ЭРАтическая эРОДикА
ВЕСЕННИЕ ПОЭМЫ
Александра Барвицкая

© Александра Барвицкая, 2020

ISBN 978-5-0050-4899-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящаю эту книгу будущего – человечеству Эры Пара.

Александра Барвицкая

О книге

В это издание вошли все 15 крупных поэтических произведений, написанных в 2011 году во время моей «Гольяновской весны» затворничества, до краёв переполненной любовью, стихами и высотой…

Название цикла «ЭРАтическая эРОДикА» (ЭРА РОДА) пришло к маю, когда уже были написаны «Ядерное Воскресение», «Колыбель ИХТИСА» и «Гольфстрим». К тому времени выстроился тематический список всех остальных будущих поэм. И уже тогда было заложено, что «Ключник» станет кодой – как «ЭРАтической эРОДики», так и всей поэтической «Гольяновской Весны».

«ЭРАтическая эРОДикА» – это отдельные произведения, связанные общей пуповиной. Они рождались: кто – больно, кто – легко, но все – стремительно, на одном дыхании, – как и должно рождаться поэзии Пара. Одновременно перемежались стихами, которые вошли в книгу «Дефибриллятор», и вместе наполняли «Гольяновскую Весну» глубиной неба и высотой океана.

Так и выстроена эта книга – в последовательности явления. За исключением «Колыбели Ихтиса», которая родилась в Чистый Четверг страстной недели 2011-го, открыв не только все творческие шлюзы, но и рамки моей скорлупы.

«Колыбель Ихтиса» – поэма Пробуждения, и потому она по праву всегда будет стоять на вершине Горы Слова.

С неё и начинается эта книга.

8 октября 2019 г.

Александра Барвицкая

http://a-barvitskaya.ru

Моя «Гольяновская Весна»

Эти стихи писались в первый год затворничества.

Тогда я ещё жила в Гольяново на востоке Москвы, в маленькой квартирке, окна которой выходили на МКАД.

Тогда я ещё не знала, что уйдя в добровольную темницу, отказавшись от всего мирского ради Любви, Слова и Высоты, заперев себя в четырёх стенах дома, через год останусь уже и без дома, и продолжу затворничество в многолетнем плавании внутри себя.

Тогда я ещё не знала, что моё затворничество продлится девять лет. Тогда я ещё была уверена, что написав все льющиеся стихи – выйду к ветру и солнцу – на волю, за дверь, за пределы квартиры, в жизнь… Тогда я ещё не знала, что мой выход к ветру и солнцу будет совсем другим, и что вслед за стихами сразу польётся «Первое Солнце Шестой Воды». Тогда я ещё не ведала, какие Двери раскроют Пределы после. И какая она – настоящая Жизнь.

Это был первый год глубокой аскезы и тотальной тишины.

Это был год, когда для всех умных я окончательно «сошла с ума». Когда люди, потерявши меня в миру, похоронили в своих мыслях. Когда друзья, испугавшись за меня, рвались помочь, но не могли пробиться через наглухо закрытую дверь квартиры, почты и телефона. А совсем ещё юные дети приняли со мной все трудности, и, разделив бытовые тяготы, встали моим защитным кругом.

Это был год, когда лампочки в моей комнате начали взрываться так часто, что их не осталось, и я писала при свете, который излучали стихи. Когда стучавшееся внутри Слово не останавливалось, не позволяя спать; а сердце не выдерживало нагрузок и, пытаясь заглохнуть, валило высохшее тело – навзничь.

Это был бесконечный год внешнего ужаса и внутреннего блаженства – заставивший жить без еды, воды и кислорода, но позволивший обрести лёгкость, научивши летать не во сне, а наяву…

Это был год, когда я всё добавляла и добавляла себе испытаний, сжимая физику добела…

Это был год, который всегда будет внутри.

Это был год, который стоил целой жизни.

И если бы мне предложили вернуться в тот год, чтобы что-то исправить, я вновь прожила бы его только так.

Это был год размораживания Сердца.

Это был год Пробуждения…

Это был год Платы…

Это был год, который впечатан в историю под именем «Гольяновская весна».

Александра Барвицкая

8 октября 2019 г.

КОЛЫБЕЛЬ ИХТИСА
Поэма Пробуждения

1.
Слово рождалось светлым.
Было – светом.

2.
И небо – в руках – качало,
Вселенским
сплетая
нервом.

Скругляло:
концы – в начала.
Кормило:
последнее – первым.

От Альфы – и до – Омеги —
ни – шага (!) —
внутри (!) – живое!

А снизу —
алкали снега.
Всё громче
и ближе
воя.

