Анна и Сергей Литвиновы
Несвятое семейство

Пролог

На это убийство обратили внимание многие.

В нем было нечто странное, нелогичное. Большинство читателей газет и зрителей ТВ просто почувствовали мимолетно эту внутреннюю противоречивость преступления, однако спустя секунду уже выбросили ее из головы и кинулись пожирать новые сводки о том, что еще случилось в мире диковинного, ужасного и загадочного. Тем паче что мир был большой и весь оцифрованный и в нем постоянно происходило множество жутких, забавных и отвратительных событий.

Немногие аналитики – в их числе следователи, опера, частные сыщики, криминальные репортеры – поняли тем не менее, что разноречащего и неловкого имелось в преступлении.

Во-первых, необычной оказалась личность жертвы. Работников телевидения в нашей столице убивали, слава богу, нечасто. А если они вдруг становились жертвами, то ими были высокие руководители, имевшие прямое отношение к финансовым потокам. С другими тружениками ТВ если расправлялись, то по мотивам, традиционным на Руси, то есть на почве ревности, мести или по пьянке. Однако на сей раз пострадавшей стала женщина, занимавшая высокий пост, но деньгами не рулившая. Ее похороны не освещались широко газетами и тем же телевидением (как это бывало, когда уходила звезда) – однако в них принимали участие все, кто что-то значил в профессии, от Эрнста и Добродеева до звукорежиссеров и операторов. Ничего удивительного, ведь убита была продюсер, автор, главный редактор и режиссер многих популярных программ, четырежды лауреат профессиональной премии ТЭФИ Елена Постникова.

Вторая странность мокрого дела заключалась в том, что оно, с одной стороны, имело все приметы преступления заказного: жертву подкарауливали у подъезда ее дома; очевидно, киллер (или киллеры) предварительно тщательно изучил и хорошо знал распорядок дня и привычки женщины. Но убийцы воспользовались не пистолетом, автоматом или обрезом охотничьего ружья. Нет! Душегубец (что крайне необычно в подобных обстоятельствах) использовал нож. Он встретился с Постниковой лицом к лицу и нанес ей четыре удара в область сердца. «Скорая» прибыла оперативно, однако пострадавшая скончалась по дороге в больницу.

Итак, следствие начиналось, по меньшей мере, с двух недоуменных вопросов – почему Постникова и почему нож?

И только человек пять-шесть в стране догадывались, что произошло.

Журналист Дима Полуянов и его подруга Надя Митрофанова знали это почти со стопроцентной уверенностью.

Но, конечно, как ведали о том, с каким другим убийством было сопряжено это и почему.

А в точности о том, что и почему случилось, ведал лишь один человек – убийца.

* * *

Годом ранее

Девушка сидела на подоконнике. Худенькая шейка, золотистые распущенные волосы, точеный овал лица. И – безучастный, без огонька, без единой мысли взгляд.

Мать подошла, произнесла осторожно:

– Аленка!

Девушка повернула головку, но видно было: не узнает. Нервно обхватила себя ручками, отодвинулась. С подоконника на пол шлепнулась тетрадка. Мама скосила глаза, прочитала, вздохнула: как обычно. Бессвязный поток слов: река цветы роза мороз синь одна кремний лодка.

Врач, впрочем, учил:

– Пограничное состояние не всегда означает полное отключение от реальности. Нам с вами нужно цепляться: за любой проблеск жизни, за крошечную мысль в ее глазах.

Но сейчас во взгляде девушки читался лишь ужас.

– Весна, Аленка, – робко произнесла мать. – На клумбе цветы твои любимые распустились…

Молчит. Отодвинулась от нее еще дальше.

– Помнишь, как называются?

В глазах девушки что-то дрогнуло. Неужели показалось?

– Я очень жду, чтобы ты вернулась домой, Аленушка, – тихо произнесла мама.

Та – слабенько, еле-еле – в ответ улыбнулась. На мгновение подалась к ней – а потом резко отпрянула. Уперлась спиной в оконное стекло. А потом быстрым движением вскочила на ноги – и изо всех слабеньких сил ударилась в окно головой.

Мама – безотчетно – ждала звона осколков. Но окна в клинике были непробиваемые.

Алена снова, будто раненая птица, врезалась в стекло.

Женщина в отчаянии отступила.

В комнату уже спешил врач, на ходу вскрывая ампулу. Мимоходом бросил несчастной матери:

– Не волнуйтесь. Приступ сейчас купируем.

И Алена, спустя минуты после укола, успокоилась. Снова вернулась в свою безучастную раковину.

– Неужели она останется такой навсегда? – в отчаянии спросила женщина у врача.

Тот натянуто улыбнулся:

– Нет. Что вы! Конечно, нет. Мы вытянем ее.

Мать девушки с надеждой смотрела в его лицо. Но доктор жестко добавил:

– Приступы закончатся. Но такой, как прежде, она уже не станет. Ни при каких обстоятельствах. Слишком тяжела для нее была травма.

* * *

В Ла Скала на лимузинах мало кто ездит. Прогрессивные люди добираются до театра на мотоциклах. Луиза считала, что это – тоже часть спектакля: когда подруливает мощный «чоппер», за рулем пожилой джентльмен в смокинге, позади – преклонных лет дама в дорогом шелковом платье. Снимают оба шлемы, приглаживают волосы – и пошагали слушать «Манон». Причем далеко не бедные ведь старички, арендуют на весь сезон ложу бенуара, с легкостью заказывают шампанское по двадцать евро за бокал. Но тратиться на такси или тем паче на представительский автомобиль никогда не станут.

Сама Луиза – в сорок три года! – тоже освоила мотоцикл. Какой смысл трепать себе нервы в трафике и часами искать парковку?

В Ла Скала она (хотя жила в окрестностях Милана) выбиралась нечасто. Времени, да и денег на светскую жизнь не имелось. Но сегодня – впервые за десять лет! – в Италию приехала ее давняя подруга, и Луиза пригласила ту послушать «Манон».

…Встретились у театра. Приятельница восхищенно осмотрела мотоцикл, Луизино нарядное платье. Тепло улыбнулась:

– Ты неподражаема! Настоящая итальянка!

Луиза расцеловала подружку. Искренне произнесла:

– Я очень рада тебя видеть!

По-европейски незаметно ту оглядела. Смотрелась гостья из Москвы неважно. Бледная, глаза, как у собаки породы сеттер: преданные и грустные. Даже модный костюм и высокие каблуки положения не спасали.

«Совсем плохи, наверное, дела в России».

– Побежали! – улыбнулась Луиза. – Второй звонок уже был.

Хотя звонков в прямом смысле слова в Ла Скала не имелось – вместо них люстры сигналили. Два раза потухнут-зажгутся – соответственно, второй.

Дамы поспешили в свою ложу – номер семь, в бельэтаже.

– Хорошо бы на первый ряд никто не пришел! – мечтательно произнесла приятельница.

Луиза улыбнулась:

– Первый ряд – у нас.

– С ума сойти! – ахнула подруга. – Это же шестьсот евро! – Смутилась: – У меня с собой столько нет…

– Брось, – отмахнулась Луиза. – Я угощаю!

Хотя билетики на премьеру (главную партию исполняла Анна Нетребко) ударили по карману изрядно.

Луиза, пусть и была супругой итальянского графа, денег у мужа не брала. Тот прижимист оказался, а уж траты на оперу считал совершенным излишеством. Но, к счастью, супруг не стал препятствовать, когда русская жена решила основать в Италии собственный бизнес. Необычный, перспективный, но очень трудоемкий.

