слушай своё сердце», пошёл открывать.

* * *

– Здравствуйте. – На лестничной площадке стояла женщина. Это была всем женщинам женщина. Лет тридцати с небольшим, высокая, стройная, с густыми чёрными волосами, уложенными в замысловатую причёску, отсылавшую к шестидесятым годам двадцатого века. Одетая в элегантный серый костюм и туфли на высоких каблуках, она живо напомнила Максиму Элину Быстрицкую времён фильма «Всё остаётся людям», который он не далее как неделю назад смотрел на каком-то из ночных каналов. – Я ваша соседка. Станислава Эдуардовна.

Голос у соседки оказался глубоким, грудным, обволакивающим.

– Здравствуйте, – проявил ответную вежливость Максим и поймал себя на том, что, глядя на Станиславу Эдуардовну, ему хочется не просто говорить, а подбирать слова, изъясняться «высоким штилем» и вообще соответствовать. Ему было не совсем ясно чему, но непременно соответствовать. В нём мгновенно «включился артист». – Максим. Евгеньевич. – Он чуть не добавил, шаркнув ножкой, «имею честь представиться». – Чему я обязан случаю видеть вас?

– Максим Евгеньевич, мне нужна помощь, – она, кажется, не обратила внимания на витиеватый речевой оборот, от которого веяло невообразимо далёким прошлым. – И у меня сразу две проблемы.

– Слушаю вас, – ответил артист и прикусил язык, чтобы не сказать «высокочтимая дама». Но сразу перейти к нормальному слогу всё же не получилось. – Чем могу служить? Какую помощь оказать могу я?

На сей раз Станислава Эдуардовна, видимо, заметила какую-то странность в словах соседа, потому что удивлённо вгляделась в его лицо и ответила не сразу.

– Я, – она вздохнула, – умудрилась захлопнуть дверь, а ключ остался там, в прихожей. Это одна проблема – не могу открыть дверь. Может быть, у вас найдутся какие-нибудь подходящие инструменты? Замок у меня простой. Надо только чем-нибудь отжать «собачку».

– Найдутся инструменты. Конечно, я вам помогу, – Максим вернулся к естественному стилю общения. – А вторая?

– Что вторая?

– Проблема вторая. Вы сказали, у вас их две. Проблемы.

– А-а. Да. Вторая хуже. У меня в кухне потёк кран. Вернее, не сам кран, а такая штука внизу. Такая изогнутая. Под раковиной. Я не могу включить воду – из этой штуки всё льётся на пол. Я сначала не заметила, а потом увидела лужу, но не поняла, откуда она. Я посуду мыла, и вдруг под ногами лужа. Пока разобралась… Натекло там… Я, собственно, и вышла, чтобы спросить у соседей снизу, не льётся ли у них с потолка. А их нет никого. А я вот… здесь… без ключа. И не знаю даже, что у меня там творится, – лицо соседки выражало полную растерянность.

Рыцарь в душе Максима расправил плечи. Сердце стукнуло так, что кольчужный доспех отозвался звоном. Рядом всхрапнул боевой товарищ – гнедой. Трубите, трубы, развевайтесь, знамёна! Прекрасная дама ждёт победителя, чтобы вручить ему заслуженную награду! У Максима и мысли не мелькнуло, отчего это дама моет посуду в таком парадном наряде. Вооружившись стамеской, как мечом, он ринулся к чужой двери. Отжать замок оказалось действительно легко. Дверь распахнулась. Можно было приступать к решению другой проблемы. Но тут на пути героя возникло неожиданное препятствие – ему ни разу в жизни не доводилось чинить водопровод. Он понятия не имел, что и как там соединяется, да и как выглядит – тоже. Когда-то давным-давно, в другой уже нереальной жизни, он слышал такие слова, как «колено», «сифон», «лейка», но не был уверен, что всё это относится к сантехнике, а не к анатомии, сосудам и детским игрушкам. Пока Максим осматривал место действия, в его мозгу свистело, как воздух на сквозняке, совсем уж страшное слово «фитинг». Что же делать? Рыцарь медленно-медленно начал сползать с коня. Нет. Он не может принять позор перед прекрасной дамой. Только победа! Отбросить сомнения и поразить противника в самое сердце! На помощь пришли артистические навыки. Максим вспомнил фильм «Афоня», представил себе, каким должен быть водопроводчик, быстренько вжился в роль, и дело сдвинулось с места. Он нашёл, что нужно отвинтить, прочистить и вернуть на место, причём исхитрился сделать всё, обойдясь без потопа, за что получил благодарный взгляд и хвалебную речь, сопровождавшуюся всплескиванием рук. Рыцарь, усыпанный розами, благосклонно взирал на даму, то прижимавшую ладони к груди, то простиравшую их в сторону спасителя под словесный аккомпанемент. Удивлявшийся самому себе Максим с трудом воспринимал смысл произносимых соседкой фраз. Среагировал он только на предложение выпить чаю.

– Максим Евгеньевич! Я просто обязана вас отблагодарить! У меня замечательный китайский чай. Не из какого-нибудь гипермаркета, а прямо из Китая. Мне подарили друзья. Они несколько лет там проработали, так что научились понимать чайный вкус. Вы обязательно должны попробовать. Обязательно. Я вам так благодарна.

Максим предпочёл бы более существенное, желательно мясное, угощение. В чае он ничего не смыслил, поэтому недолюбливал терпкий горьковатый напиток. Однако рыцарь не мог отказать прекрасной даме, тем более что дама окидывала его умоляющим взглядом. Рыцарь любезно согласился принять дар и пошёл мыть руки. Недоглаженное бельё было напрочь забыто. Хорошо хоть, утюг он успел выключить прежде, чем покинуть квартиру.

Чай оказался на удивление вкусным. Максиму не доводилось пробовать ничего подобного, и он решил, что, наверное, зря относился с пренебрежением к «зелёному золоту». Тут его мысль перескочила на языковые парадоксы. Слово «оксюморон» его пугало не так, как загадочный «фитинг». С художественными противоречиями ему приходилось сталкиваться чаще, чем с трубами, кранами и прочими составляющими системы водоснабжения. Взять хотя бы названия из русской литературы: «Мёртвые души», «Обыкновенное чудо», «Оптимистическая трагедия». А чего стоит «Живой труп»? А ещё это сугубо отечественное изобретение – старый Новый год?

– Максим Евгеньевич, о чём вы так напряжённо думаете? – не выдержала его молчания хозяйка волшебного напитка.

– Завис… Ой, простите. Просто ваш чай навёл меня на некоторые мысли… Вы никогда не задумывались, как странно звучит: страшно весело или ужасно красиво? Или вот я сейчас сказал «чай навёл»…

– А какая здесь связь с самим чаем?

– Я подумал «ужасно вкусный чай», и понеслось, – засмеялся Максим. – Или вот. Сейчас целая куча магазинов появилась. Вернее, вывесок со всякими мирами, планетами, морями. «Море чая». Почему море-то?

– Думаю, это глупость пиарщиков. Как вам «Планета секонд-хенд»? – Они оба рассмеялись. – Видите, есть вещи похуже оксюморонов, применяемых не к месту.

Когда Станислава Эдуардовна произнесла последнюю фразу, Максим навострил уши и с интересом посмотрел на собеседницу – не всякий человек станет так легко оперировать специфическими терминами в застольной беседе, не всякий-то и знает, что это такое, а многие просто таких слов слыхом не слыхивали.

– Станислава Эдуардовна…

– Давайте просто Станислава. Мы же с вами почти ровесники, как мне кажется.

– Да. Давайте. Станислава. Хорошо. Я хотел спросить… Извините моё любопытство… А кто вы по профессии?

– Не стоит извиняться. Вы же ничего неприличного не сказали. Я инженер-системотехник.

– А что это такое? – невольно вырвалось у Максима. Среди его знакомых таких «зверей» не водилось.

– Коротко говоря, специалист широкого профиля по электронно-вычислительной технике и АСУ.

– Хорошо объяснили. АСУ. Веет Востоком. И мясом.