А снизу —
глушили громом
мелодию  Колыбели.
И в чреве её – огромном (!) —
все струны
по-ра-с-хрипели..
…

Внизу
обрастали прахом.
Мертвело земли тело.
Земля завывала страхи —
и страхом
сама
тлела.

Песком
забивала поры,
слюнявила рот – монетой,
выстраивала заборы —
дырой (!) —
в Колыбели этой.
В черноты —
кропила
бель!

И —
сбро-
си-
ла
Колыбель.

3.
Из тонкой пелёнки злаковой
в земное
упала
Рыба.

Рыбёночьим —
Рыба
плакала.
Слезой изливалась —
в глыбу.

Верха – в глубину – эхолотила.
Объёмом – нутро – ширя,
плыла по пустыне плоть её.
И весилось Слово – гирей.

Той Рыбе несли дары бы.
Да только
сама —
внутри (!) —
дарами несла та Рыба —
Огромнейших
Рыбы
три.

И в душном!
Гнилом!
Спёртом!
(Конечен – прах:
либо – в – либо!)
Та Рыба – в земле мёртвой —
искала
живую
рыбу.

4.
Сбивались века – в минуты.
От звона секунд —
дрожали!
Та Рыба – в песках мутных —
живое Слово рожала.

Вспорола своё брюхо!
Чтоб выживить Словом – прах.
Чтоб Слово —
врастало в ухо:
Любовь – Оно! – А не страх.

5.
Но – шумом глушили новым.
Забив сорняком поля,
торгашествовать – тем – Словом —
орала навзрыд земля.

6.
Земля
обрастала прахом.
Мертвело земли тело.
Плодила земля страхи —
и в страхе
гноила
тело.
Гнильё до небес вспеня —
воинствующим – словьём!

А – Слово – в земной вене —
молчало —
Судьбы копьём.

7.
Морями зальёт сушу —
Орущей земли живот.

Так – Рыба – научит слушать
и слышать (!) —
закрытый
рот.

Замкнутся уста для слова.
Откроется – третий – глаз.
И – в каждом (!) —
своим
уловом —
заплещется рыба – в нас.

Расскажет та рыба людям:
что с рук не сойти словам,
за каждое слово – будет —
ответ
нести
голова.

И в каждой (!) —
свободен выбор. —
(Мой Ихтис —
стучит
в висок!) —
Кому – измолчаться – в глыбу!
Кому – изболтаться – в песок.

8.
В своей Колыбели хлеба,
молчанием слов —
кровя,
Да – вынянчить! – нам – небо!
Да – не воскормить  червя.

9.
Будь
беленькой —
Колыбелька!

Воде – открывая – путь —
будь —
беленькой! —
Светлой будь!

10.
Молчаньем окутай Лету,
и словом – в себя – звучи!

Конца не бывает у света. —
Вода —
преломляет
лучи.

20—22 апреля 2011 г.

Чистый Четверг

Москва, Гольяново

ЯДЕРНОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ. Сны космической симфонии
Метафизическая поэма метаморфоз

читателю

вместо эпиграфа

ПРОЛОГ. КОКОН СКРИПИЧНЫХ И БАСОВЫХ КЛЮЧЕЙ

ЛИТАВРЫ ЛЕТАРГИИ

ЗООЛОГИЧЕСКИЙ КОНТРАБАС

МЕРТВЕЦКИ ПЬЯНОЕ ПИАНО

БАРАБАННАЯ ДРОБЬ НА НЕРВАХ

САКСОФОН ТРИНИТРОТОЛУОЛА

ФЛЕЙТА РАЙСКОГО САДА

ВЕНСКАЯ ВИОЛОНЧЕЛЬ

КОНСТАНТА ДО-БЕМОЛЬ МАЖОРА

ЭПИЛОГ. КОСМИЧЕСКАЯ АРФА

если барометр счастья
зашкалит в тональностях вьюг,
и от ядерных зим небесные снасти
крышкой гроба
покажутся вдруг,
не стоит печали множить. —
не вечно горе
ледяные глыбы толкает.

прочти эти сны, мой друг.
ведь, и у тебя тоже,
если поверишь,
вскоре,
сможет сбыться сказка такая.

стонут поэмы слёз,
а поэмы счастья – поют!
музыку неба сном сотворю
ради любимого голоса —
голоса ПГЮ.

–  живи, соблюдая мёртвый закон:
музыку счастья храни под замком. —
не будоражь смирившихся и заблудших!
не стоит будить покорных.
так всем, поверь, станет гораздо лучше —
совсем скоро.

–  – будь с нами!

Сали и Ери
серыми
буднями
каждое утро твердят,
подливая в брандспойты душителей зарева
звонкости звёзд
до боли знакомый
яд,
заваренный
на помоечной луже,
простуженной
хрипотой разорённых змеями птичьих гнёзд.