Туристы, полагала Луиза, давно уже пресыщены. Устали от традиционных отелей, ресторанов и экскурсий. Чем их привлечь? И открыла в изрядно обветшавшем замке мужа – экологическую ферму. Держала овец, гусей, лошадей, выращивала овощи, клубнику, фрукты, шампиньоны в подвале. Натуральное хозяйство практически. Гостям, которые приезжали на отдых, предлагала чистый воздух, деревянные домики, йогу на рассвете (преподавала сама), пиццу из собственной дровяной печи, домашний козий сыр и прочие природные радости.

Доход дело пока приносило скромный, сил отнимало изрядно, но Луиза умела во всем находить свои плюсы. И каждый день благодарила вселенную за то, что ей не надо ходить в офис, постоянно лавировать и унижаться (как когда-то в России) или выпрашивать деньги у мужа. И что гости, в большинстве своем, оказывались доброжелательными, порядочными, интересными людьми.

– Получается у тебя с твоей фермой? – с искренним любопытством поинтересовалась подруга.

– Кручусь, – улыбнулась в ответ Луиза.

Еще раз взглянула в бледное, почти изможденное лицо давней знакомой. Предложила спонтанно:

– Переезжай в Италию! Я тебя заместителем возьму. С перспективой стать партнером.

– Нет, что ты! – испугалась та. И добавила не слишком уверенно: – У меня и дома… все хорошо.

Русские (себя Луиза уже таковой не считала) с удивительным упорством держатся за свои цепи. А ведь когда-то – много лет назад! – именно у подруги имелись все шансы преуспеть. Не то что у нее самой: нищей, закомплексованной девочки из глухой провинции.

…Люстры в золоченом, предвкушающем действо зале мигнули в третий раз – и свет мгновенно погас. В Ла Скала представление начинают вовремя, никаких поблажек для опоздавших.

– Опера на французском идет, – предупредила подругу Луиза.

– Да ты что! А я специально итальянский освежала! Надеялась, что пойму хоть немного! – расстроилась та.

– Что поделаешь, Массне – композитор французский. А европейцы рьяно блюдут аутентичность, – объяснила Луиза.

И включила монитор с переводом.

– Удобно тут у вас. У нас над сценой слова пишут, – с легкой завистью вздохнула подруга.

– Зато у вас в Большом – роскошнее, – усмехнулась Луиза.

Отзвучала увертюра, раздвинулся занавес. Декорации действительно выглядели минималистски, если не сказать бедненько.

Но приятельница придираться (как любят русские) не стала.

Она смотрела на сцену, легонько постукивала по ручке кресла в такт божественной мелодии, и в глазах ее стояли слезы.

«Что же у нее случилось? Неужели несчастная любовь? В сорок-то с хвостиком?!» – подумала Луиза.

Когда-то они очень дружили, поверяли друг дружке самые сокровенные и страшные тайны. Но с тех пор минуло уже больше двадцати лет. Пути разошлись, жили они в разных странах и общались теперь совсем редко. Уже не потребуешь на правах надежнейшей конфидентки: колись, мол, что с тобой. Немедленно!

Оставалось только ждать, что подруга сама расскажет.

…В антракте дамы пошли исполнять обязательный ритуал. Взяли кислого шампанского, очень соленых (но бесплатных!) печенюшек на закуску и уселись на мягкий диванчик болтать.

Луиза улыбнулась подруге:

– Ну, рассказывай! Как ты? Как в России?

– Все по-старому, – отозвалась та. – Работаю. Там же. Надоело уже – сил нет. Бросить бы, заниматься чистой наукой… Но кому она сейчас в нашей стране нужна?

– А личная жизнь? – осторожно поинтересовалась Луиза.

– Ох, разве мне до того! – отмахнулась подруга.

И снова – перерезала ее лоб грустная складка.

Луиза не выдержала:

– Слушай, что у тебя стряслось?

– Нет-нет, все хорошо, – поспешно отозвалась приятельница.

Но в глазах ее вновь блеснули слезы.

Отвернулась, пробормотала:

– Прости. Что порчу тебе вечер. Мы же в оперу пришли. Наслаждаться, получать удовольствие!

– Прекрати, а? – слегка повысила голос Луиза. – Плевать на вечер, и на оперу тоже. Мы можем прямо сейчас уйти, сесть в баре и взять бутылку граппы. Немедленно рассказывай!

И подруга не выдержала:

– С Аленкой у меня проблема. Очень серьезная, – тихо произнесла она. – И я просто не знаю, что теперь делать.

* * *

Как врач и обещал, из клиники дочь вернулась домой.

– В школу отправлять ее не спешите, – напутствовал доктор. – И вообще – не дергайте. Пусть делает, что хочет.

Но девочка не хотела ничего. Сидела целыми днями у окошка, смотрела невидящим взглядом на улицу. И даже в тетрадке своей больше не писала.

– Аленка, давай сходим в кино! – теребила мать.

– Не хочу, – буркала в ответ дочь.

– Я купила вкусный торт к чаю…

И снова – равнодушный вопрос:

– Зачем?

Совсем за собой не следила, роскошные, медового цвета волосы свалялись, стали словно войлок. Включит мама телевизор – уставится в экран. Выключит – переведет взгляд на стену. И молчит. А ведь когда-то болтать могла без умолку. И смеяться. И бесконечно примерять наряды. Писала стихи, рисовала, сидела в чате, читала английские книжки, бегала на аэробику, краснела, когда получала эсэмэски от мальчишек, пела, танцевала. Жила полной жизнью. До того рокового дня, который перечеркнул их бытие надвое. На до – и после.

И оставлять все как есть было никак нельзя.

В этом мама не сомневалась.

* * *

Человека скучнее, чем его родительница, Сашка в мире не знал. Только два имелось у маман состояния: или работала, или занудствовала. И никаких, сколько он помнил себя, человеческих радостей не позволяла. Ни себе, ни сыну родному.

Она даже одевалась – глянешь, и от скуки аж зубы заломит. Кофточки блеклых расцветок, серые юбки, всегда одинаковая, бесформенная прическа. Что взять с училки! Мазер, многостаночница, преподавала у них в школе английский, русский и литературу. А еще бралась за переводы и даже чужие тексты перепечатывала, если находились охотники платить. Сашке казалось: в какое время ни выползи на кухню – хоть в два часа ночи, водички хлебнуть, хоть в семь утра, завтракать, – маменька вечно за столом горбится. То тетрадки школьные проверяет, то словарями обложится и переводит скучнейшую техническую заумь. Пока был маленький, еще пытался упросить ее порисовать с ним, поиграть, в салки побегать. И с раннего детства же запомнил: вечно укоряющий взор, недовольный тон:

– Саша, какие игры?! Мне нужно работать.

Однажды – уже подростком – не выдержал. Спросил:

– Слушай, ты вообще умеешь жизни радоваться, улыбаться хотя бы?!

Ждал, что разозлится, велит не задавать глупых вопросов, однако мать лишь вздохнула:

– Когда-то умела. Душой компании была.

– А почему разучилась?

– Жизнь, Сашка, такая. Не до смеха. Думаешь, легко две ставки тянуть, да еще подработки?

Впрочем, сколько ни пахала, а жили они так себе. В отпуск мама никуда не ездила, а его на каникулах отправляла только в детские лагеря (если удавалось льготную путевку достать). Телевизору – лет сто, все краски выцвели, компьютера или даже простенького смартфона у Сашки не имелось. Пытался влиять на мать, укорял:

– Что за жизнь у нас с тобой! Вообще никаких удовольствий!

Но матушка сухо ответствовала:

– На удовольствия нужны время и деньги. А я одна нас обоих кормлю. Плюс плачу за твою гимназию!

