Анатолий Рубцов
ЦАРИ

Внуку Андрею, дочери Анне, ее мужу Ярославу и моей жене Маргарите посвящаю.

«… в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься».

Бытие: 3:17–19

«Но одевающиеся пышно и роскошно живущие находятся при дворах царских».

Лк. 7:25

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Итак, Арей остался один: единственный бессмертный на Земле. Вначале он не чувствовал того, что у людей называется одиночеством. Он давно привык работать в одиночку, подолгу отсутствовать на ОЛИМПе, а потому, не пылая большой любовью к своим соплеменникам, и теперь долго не испытывал ощутимой потери, лишившись самой возможности общения с ними.

Полный радостной надежды, он вернулся в Рим, торопясь на основе недавно обретенных принципов любви и веры возобновить работу на полигоне. Но какая может быть работа при абсолютном отсутствии источников энергии? Его финансовые источники были по-прежнему надежны, торговля хлебом в Риме процветала, объемы операций росли в геометрической прогрессии, но – что деньги? – разве можно было получить хоть квант энергетического поля, хоть эфемерный атом энергетического облака за все богатства, что, будто в насмешку, полноводным потоком текли на его счета. Лишенный энергии Арей полностью утерял контроль над полигоном, и тут все пошло наперекосяк: прежде всего проявил себя Калигула, которого вначале боготворили все, но, спустя недолгое время, зарезала собственная охрана – преторианцы, а следующий император, Клавдий, прослывший при жизни идиотом, по смерти был признан мудрым и справедливым и наделен за это соответствующим титулом – «божественный», в то время как последний из Цезарей – Нерон, что последовал за Клавдием, – зарезал себя сам, дабы не попасть в руки своих богобоязненных сограждан, спешивших свести с ним счеты. Все это казалось настолько безобразным, нелогичным, настолько не вязалось с прекраснодушными планами Арея относительно внедрения принципов любви и веры на полигоне, что он впервые пожалел о своем решении остаться на Земле. А пожалев, затосковал и взвыл-таки от одиночества. Пребывая как-то в сильнейшем приступе меланхолии, он перебирал безделушки, за время работы в Риме в избытке накопившиеся в его просторном «домусе», и вдруг наткнулся на вещицу, о назначении и истории появления которой не сразу вспомнил. Небольшая панель с несколькими кнопками… пульт управления, кажется… чем только?… с тремя буквами на задней поверхности: Э, А, К… – ах, да, конечно: Эак, царь Эгины, отец Пелея, – одна из его самоделок, ключ, который он подарил Арею, когда тот покидал АИД… И тогда Арей вспомнил…

«Мне будет не хватать тебя, – сказал Эак, прощаясь. – Ведь все-таки по отцу мы братья. – Он грустно усмехнулся. – А главное, ты друг Прометея. Это для меня значит еще больше. Послушай… – он вопросительно взглянул в глаза Арею. – Послушай, ты не мог бы иногда навещать меня… Здесь так не хватает свежих лиц… Новостей… Особенно если будет что-то о Прометее…» – «Сюда не так-то просто попасть», – заколебался Арей, вспомнив Харона, Кибера и мрачные коридоры АИДа. – «Знаю, – кивнул Эак, – погоди-ка. – Он наклонился и начал что-то искать во внутренностях своего стола, где, похоже, порядка было еще меньше, чем на его поверхности. – Вот ключ, – довольно проговорил Эак, протягивая Арею тот самый пульт. – Я его сделал когда-то для Прометея, а вот отдать так и не успел. Будет возможность, отдай ты… Работает он очень просто: нажмешь на эту кнопку – попадешь сюда; нажмешь на эту… Впрочем, на эту не нажимай: может нарушиться точность настройки на мою лабораторию. А это – ручка настройки. Но настраивать лучше не пробуй. Это сложно… Ну вот, а нажмешь сюда – и возвратишься обратно. Проще не бывает, правда?» – «А что же ты сам?» – удивился Арей. – «Я… – Эак с сожалением развел руками: – Иногда мы выходим на Землю, но только ночью… Люди нас боятся, а солнце мгновенно убивает. Да и ночью происходит невозобновляемая потеря энергии… Таково устройство АИДа…» – виновато закончил царь Эгины.

Арей заинтересованно покрутил пульт в руках. «Да нет, не было у меня возможности отдать его Прометею», – пробормотал он, успокаивая собственную совесть. Арей не без труда открыл крышку – отвертки среди безделушек в его доме не числилось, поскольку подобного инструмента на Земле еще не существовало, – придвинул поближе лампу и надолго задумался, стараясь понять принцип работы «ключа». «Хитро! – в конце концов заключил он. – И так просто!» Это был миниатюрный пространственный конвертор. С его помощью можно было, пронзив напрямик пространства, попасть, например, в тридцатое измерение, где, собственно, и располагался АИД, куда, иначе, вела длинная дорога через пещеру, переправу Харона и пространственный туннель под охраной Кибера, – путь, который Арей без содействия Гермеса никогда бы не смог преодолеть.

Подумав еще немного, он решительно нажал на ту кнопку, пользоваться которой Эак ему не рекомендовал, и тотчас, чуть ли не одновременно, вдавил в панель кнопку возврата. Вначале ему показалось, что ничего не произошло, – просто осталось впечатление вспышки света, – но постепенно, как бывает, если закрыть глаза, взглянув на ярко освещенный предмет, проявилось изображение, и Арей понял, что побывал ТАМ.

Вечернее солнце, все еще проникающее в атрий[1], в глубину таблиния, где он сидел, уже почти не попадало, а потому увиденный на мгновение дневной свет показался ему особенно ярким. Он закрыл глаза и тогда отчетливо увидел Эдем.

Изображение походило качеством на неудачную черно-белую фотографию, и все же Арей не сомневался, что побывал в Эдеме. Он видел густой, запущенный сад, каких-то животных, будто заснувших в его глубинах, черные силуэты птиц, с раскинутыми крыльями застывших в слепяще-белом небе. Все это, уже постепенно ускользающее, уже сворачивающееся в белое пятно, было захватывающе красиво, но таких пейзажей на Земле хватало, и не внезапно увиденная красота оставляла абсолютную уверенность, что это был Эдем, – нет: одновременно с видением его заполнило ощущение небывалого покоя и гармонии со всем миром, дававшее чувство абсолютной внутренней, а не внешней красоты, что и внушало полную уверенность пребывания в том самом Эдеме, о котором рассказывал Прометей.

Чувство погружения в прекрасное было настолько сильным, что, открыв глаза, Арей ощутил острое сожаление, что не остался в Эдеме. Но как еще можно было проверить, работает ли кнопка возврата? Основное правило ведения военных действий – первым делом обеспечить путь отступления. Хорош он был бы, оказавшись в АИДе и убедившись вдруг, что кнопка не работает: если уж выбирать, где оставаться из-за отказа техники, то лучше, конечно, в Эдеме, резонно рассудил Арей.

Однако кнопка работала исправно, и теперь можно было отправляться в АИД, но Арей медлил. Он понимал, что ничего и никого не найдет там: всех эвакуировали, и все мало-мальски ценное вывезено, но все же… все же: а вдруг там можно будет хотя бы зарядить свой блок питания?

* * *

Ну конечно, из АИДа все вывезли, да и самого АИДа не осталось: свернули в одномерные катушки длинные коридоры, спрессовали в тончайшие двумерные листы гулкие кубокилометры бесчисленных помещений, свалили в безмерные нуль-пространственные мешки все оборудование, что тысячи лет выписывалось дотошными учеными и поставлялось из метрополии, – все это загрузили на несколько старых грузовиков и вывезли к Солнцу, где они – вместе с содержимым трюмов – и сгорели бесследно в бушующих протуберанцах молодой звезды… в общем, ничего здесь не осталось, было только серое ничего, о котором нечего было и сказать-то, кроме странной фразы, возникшей вдруг в голове Арея: «Пришел туда – не знаю куда, добыть то – не знаю что». Впрочем, какая-то поверхность под ногами все же была – он чувствовал ее, – хотя разглядеть не мог, так как мешала мгла, – не тьма даже, а серое ничего, как зыбкая кисея висящая перед глазами. Но раз была поверхность, значит, имелась и какая-то структура, пространство, пусть даже тридцатого измерения, но все-таки пространство со свойственными ему закономерностями, а тогда, может, они не все вывезли, что-то оставили, с надеждой подумал Арей, – оставили, потому что забыли, как это обычно бывает, когда собираются многие, надеясь друг на друга, или потому, что предпочли бросить, чтобы не тащить вдаль ненужный, неудобный груз. И еще он различил звук – едва слышимый, бесконечно далекий, нескончаемый стон, – который еле перекрывал естественный шум в ушах, создаваемый током ихора в собственном теле. Он стал медленно перемещаться в сторону источника звука, то и дело останавливаясь, чтобы проверить правильность выбранного направления, и наконец заметил слабый огонек, начавший постепенно увеличиваться по мере приближения к нему, пока не превратился в приоткрытую дверь из-за которой и струился неяркий свет. Стен не было, но дверь существовала, и Арей заглянул в нее.