– — ты нас послушай! 
шипит Сали.
– — так будет лучше! 
втирает Ери
в ушную раковину
росой маковой:
–  мы так устали
. охранять эти двери

– у прозы
мёртвых —
рек
тьма!
смелей
пей
дозу
реквиема…
…

и, потирая ручки от свершившегося акта,
заботливые
Сали
и Ери,
ноты ни одной не скомкав,
переходят к последнему такту.
прикручивают расшатавшийся болтик,
и запирают счастье за сейфовой дверью.
далее —
валиком
смазывают замок салом,
и с улыбкою тошнотворной
слизывают замочную скважину языком, а
после
уже просто
в караул выставляют дневальных.
и отшаркиваются на запах грехов свальных
в простыни
мёртвых опочивален.
к тем, что молчат безучастно,
совершенно не помня о счастье.

но!
есть
одно
слабое место!
которое Сали и Ери, увы, не известно.

и это НО
всё выворачивает вверх дном!

ведь Моцартам радуг мёртвый закон незнаком!
и эти безумцы – гармонии звонари – странные,
упорные!
протискиваются сквозь поры
нотного стана,
выгибают ключи скрипичными и басовыми,
срывают с амбаров пудовые засовы,
и, пробивая эфир прямой,
прищурами волн раскосых
вылетают свободно, как домой, —
в открытый космос.

надо бы с ними сбежать!
но переизбыток яда
не отпускает Наяду.
и нет для ключа ни ноты, ни точки!

пальцами расшевелю, кружа,
тальную родинку рядом
с изгибами позвоночника.
шелкопрядную
вытяну ниточку,
и завернусь у восточных
окон:
до поры – сублимировать в коконе.

пусть пока
прогуляются Моцарты счастья за облака —
за кучевую ограду.
окинув вселенную взглядом,
присмотрят местечко уютное,
и, примостившись на правом предплечье
пути млечного,
заиграют на лютне
симфонию светлой нови, —
призывая вспыхнуть сверхновой! —
зачехлённую шёлковой змейкой двустрочной
в Сали-Ерином подзамочье.

и я,
в преддверии рая,
задраив
глаза изолентой липкой,
просплю коконовый сезон
вещью в себе (или чьей-то вещью?),
но, всё же, высмотрю вещий
сон —
в симфонии лютни – ведущей скрипкой.

сердечным клапаном —
на рты
аорты —
кляп! —
до весны!

сны
ноябрей и декабрей пусты. —
рушатся, как ледяные мосты.

а сны,
осуждённые на: сбудутся! —
будятся
только мартом,
которым счастье рожаем,
собирая в корзину сентябрьские  урожаи.

ангел грядущих дней!
в летаргию
впасть
помоги мне! —

чтобы вышагать сном:
от пасти
сожжённой Трои – до славности Спарты,
от Красного Яра – к Монмартру,
от анемии – к бурлящести вены,
от плена седин —
до любовного плена,
от три, два, один —
до нуля округлого
вокруг его
единичности! —

вещий в вечности сон пронести!

или, открыв козырные карты,
сразу ворваться в март?

но гласят сонные правила:
так не правильно!

заповедь первая – не обходи преграды.
а вторая —
чтобы подняться до рая,
вначале надо
без оглядки спуститься к аду.

правилам подчиняюсь.

внушаю себе: не боюсь…
я всего лишь снюсь…

про-о-о-ва-а-а-ли-ва-юсь…

глубоко,
на сонное дно,
перебирая
упорно
на ощупь
дрожащей
рукой
в обратную сторону
перекидной
календарь.

февраль.
здесь, оглохнув от взвинченной тиши,
забив рот
глыбой молчанья, приказанной свыше,
сбросился навзничь с заснеженной крыши,
свихнувшийся на расставаньях крикун-урод.

январь.
тут, не выдержав боли грудинной
от скованности нечеловечьей,
застрелился церковной свечкой
шатун вечный,
увязший по самые плечи
в солёной льдине.

а на стыке годин —
визги по рации,
ворвавшейся в дом Клаусами Святыми,
бригады мобильной реанимации:
«стынет тело!
стынет!»

далее – жребием исхода —
по-за-про-шло-годний
иней.

на дне —
в поисках коды —
дна нет.

сон – глубже.
расщелина – уже.

под градусом зимнего
бермудского угла
за-са-сывает в низины
тёмного поддонья,
свалившаяся с ладони,
сонная игла.

и вот
уже – влёт! —
одним щелчком
на тонкий лёд
навозных
метаморфоз
затылком бьёт!