– Почему мясом? – удивилась Станислава, но тут же сама нашла ответ: – А, АСУ – азу, по созвучию. Вы, Максим, как я полагаю, чистый гуманитар. АСУ – это аббревиатура. Автоматизированные системы управления.

– Во-от оно что. Но откуда тогда…

– А что вас так удивило?

– Просто вы употребили слово… Лингвистика и системотехника, мне кажется, довольно далеки друг от друга.

– Не так далеки, как вы думаете. Вас смутил оксюморон?

– Ну…

– А я люблю кроссворды разгадывать. Очень полезное занятие для общего развития.

– Извините, – на всякий случай тихо произнёс Максим, который не понял, насколько серьёзно она говорит про кроссворды и общее развитие. – Просто…

– Просто вы не встречали разносторонне образованных людей среди технарей? – в её словах не было обиды, язвительности или раздражения, только ненавязчивый интерес.

– Я не хотел вас обидеть. Среди моих знакомых есть, конечно, не только гуманитары. Но это, так сказать, люди чистой науки. Один математик и один химик. Инженеров нет. А, есть ещё строитель, стюардесса и машинист. Он в метро работает. Вряд ли кто-нибудь из них интересовался фигурами речи. Правда, вы говорите, кроссворды…

– А вы, признайтесь, точно гуманитар.

– Почему вы так решили?

– По тому, как вы, только не обижайтесь, пожалуйста, управлялись с инструментами. Не обижайтесь! Я вам страшно благодарна!

Услышав «страшно благодарна», Максим снова развеселился:

– Мы вернулись к тому, с чего начали. А я ужасно рад, что смог вам помочь. И чай у вас замечательный! Спасибо большое. Мне, пожалуй, пора. Скоро жена с работы придёт. О господи! У меня же там бельё, утюг! Я побежал.

Не успела Станислава в очередной раз договорить слова благодарности, как соседа и след простыл. Выбегая из чужой квартиры, Максим второй раз за день ощутил себя участником мыльной оперы. Случайный… А случайный ли? Во всяком случае, неожиданный визит. Слишком парадный для домашней работы наряд его новой знакомой. Чаепитие. Не хватало ещё наткнуться на Татьяну, а потом до утра выяснять отношения и доказывать, что он просто добрый самаритянин, а не муж-изменник. К сожалению, чего больше всего боишься, то и случается. Именно в тот момент, когда он закрывал за собой соседскую дверь, Татьяна преодолевала последние ступени лестницы перед их этажом, и ей была отлично видна вся площадка.

Затемнение

Сцена четвёртая. Ссора

– Т анюша! Привет! – восклицание у Максима получилось немного более восторженным, чем надо. Татьяна заметила непонятное возбуждение мужа, но решила не придавать этому значения. Она возвращалась домой в приподнятом настроении. Единственное, что омрачало её мысли – звонок Ленки, застигший её на пороге дома. Информацию, преподнесённую давней приятельницей, следовало осмыслить, сделать из неё выводы и постараться принять адекватные меры. Главное – чтобы выводы были правильными. Путь по лестнице оказался слишком коротким, чтобы Татьяна успела сориентироваться в ситуации, поэтому она мило улыбнулась мужу и неспешно продефилировала в любезно открытую им дверь. На то, что дверь он открыл почему-то без ключа, она не обратила внимания.

В квартире её ожидал сюрприз, на который она не знала, как отреагировать – обрадоваться и преисполниться чувством благодарности, посмеяться над нелепостью «подарка» или рассердиться на бестолкового мужика. Вернее, сюрпризов было два, и первый ей очень понравился. Её любимые цветы, которые не могла испортить даже глупая банка, и трогательное внимание со стороны супруга, запомнившего, какие букеты ей нравятся, наполнили её сердце благодарной нежностью. Широко улыбнувшись, Татьяна повернулась в сторону комнаты и застыла. Вид сваленного на диван белья, гладильная доска и два жалких полотенчика, аккуратно сложенных на стуле вызвали у неё в душе ряд противоречивых эмоций. Увидев, как изменилось выражение лица супруги, Максим предпочёл ретироваться в кухню, где стал бессмысленно переставлять с места на место всё, что попадалось под руку. Пока Татьяна раздумывала, что делать, под руку ему попались следы преступления в виде большой кружки и маленькой чашки, из которых он пил кофе. Максим поспешил уничтожить улики, не дожидаясь гневной отповеди за кулинарные излишества. Нет, он не разбил и не выбросил их, он просто быстро сполоснул чашку, чуть дольше провозился с кружкой, ко дну которой прилипли остатки сахара и кофейной гущи, а затем, не вытирая, засунул их в шкафчик над мойкой.

Между тем Татьяна, руководствуясь чисто женской логикой, сопоставила появление букета в прихожей, то есть там, где она обязательно должна была его обнаружить, а также неожиданное хозяйственное рвение мужа со звонком подружки и пришла к однозначному выводу: её дорогой Максимушка нашкодил, причём нашкодил так, что готов заглаживать ещё не выявленную вину. Так сказать, превентивно. Тут Татьяна про себя хихикнула: «Заглаживает вину утюгом». Выводы выводами, а здравый смысл подсказал ей, что выяснение отношений лучше отложить. Сначала следует поужинать, а уже потом задавать неприятные вопросы. Как знать, не лучше ли было сделать наоборот?

– Ма-акс! Чем ты там гремишь? – крикнула она, быстро скидывая туфли.

– Я чайник ставлю, – отозвался Максим. – А что мы сегодня будем есть?

Когда Татьяна, переодевшись и вымыв руки, вошла в кухню, муж со смиренным видом выставлял на стол тарелки, а на плите шипел чайник. Она оглядела кухню, постояла около холодильника и, обращаясь к кому-то за окном, изрекла:

– Овощное рагу.

– Рагу так рагу, – вздохнул Максим, но на всякий случай уточнил: – Тусь, а рагу, кажется, делают с мясом?

– Не обязательно. Бывает просто овощное рагу. Без мяса. А потом мы поедим фасоль с рыбой. Очень сытно и вкусно!

– Наверное, – кисло проговорил Максим. Его хорошее настроение начало неспешное отступление. Как типичный мясоед к рыбе он был равнодушен, а вот фасоль вызывала у него отвращение. В любом виде. К счастью, фасоль на их столе появлялась не чаще раза в месяц, так что можно было потерпеть ради любимой женщины.

– Ты сомневаешься?

– Ну что ты! Как я могу сомневаться?!

– Сомневаешься. Я же вижу, – хорошее настроение Татьяны тоже попятилось.

– Ничего подобного. Давай поедим, тогда и решим, что вкусно, а что не очень, – Максим сделал попытку удержать в душе радужные следы.

– Давай. – Татьяна всё-таки надула губы, но подошла к разделочному столу и принялась чистить лук. – Нарежь, пожалуйста, кабачки.

Максим покорно выполнил задание, потом ещё одно, потом ещё. Когда в подставленную женой кастрюлю отправилась последняя вычищенная рыбка, за ней последовала и последняя радужная полоска, которая очень скоро растаяла вместе с облачком пара над кипящей водой. Максим молча ополоснул руки, после чего так же молча, с поджатыми губами ушёл в комнату дожидаться ужина и запихивать обратно в шкаф так и не доглаженное бельё. Он хотел мяса, а мяса ему не давали. Дневной гамбургер растворился в желудке, не оставив воспоминаний. Запах рыбы, распространившийся по всей квартире, не вдохновлял. «Противный какой запах-то, – мрачно думал голодный страдалец. – Раньше рыба так не воняла. Я же помню. Мама часто готовила что-нибудь из рыбы. И варила. Такого амбре точно не было. Чёрт знает, где эту рыбу теперь ловят». Куда подевалась радуга, так внезапно возникшая над Владимирским собором и подарившая тем, кто её видел, немного счастья?

* * *

Пока Татьяна готовила сначала рагу, потом рыбу с фасолью, она думала только о том, что делает. Информация, выданная подружкой, временно отступила на второй план.