Это оказалось довольно большое помещение со стенами – да, да, внутренние стены имелись! – одну из которых занимали неплотно закрытые тяжелые ворота, тускло поблескивающие золотыми листами покрытия. На каждой створке ворот было выпукло выбито по три чеканные буквы: Т, А, Р – черная щель, как след излома цельной плоскости, то ли разделяла два одинаковых, коротких, немых словца «тар», то ли разрывала одно, в два раза длиннее, угрожающе рычащее слово «тартар». Из щели ощутимо дуло, именно оттуда доносился стон. Но это было не все: в центре комнаты, подогнув в воздухе ноги и повиснув невысоко над полом, расположились, будто на стульях, три короткостриженых мощных молодчика в черном. Глаза их были полуприкрыты, позы хоть и разные, но одинаково расслабленные, а выражения лиц – наоборот, напряженные, какие бывают у тех, кто ожидает приема у зубного врача, у судьи или у хирурга. (Следует сказать, что ни один бессмертный не избежал зубной боли. Их зубы были устроены так же, как у людей, и потому, неизбежно изнашиваясь за первую сотню лет, они рано или поздно превращали всех бессмертных в мучеников стоматологии, до тех пор пока любители нектара и амброзии полностью не лишались собственных зубов и, счастливые наконец, не становились обладателями зубов искусственных.) Они не спали, но и не бодрствовали, хотя можно сказать и по-другому: они не были включены, но их и не отключили, они находились в режиме ожидания – а зависело это от того, кем они являлись, бессмертными или роботами, и Арей это выяснил, как только вошел в дверь. Они, эти молодчики, мгновенно включились, задвигались, заполнили собой все помещение, перемещаясь на упругих ногах, резко вскидывая их перед лицом Арея, рубя воздух отточенными движениями рук, которых, казалось, у каждого стало по сотне как минимум. Ну да, это же непобедимые бойцы и непревзойденные строители, как говорится, мастера на все руки, легендарные гекатонхейры[2], сообразил Арей и тут же замер, застыл в неподвижности, зная, что с этими парнями шутки плохи, что, раз уж он вошел с ними в контакт, надо проявить максимальную осторожность, дабы не случилось беды. Действительно, гекатонхейры могли манипулировать сотней своих рук разного предназначения и, соответственно, делать сотню всяческих дел одновременно. Их руки, с различным количеством суставов, всевозможной длины и формы, по мере необходимости появлявшиеся и исчезающие на любом из участков тела, способны были отражать натиск до зубов вооруженного врага и в то же самое время совершенно спокойно укачивать ребенка, возводить стены жилища, играть на кифаре[3], готовить обед из десятка блюд, постригать газон, ремонтировать сверхсложный прибор и так далее и тому подобное – короче, они могли все. Арей видел гекатонхейров в действии, когда они возводили капитальные сооружения ОЛИМПа. Вначале этот нелегкий труд выполняли титаны, но Дий забраковал их работу – как уже говорилось, весьма непрофессиональную – и заменил гекатонхейрами, а титанов отправил под землю, на строительство АИДа. Впрочем, и под землей титаны не проявили себя с лучшей стороны, на помощь им бросили гигантов[4], но те оказались не в состоянии в достаточной мере увеличить скорость прокладки и качество отделки штреков, так что и тут в конце концов без гекатонхейров не обошлось.

Между тем гекатонхейры прекратили суетиться, один из них приблизился к Арею и стрельнул ему в глаз коротким лучом света: идентифицирует, понял Арей и тут же получил подтверждение своей догадки – его опознали.

Гекатонхейры остановили свой неистовый танец, склонили головы в учтивом поклоне:

– Здравствуй, Арей, – сказал приблизившийся. – Ты из верховных, поэтому имеешь право доступа в Тартар. И все же, позволь узнать, какова цель твоего прихода?

– Скажем так: ознакомительная, – подумав секунду, ответил Арей.

– Что ж, мы к твоим услугам. Я – Бриарей, он – Гий, это – Котт. Мы киборги[5], что, вероятно, тебе известно. Наша задача – охранять Тартар и исследовать его обитателей.

– Что значит Тартар? Это отделение Аида?

– ТАРТАР – это Тайное агентство разрядки трансцендентной агрессивности разума, – с расстановкой произнес Бриарей. – И разумеется, это отделение АИДа. Однако тайное.

– Ого, – уважительно сказал Арей. – Звучит солидно. Но, к сожалению, непонятно. – Он усмехнулся, так как почувствовал, что, следуя манере робота, начал изъясняться несколько высокопарно.

– Что ж непонятного? Разум вообще непознаваем, а уж познать причины агрессивности разума, когда, казалось бы, по определению он должен нести исключительно добро, – нет, познать причины агрессивности разума, скажу я тебе, дело безнадежное. Потому мы и называем эту агрессивность трансцендентной. – Возможно, заметив насмешку Арея, робот начал изъясняться в другой, более свободной, манере.

– А вот то и непонятно, что вы агрессивность разума определяете как трансцендентное свойство. Возможно, стоит отнестись к агрессивности как к имманентно присущему качеству разума, и тогда все встанет на свои места и вам легче будет изучать ее причины. Не зря ведь земные философы называют разум своим оружием. Вспомни историю Земли – и ты поймешь: чем разумней становился человек, тем изощренней он был в своей агрессивности. У нас, у бессмертных, это не так лишь потому, что мы боимся смерти. Страх смерти тормозит нашу агрессивность, но не разум.

– Ну… существует и такой подход. Только им занимается не Тартар, – Бриарей оглянулся на своих товарищей, которые, похоже, потеряли всяческий интерес к их научному диспуту и опять отключилсь, расслабленно повиснув в воздухе. – Вы на своем Олимпе привыкли философствовать; мы же тут, в Тартаре, заняты конкретным делом, нам рассуждать некогда – нам план гнать надо.

Арей понял, что гекатонхейры в Тартаре лишь исполняли роль искусных подмастерьев, техников, и все, что говорил «сторукий», воспроизводилось с чужих слов, не им самим придумывалось.

– Ну и что ж не гоните? Почему отдыхаете в рабочее время? – не скрывая насмешки, спросил он.

– Мы не отдыхаем. На дежурстве мы. На пост номер один заступили, – с обидой в голосе ответил Бриарей.

– Это и есть «пост номер один»? – полюбопытствовал Арей, оглядывая помещение. – Что ж тут такого?

– Тут главный вход в Тартар и единственный выход из него, – гордо ответил Бриарей, указывая на зловеще поблескивающие ворота. – Наша задача – охранять выход.

Арей с любопытством заглянул в щель между створками ворот, из которой продолжал доноситься стон, но ничего там не увидев, кроме все той же серой кисеи, спросил о том, что его давно занимало:

– Кто же там стонет так? Это от него вы охраняете выход?

– Да. Это Ехидна[6], – неохотно пояснил Бриарей. – Рожает очередного монстра.

– Что, много их, монстров этих?

– Да уж достаточно. А она плодит все новых. Вот и охраняй выход день и ночь, да за те же деньги кстати. Ну посуди сам: Химера, Кербер, Гидра, Ортр[7] – казалось бы, хватит, для исследований достаточно. Да что там говорить, и одного Тифона[8] с лихвой хватило бы, а тут… блядь, заповедник целый, – в сердцах пожаловался киборг.

Арей знал, что киборги имеют примитивную нервную систему, наделяющую их способностью к самосохранению, но не позволяющую им испытывать чувства более сложные, чем боязнь небытия, – зато умение копировать выражение чувств бессмертных у них было на высочайшем уровне. И еще он знал, что умение лгать у киборгов отсутствовало полностью.

– А что, руководство никогда не объясняло вам цель создания всех этих тварей? Для чего они так плодятся? – спросил он.

– Почему же? Объясняло… Но по-моему, Тартар[9] и Гея потеряли контроль над их воспроизводством, – подумав немного, ответил Бриарей. – Вот смотри: Тифон был создан в качестве агента разрядки агрессивности человеческого разума. Принцип его действия очень прост. Тифон напичкан сведениями из области психики и социальной психологии. Он точно определяет объекты, имеющие наибольшую ценность как для конкретного человека, так и для сообществ людей. Обладая широким набором неизвестных человеку способов информационного воздействия на разум, он создает убедительное впечатление угрозы этим объектам и возбуждает ответную агрессивность людей. Для полноты картины все это может сопровождаться искусственно созданными апокалиптическими природными явлениями: землетрясениями, ураганами, наводнениями, эпидемиями…

– Погоди. Как ты сказал: а… по… ка…?

Киборг немедленно покраснел:

– Кажется, я увлекся… Это наш внутренний термин, означающий ужасающие последствия. Пока еще он не в ходу на Земле… Короче, Тифон является воплощением абсолютного зла, и человек, его разум, пытаясь бороться с Тифоном, разряжает тем самым собственную агрессивность. Вот в чем была задумка, насколько я понимаю. Но Гее этого показалось мало, и она с помощью Тартара создала Ехидну. Ее задача – разряжать агрессивность мужчин по отношению к женщинам…

– И действует она по тому же принципу, что и Тифон, – не без доли иронии подсказал Арей: – Определяет наиболее ценные для мужчин объекты и…

Бриарей виновато развел руками:

– Точно. Не все одобряли создание Ехидны. С тех пор образ земной женщины в глазах мужчин прочно связался с образом змеи, а наиболее характерными ее качествами по мнению многих из них явились вероломство, хитрость, изворотливость.

– Странно только, что, по моему мнению, и наши бессмертные женщины наделены теми же качествами, – хмыкнул Арей.

– Тебе лучше знать, – резонно рассудил робот. – Так вот, – продолжил он, – естественно, у этой парочки появились дети. Можешь себе представить, какие у них были задатки и во что при таких родителях удалось их развить. Например, Кербер, ненавидящий все живое, – копия отца, Тифона. Но если Тифона создавали как средство усовершенствования человека, то Кербер является средством его наиболее эффективного уничтожения. Хорошо, что нам удалось изолировать пса, приспособив его под видом Кибера для охраны АИДа. Потом появилась Гидра… Это – копия матери и аналог Кербера, только женского пола. Регенерация голов, высокая вооруженность, в том числе плазменными пушками, и способность летать делает ее самым изощренным из созданий, предназначенных для убийства… Появление Кербера и Гидры поставило перед всеми нами, сотрудниками ТАРТАРа, вопрос: почему желание совершенствования человека привело к созданию средств его уничтожения? На мой взгляд, это произошло потому, что взаимная конкуренция между новыми руководителями проекта, Тифоном и Ехидной, привела к началу безумной гонки по разработке новых чудищ, способности которых зачастую были непрогнозируемыми. Именно тогда нас засекретили, и эту гонку самым непосредственным образом возглавило руководство. Тифон, явно уязвленный успехами супруги, решил усовершенствовать Кербера и создал Ортра, в двух головах которого ненависти ко всему сущему было во много раз больше, чем в сотне голов Кербера. Ортр сразу доказал свою невероятную кровожадность, тут же набросившись на мать. Ехидна ответила Тифону появлением Немейского льва[10], отцом которого многие называют Ортра, так как, лев, по сути, стал дальнейшим усовершенствованием пса за счет повышения мощности, вооруженности и живучести. Но самым значительным творением Ехидны, безусловно, стала Химера, вобравшая в себя все достижения этого необычного состязания. Она объединила в себе мощь и бесстрашие льва – своего отца, как утверждают некоторые, – огневую вооруженность дракона, хитрость Ехидны и упрямство горной козы – хотя, причем здесь коза, никто до сих пор не понял. Кроме того, она вооружена способностью Тифона создавать перед противником ложные цели, что заставляет его бороться с ними, а не с реальной угрозой – и это ее самое страшное оружие, названное нами психотропным. Теперь за дело принялась Химера. Ее совместным со своим братом Ортром творением, стал совершенно оригинальный проект Сфинкса[11]. В отличие от неразборчивых, всеядных псов, убивающих все живое, целью Сфинкса стали исключительно люди. Во избежание ошибки он идентифицирует их с помощью логической задачи, которую требуется решить очередной жертве. Убедившись, что перед ним действительно человек – ибо только люди благодаря своему специфическому мышлению способны решить эту задачу, – Сфинкс аккуратно убивает его, не разрушая при этом земной инфраструктуры.