Впрочем, Сашка не сомневался: даже будь у мамаши лишние деньги и время, все равно не станет она развлекаться. Может, когда-то и была хохотушкой, но сейчас жизнь прижала. Скрытной родительница стала, сухой, нерадостной. Никаких подруг, никогда в доме у них не устраивалось вечеринок, не бывало спиртного. Даже на Новый год обходилась единственным бокалом шампанского и самым началом «Огонька», а уже в час ночи отправлялись спать.

Покуда Сашка был мелким, приходилось терпеть: бесконечные уроки, английский, режим и скучные фильмы по телеканалу «Культура».

Но теперь он вырос – целых пятнадцать! – и против маминой диктатуры восстал. Все чаще, с разрешением или без оного, сматывался из дома. Тусовался с друзьями, смотрели нормальное кино по ди-ви-ди, задирали девчонок, учились курить, резались в карты. Маман скандалила, постоянно гонялась за ним: то с «Островом сокровищ» на английском, то с идеей, чтоб он тоже шел подрабатывать. На почту, за три тысячи в месяц – смех!

Сашка мамину идею зарубил на корню: пусть родительница сама горбатится за копейки. А он для себя уже решил, что специальность будет получать простенькую, но денежную. Автослесарь, установщик кондиционеров, даже повар – если нормально устроятся! – получают в разы больше, чем школьная училка свободно владеющая английским.

А пока что удалось наврать, что ему уже семнадцать, и устроиться барменом. Точнее, мальчиком на побегушках при бармене. Подавал бутылки, мыл стаканы, смотрел, как смешивают коктейли. К чаевым сопляка, конечно, не допускали, но пресловутые три тысячи он влегкую зарабатывал за неделю! Хоть джинсы себе нормальные смог купить и пару правильных маек, а теперь копил на комп.

Но мамино умение монотонно, старательно откладывать каждую копеечку Сашка не унаследовал. Столько искушений вокруг! И коктейли, и сигареты, и девчонки постоянно клянчат: то цацку, то шампусик. Еще в карты с пацанами играли. Тоже на деньги. Ставки не бог весть какие, но штуку за полчаса Сашка однажды спустил. Обидно, конечно, зато – впервые в жизни своей скучнейшей! – почувствовал: мир вокруг – не упорядоченный, не серый. Он полон ярких красок, непредсказуем, азартен!

Вольной жизнью Сашка старался не злоупотреблять: все ж таки жаль было совсем уж разочаровывать мамашу. Уроки кое-как, но учил; когда парни на спор решили магнитолу из чужой машины вытащить, в авантюре не участвовал. Маман – по-прежнему вся в работе – пребывала в святой уверенности: сынуля ее – почти пай-мальчик. Троек в дневнике почти не бывает, в школу не вызывают.

Но однажды попались: резались на школьном стадионе в «очко» и не заметили, как директор подкрался. Начал вопить, изъял колоду, деньги, что стояли на кону, и велел на следующий день всем явиться с родителями.

Сашка расстроился. Нет, бить или под замок сажать мамаша не будет. Но представлял, как вспыхнут разочарованно ее выцветшие от постоянного корпения над книгами глаза, вытянутся в укоризненную струнку губы, – и настроение совсем становилось нулевым.

Вечером выбрал минутку, когда маман, между проверкой школьных тетрадок и очередным переводом, присядет передохнуть на продавленный, ветхий диванчик, и бухнул:

– Тебя Пал Палыч вызывает.

– Павел Павлович? – удивилась она. – Зачем? Мы с ним сегодня на педсовете виделись.

И Сашка, понурясь, поведал о своем преступлении.

– Ты играешь в карты? На деньги?! – Мама выглядела растерянной.

– Да какие там деньги, – насупился Сашка, – на интерес. Сто рублей, от силы, на кону.

– И во что же вы играете?

– А, ты все равно не знаешь, – отмахнулся он.

– И все-таки?

– Ну, в «очко».

Мама продолжала испепелять укоризненным, скорбным взором.

– Ну, ма-ам! – заныл Сашка. – Ну не буду, не буду я больше!

Мать молча встала с продавленного диванчика. Вышла из комнаты. «Неужели реветь пошла?» – гадал Саша. Но нет – вернулась быстро, глаза – сухие. А в руках – он просто глазам своим не поверил! – запечатанная карточная колода.

Похоже, ждал его очередной педагогический прием. Матушка подобные штучки обожала. Выписывала, например, на карточки всякие невинные словечки типа «блин» или «отстой» и заставляла сына ритуально их сжигать. Неужели сейчас и колоду карт (а ведь дорогие, на хорошей бумаге, откуда только в их доме взялись) спалит?

Но нет!

Маман коробочку распечатала, высыпала карты на стол, ловко – только пальцы с коротко остриженными ногтями мелькали – выстроила подобие домика, с треском разрушила его, лихо картишки перемешала.

Саша взглянул на нее чуть ни со страхом:

– Эй, мам! Ты чего?

А она холодно улыбнулась:

– Почем играем? По сто – или на пятьсот решишься?

– С тобой? Играть?! – искренне изумился он.

Мама же небрежным жестом метнула на стол тысячную купюру:

– Я поставила. Отвечай.

Сашка хмыкнул. Сбегал к своему тайничку. Притащил восемь тысяч – все, что было.

Матушка ловким жестом швырнула ему девятку, пятерку и двойку.

Он только считать начал – маман уже улыбается:

– Шестнадцать. Еще?

– Ну… давай.

И – оп-па! – сразу перебила блэк-джеком.

Без стеснения загребла его тысячу.

Тут же сдала карты снова. Еще хуже: две семерки. А себе – двух дам.

Сашка в восхищении взглянул на нее, молвил:

– Мам! Ты, что ли, шулер?

Она холодно улыбнулась:

– Ставь еще тысячу и сплитуй.

– Чего?

– Даже терминов не знаешь, – укорила. – Удваивай ставку и разделяй. Другого выхода нет.

– А смысл? – вздохнул сын.

Но деньги поставил.

К первой семерке пришли туз и тройка – очко! Только вторую ставку проиграл.

– Хотя бы при своих! – похвалила мама.

Но, несмотря на ее подсказки, восемь его тысяч уплыли – двадцати минут не прошло.

Надеялся, мама проигрыш вернет – нет, аккуратно расправила купюры, положила в старенький, из кожзаменителя, кошелечек. Произнесла снисходительно:

– Понял что-нибудь?

– Понял, – ухмыльнулся он в ответ. – Ты у меня, оказывается, крута!

Мама же грустно вздохнула:

– Саша, не о том речь. Я играю на среднем, зауряднейшем уровне. Просто тебе объяснить хотела, что ты только у мальчишек выигрывать можешь. А попадись на твоем пути даже самый слабый из профессиональных игроков, шансов у тебя никаких. Все сольешь. В кабале окажешься.

– Но ты научишь меня? – загорелся он.

Однако мама только помотала головой. Хмуро произнесла:

– Никогда! И если еще раз услышу, что ты на деньги играешь, – ты мне не сын.

Горько добавила:

– Слишком многих я видела, кто из-за карт свою жизнь под откос пустил.

– Но ты-то сама играешь суперски! – возразил сын. – Бросай свою школу и на круизный лайнер устраивайся! В казино, дилером! А я к тебе в ученики пойду.

– Ребенок ты еще, Сашка! – печально вздохнула она. Веско добавила: – Я дала себе зарок: что больше играть не буду – никогда. Ни при каких обстоятельствах. Все, разговор окончен.

Лицо – суровейшее, Сашка сразу поверил.

И даже подумать не мог, что его твердая, будто кремень, сухая, как прошлогодняя листва, мамаша зарок свой в ближайшее время нарушит.