ошалев от удара,
сонный настройщик,
канифоль натирая смычком,
оборачивается к скрипке.
и сразу —
отпрыгивая, как от неизлечимой заразы, —
впадает в кому.

талия скрипки – ах! —
срывает резное платьице,
и на глазах —
провисает,
шерстенеет,
зубатится!

и вот,
уличным сбродом,
зовом прожектора яркого,
скрипка уже скользит по вони,
превращаясь в голодную, бездомную
сторожевую псину.

и с миной
довольно
невинной,
проползая при этом
под турникетом,
навостряя правое ухо
на охраняемую зоофилами
добро-пожаловать-арку,
напарывается брюхом,
как на вилы,
на огрызающийся из асфальтовой кожи шип,

и, уже затылком забыв про недавний ушиб,
от новой болячки воя,
рвёт брюхо, выпрыгивая на волю,
пролетает в испуге мимо площадки с пони,
и врезается, слюнявя и кровоточа,
в стену восточной
секции зоопарка,
заваленной грудой металлолома.

там, отдышавшись, обнаруживает кусок гниющей попоны
и покосившуюся ржавую бывшую волчью клетку.
–  вот они – коврик и дом —
– мне и моим деткам! 
и засыпает, свернувшись в клетке клубком.

тень привязалась к задним
лапам —
не перешагнуть!
адовой
светит лампою
Стикса путь.

ниже, ниже… —
по горло – в жижу!

и вот уже дно —
накрывает со всех сторон! —
пасть забивает болотной слизью,
раны
задраивает в шрамы,
и, на шерсти играя смертные гаммы,
скрепляет степлером лапы и веки.

говорят, все трупные реки
впадают
в мёртвое море.

но если удастся волку дойти до дна
незадолго до полнолуния,
то окажется вскоре,
что мёртвое море – волчья живая вода.

выдержу!
вылежу
тихо на дне! – не воя! —
до прибоя,
пока не откроются лунные шлюзы
живой беременности толстопузой!
…

о лунных буднях мёртвых волчиц
сон молчит.

луна полыхнула заревом алым?
или это лишь показалось?
…

но…
что-то в мутациях
сна
клацает,
хромая
немного,
усиливает жжение,
и, – о Боже! – я
понимаю —
в коконе начинается цепная
реакция
атомного
брожения!

и приданное
прошлости волчьей
остаётся лишь шрамом. —

под коркой – декабрьский лёд.

воскресенье
осеннее
перед полярной ночью
неизведанной
данностью
настаёт!

медитируя,
кокон в воздухе зависает. он
на барабанные палочки нервов нанизан!
и вот в сон
пробивается эфиром —
сверху ли, сбоку ли, снизу ли —
вызов —
настойчивый телефонный.
ускоряет мутацию, близит!

–  Здравствуйте, Александра Владимировна!
Вас беспокоит ООН.

волчицей взволнованно-смирной
по голосу чую – ОН!

и полнолунная речь его
выталкивает волчицу к образу человечьему
уже навечно!

тихо!
забудь, девочка, об этом. —
не выдавай ядерного секрета!

помни! —
нельзя открывать карты
до пробуждения марта.

сентябрь – не твоя осень.
сентябрь не даёт – просит!

но всё же…
терпеть невозможно!

ведь от голоса этого
стратосфера защиты
пробивается кометой —
тунгусским метеоритом
взъерошивает верхнюю волчью оболочку,
создавая зону
адамово-евиного трепетного сезона —
бессрочного
божественного чудачества
с космическим знаком качества.

голос, в миллисекунды обнаруживший впадину
шрама,
тщательно заштопанного в душе.

(кажется, гибну, мама!)

–  Прошу Вас, молчите!

(падаю,
падаю,
падаю
в небо уже!)

разрывает всю мёртвую,
годами настраиваемую шкуру-оборону,
превращая шрам в разрез ровный,
вползая через него под тонкую человечью кожу,
разливается вздутыми венами,
подкашивает колени —
на ядерный взрыв похожий
голос! —

Самсонов волос!

нежностью чертополох шерсти на сердце косит!
к обрыву сносит,
штампуя в любовь визу!

стать волчице Далилой? —
отрезать голосу силу,
сбросив вызов?
распотрошить к чёрту мобилу?
сменить засветившийся номер?
сбежать, открутив спидометр?
притвориться мёртвым опоссумом?

или уже поздно нам?
или уже в капкане волчьем
все взращённое одиночеством непорочье?

–  У Вас слишком высокий радиоактивный фон
даже для нерядового поэта,
поэтому
с этой секунды Вас контролирует ООН.

но уже ничто не поможет:
ни крик, ни всхлип!

множится,
множится,
множится,
множится!
под тонкой кожицей
ядерный гриб!