– Прямо как нейтронная бомба! – восхитился Арей и тут же нахмурил лоб: – А интересно, что за задачку-то он загадывает?

– Сказать, что ли? – переспросил Бриарей.

– Скажи… Только не убивай, если не решу…

Бриарей хитро улыбнулся:

– Кто ходит сперва на четырех ногах, потом на двух, а затем на трех? – медленно проговорил он.

Подумав немного, Арей раздраженно пожал плечами:

– Похоже, эта загадка мне тоже не по силам, – признался он.

– Не расстраивайся, ты ведь не человек. У нас ее тоже никто так и не разгадал, – великодушно сообщил робот.

– Ладно, оставим загадки сфинксам, – махнул рукой Арей. – Скажи лучше, что будет дальше, если не остановить это неконтролируемое воспроизводство?

– Мы трое их тут не удержим, – насупился Бриарей. – Тут вот в чем дело… Наши творения уже были на Земле и уничтожили динозавров. Мы ведь появились раньше АИДа. Тогда еще никаких душ не было. Была только флора и фауна. И мы занимались моделированием различных форм жизни. Однажды кто-то высказал гипотезу, что наиболее устойчивыми формами являются самые агрессивные. Вот мы и создали несколько таких форм и выпустили на Землю для проверки гипотезы. А динозавры в то время были доминирующей популяцией млекопитающих… Боюсь, если наши творения вновь окажутся на Земле, они уничтожат человека.

Арей задумался.

– А можно ли этого избежать? – спросил он.

– Теоретически можно. Нужно только поставить нам соответствующую задачу и дать команду на ее выполнение.

– И кто это должен сделать?

– Известно кто: начальство, – удивился Бриарей.

– В том-то и вся загвоздка: нет здесь больше вашего начальства.

– Как это нет? А куда ж оно делось?

– Вот как! Значит, вы этого не знаете… – озадаченно присвистнул Арей: – Экспедицию свернули. Всех отправили на Этерну. А раз вам этого не известно, значит, вас тут сознательно бросили.

– Бляха-муха! – потрясенно произнес киборг и отключился, вероятно, чтобы не перегореть.

– Да, да, вас не забыли, а бросили. Потому что забыть про всех ваших монстров совершенно невозможно. Вас и бросили-то из-за них. Просто никому не хотелось с ними связываться – вот вас и бросили.

– А что же ты? Тебя тоже бросили? – «включился» наконец робот.

– Ну нет, меня не бросили. – Арей помолчал. – Меня оставили… как полномочного представителя бессмертных… Оставили с моего согласия, – убежденно продолжил Арей. – Оставили, чтобы я осуществлял мониторинг последствий нашего пребывания здесь. И значит, теперь я – ваше начальство. – Арей блефовал, но не сильно, ибо, по сути дела, говорил правду. Роботы не могут быть предоставлены сами себе. Ими должен руководить бессмертный – мудрый, всепонимающий бессмертный, – роботы и сами это прекрасно знали.

Гий и Котт с глухим стуком, как перезрелые яблоки от порыва ветра, упали на пол. Все трое закружили вихрем, заговорили на ультразвуковой скорости, недоступной уху, – не оттого что пытались что-либо скрыть от Арея, а потому, что спешили обменяться впечатлениями от поступившей информации.

Черту под недолгими дебатами подвел Бриарей:

– Документ имеется? – официальным тоном вопросил он, едва вихрь и свист прекратились.

Арей удивленно приподнял брови.

– Документ, подтверждающий все сказанное. И про сворачивание экспедиции, и про твои полномочия…

– Какой документ? Вы и так должны подчиняться бессмертному, – возмутился Арей.

– Только если наше руководство отсутствует, а ты – единственный из бессмертных на Земле, – спокойно возразил Бриарей. – Если у тебя нет доку́мента, мы сами сможем удостовериться в отсутствии бессмертных, но это займет время. Пойми, мы и так очень заняты.

– Я вижу: спите все время, – недовольно пробурчал Арей.

– Ты не должен злиться на нас. Мы просто выполняем свою работу, – примирительно произнес робот. Его друзья одобряюще закивали.

Арею стало смешно:

– Ладно, удостоверяйтесь… Только на вашем месте я бы все равно чем-то занимался, а не спал. Построили б что-нибудь вместо разобранных помещений… Что-нибудь красивое… Чтобы не стыдно перед людьми было. Нам с ними теперь сосуществовать придется. Больше не с кем… Они-то вон дворцы строят. А тут у вас – тьма одна… Как в гробу, – фыркнул он и вдруг вспомнил: – Вот что еще: подзарядиться мне надо. Аккумулятор совершенно сел. Как без рук теперь. А уж я вас за это тоже как-нибудь отблагодарю, – по привычке, будто общаясь с людьми, пообещал он.

* * *

Случилось так, что Арей закружился в бурном потоке дел, неожиданно обрушившимся на него в Риме, и почти забыл о Тартаре, киборгах и чудовищах, несмотря на собственное высказывание о том, что забыть их невозможно. Он и совсем забыл бы, если б не чувство еле ощутимой тревоги непонятного происхождения, иногда дававшее о себе знать в редкие минуты отдыха днем и всегда остро донимавшее ночью, когда, проснувшись вдруг, он пытался вновь погрузиться в сон, а оно, это чувство, как назойливая муха мешало ему вернуться в «объятия Морфея». Да и как тут не закружиться, не забыть, если рушилось налаженное устройство мира, им, Ареем, по привычке называемое полигоном, а всеми остальными – Римской империей? Как не забыть обо всем другом, если созданная им империя разваливалась – Арей ясно понимал это, – а он ничего не мог сделать, чтобы избежать надвигающейся катастрофы, потому что не понимал ее причин. Для понимания этого ему не хватало информации и приличного вычислителя – чтобы проанализировать происходящее. Внешне все выглядело так: очевидным источником разрушительных процессов стали варвары[12], первыми из которых следует упомянуть о германцах…

…В первом веке до нашей эры галльские войны Юлия Цезаря вывели из неизвестности многочисленные воинственные племена германских варваров. С тех пор не один триумф[13] был организован по поводу побед над ними, и не меньше битв было проиграно непокорным северным соседям. С германцами успешно торговали, а бывало, использовали как союзников в войнах с другими варварами. При Тиберии Германия вплоть до Эльбы оказалась под сенью римских орлов[14], а ее вожди слали римским полководцам подарки и заверения в вечной дружбе. И тогда же легионы Вара попали в засаду в Тевтобургском лесу, утеряв знамена и большую часть воинов. Защищая свои границы от воинственных соседей, империя была вынуждена возвести верхнегерманский и рецийский лимесы – грандиозную систему оборонительных валов, рвов, сторожевых башен, палисадов[15] и кастелл[16]. Вместе с тем на границе процветала обоюдовыгодная торговля: германцы покупали у римлян изделия из бронзы, стекла, оружие, орудия труда; римляне вывозили из Германии рабов, скот, янтарь, кожи, меха, растительные красители. Однако германцы жили крайне бедно, селились редкими, затерянными среди лесов деревнями, городских поселений у них не было. Они ставили деревянные, обмазанные глиной, длиной несколько десятков метров строения, большая часть помещений в которых отводилась для домашнего скота. Земледелие ими только осваивалось, урожайность была низкой, питаться часто приходилось лишь «дарами леса». При такой бедности алеманны, тюринги, саксы, бавары всевозможными путями, а чаще всего военной тропой устремлялись в пограничные римские провинции. С другой стороны, давно уже серьезно не воевавшая, заплывшая предательским жирком империя остро ощущала нехватку воинов и рабочих рук, а потому римские власти разрешали соседним племенам селиться в пограничных областях в качестве союзников или наемников, а крупные латифундисты охотно принимали варваров, готовых выполнять любую работу, на своих пустующих землях. То же самое происходило по всему периметру империи. В результате почти вся римская армия вплоть до высшего командного состава оказалась укомплектованной инородцами, а большая часть плодородных участков римских провинций оказалась скупленной выходцами из варварских земель. Гигантское, сверхцентрализованное государство стало неуправляемым и потому было разделено императором Диоклетианом[17] между четырьмя соправителями[18]. Диоклетиан, кстати сын вольноотпущенника из Далмации[19], командовал императорской лейб-гвардией и, как это не раз случалось, был провозглашен императором собственными отрядами после смерти предшественника. Во времена Диоклетиана установилась неограниченная монархия, при которой исчезли выборные республиканские учреждения, а управление империей осуществлялось ведомствами, которыми руководили чиновники, назначаемые императором. Чиновникам полагалась форма одежды, привилегии и право на пенсию по достижению определенного возраста. Кроме реформ, Диоклетиан был известен гонениями на христиан, а также тем, что, отрекшись от власти в конце концов, вернулся на родину и жил затворником в громадном дворце в Салонах[20], где умер от тоски, узнав о зверском убийстве жены и дочери. Констанций Хлор (Бледный), царствовавший немногим более года преемник Диоклетиана, август Запада, напротив, прославился добрым отношением к христианам в подвластных ему Британии и Галлии, а также тем, что взял себе в наложницы хозяйку таверны – Елену, убежденную христианку, будущую святую, ставшую матерью Константина Великого[21], которого после смерти Хлора британский контингент войск в свою очередь провозгласил августом. Константин долго воевал с соправителями: сначала лишив власти Максимиана (сына гота[22] и аланки[23]), он после смерти Галерия (сына иллирийского крестьянина) в союзе с Лицинием (выходцем из семьи дакийского[24] крестьянина) одержал победу над Максенцием (сыном Максимиана) в битве у Мильвиева моста под Римом, где его галльская конница, впервые развернув знамя с вышитым золотом крестом, опрокинула римские алы[25] и утопила в Тибре императора вместе с его преторианцами[26], а потом, отвоевав большую часть Балкан у Лициния, успевшего, кстати, жениться на сестре Константина, пообещал жизнь бедняге, но казнил того – и стал наконец единым властителем империи! Его сыновья, Константин ІІ, Констанций и Констант, были провозглашены цезарями и соправителями, а также назначены наследниками государственной власти. Миланским эдиктом[27] Константин провозгласил равноправие христианства, а по сути сделал его господствующей религией империи. Он же объявил воскресенье официальным «днем покоя». Перенеся в античный Византий свою столицу, он переименовал его в Константинополь, где окружил себя пышным императорским двором с заимствованным у восточных монархов сложным церемониалом. Несмотря на проведенные реформы, а может быть, благодаря им, империя при Константине начала окончательно разваливаться, разделившись в конце концов на Восточную и Западную и положив тем самым начало расколу христианства на православие и католицизм… Арею показалось удивительным, что еще два века после утверждения христианства продолжалось летоисчисление по Диоклетиану, пока монах Дионисий Малый, по заказу папы вычисливший дату Рождества Христова, не предложил сменить 241 год эры языческого императора Диоклетиана, гонителя христиан, на 525 год новой, христианской, эры.