В какой-то момент Татьяна даже решила проигнорировать неприятные сведения, с иезуитским удовольствием преподнесённые Ленкой. Ничего особенно страшного в них не было. Обидно, конечно, когда тебя обманывают, но, может быть, всё было совсем не так, как виделось со стороны?

Всякий процесс рано или поздно заканчивается. Спустя минут сорок после того, как Максим покинул кухню, блюда были готовы и разложены по тарелкам, источая приятный аромат. Гадкий запах рыбного варева куда-то подевался. Супруги с энтузиазмом взялись за еду. Даже Максим, проголодавшись, отдал им должное. Разговоры во время приёма пищи Татьяна не приветствовала, но и не пресекала, а сегодня её саму просто распирало желание поделиться дневными впечатлениями с мужем, чтобы вместе посмеяться над житейскими историями. Отправив в рот очередной кусочек рыбы, она весело посмотрела на Максима и сказала:

– У меня сегодня не приём был, а сплошной цирк. Цирк Дурова вперемешку с театром сатиры.

– Кто же тебя развлекал?

– Пациенты, кто же ещё! Слушай, помнишь в фильме «Я шагаю по Москве»… Там герои приходят к писателю… Помнишь? – Максим кивнул. – Там их Басов встречает, полотёр, и начинает рассуждать. – Максим снова кивнул. – Он там фразу одну говорит. Просто про мою работу. Он говорит: «Во сюжет! А?»

Татьяна так точно воспроизвела интонации Басова, даже голос понизила, что Максим засмеялся. На горизонте снова показалась радуга.

– И каков сюжет?

– Сюжет не один, а сразу несколько. Денёк удался.

Татьяна поведала мужу о своих служебных перипетиях, перемежая повествование то саркастическими, то сочувственными комментариями. Максим слушал, смеялся, кивал – одним словом, всеми способами демонстрировал заинтересованность. Ему и в самом деле было интересно всё, что происходит с женой, только сегодня у него тоже было чем поделиться. Правда, его рассказ предстал в несколько купированном виде. Максим, в красках расписав сцену мытья окон под дождём, благоразумно умолчал о своих дальнейших действиях и знакомстве с Капитолиной Юрьевной.

Объяснить хотя бы мало-мальски разумно, зачем он потащился в чужой дом, Максим не мог и на понимание жены тоже не рассчитывал. Кроме того, говоря о прогулке, он по понятным причинам опустил эпизод с посещением «Макдональдса», а когда дошёл до звонка соседки, умолчал о своих впечатлениях и ассоциациях, сосредоточившись на героических действиях по спасению соседей от потопа.

Максим не обратил внимания, как дважды вдруг прищурились глаза его супруги: в первый раз при упоминании о Витебском вокзале, во второй – о китайском чае. С точки зрения Татьяны, он мог бы не столь бурно выражать восхищение напитком, который, насколько она помнила, не входил в число его любимых.

* * *

Ужин подходил к концу. Чувствуя сытость, наслушавшись историй и наговорившись, Максим пришёл в благодушное настроение, поблагодарил жену, даже поцеловал её в макушку, но зачем-то, совершенно безотчётно, добавил, что мясо он всё-таки любит больше, чем рыбу и овощи, и хотел бы есть его почаще. Не в добрый час он это сказал. Расслабился. Реакция последовала незамедлительно. Татьяна вспомнила о внеурочном звонке подруги, отчего в ней тут же всколыхнулось ранее подавленное возмущение. Она снова сощурилась и, глядя куда-то в область переносицы Максима, прошипела:

– Почаще, говоришь? Подозреваю, что ты его и так часто ешь!

– Тусик, ты о чём? – Максиму не хотелось расставаться с обретённым умиротворением, хотя, задавая вопрос, он уже догадывался, каков будет ответ. Татьяна иной раз отличалась нечеловеческой прозорливостью.

– О чём? А всё ли ты мне рассказал о своих похождениях? Молчишь? Признавайся, ел гамбургеры?

Вопрос про гамбургеры был задан полушутливо, однако Максим не уловил интонационной тонкости. Он, чувствуя приближающееся раздражение, как провинившийся школьник, занял оборонительную позицию.

– Тусь, ну не начинай! Пожалуйста! – слова прозвучали слишком резко.

– Ах, не начинай? Ты меня обманываешь, а я не начинай? Ленка видела, как ты выходил из этого, этого… мерзкого заведения. Из фастфудной забегаловки! Выходил и плотоядно облизывался! – вспыхнула Татьяна.

– Ну да, да! Я там был. Я гулял. Очень захотел есть. Просто до дома было не дотерпеть. А тут… – Максим неумело постарался исправить положение.

– Что тут? Обманщик! Я верила, что тебе нравится здоровое питание, а ты… Эх ты!

На сцену вышла обида.

– Мне нравится здоровое питание.

Максим попытался замять ссору, но вдруг почувствовал, что ничего не выйдет, потому что это неправда. Потому что на самом деле он терпеть не может питаться правильно, он ненавидит фасоль, тем более с рыбой, а любит он вредные сосиски, жирный плов, копчёные косточки и вообще всё омерзительно вредное. Честность возобладала, и Максим внёс уточнение:

– Но я любою мясо. А Ленка твоя доносчица.

Последнее слово сыграло роль очередного катализатора. Перепалка стала быстро набирать обороты. Взаимные упрёки, обвинения, колкости, ядовитые замечания метались между супругами, как шарики у жонглёров. Первая тарелка полетела на пол, когда Максим сдуру упомянул, какие вкусные котлеты готовит его мама, да ещё проявил удивительное знание кулинарии, уточнив, что котлеты рубленые. Огонь и без этого «масла» горел достаточно ярко, но высказывание о чужих поварских достоинствах раздуло его до небес. Татьяна в глубине души сознавала, что свекровь ничего плохого ей не сделала, однако её неожиданно захлестнула безотчётная ревность. Дальнейший спор окончательно перешёл в область фантасмагории.

– А я говорю, Максимушка, ты будешь есть то, что полезно! Никаких! Слышишь! Ни-ка-ких, ни рубленых, ни свиных котлет! Ни с косточкой, ни без косточки! Ты есть не будешь! – орала Татьяна.

– А я, Танюшечка, говорю – буду! Ел, ем и буду есть! Вкусненькие, жирненькие, мягенькие свиные котлетки, котлеточки! Котлетищи! А ещё эскалопчики! Лопатки, рульки, рулетики!!! – вопил Максим, размахивая руками.

Ограниченные размеры кухни не позволяли пластическим способностям артиста развернуться во всю мощь. Самое большее, что он мог в стеснённых условиях, – это, как рыболов, демонстрировать «на пальцах» размеры вожделенных мясопродуктов, стучать кулаком по столу в подтверждение своих жизненных установок да короткими перебежками перемещаться от окна к двери и обратно. Татьяна не отставала от мужа. Следя за его передвижениями, она топала ногой, тыкала пальцем в Максима, в плиту, в холодильник попеременно, словно закрепляя громогласно объявляемые максимы.

– Запомни! Ты умрёшь от холестерина! Я! Тебе! Их! – Имелись в виду мясные яства. – Готовить! Не! Буду!

– Не беспокойся! – парировал разошедшийся бунтарь. – Сам приготовлю! Эка невидаль – свинину пожарить. Без тебя обойдусь! Запомни, диетница полуголодная, свинину испортить не-воз-мож-но!

– Обойдёшься? Испортить невозможно?

Тут Татьяна, до сих пор обращавшая больше внимания на тон извергаемых супругом реплик, чем на их смысл, замерла. Что-то резануло её слух. Она быстро прокрутила в голове последние фразы. Да, она не ошиблась. Её оскорбили словом.

– Кто я? Кто? Как ты меня обозвал? Сам ты, сам ты…

Она схватила со стола ещё одну тарелку и шваркнула её об пол. Тарелка, попавшаяся ей под руку, оказалась, вот досада, из небьющегося сервиза – свадебного подарка какой-то пятиюродной тётушки. Она отскочила от пола и улетела под стол. Татьяна проводила тарелку безумным взглядом.