под дробь барабанящих нервов,
перехватываемых саксофоном,
кокон бухнет,
как грудь молодой девицы,
становится безразмерным,
и расширяются створки коконовые
в стены комнаты,
заполняясь свежими лицами.
где от накаляющейся атмосферы —
с зашкаливающим радиации фоном —
взгляду сна открывается мистерия
уже не телефонная.
…

любовь, взрывающая космическим градусом мёртвые сны,
по праву берёт! – не просит! не ждёт весны!

требует – не покорности во спасение!
приказывает: воскресение!
…

светлому воскресенью
начало – смерть.
будет моё – осенним. —
сумёю сметь!

мёртвое море
и мёртвая вода…

я призываю amore.
я говорю – да!
…

–  эй, господа!
занимайте места,
попы рассаживайте на балконы, в партер,
но пока не разверзлись ещё небеса —
ждём представителя МАГАТЭ.

разрешите представить вам мистера Пауля.
ему – исключительно в первый ряд!
лишь у него серебрится пуля,
способная обезвредить заряд.

(только бы целился прямо в митральный —
метко!
для воскрешения – смерть актуальная
соседка.)

–  смотри!
я ношу внутри
термоядерный заряд
нерастраченной нежности,
и уже не в силах нести.
знаю: вот-вот взорвётся
новым Солнцем.
пожалуйста, будь рядом! —
не отводи взгляда. —
не предай,
не продай,
никому не отдай! —
наблюдай.
разорвёт на клочки землю,
но ты – внемли.
не беги.
сбереги. —
момент скорый.
Momento more.
уже закипает море.

ну, поскорее целься!
на градуснике двести девяносто
по Цельсию.

что там «Иван Большущий ростом»,
где там «Царь-бомба» циркает
(смешная хлопушка из цирка!),
когда «Александра Великая» —
Вседержательница ста тысяч мегатонн
врезанного в голову
тринитротолуола —
на космической скрипке пиликает
воскресный сон.

сбросим на час тела.
в небе расстелим кровать —
спать.
чтобы душа родила
светлую новь вспять!

чтобы проснуться в жизнь,
снами стряхнув старьё!

новь придёт  ворожить
кожу, а не бельё.

новь заставит забыть,
утопит, навесив брус, —
тел заголённых сыть,
слёзы жемчужных бус.

новь прикажет делить
оползни пополам,
и вулканом палить
станет по полу-нам.

март наколдует новь —
парусом алым —
ждать!

новь
потребует кровь —
болью воздаст – немалой —
счастье с руки не даст —
в муках заставит рожать!

(судорожно живот
родами душу рвёт!)

новь запросит калым.
жертв затребует новь:

–  будешь любить любым?
будешь любить любой?
не поскупишь добра?
не пощадишь ребра?
Евою сможешь?

–  да!

–  будет вам сад, Адам!

–  только не прекословь!
– делай, что просит новь!

(крови не жаль!
хоть литр
выкачай,
хоть до дна!
чтобы судьбу зачать,
любая цена —
смешна!)

– я заплачу!
– за всё платим не пустяком!

– лишь бы она – в хочу!
– только бы он – влеком!

– лишь бы не стыл очаг!
– только б огонь не гас!

– только бы сад не чах!
– только бы дом у нас!

– только бы прочь – псы!
– только б у нас – сын!

в небе,
опять в небе! —
от аэропорта
до аэропорта —
тебе бы
лететь ко мне бы!
пиано – в форте!

под брюхом лайнера
возгорают и гаснут страны.
а мы – бескрайние! —
влюблённые, странные.

и наша общая на двоих вена
пульсирует вальсом штрауса,
столичной трассой
сквозь всю бессонность
зовёт мендельсоном,
кольцует пленом.

караты сердца
в оправе
платины мяса
приправим специями
любовной отравы,
будем смеяться

над всем, что мимо
прошло, зацепив кожу,
над всеми мнимыми,
бывшими, сопрохожими —
не в анфас! —
над всеми болями,
в исковерканном, пошлом
зеркале прошлого,
которыми были мы
до «нас».

чувствуя облако правой пяткой:

– какое число?
– пятое.
– какая страна?
– наша.
– город какой?
– от любви взорвавшийся.

– всё ещё сон?
– нет, уже жизнь, Саша.

– значит, и вправду:
«мы», а не «я»?
какая луна?
– день новолуния.

прижалась, врастая в его грудь:

– пожалуйста, будь!
только не уходи!..

– не бойся, родная, уже летим!

у будничных снов бывает конец,
а космическим – только начало
спаянных мёбиусом колец
маятником раскачало!

и ленточке этой – вселенной мало! —
с каждым взмахом
всё выше! всё шире круг!