Примерно в это же время на Западную Римскую империю обрушился невиданный поток варваров. Вначале масса германцев под предводительством Радагайса вторглась в Италию и осадила Флоренцию. Мобилизовав все силы, отозвав войска даже из Британии, куда начали свое вторжение англосаксы, римской армии удалось нанести поражение германцам, но вскоре бесчисленные полчища вестготов[28] заняли Северную Италию и подошли к Риму. Король Алларих потребовал большой выкуп, а также предложил отдать ему Венецию, Норик[29] и Далмацию. Император Гонорий[30] отказался от предложения короля варваров и бежал в свою столицу Равенну, но распад империи продолжался: в 407 г. была оставлена Британия, в 409 вандалы, аланы, свевы вошли в Испанию, вестготы, франки, бургунды и алеманны вторглись в Галлию, а гунны в 409 – в Паннонию. В 410 г. Алларих вступил в Рим и разграбил его, что произвело на современников неизгладимое впечатление: они назвали это светопреставлением, а сторонники язычества обвинили во всех бедах христиан…

Вот как все выглядело внешне, и вот что побудило Арея отправиться в Константинополь, чтобы разобраться в истоках событий, приведших к распаду великой империи и разграблению «вечного города».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Солнечный луч, миновав угол портика, упал на мраморный пол веранды, поднялся по тяжелой парчовой ткани скатерти и, взобравшись наконец на стол, задрожал, запутавшись в паутине узора серебряного кубка, наполненного вином.

– Полдень. Как быстро летит время, – сказала женщина, сидящая напротив Арея, и поднесла кубок к приоткрытым, чувственно изогнутым губам.

Тотчас искусственным щебетаньем механической птахи отозвались водяные часы, устроенные в зале, соседствующей с верандой. Живой соловей, виртуозно выводивший рулады в глубине сада, наоборот замолчал, будто прислушиваясь к голосу соперника, чтобы понять, насколько искусен тот.

Арей задумчиво взглянул на женщину: ему вспомнились неясные тени переплетений тел и бледные лунные блики на ее влажной коже.

– Ничего удивительного. Уже светало, когда мы уснули, – сказал он.

– Тебе показалось. На самом деле все кончилось достаточно быстро, – дразняще засмеялась она.

– Прошу тебя, не изображай из себя Мессалину[31]. Я не люблю этого, – не принял ее тона Арей.

– Ты случайно не спал с ней? – продолжала поддразнивать его женщина. Она снова подняла кубок и пригубила вино.

– К вечеру у тебя опять разболится голова, – заключил Арей.

– А ты опять снимешь мне боль. Кстати, как ты это делаешь?

Арей неопределенно пожал плечами:

– Точечный массаж. Восточная медицина…

– Понятно… Но ты так и не ответил на мой вопрос: ты спал с ней?

Арей отпил вино, глянув ей в глаза поверх края кубка.

– Она умерла примерно пятьсот лет назад, – сказал он.

– Я знаю. Но ты мне иногда кажешься гораздо старше.

– Поясни, что ты имеешь в виду, – бесстрастно спросил Арей.

Женщина покачала головой, умело уходя от неудобного вопроса:

– Нет, нет, ничего такого. – Она на секунду задумалась. – Я имею в виду твои знания и умения. Мне кажется, их нельзя приобрести и за сотни лет упорного труда.

– Я как-то уж говорил тебе, что просто любопытен. Мне приходится много путешествовать, иметь дело с разными людьми; при этом я всегда узнаю что-то новое.

Глаза женщины блеснули:

– Ты бы мог быть знаменитым врачом, великим ученым или прославленным полководцем…

– А стал всего лишь торговцем зерном, извлекающим прибыль из куска хлеба насущного, – закончил ее фразу Арей. – Удивительно, как мы, ромеи[32], не любим торговцев и в тоже время обожаем поесть… Хорошо поесть, изрядно выпить и поговорить при этом о чем-нибудь духовном… например, о бездуховности торговцев, мечтающих только о собственной наживе, – рассмеялся он. – Ни один уважающий себя римлянин не начал бы день со столь обильных возлияний и такого роскошного стола. Ему хватало кувшина разбавленного вина и сушеных фруктов, а рабочим людям – миски полбенной каши до самого вечера. А мы даже способ приема пищи придумали новый – сидя за столом, – чтобы можно было больше и быстрее съесть. При этом половина пищи попадает на бороду, что совершенно уподобляет нас восточным варварам. Несмотря на пример Константина, мы никак не можем отказаться от этого совершенно лишнего аксессуара мужской доблести, хотя у многих ромейских аристократов в бороде так и кишат насекомые.

– По-моему, римляне тоже носили бороды…

– С времен Александра Македонского[33] ни греки, ни римляне не носили бороды, пока неженка Адриан[34] не завел ее, чтобы хоть этим отличаться от женщины.

– Ты типичный «западник», – сказала женщина. – Мы едим за столом, потому что лежа гораздо удобнее заниматься любовью, чем едой. И уж конечно, лучше хорошенько поесть утром, чем наедаться вечером, а потом с помощью птичьих перьев вызывать рвоту, чтобы целую ночь не мучиться кошмарами из-за переполненного желудка. Кстати, рекомендую тебе вот эту фазанью ножку, – она кивнула на керамическое блюдо с двойным дном, в глубине которого тлели угли, не давая остыть фазану, запеченному в тесте. – Что касается торговцев, то, согласись, многие из них не заслуживают любви благодаря своей алчности, хотя на тебя, должна сказать, это замечание не распространяется.

Арей иронично хмыкнул и продолжил нарочито брюзгливым тоном:

– Плотно наевшись, мы облачаемся в свои одежды и пытаемся что-то делать, но напрасно, потому что после такого чревоугодия естественней всего сбросить эти многочисленные туники[35], варварские штаны и опять улечься в постель, чтобы дать спокойнее перевариться пище.

– Видишь, ты опять говоришь так, будто всю жизнь носил римскую тогу, а теперь вынужден надевать византийские штаны. Как хочешь, но ты не перестаешь меня удивлять…

Они помолчали, потягивая вино и глядя на панораму Константинополя, расстилающегося под ними. При этом Арей не мог не сравнивать его с Римом, который строился на его глазах, начиная с проведения городской черты. Сто лет тому назад, когда Арей впервые увидел Константинополь, этот город уже имел достаточно длинную историю. Согласно одной из легенд несчастная возлюбленная Зевса, Ио, обращенная Герой в корову, нашла себе приют в окрестностях бухты Золотой Рог, где и произвела на свет дочь, которая в свою очередь родила от Посейдонова сына Византа, – он-то и стал легендарным основателем города. На самом деле Византий был всего лишь обычным греческим полисом, удачно основанным на берегу пролива Босфор[36], соединяющим Пропонтиду[37] с Понтом Эвксинским[38]. Благодаря взимаемой с многочисленных кораблей плате за проход через пролив, город быстро развивался и еще во времена Константина выплеснулся через край старых стен Византия и раздвинул их тройное кольцо с девяносто шестью башнями и семью воротами далеко на запад, вдоль Золотого рога. Будто спеша куда-то, он захватывал все новые и новые участки, не успевая при этом полностью осваивать уже имеющиеся земли. Отсюда, сверху, Арею хорошо были видны сады, виноградники и хлебные поля, расположенные в пределах города и даже непосредственно возле императорского дворца. Так вот, сравнивая Константинополь с Римом, Арей представлял себе «вечный город» красивым, разумным, сильным мужчиной в расцвете лет, облаченным в строгую сенаторскую тогу, а «город Константина» – шаловливым подростком с ангельским лицом, бесенятами в глазах, перепачканными руками и многообещающим началом жизни, которая вся еще была впереди. В самом деле, свойственная восточной архитектуре прихотливая путаница узких улочек и переулков Константинополя сильно отличалась от строгой планировки центральных улиц и площадей Рима, таких например, как императорские форумы. «Вечный город» удивлял приезжих обилием воды: бегущей в Тибре, в ручьях и источниках, берущих свое начало среди окрестных холмов, издалека приносимой акведуками, – зато «город Константина» поражал обилием грязи и нечистот, чему способствовал недостаток пресной воды, которую приходилось собирать даже в специально устроенные подземные цистерны. И все же этот город, вольготно раскинувшийся на каменистых берегах Золотого рога, был прекрасен: скопления тесно застроенных двух- пятиэтажных, крытых красной черепицей, сложенных из плоского кирпича домов, чередующиеся с открытыми пространствами холмов с возведенными на вершинах дворцами, отороченными античной колоннадой, Святая София за ничтожно малые пять лет вознесшая свой купол и затмившая римский собор Святого Петра, гигантский Ипподром, способный вместить людей больше, чем Колизей, и, конечно, море, во всем своем блистающем великолепии неожиданно открывавшееся прохожему, ступившему за угол извилистой улочки, – чем Рим, понятное дело, похвастать не мог.