* * *

Надя Митрофанова иногда очень жалела, что она – не политик. В Думе не заседает, собственной фракции не имеет, законопроекты лоббировать не может. А если б могла – первым делом бы протащила на голосование полный запрет на глянцевые журналы. Точнее, не на журналы как класс, а на бесконечных тощих девиц, которые улыбаются почти с каждой страницы. У каждой, ну ведь у каждой размер одежды – сорок второй или даже меньше! Талии тонюсенькие, ручки цыплячьи. А модные разделы – вообще кошмар. Сколько раз Надюха присматривала себе кофточку в свете последних тенденций, отправлялась в магазин, точно такую же находила, примеряла. Однако на ее фигуре – среднестатистической – наряд смотрелся – впору в зеркало плюнуть. Типичный пример, как вводят покупателя в заблуждение! Можно в суд подать и дело выиграть.

Даже с Полуяновым, своим любимым мужчиной, однажды мыслями поделилась. Но тот обидно заржал:

– Наивная ты, Надюшка! Даже будь ты в Думе, выдвини подобный закон – его ж зарубят на корню! Депутаты – в большинстве мужики. Если запретят девок тощих, на кого им тогда глазеть?

– Ты мне сам говорил: мужчина – не собака, на кости не бросается! – парировала она.

И Димка честно признался:

– В постели, кто спорит, с мягонькой лучше. А в свет выводят худеньких. Ничего не поделаешь. Так принято.

Ох и обидно ей стало! Крутишься целыми днями. Помимо работы, творишь в доме уют, колдуешь в жаркой кухне над разносолами. Еще и в тренажерный зал приходится бегать, чтобы не превратилась ее среднестатистическая фигура в откровенно толстую. Полуянов всегда ухожен, сыт, никогда ему не устраивается ни истерик, ни скандалов. Но все равно: мечтает втайне о тощенькой! А то и давно себе завел, только маскируется успешно.

Когда-то Надя готова была в лепешку разбиться, только чтобы Полуянову, блестящему денди, соответствовать. Тело, дух, вкус постоянно развивала, волосы подкрашивала – строго раз в три недели, маникюр всегда безупречный, за новостями следила, терпеливо смотрела вместе с другом сердечным ненавистный футбол и скучнейшие политические ток-шоу.

Но со временем Митрофанова помудрела. Поняла: превратиться в гламурную красотку у нее все равно не получится. Да и устала постоянно себя блюсти. И теперь, если хотелось ей не тащиться в парикмахерскую, а поваляться с книжкой, – оставалась дома. Уставали ноги от каблуков – отправлялась в ресторан в удобных мокасинах.

Димка однажды даже съязвил:

– Скоро будешь дома в бигудях расхаживать!

До этого пока не дошло, но вместо пикантных халатиков Надя все чаще надевала удобный спортивный костюм.

Оправдывалась перед Димкой:

– На работе дресс-код, где еще расслабиться, если не дома?

…Надя теперь заведовала в своей библиотеке залом Всемирной истории. На правах начальницы присутствовала на всех совещаниях у директора и уж на работу в джинсах-кроссовках ходить точно не могла. Не поймут.

Впрочем, Полуянов над ее солидными костюмами тоже посмеивался:

– Тебе, Надька, халы на голове не хватает и золотых перстней на пальцах.

Жуткий человек! Живешь с ним, будто на пороховой бочке!

И постоянно преследовал девушку кошмар: вдруг увидит она Димину виноватую улыбку, услышит сбивчивое объяснение: «Извини, я встретил другую». Все тогда. Останется она одна в целом свете.

У них ведь с Димкой до сих пор даже не семья, а, как в протоколах полицейских пишут, «сожительство». Но если она для Полуянова – всего лишь отдушина и тихая гавань, то журналист для нее – все.

«На тренинг, что ли, какой-нибудь психологический пойти, – иногда думала Надя, – самооценку собственную повысить?»

Но сил и времени еще и на это, конечно, не находилось.

Оставалось лишь сравнивать себя с иными посетительницами читального зала – и тихонечко радоваться.

Библиотека ведь – всем известно! – любимое место для всевозможных чудаков. Только в Надин зал постоянно ходили несколько старых дев в хлопковых колготках, три наркоманки, две истерички, пяток откровенных толстух, и не счесть – просто уродин. В сравнении с ними она – просто звезда!

Хотя Полуянов – он частенько заглядывал в историко-архивную библиотеку за вкуснейшими пирожками в буфете и редкими книгами, которые по блату доставались ему без очереди, – почему-то обожал убогеньких посетительниц Надиного зала очаровывать. Причем чем страшнее экземпляр, тем больше соловьем разливался.

Дамы (в большинстве своем кандидаты наук, читатели без ученой степени в привилегированные залы допускались только по особому ходатайству) Полуянова тоже обожали. Несли ему в подарок собственные монографии с дарственными надписями (журналист всегда горячо благодарил). Топорно кокетничали, просили его подписать газету с очередной бомбой-статьей (вот Димка важничал!).

А Надя хмурилась.

– Что ты сердишься? Мужчинам для здоровья надо, чтобы им поклонялись. Кто угодно! – однажды сказала Наде Ирина Андреевна.

Ирина Андреевна тоже являлась читательницей зала Всемирной истории. Но вот уж кого «библиотечной дамой» не назовешь! Пусть ей за сорок, не красотка, мать-одиночка и одевается неброско. Зато энергии, оптимизма, жизненной мудрости – на пятерых хватит! Митрофанова с ней, можно сказать, дружила. Удивительным образом Ирина Андреевна умела выслушать, дать совет, рассмешить-подбодрить, если настроение плохое. Хотя являлась доктором философских наук, званием своим высоким не кичилась, заумных словечек вроде «генезис» или «экстраполяция» не употребляла. И не скрывала от Митрофановой, что служба в университете – для нее скорее хобби. А живет на то, что пишет курсовые работы, дипломы, диссертации. Для богатых людей, на заказ.

Надя, когда узнала, слегка опешила. Пробормотала:

– Как-то это… не слишком честно, по-моему.

– А, нормально! – беспечно отмахнулась Ирина Андреевна. – У кого нет времени по хозяйству возиться – берет домработницу, кто боится за рулем ездить – шофера. Диссертацию написать – точно такая же услуга. Я ее оказываю – и получаю вознаграждение, все справедливо.

Сунула Наде пачку читательских требований, в этот раз – на литературу по музыковедению. Шепнула заговорщицки:

– Видела бы ты заказчика! Мальчик, двадцать пять лет, способности заурядные, снобизма – через край. Зато папа – нефтяник, президент управляющей компании. Скрипку Страдивари, можешь себе представить, сыну купил! И ученым званием решил обеспечить.

– Неужели вам не обидно? – вздохнула Митрофанова.

– Мне куда обидней, когда я свою зарплату несерьезную в университете получаю, – заверила Ирина Андреевна.

«Я бы от такой работы с ума сошла!» – мелькнуло у Нади.

А Ирина Андреевна – ничего, увлеченно шелестит страницами, с довольным видом кивает, когда удается мысль по теме найти и выписать.

Надя бы совсем поверила, что не смущает читательницу ее положение научной служанки, если бы не случай.

В тот день, когда говорили о диссертации для музыканта, у нее заболела помощница, и Митрофановой пришлось – несмотря на статус начальницы зала – самой сбрасывать (то есть возвращать в хранилище) вчерашние книги читателей.

И вдруг из талмуда, который читала тогда Ирина Андреевна, вывалился листок. Обычный, тетрадный, в клеточку. Читатели частенько забывали что-то в книгах. Митрофанова специально не искала, но коли находила – всегда откладывала. И потом отдавала, даже не читая. Сейчас тоже собиралась отложить бумажку в ящик стола. Но взглянула совершенно случайно и опешила. На листочке значилось единственное слово:

– НЕНАВИЖУ!!!

Почерк точно принадлежал Ирине Андреевне. Ее аккуратную вязь ни с чем не спутаешь.