 – ахаю. – не упадём?
– никогда! я держу твою руку.

– смотри, уже рядом
звёздные
гроздья!
– нам – туда!
хочешь этого винограда? —
– да!
– люблю, когда ты рада.
а пока…
может, спрячемся от любопытных за облака?..

9 октября 2010 г., 12—13 февраля 2011 г.

Москва, Гольяново.

ГОЛЬФСТРИМ
Поэма слияния

1. вместо эпиграфа: МЫСЛЬ

2. ОБХОДЧИК

3. ЛЕДЯНОЙ РАЗУМ

4. ТЕРЦИАНА

5. ПЕСОЧНИЦА

6. ДИФФУЗИЯ

7. ТЕЧЕНИЕ

8. ВОСЬМЁРКА

мысль формирует сгустки.
дрейфует – творить добро.
мысль создана на русском —
Твоим – мировым ребром.

плавательным бассейнам —
не удержать! – малы!
в круговорот весенний —
от сердца – до головы! —
всхлынется Водолеем
солнечной песни вязь!
сбудется!
мы
по-
сме-
ем!

в лунной дорожке длясь,
рядышком —
в бок —
враслись! —
в атомах!
(разворошат ли?) —

парой
уходим ввысь! —
ПАРом
перемешались.

это – любовь! —
кольцуется – в окоём
тысячелетних рассветов!

нежностью —
ключик вставим —
и заведём
живой механизм планеты.

был обходчиком океана
стратосферы. —
капитаном летучего корабля.
сохраняя в дыхании веру,
наблюдал шарик Земля.
заходил по фарватеру в страны —
якорь бросая небесным краном,
искал глаза —
заглянуть —
дыханью нащупать путь! —
натыкался на стену рубля.
и сбегал! —
на девятый вал.

целовал не бугры —
горы! —
(жаждал цельных высот
покорять громадьё!) —
проваливался
в пустоты.

не терпел
фальши.
за собой оставлять горе —
не хотел!
ладьёй
уплывал в далёкое – дальше.
в зоне седых покрывал
об-
ле-
де-
не-
вал

и во все стороны сразу —
ледяной разбухал разум!

охватывал
неохватное!
в себя
заглатывал
тонны
бездонного
информационного
поля.
прятал под ледяной халат. но,
лишь одно действительно сторожил,
не выпуская на волю
в глухонемую жизнь.

стучалось под льдиной мыслью:
«Только б душа не скисла!
Только б найти пару. —
В мирах параллельных нестарых —
истоками вечности
пересечься
и обрести!»

мысль наносила – из года – в год —
зарубки —
внутри.
и
однажды
лёд
отозвался
гулким:
«Искал? – Смотри! —
Вот она – вся! —
Твоя – Терциана.»

бросился! – не разбиться б!

и попал
на висок
вулкана.

неприступной была скала. —
скала-великан!
солнце нежило по щекам.
нутро кипятил вулкан.
живая смола текла
по отвесным
её
бокам.

подпирала макушкой звёзды!
корнями – в земном ядре
континентов баюкала гнёзда.

жаровня
жила
в горе.

жаровня ждала веками
того – кому нужен жар.
живот прикрывала руками —
от взрыва! —
щадила шар.
живот изнывал от жажды! —
излиться в него! – вовне.

ждала та гора:
– однажды
придёт он! —
придёт ко мне.

дождалась!..
от удара в висок
этой глыбиной льдинной – (много!) —
рассыпалась – на песок! —
упала —
в его
ноги!
безумством желания охватила:
от пяток – и до груди!
– не выпущу, милый!
не будет у нас позади.

окутала лёд! —
сойти
с ума! —
не сойти – с места!
и пьёт его, пьёт
сама!

жаровня – лишь льду —
невеста.

что делать – такому! – в песочнице?
лепить пирожки да сочники?
играться песочными замками?

– губами ласкай!.. – жарко мне…
– на них остаётся песок.
как я такой – домой?..
– мни песок! – выжимай сок.
только с себя не смывай!
я – твой дом.
навсегда – мой!
мой меня! – обнимай!..

и потёк счастливой слезою сочной —
как хотела! —
по её песочному
горящему в дрожь
телу.

растаял! —
излился – на ней – морями!
слеза иссолилась в суть:
– будь же! – моей! – будь!
пой – для меня – «МИ-р!».

– ми-
лый…
малый…
ми-
лый…
мало! —
до донышка – всю – возьми!

ну же!
не дли…
ну же…

вливался в неё – всё глубже!
проникая в песчинку каждую
атомом
нежности радужной:

– изольюсь в тебя! и-зо-ль-ю!
– я люблю тебя!
– я – люблю!!!
веришь мне?
– верю.