– Согласись, ты тоже странная женщина, – нарушил молчание Арей. – Вот несколько простых вопросов. Где твой муж? Он постоянно пребывает то в Египте, то в Сирии, то в Армении, то в Иберии[39], то на Кипре, то на Родосе. Я, конечно, понимаю важность государственных дел, но ведь иногда нужно уделять внимание и своей жене, не так ли? Сколько тебе лет? Ты утверждаешь, что «едва за тридцать», но я точно знаю, что некоторые события, о которых ты иной раз рассказываешь настолько красноречиво, что, несомненно, была их свидетелем, произошли не менее сотни лет назад. Извини, наконец, где источник твоих доходов? Я уверен, ты одна из богатейших женщин Византии, но не пошевелила и пальцем, чтобы добиться этого.

И вновь раздался ее дразнящий смех. Когда она смеялась, обнажая необычно белые для земных женщин, без единой щербинки зубы, ее лицо неожиданно преображалось, приобретая черты эдакой девчачьей непосредственности, что превращало его совершенную красоту в красоту неотразимую – для мужчин такая красота гораздо более привлекательна, – и похоже, она знала об этом обстоятельстве, умело им пользуясь.

– Вопрос о муже – из числа запретных для любовника. По крайней мере, пока женщина сама не захочет рассказать о нем. А если уж захочет, то поверь: это верный признак того, что любовь закончилась. Вот я, например, никогда не спрашивала тебя о твоей супруге. – Арей вынужден был ответить, хоть и не любил оправдываться, – ей, мол, хорошо известно, что он не женат. – Вопрос о возрасте женщины – неприличен, – продолжала она. – А о моем – к тому же еще и глуп. Неужели ты можешь полагать, что мне перевалило за сто? Вряд ли я на столько выгляжу. – Арей сокрушенно развел руками, признавая ее очевидную правоту. – И наконец, интересоваться источниками доходов кого бы то ни было – просто верх неприличия, – обличающим голосом судебного обвинителя закончила она.

– Все верно. Ты, как обычно, все расставила по местам. Каждый пузырек – на свое место. – Арей кивнул в сторону ее будуара, где они провели ночь и где на столике у зеркала строго по ранжиру выстроилось не менее центурии[40] пузырьков различной величины и формы. – Послушай, Елена, сколько лет мы с тобой знакомы?

– Лет десять уже, – удивленно ответила женщина: они с Андреем редко называли друг друга по имени.

– Так вот, тогда, двадцать лет назад, ты тоже говорила, что тебе «едва за тридцать», – напомнил он…

* * *

Их знакомство было довольно романтичным. Арей спас ее от ватаги разбойников, напавших на ее немногочисленный отряд, состоящий из нескольких вооруженных слуг, передвигавшихся верхом на мулах. Что она делала тем вечером на пустынной дороге в своей роскошной, похожей на римскую карруку[41] повозке в часе езды от Константинополя, Арей так и не понял. «Тебя ожидала», – улыбалась она, когда он интересовался этим. Арей не разделял ее веселья: на дорогах было неспокойно. Он и себя-то не чувствовал в безопасности на лесной или проходящей горным ущельем дороге, где легко было устроить засаду: метко пущенная стрела могла оборвать бессмертие так же легко, как жизнь обыкновенного человека. Чтобы излишне не рисковать, Арей в особо опасных случаях надевал свой непробиваемый плащ, но энергетическим облаком уже никогда не пользовался, решив однажды, что, раз остался на Земле, с людьми, то должен стараться вести себя, как человек, ничем не выделяясь среди них. И даже для передвижения он теперь не использовал облако, хотя его поездки бывали достаточно далеки и длительны: а куда ему было спешить? Напротив, он полюбил неспешную езду верхом на муле или лежа на мягких подушках крытого экипажа, а то и ходьбу пешком, рядом с тяжелогруженой повозкой, влекомой парой волов. При этом можно было хорошенько подумать, многое увидеть, поговорить с попутчиком, среди которых иной раз попадались люди неординарные. Скрип колес, спокойное дыхание навьюченных животных, негромкий обстоятельный разговор, медленно меняющийся пейзаж, палящее солнце, промозглый осенний дождь – вот антураж путешествий, который он теперь полюбил и которому отдавал предпочтение, несмотря на некоторую опасность и немалые тяготы, присущие подобному методу перемещения в пространстве. В дневное время движение на дорогах Византии было оживленным: караваны иноземных и константинопольских купцов двигались навстречу друг другу, явственно демонстрируя процветание торговли, постоянное перемещение крупных военных отрядов красноречиво свидетельствовало о непрекращающейся борьбе за восстановление пределов империи, многочисленные строительные артели, спешившие в столицу, служили лучшим доказательством начавшегося строительного бума. Но попадались и другие люди: отчаявшиеся, озлобленные, измученные борьбой с постоянно растущими податями, лишенные дома и самой возможности привычного образа жизни. В империи все чаще вспыхивали восстания, что Арею сильно напоминало ситуацию, создавшуюся в Риме перед закатом его могущества. Централизация государственной власти в Византии достигла своего апогея, а ее носителем был император, наделенный священными функциями. Его статуи обожествлялись, а сам он появлялся на торжественных приемах в тяжелых, покрытых золотыми узорами одеждах, в шапке, увенчанной крестом[42]. В его руках сосредоточилась вся законодательная и исполнительная власть, осуществлявшаяся четко функционирующим государственным аппаратом – финансовой системой, налоговой службой, тайной полицией, – чиновники которого подчинялись строго соблюдаемой табели о рангах. Противовеса неограниченной власти императора не существовало, но он вынужден был считаться с такими силами, как церковь, армия, жители столицы. С учетом того, что в империи не было определенного законом порядка престолонаследия, две последние силы приобретали особенно важную роль, когда власть захватывалась военачальником. В случае мирного развития событий престол от императора передавался сыну, хотя в большинстве случаев в борьбе за власть использовалось насилие. Вследствие такого государственного устройства при константинопольском дворе процветали лесть и коррупция, а в политической борьбе лучшими средствами считались яд и шелковая удавка. Внешняя политика Константинополя осуществлялась с помощью таких «дипломатических средств», как подкуп, сложные интриги, откровенные силовые акции. Все это оправдывалось мессианской идеей приобщения других народов к духовным ценностям Византии. В то же время государство сконцентрировало в своих руках огромную земельную собственность, монополизировало изготовление оружия и обмундирования для армии, предметов роскоши для императора и его двора, держало многочисленную рать государственных рабов. Свободное население платило налоги, а также выполняло множество различных повинностей в пользу государства, как, например, строительство крепостей и дорог или прием войск на постой. Процветание Константинополя, его помпезные стройки были куплены ценой обнищания людей, которым не оставалось ничего иного, как бежать к варварам, заниматься разбоем на дорогах или собираться в протестующие толпы, готовые на все. Арей знал, что совсем недавно, в 532 году, на Ипподроме в Юстиниана[43] бросали камни, потом горела столица, полыхал императорский дворец, а сам император, говорят, уже собрался бежать через Босфор, но его остановила умная и властная жена Феодора, настоявшая на немедленном подавлении бунта. И бунт подавили, подкупив вождей восстания, в результате чего на Ипподром, где день и ночь митинговали безоружные повстанцы, тайно проникли чужеземные наемники и, хохоча от радостного возбуждения, перебили примерно тридцать тысяч человек. «В чем дело? – думал Арей. – Неужели история ничему не учит правителей? Почему они постоянно совершают одни и те же ошибки?» Ему вспомнился Рим и письмо Фасция Цецилия Киприана[44], будто предсказывавшего в нем собственную ужасную смерть: «Смотри – дороги заняты разбойниками, моря заперты пиратами, всюду война, лагеря, кровавые ужасы. Весь мир орошен взаимно проливаемой кровью, и человекоубийство считается преступлением, только если его совершают отдельные лица, если же оно осуществляется публично, то считается доблестью. Безнаказанность за проступки обеспечивается не отсутствием виновности, а чудовищностью злодеяния…

…Невиновность не ограждается даже в том самом месте, где ее полагается защищать. Взаимные раздоры разгораются до неистовства, нет мира и среди тог, и форум оглашается криками вражды…

…Кто же оградит от всего этого? Патрон? Но он вероломен, и обманщик. Судья? Но он торгует своими приговорами. Кто поставлен для пресечения преступлений, тот сам их допускает, и, чтобы погубить невинного обвиняемого, сам судья становится виновным.

Нет никакого страха перед законами, никакого уважения ни к следователю, ни к судье. Что продажно, то не внушает страха…»

Арей понимал, что его снова подводит «духовная составляющая». С немалой надеждой он следил за становлением нового учения, всячески помогая двенадцати посланцам[45] вознести тяжкую ношу любви крутыми лестницами человеческого жилья и затем втиснуть ее в узкие двери многокомнатной обители, переполненной враждующими соседями. Все еще на что-то надеясь, он наблюдал, как в те же двери протиснулась церковь и попыталась по-своему навести порядок в разбухающем от ненависти доме. Он и тут предложил свою помощь, но наткнулся на злобно захлопнувшуюся дверь. Арей настаивал, чувствуя ответственность за происходящее, но из-за двери раздавалось лишь глухое: «Кто ты такой?» – а если он называл себя и пытался в доказательство продемонстрировать кое-какие свои способности, дверь со стуком распахивалась, его обвиняли в ереси, колдовстве и отправляли на дыбу или на костер, распинали, забивали камнями, сажали в каменный мешок или в деревянный поруб[46] в зависимости от вкуса разгневанных хозяев. Все это было достаточно опасно, по крайней мере, неприятно, и он оставил свои мазохистские попытки выяснять отношения с церковью, отдавая предпочтение путешествиям и знакомствам с обычными людьми.