Митрофанова вздохнула, понимающе улыбнулась. Лукавит, оказывается, читательница! Не слишком ей легко дается быть ученой на побегушках. Что ж! Не самый плохой способ выбрала – сбросить напряжение, снять стресс.

Пусть работу свою ненавидит, зато приезжает в библиотеку на машине. И съездить за границу может себе позволить.

* * *

– Сегодня в десять будь дома, – велел с утра отец.

– Зачем еще? – скривился Юрик Гречишников.

– Будут гости. Сыграешь им что-нибудь. Аккомпаниатора с собой привези. Я заплачу.

– Пап, слушай! Ну, надоело! – заворчал сын. – Что я тебе – обезьяна ученая?

Но папаню не прошибешь, только хмыкнул:

– Обезьяны в ночных клубах кокс нюхают. А ты у меня, наоборот – гордость. Подающий надежды музыкант.

Юрик вздохнул. Спасибо, конечно, отцу, что верит в него. Что помогает – устраивает приглашения на настоящие концерты, оплачивает лучших педагогов, купил хороший инструмент, выделил в доме специальную комнату для репетиций – с шикарной акустикой. Но много и неприятного от родителя исходило. То решает папочка, что сын обязательно должен диссертацию защитить. То гостей его развлекай, как сегодня.

Но спорить с магнатом Гречишниковым не решался никто. И уж тем более – его собственный сын.

– «Времена года» Вивальди сыграю, – покорно кивнул Юрик. – Тебя устроит?

* * *

Полуянова в последнее время стала раздражать родная редакция – безумно.

То они, видишь ли, возьмутся Сталина воспевать, а для него усатый был и оставался тираном и кровавым душегубом. То оппозицию, и без того чахлую, кинутся изводить, а Дима считал, в речах протестующих много разумного имелось. Да и по большому счету пресса, полагал журналист, всегда, по самому своему предназначению, должна противовесом власти быть, а не дуть с ней в одну дуду. Быть той самой щукой, чтобы караси – чиновники разных масштабов – не дремали. И не дело для газетчиков гладить начальству кормящую руку. И тем паче лизать ее.

Это были разногласия, можно сказать, эстетические, как Андрей Донатович Синявский некогда выразился. Однако потихоньку эстетика, сперва незаметно, а затем все более ощутимо Полуянову в его повседневной работе мешать стала. Вот зацепил Дима, к примеру, грустную историю. Потом раскопал, дошел до сути, в настоящую бомбу превратил, и…

События случились в областном центре К*** неподалеку от Москвы, в нечерноземной полосе, и начинались они для наших времен очень даже тривиально: молодой человек на «Лексусе» последней модели сбил на пешеходном переходе женщину сорока восьми лет. Юноша по имени Камынин Святослав, девятнадцати лет от роду, был задержан. Документов на «Лексус», принадлежавший на правах собственности его матери, Камыниной Софье Евгеньевне, равно как и водительского удостоверения, при нем не оказалось. По свидетельству очевидцев и полицейских, оформлявших ДТП, он был сильно пьян. От медицинского освидетельствования юнец отказался, вел себя вызывающе, держался высокомерно, угрожал. Был препровожден в отделение, где пара полицаев во главе с дежурным его слегка успокоили. (Впоследствии они же больше всех и пострадали, да их не жалко, не будут руки распускать – мало ли, что они чесались юнца отоварить!)

Вот кого было действительно жалко, так это сбитую женщину, Державину Юлию Константиновну – она к утру скончалась в больнице. Погибшая оказалась учительницей чуть не с тридцатилетним стажем и человеком, в городе уважаемым. Возникло, практически стихийно, возмущение, в ходе которого небольшой отряд разгневанных горожан выдвинулся в сторону отделения, где находился задержанный Камынин. Они хотели чуть ли не линчевать недоросля, однако к ним вышел начальник отделения и сообщил, что гражданина уже успели доставить в суд. Толпа отправилась в сторону суда. По пути она теряла сторонников, чей энтузиазм угасал, однако приобретала новых – и в итоге у здания суда оказалось уже человек сорок. На крыльцо к ним выпустили козла отпущения – клерка из отдела по связям с общественностью. Тот проблеял, что заседание, решавшее вопрос о содержании гражданина Камынина под стражей, уже состоялось и юнец отпущен до суда. Откуда-то, впрочем, нашлись свидетели того, что не просто отпущен: за молодцем заехала на внедорожнике «Мерседесе» лично его мамаша. А кроме того, мальчика-мажорчика отпустили, даже не взяв подписки о невыезде.

Тогда толпа разделилась, большая часть, по пути обрастая сторонниками, отправилась к дому в центре, где проживали Камынины. Оставшиеся у суда возмущенные попытались разгромить здание – били окна, хватали за грудки клерка, пытались ворваться внутрь. Полицейским на посту охраны пришлось даже стрелять в воздух. А вскорости прибыл ОМОН, разогнал толпу и задержал восьмерых человек, которых впоследствии назовут зачинщиками. Другая группа отряда особого назначения прибыла к фешенебельной новостройке, где кучковались другие разгневанные, и рассеяла их, схватив для острастки еще четверых.

Дима рванул в К*** тут же, как прочитал о событии в Твиттере. Когда он чувствовал запах жареного и привкус творящейся с простыми людьми несправедливости, никто ему был не указ – ни Надя, ни главный редактор. Он работу и семью только в известность поставил, уже с шоссе: еду, мол, по горячей теме, подробности последуют.

В итоге над материалом с самого, почитай, первого дня стал работать единственный из журналистов. Полтора месяца на тему убил. Три раза в К*** мотался. Присутствие в городе корреспондента уважаемой газеты из Москвы хоть немного ретивость местных властей охладило. Они ведь хотели сперва закатать всех двенадцать задержанных по статье за организацию массовых беспорядков. Однако, слава богу, «зачинщики» отделались штрафами – пусть, по нынешним временам, деньги оказались немалыми, да интернет-сообщество бросило клич, скинулось, выручило.

При Полуянове и похороны учительницы Державиной прошли – таких спецкор еще не видывал, если не считать погребения Брежнева или Ельцина. Казалось, полгорода пришло, тысяч пятьдесят, наверное. Полицейских в оцепление со всей области свозили, и даже солдатиков пригнали из соседней части. На кладбище хватало горячих речей, однако от новой вспышки беспорядков убереглись.

Местные СМИ молчали о происходившем, как зарезанные – равно как и крупные московские средства массовой информации. Только на «Дожде» появился репортаж да на «Эхе Москвы» прямые включения. И в «Новой газете» заметочка на восьмушку полосы. Так что у Полуянова на эту тему был полный эксклюзив.

Невольный убийца, Святослав Камынин (которого все его местные друзья кликали Святом), благополучно исчез. Народ до него не добрался. Полиция – тоже. Говорили, он удрал из города – и из страны тоже. (Недаром суд его в то первое утро выпустил и даже подписку о невыезде не взял. Для того и выпустил, был уверен Дима.) Через три дня под давлением общественности суд переменил решение, и Камынина объявили в розыск. Но к тому времени из К*** сгинула и его мать, Софья Евгеньевна.

Дима стал выяснять тайные пружины происходящего, считая их самыми важными в истории. Выяснилось, об этом говорили многие, а местные блоггеры даже предоставили корреспонденту доказательства в виде многочисленных фотографий, что Софья Камынина, мать Свята, женщина видная и одинокая, состоит в интимной связи с неким Эдуардом Николаевичем Серафимкиным. Они даже проживают совместно в обширном доме в предместье города К***. К тому же Серафимкин купил для нее (копии договоров прилагались) две квартиры в центре (в одной из них в одиночестве прописался тот самый сынок Камыниной от первого брака Святослав).