– Да ты ни разу в жизни ничего, кроме яичницы, не приготовил! – рявкнула она. – Отвратительной, вредной яичницы! И никаких жирненьких, гаденьких котлеточек, эскалопчиков, рулетиков!

Татьяна цапнула следующую посудину из того же сервиза. Это оказался соусник, к счастью пустой. Соусник последовал за тарелкой тоже без всякого вреда. Теперь уже Максим проследил за полётом неистребимой стекляшки, после чего на него снизошло озарение.

– А-а-а! – Максим вложил в восклицание как можно больше сарказма. – Я понял! Ты не умеешь их готовить! Ты вообще не способна приготовить хоть что-нибудь удобоваримое! Поэтому и трескаешь свои паршивые салатики, гречку свою безвкусную! И меня уже год заставляешь. До свадьбы притворялась. Я всё понял! О-о! Какая мерзость эти протёртые супчики! Ненавижу твою здоровую, ха-ха, сбалансированную пищу! Не-на-ви-жу! Ха-ха!

Выкрикнув последнее «ненавижу» и демоническое «ха-ха», Максим поразился, насколько это утверждение близко к истине. Рыба с фасолью, подпираемые овощным рагу, подскочили к горлу. Максима замутило. При этом противнее всего было думать не о ненавистной фасоли, а почему-то о вполне съедобном рагу. Голос Татьяны зазвучал словно внутри его черепной коробки:

– Что ты имеешь против здорового образа жизни?! Против моей основополагающей диеты?!

– Да уж! Твоя диета! – Злость на жену почти сорвала его с тормозов. Остатки здравого смысла не позволили перейти к прямым оскорблениям, но эмоциональный поток остановить не могли. – Да ты меня достала своим правильным питанием!

– Правильное питание – залог не только здоровья! Это залог успеха! В конечном итоге материального благополучия! – припечатала вредная женщина нерадивого мужа.

– Ага. Материального благополучия производителей той дряни, которой ты меня травишь! Ты не врач! Ты садистка! Ещё расскажи про пользу бега трусцой. Для коммерческого успеха. Не-на-ви-жу! Вставать в шесть утра, только ради эфемерной пользы. Нет никакой пользы от недосыпа! Нет, не было и никогда не будет!

– Была польза, есть и будет! Я врач! А ты невежда! Бег помогает тратить лишние калории!

– Что-о?! Дура! Я артист! Я и так трачу гекатонны килокалорий! Я нервный! Мне мяса надо!

В этом месте в воспалённом мозгу Максима в новой интерпретации всплыл постулат о материальном благополучии. Тормоза зашлись истерическим скрипом. Заорав: «Ах, ты считаешь, что я не приношу никакого материального достатка», Максим сграбастал оставшиеся на столе приборы, швырнул звенящую кучу на пол, затем одной рукой поднял табуретку и шарахнул ею о ближайший угол. Табуретка, в отличие от посуды, разлетелась на части. В руке у разгневанного Максима осталась ножка с торчащей из неё планкой. Композиция из обломков очень походила на индейский томагавк. Максим несколько раз рубанул случайно созданным оружием воздух, закатил глаза и принялся скандировать:

– Мя-са! Мя-са! Мя-са! Я уже год не ел мя-са!

Громкие выкрики не пошли ему на пользу, голос сел, и следующие реплики прозвучали как хрипы перелаявшей собаки:

– А-а! Я зна-аю! Ты меня извести хочешь! А сама небось ночью, тайком, как Васисуалий Лоханкин, борщик наворачиваешь! Картошку жареную лопаешь по ночам! Когда я сплю!

Татьяну выпады мужа не испугали. Наоборот, она преисполнилась ледяным спокойствием. Чем глупее звучали обвинения, тем более гневным становился её взгляд. Сначала она решила не реагировать на «бред сумасшедшего», но привычка расставлять точки над «i» взяла верх.

– Сам дурак! Эстрадник недоделанный! Мяса ему надо! Я врач – мне виднее, что тебе надо! Ничего я по ночам не лопаю! И вообще, ещё год назад ты был со мной полностью согласен. Что изменилось? Я хочу знать правду.

Выплеснув наболевшее, Максим ощутил упадок сил. Он перестал бегать, махать руками и шуметь. Хочет она знать правду? Пусть получит.

– Дура ты, а не врач, – просипел он. – Что изменилось? Мы поженились – вот что! Могу больше не выпендриваться. Жрать хочу! Мяса хочу!

Теперь настала очередь Татьяны метаться по кухне и выплёскивать возмущение.

– Ах вот как! Значит, все твои уверения, что ты за здоровый образ жизни, что ты меня в этом поддерживаешь, что ты согласен… Врал, врал, врал! Может, и что любишь меня, врал?!

Татьяна вдруг остановилась, но тут же подскочила к Максиму и с подозрением снизу вверх, для чего ей пришлось немного согнуть колени, уставилась на него, выискивая признаки неискренности. Пошарив взглядом по лицу мужа, изучив морщинки и складочки вокруг его глаз и губ, она «прозрела». Речь её сделалась нарочито медленной и угрожающей.

– Да. Ты точно врал. Любишь ты не меня-а. – За констатацией прискорбного факта последовало откровение: – Любишь ты свой сакс проклятый! А я тебе нужна была, нужна была, была… – Татьяна никак не могла подобрать верные слова, чтобы выразить негодование, смешанное с презрением к человеку, не оправдавшему доверия.

– Про любовь не врал, – хрипло буркнул Максим. – А бегать всё равно не хочу. Мяса хочу! Вот моя мама…

Очередное упоминание о маме привело Татьяну в бешенство. Последовавшее за ним словоизвержение превзошло все предыдущие по эмоциональной мощи. Звуковому диапазону от утробных басов до, выражаясь высоким слогом, колоратурного сопрано, а попросту визга на грани ультразвука могла бы позавидовать бравшая восемь октав латиноамериканка Джорджия Браун, внесённая в книгу рекордов Гиннеса.

– Коне-е-ечно! – вопило оскорблённое самолюбие. – Твоя мамочка! Она всё делает лучше, вкуснее, красивее, здоровее, как там ещё! Куда-а-а уж мне-е-е! Я ду-ура набитая! Неуме-еха каторжная! Пустышка! Пробка! Шарик воздушный!

В этом месте Татьяна неожиданно прервала поток самобичевания. Возникший из неведомых глубин сознания «шарик воздушный» как-то выпадал из бранного контекста. Через долю секунды Татьяна почти спокойно выдала дополнение: «Который сдулся совсем», но затихшая было «фурия» не замедлила вернуться на авансцену и с новой энергией, наливаясь силой, продолжить гневные крики:

– Правильно. Дура! Потому что вышла за тебя замуж! Вместе с твоей мамочкой! Так и вижу, как она шастает тут между нами. Туда-сюда, туда-сюда. И ночью тоже. Как тень у-у, у-у, влета-ает – вылета-ает. И пальцем мне эдак грози-ит, грози-ит: береги моего сыночка ненаглядного, а не то у-у, у-у… Бр-р-р!

Во время безумного монолога Максим сначала стоял, вытаращив глаза, потом, не имея возможности вклиниться в обвинительные речи, попробовал протестовать жестами. Когда дело дошло до «бр-р-р», он, совершенно забыв, что всё ещё держит обломки табуретки, попытался сердито взмахнуть рукой. Результат не замедлил сказаться – несчастная деревяшка врезалась ему в лоб, оставив ровненький розовый след точно между бровями. Максим рефлекторно попытался потереть ушибленное место, снова стукнул себя по голове, наконец сообразил, в чём дело, и с отвращением отбросил мебельные останки куда-то в сторону прихожей. Проследив за полётом «томагавка», он ощутил животную ярость, которая выплеснулась в крике, заставившем замолчать Татьяну.