А путешествовал Арей много – и вот почему. Во-первых, как уже говорилось, ему нравилась кочевая жизнь. Во-вторых, он оставался историком и не терял надежды, как и любой ученый, когда-нибудь «сесть» и написать свой главный труд, которым для него должна была стать полная история человеческой цивилизации, а по сути дела – отчет об эксперименте Элогима и о его, Арея, проекте в рамках этого эксперимента. Он понимал, что тяжесть данной задачи почти неподъемная, но, с другой стороны, надеялся одолеть ее, потому что, согласитесь, у него была объективная возможность изложить всю историю человечества от лица единственного ее свидетеля, и тут, отдадим ему должное, он был прав в своих упованиях. А пока он готовился: собирал материалы, предварительно анализировал их. Занимаясь этим, он предпочитал метод Геродота, предпринимавшего для исторических изысканий длительные путешествия, а не Тацита[47], трудившегося на той же ниве, в основном в домашних условиях. В-третьих, он оставался торговцем хлебом и надеялся быть им и далее, так как понимал, что хлеб будет нужен людям всегда, а раз так, то и он, Арей, будет им нужен и, значит, у него будет возможность свободно общаться с любым человеком, к какому бы социальному кругу тот ни принадлежал. При этом, занимаясь торговлей, сам Арей приобрел необходимую свободу: например, никто не задавался вопросом, сколько ему лет (кого интересует возраст торговца хлебом?), откуда он появился (купец мог появиться из любой области ойкумены) или о происхождении некоторых его знаний, умений, привычек, тех или иных вещей (он всегда мог сослаться на то, что приобрел их в далекой Индии или в Китае, о которых у большинства людей были весьма туманные представления, или в еще более дальних, гипотетических, странах, о которых ни у кого никаких представлений не было, – поди-ка проверь, если не веришь). В-четвертых, он все еще пытался определить глубинные причины, приведшие к распаду Римской империи, и, следует сказать, кое-что в этом направлении ему удалось сделать, для чего, кстати, он и совершил свои самые дальние и длительные путешествия. И наконец, в-пятых: он не отказался от своего проекта, хотя и сильно изменил его методологию вследствие утери вычислителя. Без вычислителя крайне трудно было проводить векторный анализ кривой развития, а уж о корректировке результирующей нечего было и думать. Попробуй просчитай вручную простейшую корректировку элементарного события: для небольшого региона с учетом всего лишь десятка важнейших факторов на это уйдут сотни лет, а для всей Земли – тысячелетия! Понятно, что теряется даже теоретический смысл подобных вычислений, так как ожидаемое событие наступает раньше окончания расчетов. Вот отчего он решил прекратить дальнейшие попытки повлиять на кривую развития, не оставляя, впрочем, попыток проведения анализа тенденций в характерных точках. Он подумал, что любой человек своими действиями (или бездействием) оказывает какое-то влияние на происходящее, а стало быть, и он имеет право в меру своих сил действовать так, как о считает необходимым, – и это будет вполне по-человечески, решил он.

Путешествуя, Арей забрался далеко на восток. Шумер, куда он наезжал когда-то, тысячи лет назад по праздникам, чтобы «оторваться» и вкусить экзотики, теперь был частью Персидского царства. Здесь все оставалось по-прежнему, но чувствовалась подступающая исподволь старость: что-то сломалось, потрескалось, кое-где ощущался запашок нафталина, где-то появилась плесень, где-то шашель, где-то грибок, все запылилось как-то, поблекло… а ему хотелось найти Эдем, который, как он знал, должен был находиться здесь, в Междуречье, и он по квадратам исследовал весь регион, чуть ли не сквозь пальцы просеял его песок, опросил тысячи местных жителей, но ничего похожего на райский сад так и не нашел. В конце концов он понял, что подойти к Эдему земными путями невозможно. Об этом ему нужно было бы догадаться сразу: ведь если Эдем накрыт сверхмощным энергетическим полем, то ни увидеть его, ни пройти сквозь него нельзя. Пространственно-временной континуум, как и луч света, огибает не задевая его, так что зафиксировать область, накрытую таким полем, никакими физическими способами невозможно. Тут же, в Междуречье, он обнаружил, что местное население, несмотря на то, что эти места с тех пор как только ни назывались: Ур, Урук, Лагаш, Аккад, Ассирия, Вавилон, Месопотамия – а правили здесь сотни царей, начиная от Мебарагеси и кончая Александром Македонским, Митридатом и Арташиром, все же хранит память о бессмертных, некогда работавших в этом районе. Энлиль, Мардук, Таммуз, Митра, Исида, Иштар некогда были его коллегами, они были неплохие ребята, с некоторыми из них он дружил, с Иштар долгое время поддерживал близкие отношения, но здесь они почитались как боги, и это было для него неожиданно приятно. В Индии и Китае, как оказалось, чтились другие боги, неизвестные ему. Возможно, люди сами придумали их таинственные имена? С этим стоило разобраться, но потом, потом, после того, как он поймет, отчего распалась империя, сейчас это важнее, решил он…

В последнее время Арей все чаще плавал Понтом Эвксинским на север, минуя византийский Херсонес, много дней поднимаясь до верховьев Борисфена[48], а далее мелкими реками и волоками доходил до земель, занимаемых норманнскими племенами. В одно из таких плаваний он со своей небольшой командой пристал для ночевки в хорошо знакомом устье речушки, впадавшей в Борисфен, и чуть не погиб под градом стрел, беззвучно просыпавшихся на судно из густого кустарника, покрытого красными ягодами. Одна из стрел больно ударила его в грудь совсем недалеко от сердца. Затем, осыпая ягоды, из кустов визжащей толпой выскочило с полсотни воинов. Завязалась короткая, кровавая схватка. Арей стоял на палубе, плотно завернувшись в плащ, и, зажав рану рукой, старался унять боль, чтобы не потерять сознание. Для десятка его хорошо обученных, прекрасно вооруженных людей особой опасности нападавшие не представляли. Зато непонятно было, насколько опасна его рана. Он все еще пытался это определить, когда атака была отбита, и возбужденно дышащие, вспотевшие, перемазанные красным, но не получившие ни одной царапины люди окружили своего предводителя, ожидая от него одобрения своих действий. «Кто-нибудь, помогите мне вытащить ее», – попросил он, незаметно раздавив на груди горсть красных ягод. Потом он лежал у костра, накрытый тремя тулупами, и, чувствуя, что замерзает все больше, думал о смерти. Он думал, что старый человек спокойно воспринимает мысль о смерти, потому что с детства знает, что жизнь конечна. Человек всю жизнь идет к пониманию этого постулата и вместе с тем становится мудрее. Мудрость – это и есть умение спокойно воспринять собственную смерть как необходимое звено в бесконечной цепи жизни. Ему же, бессмертному, этого не дано. «Отчего такая несправедливость? – беспокойно думал он. – Ведь на самом деле и я смертен». Размышляя об этом, Арей смотрел на костер, и когда тот среди ночи стал медленно угасать, закрывая один за другим свои пурпурные вежды, ему показалось, что он тоже умирает. Тогда Арей начал молиться, а потом, незаметно успокоившись, заснул. И снился ему город, взметнувшийся над кручей, и золотые купола храмов, вознесшиеся ввысь… Проснулся он совершенно здоровым, и даже рана на груди полностью затянулась. Удивлению спутников не было предела, они немедленно объявили столь скорое исцеление чудом и предложили водрузить в честь этого события крест. Арею понравилась эта мысль. Когда крест был готов, он вырезал на нем надпись, адресуя ее не только своим спутникам, но и каждому человеку, ступившему здесь на берег. Он хотел рассказать о своем виде́нии, о счастье жить, данном людям и так мало ценимым ими, о светлом утре, всегда наступающем вслед за темной, холодной ночью, – он хотел бы рассказать о многом, но разве вырежешь все это на куске дерева? – и тогда он написал просто: «Видите горы эти. Поверьте мне, на них воссияет благодать Божья[49]»…

И все же, почему он так много путешествовал? Перечисленные причины были важны, но главная, наверное, заключалась в том, что он был одинок. Он уже хорошо понимал это тогда, когда, как свершившееся чудо, встретил Елену. А было это так… В том месте дорога шла лесом, подступающим с запада чуть ли не к стенам Константинополя. Солнце уже садилось и, пробиваясь иногда сквозь частокол сосновых стволов, бросало свои горящие стрелы наземь впереди Арея, будто указывая ему дорогу домой. Он вынужден был называть домом всякое пристанище, где появлялся время от времени на протяжении хотя бы сотни лет. Не изменяясь внешне, как другие, он не мог общаться с постоянным кругом людей, не вызывая при этом их удивления, испуга или зависти. Нечего и говорить, что он не мог иметь друзей или встречаться с одной женщиной хотя бы десяток лет, и о том, чтобы завести детей, которых можно было бы самому воспитывать, он не мог и подумать. Он вынужден был иметь много домов, куда изредка наезжал, жил год-другой в одном из них, а потом переезжал в следующее место… В общем, он ехал в один из таких домов, предвкушая заслуженный отдых после длительного путешествия, когда, подъезжая к Константинополю, услышал вдруг впереди женские крики о помощи и звуки, сопровождающие вооруженную схватку. Нельзя было обминуть схватку лесом, а пережидать ее окончания в наступающей темноте казалось неразумным, да и женские крики призывали к действию, так что он все-таки покинул коляску и приказал двум слугам следовать за ним. Десяток разбойников, заметив невовремя появившееся подкрепление, спешно ретировались, растворившись среди деревьев, и Арею не оставалось ничего иного, как принимать пылкие проявления благодарности от женщины, которая, едва исчезли нападавшие, распахнула дверцу своей карруки и кинулась к нему на шею. Ее проявления благодарности, не теряя пыла, продолжались до утра, ибо он оказался в ее доме, а не в своем, как планировал перед встречей с ней, но совсем не жалел об этом. Сказать, что Елена была красива, – значит не сказать ничего: она была захватывающе красива, так как и в самом деле бесшумным налетом своих женских чар захватывала в плен, и спастись от этой головокружительной атаки казалось невозможным. К тому же она была дьявольски умна, что позволяло ей постоянно поддерживать необходимую остроту чувств во взаимоотношениях, так что Арею за все последующие годы ни разу не пришла в голову мысль, что она ему может надоесть. Возможно, ее изощренный ум сообщал ей некую загадочность (ум вообще загадочная штука) в глазах окружающих, но в глазах Арея он придавал ей постоянное, неугасающее очарование, что в конечном счете и поддерживало необходимое чувство новизны в их отношениях в дальнейшем. На этот счет Арей относил и некоторые странности ее жизненных обстоятельств, о которых он упоминал в описанном выше разговоре. И правда, Арей мало знал о ней, но, будем справедливы, он никогда не стремился что-либо знать о женщинах, которыми мимолетно увлекался, кроме самого необходимого, а уж о себе и тем более не сообщал им ничего существенного. Здесь же, похоже, был другой случай: Арей хотел узнать о Елене больше, что каким-то непонятным образом переплеталось с его желанием разобраться в причинах развала Римской империи, и это отчего-то беспокоило его.