По документам Серафимкин был хозяином скромного ООО «Пост-экс», а на деле являлся богатейшим в области и влиятельнейшим человеком. Передвигался по К*** в бронированном «мерсе» с джипом охраны и с мигалкой, даже в столицу в подобном сопровождении наведывался. Денег, как рассказывали, у него был вагон, потому как выигрывал богатей местного розлива чуть ли не все тендеры, которые объявляли местные власти. Побеждал он на конкурсах по распилу народных денег, разумеется, не самолично, но через подставные структуры, зарегистрированные на многочисленных родственников и верных людей – в том числе на Софью Камынину и ее сынка. Владел, как говорили, половиной города, включая все окрестные бензоколонки, подпольные игорные заведения и проституток. И ничто Эдуарда Николаевича не брало: ни прокуратура, ни налоговая, ни тем более простые полицейские. А все потому, что – злые языки в городе о том не то что шептались – вопили: он, оказывается, в свое время с нынешним губернатором К-ской области Валерой Жижикиным в одном классе учился, а после даже в Советской армии в одной роте служил. Давал ли Серафимкин откаты лично Жижикину? Платил ли ему прямо и непосредственно? На этот вопрос жители города тоже отвечали утвердительно – правда, никакого документального подтверждения данному факту Полуянов, увы, не нашел.

Зато подо всю остальную фактуру у него была подложена мощная доказательная база – не подкопаешься. Фотографии, ксерокопии, огромная папка документов подтверждали едва ли не каждую запятую в его будущей статье. А Дима постепенно стал воспринимать историю едва ли не как персональную вендетту, а Жижикина, Серафимкина и Камыниных – как личных врагов. А все потому, что, после того как первый шок, горячка и одновременно столбняк у местных властей прошли, те поняли, откуда ветер дует, и начали делать все, чтобы дезавуировать будущую полуяновскую статью и скомпрометировать ее автора. Приступили проверенными (и часто действенными) средствами: напоить, соблазнить. Когда журналист не повелся, задержали в городе якобы за вождение в нетрезвом виде, продержали ночку в обезьяннике, отпустили, извинились. Хмурые личности звонили ему по мобильному телефону, угрожали. Написали телегу в редакцию от имени несуществующих жителей города: дескать, спецкор ваш врет, пьет, дебоширит, морально разлагается. В последнюю командировку в К*** Полуянов уже как на фронт ехал. Захватил с собой из Москвы редакционного юриста, чтобы тот каждый его шаг по городу документировал.

С кучей народа Дима встречался и после, уже в Москве. Его интересовал, среди прочих, вопрос о непотопляемости губернатора Жижикина. Тот наместником был в области уже одиннадцатый год, а ведь даже высшего образования не имел товарищ, только вечерний техникум. Уже будучи в должности, получил, правда, губернатор корочки местного политеха (заочно), а заодно, всего через одиннадцать месяцев после выпуска из вуза – удостоверение кандидата технических наук (что уж мелочиться!). При том, что о грамотности власть предержащего ходили легенды. Он писал в резолюциях: «через чур» вместо «чересчур» и «за ранние благодарю» (вместо «заранее»). Дима сам видел его собственноручную запись из восьми слов, в которых правитель совершил десять ошибок. Но в итоге секрет непотопляемости Жижикина оказался прост. Будучи еще совсем молодым человеком, сразу после армии, он, оказывается, работал в садовом некоммерческом товариществе «У озера» – том самом, знаменитом, откуда вышли все нынешние расейские высокие начальники. Трудился он там, как говорили, простым охранником – а вот, поди ж ты, система своих не бросала, пристроили товарищи на теплое место.

В итоге Полуянов писал статью, как давненько не работал, – с горячностью подзабытой, юношеской. Аж временами от праведного гнева и обиды за державу задыхался. Но старался сдерживаться. Понимал, что время лупить открытым текстом прошло, осталось безвозвратно в начале нулевых. Теперь требовалось не шуметь с открытым забралом, а быть хитрым, осваивать язык Эзопа. Что ж! Диме приходилось, в полном соответствии с работой господина Фрейда «Об остроумии», переплавлять свой гнев и горечь в иронию и сарказм. Еще и лучше получалось!

«Беда не в том, что у нас есть неприкасамые, – строчил он, как всегда, от руки. – К этому уже все давно привыкли. И если бы речь шла о самом губернаторе или членах его семьи, если бы они раздавили на пешеходном переходе человека – народ поворчал бы и забыл. Ужасно, конечно, но это наша действительность. Так уж заведено на земле русской: наместники всегда злоупотребляли и воровали, кого ни поставь. Одна надежа – на доброго царя. Одна вера: услышит он о творимых в К-ской области безобразиях, прогневается, да и выгонит губернатора. Однако в случившейся истории и губернатор, получается, ни при чем. Силовое поле его могущества окутало защитным облаком и бизнесмена Серафимкина, и, как оказывалось, его сожительницу, и даже сынка сожительницы.

Вы бы уж сказали тогда, товарищи, заранее, на каком удалении от местного трона кончается неприкасаемость? Или опознавательные знаки специальные неприкасаемым выдавали. Стикеры на машину, на одежду: «Давить могу всех», например. Или: «Убью любого, и мне ничего не будет». А то ориентироваться, право, трудно! Вот народ и недоволен. И патрульные полицейские ни за что пострадали: избили пьяного лихача, как любого на его месте отмутузили бы. И – накололись. Не признали владетельного сынка. И были с позором изгнаны из рядов».

Получился у Полуянова супергвоздь, длины неимоверной и силы нечеловеческой – с продолжением, на четыре полосы. Сдал статью Дима, как всегда бывало с подобными стремными темками, не обычным порядком, через секретариат, а непосредственно главнюге. И началась какая-то нехорошая, подковерная, мышиная возня. То Анатолий Степанович пронесется мимо по коридору, воскликнет с непонятной ухмылочкой в адрес Димы с неким преувеличенным даже уважением: о, привет нашему золотому перу! То после летучки обронит мимоходом: решаем, решаем твой вопрос, и, главное, непонятно, почему твой вопрос, как будто он проситель и чего-то личного своей статьей добивается. И ведь, главное, согласовывал Полуянов тему с главным редактором, когда еще из самой первой командировки в К*** вернулся. Да и потом, по ходу дела, докладывал ему в общих выражениях и получал всякий раз карт-бланш: продолжай копать. А теперь, у финишной черты, дело застопорилось.

И когда главнюга вызвал его в кабинет для разговора, сразу, уже по слегка виноватому виду тертого калача Степаныча, понял Дима, что дело швах.

– Может, чайку приказать? – предложил редактор. – Или коньячку?

– Нет, спасибо, Анатолий Степанович, – отстранился Дима. Ему сразу, по выражению и тону редактора, все стало ясно; оставалось только поглядеть, как извернется главнюга, в какие слова облечет свой вежливый отказ. И Полуянов решил не лишать себя удовольствия, начальству не помогать, с любопытством энтомолога пронаблюдать за чиновными судорогами до самого конца.

– Да, по поводу твоей статьи. Ты помнишь, я с самого начала был от нее не в восторге.

Ничего подобного Полуянов не помнил, поэтому сухо ответствовал:

– Разве?

– Легче легкого было зарубить ее сразу. В ней много спорного и много излишне горячего. Но я хотел ее напечатать – прежде всего, ради тебя. Что-то ты в последнее время совсем нас перестал баловать острыми материалами.

«Ну, вот и без наездов не обошлось, – отстраненно подумал журналист. – Наверняка во многом я сам окажусь виноват».