– Всё-о! Хва-атит! Надое-ело! У-у-у! – взвыл озверевший муж и, не переставая голосить, заметался между кухней и комнатой. – Как! Я! Я! Человек разумный! Не просто хомо, а самый настоящий сапиенс! С большой! Да-да, с большой буквы! Как я, хомо с большой буквы сапиенс с высшим образованием, умудрился жениться на такой… такой… – Не сразу найдя нужное слово, он потряс кулаком, взъерошил волосы и боднул головой воздух. Последнее движение, видимо, прояснило его мысли. – Да! Правильно! Пустышке! Пробке! Шарике воздушном!

«Шарик» смутил Максима так же, как и Татьяну. Он примолк, чувствуя дежавю, нахмурил брови и встал в центре комнаты, озираясь по сторонам. Татьяна, не говоря больше ни слова, следила за мужем. По выражению его лица она поняла: принято какое-то решение и сейчас последуют какие-то действия. Так оно и оказалось. Только действия были совсем не те, которых она могла ожидать. Ссора зашла слишком далеко. Самолюбие, упрямство, нежелание сделать первый шаг к примирению определили самую неприятную модель развития событий.

Злобно шипя: «Всё! С меня хватит! Я! Целый год тебя терпел! Твои пробежки, твои утренние зарядки! Гадость твою морковную! Я! Всё! Ухожу!» – Максим бросился к платяному шкафу, стоявшему около двери, чуть не сбил с ног оказавшуюся на пути к цели жену, выдернул из-под шкафа чемодан и, распахнув дверцы, начал беспорядочно бросать в него первые попадавшиеся под руку вещи. Глядя на творящееся безобразие, Татьяна с трудом подавляла желание стукнуть паршивца всё той же ножкой злосчастной табуретки. Вид у неё при этом был такой, словно она обдумывает план боевых действий. В конце концов, кивнув самой себе, Татьяна с выразительно приподнятой правой бровью нарочито спокойно задала вопрос:

– Тебе помочь? – Затем с максимально возможным презрением добавила: – Высокообразованный артистишка прогорклой эстрады! Танцоришка! – Максим проигнорировал её выпад, и она закончила: – Ну как знаешь!

Чтобы последнее слово осталось за ней, Татьяна, гордо вскинув голову, покинула «поле боя» и скрылась в ванной, не забыв запереть дверь. Максим, в свою очередь, не желая продолжать общение с «этой помешанной», закончил засовывать в чемодан свои рубашки, трусы и носки, после чего с яростью захлопнул крышку, щёлкнул замками и рывком поднял набитую вещами «тару». «Таре» столь грубое обращение не понравилось. Замки не выдержали резкого движения, чемодан раскрылся, и тряпки, абы как запихнутые в его нутро, посыпались на пол. Максим некоторое время с недоумением переводил взгляд с чемодана на тряпичную горку, потом, словно очнувшись, отшвырнул чемодан, который тут же закрылся, лязгнув защёлками, и замер на одном ребре вопреки законам физики. От металлического звука Максим вздрогнул, пробормотал «да-да», подбежал к письменному столу и стал вытаскивать из ящиков документы и деньги. Выбрав паспорт, он сразу запихнул его в задний карман джинсов, а тоненькую пачку денег, повертев в руках, сунул обратно в стол. Всё время его манипуляций Татьяна просидела в ванной, не издав ни звука.

Завершив финансовую операцию, Максим решительным шагом прошествовал через комнату в прихожую, сохраняя хладнокровие, обулся и покинул квартиру, громко хлопнув дверью. Он и сам не знал, куда пойдёт – лишь бы подальше от этой «колыбели раздора». Чемодан остался покачиваться на полу.

Наступившая тишина заставила Татьяну покинуть убежище. Но вышла она не сразу – сначала приоткрыла дверь и в щёлку оглядела разгром, учинённый супругами. Первой она посетила кухню. Там было на что посмотреть: среди растоптанного ровным слоем по полу месива из остатков рагу, печенья и сахара красивыми круглыми островами выделялись, будь они прокляты, молочно-белые тарелки, а из-под стола выглядывал, как нос корабля, покидающего гавань, изогнутый «клюв» вечного соусника. Татьяна потрогала кончиком тапки разлившееся перед ней «море печали», вздохнула и перешла в комнату. Здесь тоже наблюдались, хотя и не столь масштабные, следы семейной баталии. Если кухонный «пейзаж» напоминал о водных просторах, то в комнате явно просматривались горные вершины, образованные стоящим на ребре чемоданом, и цветущие поля из смеси разномастных тканей. Потревоженный шагами хозяйки чемодан упал на бок и раскрылся. Татьяна, как до этого Максим, вздрогнула от стука. Она чувствовала, что злость отступает, а ей на смену идёт растерянность. Что же делать? Татьяна бездумно наклонилась и подняла оказавшуюся сверху любимую рубашку мужа, в крупную серо-зелёную клетку. Но обида и раздражение сдаваться не захотели. Пробормотав: «Ах так», Татьяна с силой бросила рубашку в чемодан, топнула в сердцах ногой и прямо в домашних тапках выбежала вслед за мужем, шарахнув дверью не хуже Максима. Квартира поступила в полное распоряжение тишины. Но уже через пару минут где-то не то в комнате, не то в прихожей послышались звуки, похожие на вздохи и скрип половиц…

* * *

Как могло случиться, что два, любящих друг друга человека, целый день пребывавшие в приподнятом настроении, вдруг рассорились почти до развода, докатились до битья посуды и взаимных упрёков, выраженных в крайне нелицеприятной форме? Видимо, случился какой-то природный катаклизм, повлиявший на эмоциональный фон в отдельно взятом жилище.

Затемнение

Действие второе

Сцена первая. Прощайте, принципы

Импульс выбросил Татьяну на лестничную площадку и заставил промчаться вниз без оглядки. Только выскочив на улицу, беглянка остановилась, но не потому, что пришла в себя и осознала происходящее. Она просто почувствовала, что бежать ей неудобно. Пока раскрасневшаяся молодая женщина стояла посреди тротуара, соображая, в чём причина неудобства, на неё стали оглядываться немногочисленные поздние прохожие. Под удивлёнными взглядами посторонних людей Татьяна, наконец, догадалась проверить, всё ли в порядке с её гардеробом.

Естественно, в порядке было не всё. Во-первых, на её ногах красовались очаровательные домашние тапочки без задников, зато с длинными розовыми заячьими ушами. А во-вторых, о ужас, она совсем забыла, что одета в шёлковый домашний халатик «критической длины», который в данный момент оказался вызывающе распахнутым на груди, вкупе с распущенными волосами придавая своей хозяйке излишне фривольный вид. Пока она изучала самоё себя, из неизвестно когда набежавшей тучи закапало, а какой-то несимпатичный дяденька пристроился поблизости и теперь с подозрительной заинтересованностью разглядывал странную особу. Увидев этого типа и ощутив холодные струйки на шее, Татьяна немедленно ринулась обратно в подъезд.

У самой двери она с разбега наскочила на незнакомца, который чудом успел увернуться. Татьяна подсознательно отметила его высокий рост, тёмные волосы и черты лица, показавшиеся ей очень симпатичными. Понимая, что ведёт себя, мягко говоря, невежливо, она проскочила мимо мужчины, но, преодолев два лестничных пролёта, обнаружила его на площадке второго этажа. Татьяна приостановилась и вытаращила глаза, а мужчина улыбнулся и поздоровался с ней. Голос у него оказался на удивление приятным, под стать внешности. Мелькнула мысль, как он мог раньше неё оказаться в подъезде? За ней последовала другая: «Господи ты боже мой! Я выгляжу как проститутка, сбежавшая из дома терпимости!» Дом терпимости напомнил о собственном доме. Татьяна в два прыжка преодолела оставшееся расстояние, дёрнула дверную ручку, но дверь не поддалась. Не поверив в ужасную реальность, Татьяна снова потрясла ручку. Дверь не ответила ей взаимностью. Тогда бедняжка, ощутив сильнейший прилив жалости к себе, уткнулась головой в филёнку, украшавшую дверное полотно, и расплакалась.