* * *

Что касается причин развала империи, то для их определения Арею пришлось вернуться к самым истокам появления человека на Земле – то есть к временам, последовавшим непосредственно после ухода многочисленных потомков Адама и Евы из района Междуречья и расселения их на просторах Евразийского материка[50]. Расселение палеолетического человека достигло апогея примерно тридцать пять тысяч лет назад. Тогда он сумел заселить практически всю сушу земного шара. Через ледяную Берингию на Чукотке древние первопроходцы перебрались на Американский континент. Многие тысячи лет люди пересекали земной шар, познавая его. Разнообразные группы людей сталкивались друг с другом, воевали, торговали, делились нажитым опытом, сливались в единые этносы и культуры. Прежде всего Арею нужно было выяснить побудительные мотивы перемещений масс людей, а поскольку они, эти мотивы, оказались звеньями, связанными между собой в одну длинную, неразрывную цепочку, ему и пришлось в своем исследовании обратиться к ветхозаветным временам. Любой человек оставляет более-менее заметный след на мягкой, хорошо унавоженной почве своей среды жизнедеятельности, что уж говорить о племенах и народах – их след долго виден на путях истории, особенно для специалиста-следопыта. Основным методом своих исследований Арей выбрал лингвистический, поскольку для проведения, например, археологических раскопок, у него не было главного – хотя бы сотни образованных людей, понимающих цель и задачи проведения работ, которые они должны были бы самостоятельно осуществлять в разных районах материка. Иногда у Арея появлялась мысль организовать собственную школу, подобную той, которую создал Прометей, но образованием теперь монопольно занималась церковь, не терпевшая конкурентов, к тому же организация школы противоречила основной установке Арея быть как все, не выделяться среди людей. Так вот, путешествуя, изучая и сравнивая между собой различные языки, он пришел к выводу, что языки большинства народов Европы, севера Азии и Африки имеют общие корни[51], в основе которых лежит язык бессмертных, что для Арея не было неожиданностью, – неожиданным оказалось то, что, едва обустроившись на просторах Евразии, люди массово, волна за волной принялись покидать обжитые пространства, будто им, некогда покинувшим Эдем, вновь захотелось обрести утерянный рай, и они принялись усиленно разыскивать его. Первая волна переселения народов прокатилась в XX – XV веках до новой эры от Средиземного моря до Северного Китая. Арей помнил, что этому переселению предшествовал тяжелый экономический и демографический кризис, охвативший всю область цивилизованных стран бронзового века на Переднем Востоке и в Греции, а также обширные территории, прилегающие к этим странам. Здесь продолжался бурный рост населения, в свое время удививший бессмертных, но плодородной земли, годившейся для обработки в соответствии с техническими достижениями бронзового века, уже не хватало, чтобы прокормить всех. В то же самое время такой же аграрный и демографический кризис начал проявляться на огромных территориях Евразии, где еще не сложились государства. Здесь так же остро ощущалась нехватка земли, которую можно было бы обработать деревянной сохой или плугом. К причинам кризиса можно было добавить и климатические изменения, негативно отразившиеся на урожайности основных сельскохозяйственных культур. Вот почему за освоенные плодородные территории началась ожесточенная борьба. Воинственные племена Центральной и Восточной Европы пробивались в более плодородные районы юга и запада, а жители этих районов с ожесточением отчаяния неукротимой волной обрушивались на цивилизованные берега ослабевших государств Переднего Востока, Вавилонии, Ассирии, Хеттского царства, Египта и Греции. При этом война на сотни лет становилась главной и естественной частью жизни целых народов. Для варваров грабеж более легок и даже более почетен, чем созидательный труд. Арей хорошо помнил один из таких народов, называвший себя ариями, он даже прошел с ними часть пути, начавшегося в причерноморских степях. Уйдя с ариями, он не показывался на ОЛИМПе в течение нескольких сотен лет, и Дий тогда был особенно недоволен его работой. Но Арей, понимая, что нарушает дисциплину, не мог оставить ариев, ибо заметил, что они, возможно не сознавая того, стремятся к какой-то цели, и во что бы то ни стало захотел узнать ее название. Арийцы были белокуры, светлокожи, голубоглазы; они азартно играли в кости, любили только своих лошадей, а их маневренные трехколесные колесницы в бою были неудержимы. Их общество делилось на три варны: брахманов (жрецов), кшатриев (воинов-колесничих) и вайшьев (скотоводов и земледельцев). Еще у них был необычный музыкальный инструмент, удерживаемый зубами, – он издавал протяжные заунывные звуки, особенно грустно звучавшие в ночи, когда, собравшись у костра, они молились воинственному богу Индре или, приняв сому[52], грезили о белых зимах земель, покинутых ими… Арии вторглись в долину Инда на своих быстрых колесницах и в жестоких битвах заняли древнейшие города хараппской культуры, не уступавшей в своем развитии таким очагам цивилизации, как Месопотамия и древний Египет. Они оттеснили на юг коренных жителей – дравидов, а из подчинившихся людей организовали четвертую варну – шудр, обязанных обслуживать представителей высших варн. Позднее эти события были описаны в «Ригведе» – собрании индоарийских религиозных гимнов, которую Арей, уже гораздо позже, приобрел на одном из базаров Паталипутры[53] и с интересом прочитал. Другая часть ариев захватила Иран, от которых он и получил свое название: Арьянам – значит «арийское». Главное религиозное сочинение этих ариев, «Авеста», также имелось у Арея и тоже помогло ему помочь понять происшедшие события. А вот что показали его лингвистические исследования. Сначала Индоевропейская семья народов распалась на четыре языковые группы: Альпийскую, Нордическую, Балкано-кавказскую и Индо-иранскую. Первые три группы перекочевали на запад, северо-запад и юго-запад соответственно и позже распались на более мелкие составляющие. Так, Альпийская группа – на романскую и кельтскую, из Нордической группы выделились германские народы, праславяне и балтские народы, а Балкано-кавказская группа разделилась на греческую, армянскую и албанскую. Индо-иранская группа, переместившись дальше всех, распалась на индийскую и иранскую группы. Примерно к ХІV веку до новой эры расселение прекратилось. Началась новая, уже оседлая, жизнь, когда на первое место в хозяйстве стало выходить земледелие, а не кочевое скотоводство. Это и было результатом первого переселения народов…

Казалось, думал Арей, еще совсем недавно, в начале II века, все было прочно и надежно: евразийская система находилась в полном равновесии, как вязанка хвороста, удерживаемая тремя узлами. На западе узлом стабильности являлась Римская империя, охватывавшая весь Средиземноморский бассейн вплоть до Месопотамии. На востоке узлом стабильности была великая Ханьская империя, раскинувшаяся от пустыни Гоби до Тихого океана. Между ними находился центральный узел, включавший Парфянское и Кушанское царства[54], занимавшие пространство от Средней Азии вплоть до Индии. Казалось также, что каждое из этих государств процветало: возводились города, строились роскошные дворцы, прокладывались новые торговые пути, население любого из этих «узлов» насчитывало миллионы человек… Но ведь Арей давно уже чувствовал катастрофу, неумолимо надвигающуюся на Римскую империю. Возможно, в этих узлах стабильности, в этих островках цивилизации начался новый демографический кризис, вызванный быстрым ростом населения? И должно быть, как и в первый раз, такой же кризис охватил варварские племена Евразии? Похоже было на то, что повышение их уровня жизни, вызванное переходом к оседлости и земледелию, также привело к чрезмерному росту численности населения, а стало быть, и к появлению массовых передвижений столь характерных для варварских племен с целью захвата плодородных земель, богатой добычи и рабов…