– Однако ты ж понимаешь, Дима, – продолжал Анатолий Степанович, – ты в редакции не один. И я отвечаю за всю ее. За всех вас. И всех вас прикрываю. И сейчас тебе говорю: подожди, Дима. Пока не время нам вылезать с этой статьей. Я зондировал почву… там, – последовал красноречивый жест: указательный палец ткнул в потолок. Собеседник минуту подождал, однако, лишенный спасительной Диминой реплики, принужден был продолжать: – И все до единого говорят: лучше повременить. Поэтому давай, Полуянов, повторим попытку позже, когда все уляжется. Ты, конечно, волен свой материал забрать, и я не буду против, если ты его напечатаешь в каком-нибудь другом издании, – презрительное лицо главного выразило все его крайне снисходительное отношение к прочим средствам массовой информации, вместе взятым. – Однако я, откровенно говоря, тебе не советую. Не время пока. – Новая пауза, и, так как репортер хранил молчание, главнюга, делая над собой усилие и преодолевая, как видно, определенное внутреннее сопротивление, продолжил: – Ты, конечно, за то, что я от такого горячего материала отказался, можешь считать меня дураком, но…

Диме надоело зрелище агонизирующего главнюги, и он встал, сказал:

– Дураком считать не буду. А трусом – да.

И вышел из кабинета.

* * *

Распечатанную свою статью, на «собаке», он видел на столе у главного, но забирать ее не стал. Демонстрация была бы, конечно, впечатляющей – но какой в ней практический смысл, если она вся хранилась у Полуянова в рабочем компьютере? В любой момент посылай, хочешь – в «Новую газету», а хочешь – на «Эхо Москвы». Или… А что – или? Куда еще можно ее пристроить? Коротка скамейка средств массовой информации, которые позволяют себе нынче правду. Даже трудно поверить, что, когда Дима начинал, все вокруг были откровенны наперебой. А теперь хочешь быть журналистом – лги. Ну, или отправляйся во внутреннюю эмиграцию – писать про культуру, спорт, природу и животных, как в советские времена народ поступал. Можно также звезд и звездочек нынешних поливать или облизывать. Ну а время журналистских расследований прошло. Или, оптимист скажет, еще не наступило по новой. Поэтому пулю, которую он отлил, несмотря на все эвфемизмы, мало кто в Москве напечатать захочет или тем паче по радио передать. Если только в Интернете разместить, на «Всемирном журнале», допустим. Тоже, на худой конец, вариант. Да только в Сети не платят – а что они с Надеждой кушать будут?

Журналист вернулся в свой кабинет. У него в пользовании имелась крошечная клетушка, однако ото всех отдельная. А он, как оказалось, в итоге не особо даже расстроился. Он понимал, к чему дело шло. Просто теперь для него появился стопудовый повод остановиться, оглянуться и подумать: как быть ему дальше и что делать? А сейчас, чтобы прогнать от себя очередное разочарование, он решил принять пару рюмочек.

В углу кабинетика еще с советских времен стоял сейф, а в нем – дежурная бутылка коньяка на самый экстренный случай, если забредет в кабинет не какой-нибудь ушлый, желающий продолжить на халяву коллега, а дорогой, неожиданный гость. Например, особо уважаемый автор. Или старый приятель, вроде опера Соловьева. Или, чего уж греха таить, удивительной красы фемина, к которой он вдруг воспылает глубочайшей страстью.

Однако фемины, откровенно говоря, здесь давно не появлялись. Особо уважаемые друзья, включая опера Соловьева, тоже не торопились. Вот и приходилось теперь использовать тревожную бутылку, чтобы снять стресс и залить разочарование. А оно, разочарование, чего уж скрывать, конечно, имелось – потому как и надежда, признаемся честно, у спецкора до недавнего момента теплилась.

Заливать горе вином Дима терпеть не мог. Равно как и керосинить на радостях. Слишком многие коллеги-журналисты на его глазах из-за этой проклятой привычки теряли сначала свои способности, а потом, довольно скоро, и работу, семью, и самих себя. Поэтому Полуянов не признавал никаких поводов, не велся на предложения – давай, мол, вспрыснем неудачу, посидим, попроклинаем всех подряд: редакторов, губернаторов, страну и строй. Дима рассматривал коньяк лишь как редкое лекарство, антидепрессант и транквилизатор в одном флаконе, поэтому выпил одну за другой пару рюмок.

Полегчало, потеплело – и он засобирался домой, к Надежде, не останавливаясь, не откликаясь на звонки и на устные предложения скоротать совместно вечерок.

Вечернее метро тоже оптимизма Полуянову не прибавило. Несмотря на девять вечера, поезда шли полными – как притиснули его к двери, так почти до самого «Медведково» ехал. Зато появилась возможность спокойно подумать.

Радоваться, конечно, было нечему, однако спасибо главнюге за то, что он предельно прояснил обстановку. Значит, дилемма представлялась простая: либо покорно скушать все, что ему Анатолий Степанович выкатил, и как ни в чем не бывало приходить на работу и расследовать в дальнейшем, от кого родился ребенок у Киркорова. Либо – забрать статью, хлопнуть дверью и пойти свататься куда-нибудь в оппозиционное издание.

А пока шел от метро к дому, придумал кое-что здравое: посоветоваться с Надеждой. Он ее в свои редакционные дела обычно не посвящал. С одной стороны, берег, конечно, но и высокомерничал: что она, простая библиотекарша, может понимать в высоких материях! А сейчас, когда по-настоящему припекло, когда по самому большому, гамбургскому счету совет ему понадобился, решил с невенчанной женой поделиться. Однако одновременно загадал (глупо, конечно, и даже подловато, но все равно): если вдруг будет Надежда уверять, что надо утереться, бросить статью в урну и забыть, и работать дальше, как работал, – тогда он вспылит и, скорее, самое Надежду бросит!

А почему нет? Почему бы Полуянову не бросить разом все?! Как заманчиво! Покинуть и работу, и Надю! Сдать на длительный срок оставшуюся от мамы квартиру и уехать, допустим, в Таиланд, денег хватит. А там провожать закаты, предаваться тайскому массажу со смуглой покорной аборигенкой и, наконец, начать писать свой давно вынашиваемый роман века. Как соблазнительно!

* * *

Надя

Целый день сегодня лил дождь, и Димка пришел с работы – под стать погоде. Хмурый, бледный, язвительный.

Надя, по счастью, была уже опытной спутницей жизни, потому осаждать любимого вопросами «Что случилось?» с порога не стала. Не стала и принюхиваться, хотя знала: Полуянов всегда мрачный, когда начинает трезветь. Неужели (дурацкие, вольные газетные нравы!) опять что-то отмечали посреди рабочего дня?

Продолжала осторожно приглядываться к сердечному другу. Нет, тут не алкоголь. Точнее, не он один. Димку мысль какая-то гложет. Похоже, не слишком приятная.

Полуянов молча переоделся в домашнее. Рубашку, против обычая, не на кровать швырнул, а дисциплинированно отнес в бак с грязным бельем. Вымыл руки – хотя обычно, будто маленькому, приходится напоминать.

«Не просто хмурый, но еще и послушный. Тревожный симптом», – заволновалась Надя.

Но вид продолжала сохранять самый благодушный, приветливый. Весело объявила:

– Сегодня на ужин у нас шашлык. Настоящий. Я сделала в маринаде на минералке, как ты любишь! И пожарила в духовке, на шампурах.

Ждала, что хотя бы сейчас оттает, улыбнется, побежит к бару вино выбирать, но Димка лишь вяло улыбнулся:

– Отлично.

И взялся за мясо – нежнейшее, да с пылу, с жару – без малейшего аппетита.