– Что же это такое, что же за день-то такой, – тихо подвывала несчастная, начисто забыв, что день-то как раз был не самый плохой, и настроение у неё тоже было хорошее до самого вечера. – Что же мне делать, ой-ё-ёй! Что де-ела-ать! Хорошо, что я не в мыле-е, как инженер Щукин, не го-олая совсе-ем…

Кто-то тронул Татьяну за плечо. От лёгкого прикосновения она подпрыгнула, ойкнула, потом обернулась. Перед ней стоял давешний незнакомец.

– Простите, – улыбнулся мужчина. – Я не хотел вас напугать.

– Ничего, – буркнула Татьяна и снова ойкнула, вспомнив про свой внешний вид. Она постаралась поплотнее запахнуть халатик, предназначенный только для мужниных глаз, и, придерживая его на груди одной рукой, другой пригладила растрепавшиеся волосы. Ноги в глупых детских тапках с розовыми ушами спрятать было некуда.

– Что случилось? Вы захлопнули дверь? – догадался мужчина и успокаивающе добавил: – Не бойтесь. Я ваш сосед снизу. Кирилл, – представился он.

– Татьяна, – машинально ответила страдалица. – Да. Так получилось. Бред какой-то. Первый раз со мной такое.

– Постойте. Я сейчас, – сказал Кирилл и сбежал вниз по лестнице.

Не было его долго. Минуты три. За это время Татьяна успела взглянуть на ситуацию со стороны, оценить её нелепость и в очередной раз за вечер расстроиться. Вернулся Кирилл со стамеской и ещё какими-то железками в руках. «Что-то я сегодня уже слышала про запертую дверь и этот инструмент, – подумала Татьяна. – Господи, это же Макс рассказывал. Бред, бред, бред. Полнейший. Так не бывает. Две соседки на одной площадке случайно захлопнули двери… Бред». В ожидании помощи она отошла к перилам. Взгляд, бездумно брошенный вниз, отозвался новым испугом. Татьяна глянула на Кирилла. Вот он. На месте. Возится с её замком. Но она только что отчётливо видела его этажом ниже. Правда, со спины, но она не могла ошибиться. Она ещё раз, тайком, глянула на лестницу. Там никого не было. «Я переутомилась. Все эти сегодняшние истории… Мерещится», – ненаучно констатировала она. Тем временем сосед закончил работу.

– Ну вот. Пожалуйста, – он распахнул перед Татьяной дверь.

– Спасибо большое! – воскликнула она и шагнула за порог. – Спасибо! До свидания!

Дверь захлопнулась, теперь уже не сама по себе, а под нажимом Татьяниной руки. Кирилл остался на площадке. Он пожал плечами, улыбнулся и стал спускаться к себе, слегка помахивая стамеской.

* * *

Оказавшись дома, Татьяна опять расплакалась. Она устала, её терзали противоречивые чувства, среди которых преобладали обида и вызванные беспокойством за мужа угрызения совести. Необходимость наводить порядок в кухне и комнате только усугубляла ситуацию. Время позднее, завтра рано вставать – работа есть работа, а тут… Кошмар и ужас нечеловеческий!

Ликвидировать комнатный «горный пейзаж» оказалось проще и быстрее, чем кухонную «марину». Татьяна не стала сортировать и раскладывать по местам валявшиеся на полу вещи Максима. Утирая слёзы, она кое-как побросала в чемодан его рубашки и бельё, а чемодан сунула в шкаф, стараясь не думать о том, что произошло. Она догадывалась, что в разгоревшемся скандале, конечно, есть доля и её вины, но… Нет, время признания ошибок ещё не пришло. В кухне Татьяна собрала разбросанную посуду, и на этом её энергия иссякла. Она плюхнулась на табуретку, уронила руки на колени и отдалась полноценным рыданиям, сопровождавшимся мелкими короткими вздохами с подвыванием. Правда, бурное проявление эмоций длилось всего минуту-другую. Это был своего рода последний аккорд в пьесе жалости к самой себе – у плакальщицы банально потекло из носа, она была вынуждена искать платок, сморкаться, то есть двигаться и выполнять низменные действия, входившие в противоречие с высокими трагическими чувствами. В результате после нескольких завершающих вздохов плач прекратился. Совсем успокоиться Татьяне не удалось, но некоторое облегчение она всё-таки получила. Махнув рукой на беспорядок, она быстро умылась и забралась в постель. Сон не шёл. Татьяна тихо лежала, прислушиваясь к ночным звукам, и ждала, не щёлкнет ли замок, не звякнут ли ключи, не появится ли на пороге с покаянным видом блудный муж. Не щёлкнул, не звякнули, не появился. Отмечая про себя любой стук, любой уличный шумок, она время от времени косилась на мобильный телефон – а вдруг зазвонит? Самой набрать отлично известный номер ей не позволяла ложная гордость, а вернее врождённое упрямство. Она предпочитала изводиться от беспокойства, но ни в коем случае не показывать его противной стороне.

* * *

Упрямство – вещь не такая уж и плохая. В жизни Танечки Фроловой, а затем и Котовой, оно подчас играло положительную роль. А однажды сначала чуть не довело до беды, но потом спасло ей жизнь. Вот как это было.

Семья отдыхала на даче. Дачу снимали на берегу Ладожского озера в посёлке Кокорево. Погода в тот год не баловала отпускников обилием солнца. Небо в основном застилали разномастные облака и тучи, из которых, как правило, струился дождь. В один из таких пасмурных дней к Фроловым приехали друзья, только что вернувшиеся из отпуска, проведённого в Прибалтике. Кроме красочных рассказов о Рижском взморье, дюнах, соснах и царящей в этих благословенных краях чистоте, они привезли подарки, среди которых было очаровательное детское пальтишко яркого красного цвета. Четырёхлетней Танечке пальто так понравилось, что она наотрез отказывалась его снять и ходила по дому среди взрослых с засунутыми в кармашки руками, изображая манекенщицу. Манекенщиц она видела однажды по телевизору. Как называются красивые тёти, которые ходят по такой длинной дорожке в разных платьях, Танечка не знала, как не знала и слов «дефиле», «показ мод», «подиум». Но высокие стройные «тёти», изящно переставлявшие длинные ноги по одной линии, покорили сердце маленькой зрительницы. С тех пор при всяком удобном случае она воображала себя моделью и старательно вышагивала, выставляя ножки «пяточка к носочку».