Германские племена готов до ІІ века проживали в низовьях Вислы, куда они, согласно преданий, переселились из Скандинавии. Плодородный юг давно манил их, северян по происхождению, и в начале ІІІ века большая часть готов поддалась соблазну и устремилась в Причерноморье. Готы подчинили себе проживающих там славян, скифов[55], герулов и создали многоплеменной союз, который начал предпринимать военные походы против Римской империи. Они первыми из варваров разгромили «непобедимую» римскую армию и убили императора Валента в битве у Адрианополя в 378 году, а наивысшего расцвета достигли во времена царя Германариха, который раздвинул границы остготского союза далеко на восток, вплоть до верховьев Волги, где они впервые столкнулись с гуннами… Гунны, или Хунну, что означает просто «люди», – кочевое племя, вытесненное из ареала своих степей на севере от пустыни Гоби китайцами, стремившимися установить контроль над возможно большей частью Великого Шелкового Пути, вот уже несколько веков связывавшего Тянь Ся[56] и Средиземноморье через Среднюю Азию, Иран и Средний Восток. А то, что китайцам этот Путь приносил немало, красноречиво говорит тот факт, что еще Божественный Август, стремясь уменьшить отток золота из Римской империи на Восток, специальным эдиктом «против роскоши» ограничил ношение шелковых одежд сенаторами и всадниками. Так вот, гунны, вытесненные китайцами, отступив далеко на запад, в Приуралье, смешались с местными угроязычными племенами[57] и создали единую державу, объединенную не языком, а лишь общностью кочевого быта. «Поднебесную» вскоре потряс ряд внутренних неурядиц: последовавшие одно за другим восстания «Красных бровей», «Желтых повязок» и «смута восьми князей» закончились падением династии Хань и недолго просуществовавшей династии Цзинь. Гунны не только отомстили Тянь Ся, уничтожив династию Цзинь, но и неудержимой конной лавиной пронеслись сквозь земли ослабшего Кушанского царства и распавшейся Парфии, вторглись в Индию, где мимоходом разгромили древнюю державу Гуптов, и наконец, набрав сокрушительной мощи урагана, ворвались в застывшие от ужаса пределы Западной Римской империи. Под их натиском пал племенной союз остготов, а Германарих, раненный в бою, покончил жизнь самоубийством. Страшная память об этих «приросших к коням», «безобразных и похожих на скопцов» кривоногих азиатских воинах с их вождем Аттилой, прозванным за жестокость «бичом божьим», надолго останется у потрясенных народов Европы. Гуннский ураган смел державу вестготов и заставил германские племена двинуться далеко на запад. Сработал принцип домино: готы, приводя в движение другие племена, оказались в конечном итоге в Галлии и Испании, «по дороге» приняв деятельное участие в формировании почти всех европейских народов. Под натиском тех же гуннов двинулось на запад вместе со свебами и аланами и многочисленное германское племя вандалов. Прорвав в начале пятого века лимес на среднем Рейне, они вторглись в Галлию, затем в Испанию, но не задержались там, а, форсировав Гибралтар, высадились в Северной Африке, где на римской территории создали государство вандалов со столицей в Карфагене. Обосновавшись на новом месте, они принялись с удвоенной энергией захватывать острова Средиземного моря – Сицилию, Сардинию, Корсику – и наконец в 455 году заняли Рим. Подвергнув «вечный город» неслыханным, ничем не оправданным разрушениям, они навечно прославились своим «вандализмом», но как государство просуществовали недолго, будучи завоеванными Византией через несколько десятков лет… Тем временем гунны продолжали свое победное шествие Европой и вслед за готами вторглись в Галлию. Общая опасность заставила объединить силы Западную Римскую империю и варваров – пример, достойный подражания! Решающее сражение, прозванное «битвой народов», произошло в 452 году на Каталаунских полях близ Труа, где войска союзников, состоящие из римлян, вестготов, франков и бургундов под командованием римского полководца Аэция нанесло поражение гуннам, на стороне которых выступали аланы, славяне и покоренные остготы. Тем не менее Аттила еще совершил удачный поход в Италию и, наверное, долго еще продолжал бы терзать Европу, если б не умер внезапно в 453 году… Аэций, выросший среди готов, мечтал приучить кровожадных варваров соблюдать римские законы, жить в мире и любви с галлами и в итоге создать в Галлии новый Рим взамен прогнившего старого. Галлы – потомки кельтов, ровесников римлян, а Галлия, завоевание которой началось при Цезаре, не уступала в те времена по своему культурному уровню гомеровской Греции: те же певцы-барды, те же гордые воины на колесницах, столь же развитая мифология и к тому же – высокоразвитая металлургия и культура земледелия; галлы были лучшими конниками, чем римляне, а их одежда была лучше приспособлена к среднеевропейскому климату, чем римская (и кстати, вспомнил Арей, «брюки» – все же галльское словечко). Галлы, подвергшиеся за четыре века римского владычества сильнейшей романизации, стали убежденными католиками, писали только по-латыни и говорили на латинском языке, разбавленном кельтскими выражениями. Когда Галлией завладели германоязычные племена, положение сильно усложнилось: франки и алеманны были тогда язычниками, то есть некрещеными; вестготы же давно были христианами, но – арианами[58]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Центральное помещение римского дома со световым отверстием в потолке. К атрию примыкают триклиний (столовая) и таблиний (гостиная).

Вернуться

2

«Сторукие». Трое сыновей Урана, предка богов, бога неба, и Геи, праматери и прабожества, богини Земли. Сторукие гиганты. Помогли Зевсу в борьбе с титанами и сторожили их в Тартаре после победы Зевса.

Вернуться

3

Струнный щипковый музыкальный инструмент.

Вернуться

4

Сыновья Геи, которых она родила, чтобы отомстить Зевсу за судьбу титанов. Олимпийцы победили гигантов благодаря Гераклу.

Вернуться

5

Киборг – «кибернетический организм», человекоподобный робот.

Вернуться

6

Кровожадное чудовище, полуженщина, полузмея, дочь Тартара и Геи. Согласно некоторых мифов – мать Скифа, родоначальника скифов.

Вернуться

7

Химера – трехголовое огнедышащее чудовище с передней частью льва, туловищем козы и хвостом дракона; Лернейская гидра – стоглавый дракон; Ортр – страшный двухголовый пес.

Вернуться

8

Сын Геи и Тартара, чудовище с сотней драконьих голов. Восстал против Зевса, но был побежден и низвергнут в Тартар.

Вернуться

9

Согласно Теогонии Гесиода, Тартар возник вслед за Хаосом и Геей. Согласно других авторов, Тартар был сыном Эфира и Геи.

Вернуться

10

Огромных размеров хищник, опустошавший Немейскую долину. Его шкура была непробиваема для стрел. Геракл задушил льва, а шкуру стал носить в качестве плаща.

Вернуться

11

Крылатое чудовище с головой и грудью женщины и телом льва. Пожирало всех, кто не мог отгадать его загадку.

Вернуться

12

Так в Римской империи называли жившие за ее пределами племена и народы, которые не знали латинского языка и были чужды римской культуре. Наиболее значительными этническими группами варваров, соприкасавшихся с империей, были кельты, германцы и славяне.

Вернуться

13

Торжество в честь полководца-победителя в сражении, где было уничтожено не менее 5000 врагов.

Вернуться

14

Изображения, венчавшие знамена римских легионов. В римской армии не было большего позора, чем утеря «орла». Такой легион расформировывался.

Вернуться

15

Частокол. В бедных лесом областях солдаты должны были носить с собой, кроме своего снаряжения, до семи жердей для сооружения палисада.

Вернуться

16

Небольшое фортификационное сооружение в пограничных укрепленных пунктах, предназначенное для когорт и ал.

Вернуться

17

Римский император с 284 по 305 г.

Вернуться

18

Двое из них, носившие титул августов, управляли каждый своей половиной империи – Западной и Восточной, и избирали себе соправителей, которым присваивался титул цезарей.

Вернуться

19

Местность на северо-западе Балканского полуострова.

Вернуться

20

Современный Сплит.

Вернуться

21

272(?) – 337 г.г.

Вернуться

22

Готы – основная часть германских племен.

Вернуться

23

Аланы – кочевые иранские племена, родственные сарматам. Занимали, в частности, территорию Кавказа.

Вернуться

24

Даки – фракийский народ, объединившийся в І в. до н. э. Располагался на территории современной Румынии.

Вернуться

25

Отряд римской конницы.

Вернуться

26

Императорская гвардия, впервые учрежденная Августом и упраздненная Константином.

Вернуться

27

313 г.

Вернуться

28

Готы, расселившиеся на западе Причерноморья в лесных районах в отличие от остготов, обособившихся в восточных степных районах.

Вернуться

29

Область кельтско-иллирийских племен, приблизительно занимающая территорию современной Австрии.

Вернуться

30

Родился в 384 г. в Константинополе, умер в 423 г. в Равенне.

Вернуться

31

Третья жена римского императора Клавдия. Одна из самых известных развратниц империи. Была казнена в 48 г. по приказу Клавдия.

Вернуться

32

Самоназвание жителей Восточной римской империи, что значит «римляне».

Вернуться

33

356–323 г.г. до н. э.

Вернуться

34

Римский император (76–138 г.г.), отказавшийся от завоевательной политики и активно возводивший оборонительные валы на границах империи.

Вернуться

35

На нижнюю тунику с длинными, сильно сужающимися книзу рукавами, ромеями надевалась вторая – с расшитыми укороченными рукавами, и третья – без рукавов, сплошь расшитая. Эти туники служат прообразом многослойной европейской одежды и многочисленных форм костюмов разных времен.

Вернуться

36

С греческого – «Бычий брод».

Вернуться

37

Мраморное море.

Вернуться

38

Черное море.

Вернуться

39

Государство на территории современной Грузии.

Вернуться

40

Около ста римских воинов.

Вернуться

41

Четырехколесная дорожная карета с высоким кузовом, где во время поездки можно было удобно устроиться и даже выспаться.

Вернуться

42

Ближайшим аналогом этих одежд являются торжественные убранства современных православных иерархов.

Вернуться

43

Византийский император (527–565), стремившийся к экономической и политической стабилизации государства, а также к восстановлению Римской империи в ее прежних границах.

Вернуться

44

Епископ христианской общины в Карфагене. Был казнен в 256 г. во время гонений на христиан.

Вернуться

45

«Посланец» – по-гречески «апостол».

Вернуться

46

Тюрьма у славян.

Вернуться

47

Последний великий римский историк (около 55 – около 120 г.).

Вернуться

48

Днепр.

Вернуться

49

По преданию Андрей Первозванный оставил такую надпись, предсказав основание Киева.

Вернуться

50

Далее применяются современные географические названия, дабы совершенно не запутать читателя бесконечными пояснениями.

Вернуться

51

В настоящее время на языках этой группы, называемой ностратической, говорит более 60 % населения Земли.

Вернуться

52

Наркотический напиток на основе мухомора, конопли или белены.

Вернуться

53

Современная Патна.

Вернуться

54

Государства, образовавшиеся после распада империи Александра Македонского.

Вернуться

55

Древние племена (VII в. до н. э. – III в. н. э.) в Северном Причерноморье, делившиеся на «царских», «кочевников», «земледельцев», «пахарей», что удивительно напоминает арийские варны. В IV в. до н. э создали Скифское государство.

Вернуться

56

«Поднебесная» – так китайцы называли свою страну.

Вернуться

57

Мадьярами, или венграми.

Вернуться

58

Сторонники учения, утверждавшего, что сын божий Христос не истинный Бог, а лишь «превосходнейшее творение» Бога-отца. Никейским собором арианство признано ересью.

Вернуться