– куда бы я ни пропал,
это значит – внутри – в тебе!
в двери
вошёл навсегда!
совпал.

целое – не расколоть на части!
(не бьётся – стеклом – вода.)
лейся жизнь! выливайся в счастье!..

– хочешь меня?..
– да…

и…
рас-
тво-
ри-
лись —
друг в друге…

раздвинули створки суши —
упругие —
своим океаном:
– слушай наш шёпот, земля! слушай…

растекается пеной прибой:
– только твоя…
– лишь твой…

и жар от неё —
Гольфстримом —
к его – родной! —
огромной! —
вмещающей разум земной —
голове!

добавить свою безумность! —
всё выше! выше!..
отдаться! —
не дать изольдиться опять!

– мой милый,
мой Малый,
ладный…

а он – Лабрадором —
нежной прохладой
таянья:
– тише, родная… слышу… —
в лагуну
её жаровни —
испариной заласкать!

жизни источник – ЛьЮ…
выливается в – Я ЛЮБЛЮ…

изгибает течением плавным:
пусть
рыба – плещется,
плавает!
искрит серебром слова —
ЛьЮ-щегося —
простого…

так – формула: холод-жар —
обнимает земной шар.

держится ось
на ПАРной подкорке —
мыслью любви – восьмёркой.

омывает планету горяще-снежную
течение
бесконечное
нежное…

26—29 апреля 2011 г.

Москва, Гольяново

ЛЕВИТАЦИЯ
Поэма взлёта

. 1
в мире цветов, где я родилась —
(далеко. – не здесь!..
не каждому – в то игольное ушко дано пролезть!) —
марты сплетают пятую вязь —
во всю разбухая сиренью – по-летнему.

и знает тот мир об одной красивой примете:

нужно встать на рассвете,
когда солнце едва над горизонтом зависнет,
найти сиреневый пятилистник —
и съесть —
этот цветущий в счастье билетик.

2.
а в Москву этот март приходит однажды – маем.

я наброшу на плечи плащ.
и выйду, его принимая…

3.
там – весенний Арбат устал от столпотворения.
измождён.
исхождён.
изнурён.
искушён.
испьянён. пивною кипью испенен.

не поёт сегодня, не красится (не с руки!).
нынче небо краплёной брызжет росой. и он
попрятался под козырьки.

4.
а я – Арбатом – каблуком попирая его наготу —
иду к тому,
кто зовёт глазами босыми.

и от вкуса билетика во рту —
сиренью тону —
по ступенькам – к нему
поднимаюсь —
в троллейбус синий.

5.
– эй, диджей!
помоги мне, поставь Высоцкого,
чьи песни —
больше моих стихов —
любит любимый мой vis-а-vis.
не щади: ни струны, ни связок.
да пожарче подлей басы!

– эй, гарсон!
принесите сиреневый сок мне!
я в зрачках, что напротив, —
с «Балладою о любви» —
сиреневой пятой вязью
остаюсь в этом троллейбусе.

6.
а за окном —
всё люди,
всё люди,
люди…

бегут по арбатским лужам.
промокшие насквозь – в печаль впечатаны дней.
их одинокие, впитывающие души
о брусчатку истёрлись в поисках пары.

– люди!
лужи – не страшно!
лужи – блюдом
зеркалят неба глаза.
пусть лужи будут!
без них – нельзя.
путь одиночества – в никуда – куда страшней.
слишком он мне знаком.
вам – не хочу!
испаряюсь в любимом.
вся растворяюсь в нём.
от одиночества вас укрываю своим паром —
своим
пятилистным
зонтиком.

7.
колесом себя от земли оттолкнув,
и от солнечной вспышки ослепнув,
(зачем глаза, когда видишь уже и без них?)
по небесной кладовке шаря рукой,
полетел мой троллейбус синий
над Арбатом,
над лужами,
над Москвой,
над Россией…

над шариком.
и над
бездной…

4 мая 2011 г.

Москва, Гольяново

ПАРЛЕНДАРЬ
Поэма конца и начала

1.
Был год восьмой.
Луна была слепа.
Она на ощупь шла над горизонтом —
поверх деревьев, задевая горы,
вцепляясь в тучи в поисках дороги.

Был нужен поводырь ей, но его
Луна не ощущала ни вблизи,
ни в той дыре, в которой —
раньше знала —
сияли звёзды.

Луна пыталась вскармливать фонарь,
но ветер задувал её лучину.

Она входила в новый год с надеждой
на обретенье,
но валилась навзничь
под тяжестью отпущенных потерь.