В доме было тепло, а двигаться в пальто и вовсе жарко. Танечка потела, но держала марку. Взрослые уговаривали её раздеться. Уговоры не действовали. Упрямая девочка надувала губки и продолжала свою игру, ни на кого не обращая внимания. Тогда мама решила вывести дочь во двор, где было достаточно прохладно. Во дворе тоже имелась публика, хотя и бессловесная, и Танечка согласилась. Родители периодически выглядывали в окно и наблюдали, как их малышка выступает перед небольшой пернатой аудиторией, дополненной двумя кошками и одной собакой. Пёстрые чёрно-белые курицы оставались индифферентными к представлению. Зато гладкошёрстные полосатые кошки-близнецы, одна из которых сидела на столбике у ворот, а вторая лежала на небольшой поленнице, внимательно следили за непонятным существом, появившимся на их территории. Был там ещё и кудлатый рыжий пёс, находившийся в постоянном движении. Пёс следовал параллельным курсом и всякий раз, когда «супермодель» останавливалась, чтобы сменить направление, садился на землю и начинал неистово чесаться. В какой-то момент Танечке надоели безмолвные зрители, да и ходить туда-сюда тоже надоело, и она подумала, что надо прогуляться куда-нибудь подальше. Её потянуло на простор. И она пошла. Сначала она топала по улице без всякой цели, но потом вспомнила, как они с бабушкой, стоя на мостках, полоскали бельё в озере. Озеро её очень интересовало. Оно было огромным. Вода в нём постоянно меняла цвет – так казалось Танечке, а когда дул сильный ветер, по воде ходили волны с белыми барашками, и взрослые говорили, что каким-то траулерам приходится несладко. Танечке очень хотелось посмотреть, кто такие эти траулеры. Она смело прошагала через дорогу, бегом спустилась под горку и устремилась к мосткам. И тут случилась беда. Девочка так торопилась, что поскользнулась на мокрых досках и шлёпнулась в воду, которая накрыла её с головой. Танечка почему-то не испугалась. Каким-то чудом она умудрилась, пока падала, набрать в лёгкие достаточно воздуха, а когда её ножки коснулись дна, открыла глаза. Первое, что она увидела, были камешки. Разных размеров и цветов, они шевелились и перекатывались, подталкиваемые лёгким течением. Потом Танечка разглядела деревянные столбики, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Она сообразила, что столбики поддерживают доски, с которых она свалилась, и если пойти по ним, то можно попасть на берег. Танечка так и сделала – она пошла от опоры к опоре. Задачу осложняло течение, хоть и несильное, но вполне достаточное, чтобы помешать четырёхлетнему ребёнку. Танечке помогло упрямство. Она обязательно должна была настоять на своём, победить, добраться до суши. И она победила. Её путешествие под водой заняло не больше пяти секунд. На берегу ей сразу стало очень холодно, в ботиночках хлюпало, мокрое пальто набухло, превратилось в тяжёлую-претяжёлую ношу и мешало идти. Малышка с трудом поднялась к дороге и увидела, как ей навстречу бежит, махая руками, их соседка. Больше взрослая Татьяна Котова ничего не помнила. По рассказам она знала, как родители, убедившись, что ребёнок мирно гуляет во дворе, отвлеклись и упустили момент её бегства. К счастью, из своего дома вышла тётя Клава покормить поросёнка. Она совершенно случайно взглянула на дорогу и увидела, как вдали под горку к озеру спускается что-то красное. Тётя Клава пригляделась и поняла, что это соседская девочка, которая почему-то одна, без взрослых направляется к Ладоге. Такая самостоятельность легко могла довести до трагедии. Бросив корм и забыв про поросёнка, тётя Клава выскочила за ворота. Бежала женщина быстро, но не смогла предотвратить опасную ситуацию – Татьяна была слишком далеко. Увидев возвращающегося ребёнка, невредимого, только совершенно мокрого, тётя Клава припустилась ещё быстрее и, причитая:

«О господи, о господи», схватила неразумное чадо в охапку.

Время стёрло из памяти Татьяны, как её переодевали, отогревали, ругали и жалели, но сохранило яркую картинку – красивые разноцветные камешки, большие и маленькие, двигающиеся вперёд-назад под напором воды.

* * *

Взрослая Татьяна Котова, дипломированный врач, замужняя женщина, сохранила детское упрямство и вопреки доводам разума не собиралась от него отказываться. «Не буду ему звонить, – думала она, ворочаясь в постели. – Захочет – сам позвонит. Вернётся как миленький. Ничего с ним не случится. Бандиты по улицам с ножами не бегают. Спит мой Максик у кого-нибудь из приятелей, а я тут пропадай одна! Сам дурак! – обида снова показала нос. – Ишь. Вещи побросал и смылся! Мяса он хочет, а я, значит, пробка и пустышка. Ну и фиг с ним. Пусть спит теперь где хочет. Не буду звонить. Не буду беспокоиться и вообще думать о нём не буду!» Покрутившись с бока на бок минут сорок, Татьяна всё-таки уснула, так и не решив, стоит ли уже волноваться и разыскивать мужа или можно ещё потерпеть.

* * *

На следующий день всё пошло вразрез с «правильными установками». Покинутая жена проснулась не в настроении. Вместо сбалансированного завтрака из тостов и нежирного сыра она сварила себе крепчайший кофе, бухнула в него три ложки сахара, намазала жирным слоем на толстый кусок белого хлеба сливочное масло и употребила вредную пищу, испытывая злорадное удовольствие. Откуда взялось злорадство и на кого оно было направлено, Татьяна разбираться не стала. Перемещаясь по кухне, она старательно обходила следы вчерашнего побоища. Насытившись, она ещё раз взглянула на упомянутые следы, но время поджимало, и начавшим попахивать остаткам ужина пришлось дожидаться вечера на полу.

Рабочий день обошёлся без эксцессов. Пациенты, все как один, оказались нормальными, с обычными жалобами. До обеда Люся периодически бросала заинтересованные взгляды на слегка припухшие веки доктора, но удовлетворить любопытство не рискнула. Татьяна не любила обсуждать личные дела с коллегами. Правда, в этот день её так и подмывало с кем-нибудь поделиться, но она держалась, а про себя вела бесконечный спор то ли с Максимом, то ли с собой. Впрочем, это не мешало ей выполнять профессиональные обязанности. Вслух она произносила:

– Здравствуйте. На что жалуетесь?

А мысленно восклицала: «Ушёл – скатертью дорога! Ну и пожалуйста!»

– Температура?.. Так-так. Кашель. Откройте, пожалуйста, рот. Посмотрим. Так.

«И очень хорошо! Не очень-то он мне и нужен!»

– Поднимите рубашку. Дышите. Не дышите…

«Я не умею готовить! Да ничего подобного! Ещё как умею. Не хуже его мамочки!»

– Прилягте на кушетку. Здесь не больно? А здесь?

«И зачем я наелась? Сама себе противна. А вот захотела и наелась! И никакой Максик здесь ни при чём!»

И в том же духе – все восемь часов. Она так увлеклась, что к вечеру почувствовала раздвоение личности: врач и женщина разделились и зажили каждая своей жизнью. Ощущение было настолько сильным, что Татьяна решила наведаться к другу Арсению – как-никак психоневролог. Окончив приём, она оставила Люсю гадать, что же происходит с докторицей, и поспешила скрыться в соседнем кабинете.

– У меня диссоциативное расстройство идентичности, – начала она, пропустив приветствие.

– Что-что? – Арсений скептически взглянул на подругу.

– Что слышал. Помоги. Сама не справлюсь.

– Пойдём лучше выпьем, – предложил Арсений, но тут же осёкся под гневным взглядом коллеги. – Ну, хотя бы кофе.

– Кофе потом. Сначала скажи, я, выражаясь бытовым языком, совсем спятила или ещё нет.

– С виду вроде бы нет… Впрочем… – Арсений подошёл к Татьяне и стал нарочито внимательно вглядываться в её лицо, качая головой и цокая языком. – Да-да-да, идентичность определённо нарушена. Определённо. Итак, больная… – он попытался погладить Татьяну по голове.

– Кончай издеваться, – Татьяна сердито оттолкнула его руку. – Я чувствую, что я не одна, а меня две. Параллельно. То есть я думаю параллельно, ну, одновременно о совершенно разных вещах. И у меня два настроения. Тоже параллельно. И одно другому не мешает. Всё гармонично так, что жуть берёт.

– Если гармонично, то почему тебя жуть берёт? И что тебе вообще не нравится, если ничто ничему не мешает?

– Говорю, перестань издеваться, – Татьяне не понравился тон Арсения. – Одна моя половина не мешает другой работать, а та, другая, не мешает второй думать о себе! А я третья смотрю на них со стороны. И это мне уже мешает!

– Танька, ты лучше сядь и расскажи, что у тебя происходит. Никакого диссоциативного расстройства у тебя нет. Давай, выкорчёвывай корень проблемы. И расслабься, наконец.

– Слушай, не знаю, как начать… Короче, мы поругались, и он ушёл.

– Кто мы и кто ушёл?

– Не притворяйся, что не понимаешь! Мы – я и Макс. Ушёл Макс! У нас случились принципиальные разногласия.

– Не вы первые, не вы последние с принципиальными разногласиями, – философски заметил Арсений. – Мы с Инкой тоже ругаемся. Без этого семейной жизни не бывает.

– Но мы первый раз та́к поругались! – Татьяна сделала ударение на слове «так».

– Поми́ритесь. Ты небось весь день с ним спорила. Мысленно, конечно.

– Спорила. Прозорливый ты мой.

– А ты ему позвони.

– Не буду! Сам пусть звонит! – Заявление прозвучало так категорично, что Арсений возражать не стал.

– Не хочешь – не звони. Но отвлечься тебе надо. Это точно. Позволь себе что-нибудь приятное.

– Я уже позволила… – грустно ответила Татьяна. – Кофе с сахаром, хлеб с маслом. И в обед… с Люсей… булочку с повидлом… – Она вздохнула. – Теперь себя ругаю.

– Вот и молодец. И не надо себя ругать. Ещё что-нибудь сделай. Не знаю… Купи себе что-нибудь. В парикмахерскую сходи. Сделай то, чего тебе давно хотелось!

– Думаешь, поможет? От всего сразу?

– От всего сразу вряд ли, а настроение улучшить может, – улыбнулся Арсений.

– Я знаю, что я себе позволю. И гори всё ясным пламенем! – глаза Татьяны приняли мечтательное выражение.

– Вот и молодец. Иди-ка ты домой. Вдруг там уже Макс сидит и голову пеплом посыпает.

– Ты думаешь?

– Думаю. Давай. Иди.

– Спасибо, Сенечка! Инке привет! – последние слова она выкрикнула уже из-за двери.

* * *

«Кутить так кутить. Раз я сегодня уже вышла за рамки, то могу позволить себе ещё немного удовольствия. Вдруг Макс вернулся. Вот удивится», – думала Татьяна, входя в булочную напротив своего дома на Загородном. В булочной её повлекло в сторону самых наивреднейших кондитерских изделий. Нарушительница режима решительно выбрала большой торт с большими кремовыми цветами неизвестного вида. Она уже открыла рот, чтобы озвучить свой выбор продавщице, но вдруг услышала странный звук, похожий на комариное зудение. Татьяна прислушалась. Откуда здесь комары? Прислушавшись внимательнее, она различила звуки, очень похожие на человеческую речь. Мелькнула мысль: «Напрасно я так быстро ушла от Сенечки». Зудение стало громче, и Татьяна явственно различила слова:

«Не стыдно? Не стыдно, спрашиваю, предавать науку? Проваливать эксперимент?»

«Ты кто?» – Татьяна посмотрела по сторонам, но никого, кроме продавщицы рядом не было.

«А! Так ты меня всё-таки слышишь? Я уж думала, всё. Думала, потеряла ты меня».

«Да кто ты такая, чтобы меня укорять?» – Татьяна начала сердиться – какая-то неизвестно кто смеет ей указывать.

Продавщица, видя, что женщина замерла около прилавка со странным недоумённо-испуганным выражением лица, решила поторопить события:

– Девушка, что для вас?

– А? – вслух произнесла Татьяна, а сама в это время подумала: «Глупость какая! Почему “для вас”? И кто решил, что это знак вежливости? Звучит хуже, чем “чего изволите”. Ещё “с” надо было бы добавить. Что-с для вас-с». Однако обращение «девушка» ей понравилось. Она уже хотела показать милой женщине, какой торт она выбрала, но снова услышала голос:

«Нет. Ты всё-таки собираешься попрать собственные принципы».

«Собираюсь. А тебе какое дело?»

«Самое непосредственное».

«С чего это вдруг? – Татьяна ещё раз осмотрелась. Антураж не изменился. В непосредственной близости находилась только продавщица. – Чревовещательница она, что ли? – подумала Татьяна. – Ерунда. Откуда она может знать о моей работе».

«А ты подумай! С кем ты разговариваешь? А?» – голос уже не напоминал комариный писк. Он окреп, стал уверенным. Татьяне почудилось, что она знает этот голос. Эти интонации. Только тембр у него немного другой.

«С кем я разговариваю?» – Тихий ужас вполз в подкорку и свернулся клубочком.

«Дура! Я твоя совесть!»

Работнице прилавка надоело бездействие покупательницы:

– Девушка! Выбрали что-нибудь?!

Татьяна вздрогнула, дико взглянула на источник звука и ткнула пальцем в кошмарный жирный торт с кремовыми розами, но тут же воскликнула:

– Ой, простите! Мне, пожалуйста, во-он тот тортик из песочного теста. Или нет, не тот, а… – Совесть молчала. Наверное, отчаялась повлиять на предательницу.

– Вы уж определитесь, – не выдержала продавщица. – То одно, то другое. Я так и буду доставать и убирать…

– Простите, – устыдившись, пискнула Татьяна. – Давайте этот. С шоколадкой наверху. – Почему она предпочла тыкать пальцем в кондитерские изделия, а не читать их названия, ей самой было не ясно.

Заполучив «этот с шоколадкой», Татьяна выскочила из магазина. Она, в страхе снова услышать «потусторонние речи», не посмотрев по сторонам, ринулась через дорогу к своему дому, но тут раздался визг тормозов, чья-то рука крепко ухватила её за плечо и дёрнула обратно на тротуар.

– Вы с ума сошли?! Бросаетесь под машины, – услышала она резкий мужской голос.

– Спасибо. Извините. Наверное, сошла, – пробормотала Татьяна. – Отпустите меня, пожалуйста. Мне больно. – Хватка ослабла. Татьяна потёрла плечо, подумала, что останется синяк и посмотрела на мужчину. Перед ней стоял вчерашний спаситель Кирилл. Взгляд у него был осуждающий. – Спасибо. Вы снова меня выручили.

Взгляд Кирилла сделался непонимающим.

– Не стоит благодарности, – с усмешкой произнёс он, повернулся к соседке спиной и пошёл своей дорогой.

«Странный какой. Сделал вид, что меня не узнал, – подумала Татьяна. – Хотя после вчерашнего… Господи, как же я себя вела… Просто по-хамски, – констатировала она после недолгого размышления. – А вид у меня был… Ой, мамочки! Ничего удивительного, что он предпочёл не признаваться в знакомстве».

* * *

Макса дома не оказалось. Татьяну встретили безмолвие и малоприятное амбре от засохшего «моря» в кухне. Она отправила торт в холодильник и брезгливо, как накануне вечером, потрогала заячьей тапкой грязь на полу, соображая, чем эту грязь отскребать.

«И что? Торт будешь лопать или уборку сделаешь?» – прозудела совесть.

«Отстань. Уборку», – рыкнула Татьяна, берясь за совок для мусора. Ничего лучше, чем престарелый металлический совок времён «когда ещё был жив дедушка», на роль скребка в её доме не подходило.

«Давай-давай. А то в такой, мягко говоря, душной атмосфере кусок в горло не полезет. А ты ещё небось ужинать собираешься? Диетическими продуктами?»

«Отвяжись. Не собираюсь я ужинать. Совсем. Торт есть буду. Всё равно сегодня мои основополагающие принципы пошли коту под хвост».

«Ну-ну. А потом людям будешь втюхивать здоровое питание».

«Что же это такое! Оступилась всего разок. Завтра исправлюсь».

«Посмотрим», – ехидно заметила совесть и умолкла.

Переругиваясь с совестью, Татьяна навела порядок в кухне. Максим не появлялся. Телефон молчал. Татьяна взглянула на часы – семь тридцать. А ей казалось, что с момента её бегства из магазина прошла вечность. Чтобы не думать о Максиме, надо было чем-то отвлечься. Хоть сериал посмотреть, что ли. В прихожей ей под ноги подвернулся обломок табуретки, проделавший вчера длинный путь по квартире. Вид обломка с новой силой пробудил в ней слегка притихшую обиду. Она с досадой пнула ни в чём не повинные останки и, гордо выпрямив и без того прямую спину, прошагала к дивану, на котором валялся пульт от телевизора. Оказавшись посреди комнаты с пультом в руках, она направила его на экран и принялась резко нажимать на кнопку переключения каналов, словно стреляла из пистолета по мишени. Если бы она в этот момент увидела себя со стороны, то непременно согласилась бы с коллегами, прозвавшими её Валькирией. Совесть вела себя тихо, но Татьяна непроизвольно стала говорить вслух, продолжая начатые днём бессмысленные споры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.