Потери,
рассыпаясь на осколки,
в лицо впивались, в мёртвые глазницы,
ещё сильнее ранили клетчатку
и до того уже ослепших дыр.

2.
Был год девятый.
Солнце ускользало
из лап восходов, падая в закаты
так быстро, что едва хватало часу
наполниться хоть капелькой тепла —
живительного, но едва живого —
не согревающего —
ни себя, ни время —
от пустоты сжигаемого сердца.

Пустело всё.
Пустующее сердце
сжигало плоть и разум.
И глаза.

От копоти той – яблоки чернели,
скрипел хрусталик, оболочка жалась
фиброзная, а радужка кроилась,
отслаивая все цвета до бели.

Пустело всё.
И Солнце, и Земля.

3.
Был год десятый.
Время пустоты.
Которое, сжимаясь в черноту
Дыры вселенской,
втягивало космос.

И расщепляло атомы и ядра
последних отголосков старой эры,
вдувая пыль в астральные колодцы,
в переработку отправляя слово,
отказывающееся от нови,
не понимающее, что настало время
для перемен воды, несущей мудрость. —
Для перемен.
Для льющейся воды.

4.
День два-один.
Восьмой сиван.
Автобус,
взлетевший над просторами России,
готовился к посадке-остановке,
когда мужчина – женщине земной —
сказал:
– Не бойся ничего.
Отныне
и Ты, и Сын мой – под защитой света.
И грязь к тебе уже не прикоснётся
толпы, несущих душу, как лохмотья,
пытающихся затолкать локтями,
догнать дыханием своим гниющим
тот воздух, что тебе предназначался,
и чрево, что хранится для живых.

Шестое чувство пятых измерений
в тот день открыло двери двух миров.

И Боги приготовились на Землю
сойти,
чтоб дать земным дорогу к свету,
не подпуская к чистому толпу,
которая рвалась вперёд скорее,
к дверям, что для таких всегда закрыты,
рвалась ворваться в лучший из миров,
чтоб там в лохмотья души разрывать.
Но Боги
не пускали грязных в двери.

5.
Был день ноль-два.
Был два-два ав.
День – Два.
Был день двойной. —
Двойное равновесье.
Когда слова живым ручьём строились,
открывши глаз, не открывая имя. —
Не тайна.
Но сокрыто до поры.

Был день семь-восемь.
День один и шесть.
Восьмой тишрей.
Когда поднялся ветер,
И, разгоняя тучи серой пыли,
открыл дорогу светлому потоку,
Луну и Солнце призывая – слиться.

Был день два-три.
Один и шесть хешван.
Был день пять-семь.
Пять – в семени —
был день.
Когда с небес был зов о капле крови —
живого человеческого тела,
прольющейся – не в войнах, а – с любовью
к живому человеческому телу,
к живому человеческому духу,
к живой душе, пролившейся любовью.
О капле, что прольётся добровольно.
Которая должна соединиться
с земною кровью, что водой зовётся
и с чистым воздухом живой земли.

В тот день услышан зов был, и исполнен.
В тот день
живою стала кровь-вода.

6.
А на астрономическом табло
был счет: два-ноль —
один-один. – В парсеках.

Был день восьмой.
На чашах – третий шват.
Был год пять-семь и семь-один.
Был год —
пять семь один —
пять в семени едином —
когда Луна взошла.

Своим лицом
она закрыла Солнце, оставляя
лишь окантовку света для Земли.
Но света стало больше, чем в обычный —
седьмой, шестой и даже пятый день.

В тот день светила встретились глазами,
глаза друг другу светом оживив.

7.
Был день восьмой.
Один и семь.
Двенадцать.
Один и два.
Был шват.
Когда младенец
С глазами, что в себе хранили мудрость
всех предков, всех богов и всех планет,
был матери земной своей показан.
Показан.
Но не отдан – до поры.

Ещё не время было отдавать.

Об этом два хранителя молчали
у трёх кроваток.
Голос же – звучал.
На трёх кроватках – в маленькой каморке —
Младенцев было четверо.
Один —
который есть и Альфа, и Омега.
Его кроватка значилась вначале.
За ней – вторая шла – с учеником.
На третьей были девочки-близняшки.
Кроватка та стояла чуть поодаль.
Тем девочкам – быть жёнами земными
Великих Славных, что лежали рядом,
и матерями будущих Богов.

Был день благой
Был день седьмой.
Был третий
Нисан.
И между тем нисаном,
который крест взвалил, и нёс на гору,
и этим – было ровно два по сорок
колен людских.
Их было восемь-ноль.
Когда сошла благая весть, что в чрево
живой поток уже идёт. И надо
Его хранить.
И женщина цветы
скупила всех цветочных магазинов.
Все клубни гладиолусов скупила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.