Наде очень хотелось разразиться саркастическим: «Кто тебя накормил-то?» Но она снова удержалась. Хотя внутри вся кипела от возмущения. Как пропаганда смеет утверждать, будто у мужчин с женщинами в России равные права? Ты, как взмыленный пони, мчишься с работы – прямиком к плите, тут же бросаешься жарить-парить, даже чайку некогда выпить. А барин приходит точно к горячему ужину и ковыряется с кислым видом, ни спасибо тебе, ни слова ласкового.

А она – нет бы высказать суженому все, что о нем думает, дрожит: почему хмур, глаза отводит? Не последует ли сейчас – вечный ее тайный кошмар – реплика: «Извини, Надюшка, не знаю даже, как тебе сказать… кажется, наши отношения себя исчерпали»?

Только бы миновала сегодня гроза!

Димка, пусть без аппетита, мясо поклевал, овощами (тоже на гриле пожарила!) заел – и, счастье, повеселел, размяк. Привычным жестом обнял Надю за сдобную талию, чмокнул в щеку, румяную от кухонного жара, шепнул в ушко:

– Кормилица ты моя!

– Я-то думала: любимая женщина! – весело попеняла она.

– Ты – совершенство во всех ипостасях! – нашелся журналист. – Леди в гостиной, хозяйка на кухне…

Надя ждала: сейчас последует продолжение афоризма про спальню, и Димина рука опустится ей на бедро, но журналист (кажется, с сожалением) отстранился. Произнес:

– Надюха! Мне с тобой поговорить надо.

* * *

Дима

План – избавиться ото всех цепей разом – был хорош.

Но Митрофанова оказалась чуткой девочкой и повела себя сегодня исключительно правильно. Когда он явился, ни о чем выспрашивать не стала. И что коньячком попахивает от него, не начала пенять. В стиле смиренной тайки подала ужин, а потом, распахнув глаза, не перебивая, выслушала Димину историю. Когда в конце концов Полуянов закончил рассказом о сегодняшней нотации главного, Надежда сочувственно вздохнула: «Бедный Димочка!» А потом спросила участливо: «И что же ты дальше думаешь делать?»

Журналист коротко обрисовал подруге жизни дилемму: или – или. Или гордо уходить – или смириться, в стиле «рожденный ползать – летать не может». И ползать дальше.

– Значит, – с самоуничижительным пафосом заметил он, – начну живописать, как Стас Михайлов на вручении премии «Золотой мегафон» разлил вино на блузку Ваенге.

– Может, все-таки из «Вестей» уйти?

– Мне – уйти? – стал разоряться журналист. – Боже мой, Надя! Я с этой газетой, с «Молвестями», больше чем полжизни прожил! Я ведь туда еще школьником пришел, девятиклассником! Еще когда передовые печатали: «В Политбюро ЦК КПСС». Я тебя тогда не знал – ну, вернее, видел пару раз, но даже представить не мог, что мы с тобой рядом по жизни окажемся!

Надежда тут грустно подумала: «А я-то в тебя уже тогда влюблена была» – однако прерывать невенчанного мужа не стала. А тот продолжал нагнетать:

– Сколько всего у меня с этой газетой связано! Мы ведь и с тобой по-настоящему познакомились, когда я над темой для нее работал! И потом! Из каких я только переделок не выходил!

(«Мы выходили», – подумала про себя Надя.)

– И всегда – или почти всегда – меня старшие товарищи прикрывали, спасали, помогали. Тот же главнюга, надо отдать должное, – не раз. Я за собой газету чувствовал, силу ее! А сейчас?! – патетически изрек журналист.

– Ну и не надо, значит, из нее уходить, – мягко заметила Митрофанова.

– А что же делать – смириться?! – ощетинился Дмитрий.

– Тоже не обязательно. Ты ведь можешь статью свою где хочешь все-таки опубликовать. Мало ли чего главный не рекомендовал… Ты – свободный человек, в крепостных у своего Анатолия Степановича не числишься!

– Предлагаешь объявить ему войну?

– Мудрецы бы про твой случай сказали: если не можешь решить, что делать, не делай пока ничего, – пожала плечами она. – Возьми тайм-аут. Но не тупо, раз за разом, обсасывай в мозгах ситуацию, а наоборот – полностью от нее отключись. Впади в анабиоз.

– Предлагаешь лечь на диван и уставиться в потолок? – саркастически молвил журналист.

– Можно поинтересней. Ты в отпуске в этом году был?

– Сама знаешь, что нет, – проворчал журналист.

– И в прошлом году – тоже. Подготовка на Черном море очерка «Небесный остров»[1] и последующее лечение, я думаю, в счет отдыха не идет. Вот и надо тебе сейчас сбежать из Москвы. Расслабиться полностью, на пару недель. «Молодежные вести» тебе отпуск оплачивать обязаны. Не дарить же им! А потом решишь: или оставаться, или уходить.

Журналист осекся. Задумался. Хмыкнул, с оттенком шовинизма:

– Смотри-ка! Оказывается, и ты можешь дельные советы давать!

Надя горько подумала: «А ты только заметил?» – но опять-таки ничего не сказала. Еще не хватало им сейчас отношения выяснять!

– Да я вообще супер, – улыбнулась Надежда.

– А я? – подбоченился журналист. Настроение Полуянова – после того как он высказал все, что накипело, а близкий человек выслушал и понял – чудесным образом улучшилось.

– Ты тоже умник и гигант, – польстила гражданскому мужу Митрофанова. – И все у тебя с работой будет хорошо. Таких журналистов, как ты, еще поискать!

Когда она говорила последние слова, Димка уже обнимал ее и целовал в шейку.

– Ну, поищи, – промурлыкал он.

– И поищу, – прошептала она, запуская руки ему в шевелюру.

* * *

На следующий день Надя явилась на работу без настроения. Да, вчера она изо всех сил старалась убедить Диму, что все в порядке, обычный у него рабочий конфликт, с кем не бывает.

Но только прекрасно уже изучила любимого. И чувствовала: на компромисс с главнюгой Димочка не пойдет. Не тот у него характер. Уйдет, скорее всего, из «Вестей», да еще дверью на прощание хлопнет со всей силы. И никакой отпуск в банальном Египте положения не изменит.

Наде совсем не хотелось, чтобы Полуянов отправлялся в свободное плавание. Причем отнюдь не финансовый вопрос девушку смущал. Сейчас Димка в жизнь включен, при хорошей должности, при статусе. А окажется на вольных хлебах – совсем неизвестно, как жизнь повернется. Станет себя оппозиционером считать, начнет по митингам ходить или сутками в Твиттере сидеть. А то, еще хуже, запьет от невостребованности. Будет искать утешения в объятиях посторонних женщин.

В общем, совсем грустная перспектива: и для Димы лично, и для их отношений.

…Как назло, еще читателей в библиотеке полно, посидеть, спокойно подумать – никакой возможности. Плюс жара в городе, а кондиционеров в библиотеке нет.

Надя в своем деловом костюмчике просто не знала, куда от духоты деваться. Посетительницы – хотя явились многие в сарафанах, в кофточках с декольте – тоже над своими талмудами склонились все красные, кто газеткой, кто веером обмахивается. Будто в литейном цехе они, а не в библиотеке!

Одна Ирина Андреевна – любимая Надина читательница – выглядела сегодня свежей и бодрой. При том, что одета была в строгое льняное платье с рукавами две трети.

– Как вам удается жару игнорировать? – не без зависти в голосе поинтересовалась Надя.

Женщина заговорщицки улыбнулась:

– Меня научили одной очень полезной вещи. Называется «охлаждающее дыхание». Смотри, Надя. Складываешь очень узким колечком губы, сворачиваешь в трубочку язык – и втягиваешь воздух. Представляешь при этом, будто холодную воду через соломинку пьешь. Попробуй!

– И поможет? – недоверчиво произнесла Митрофанова.

– Через пять минут – гарантированно, – заверила читательница.

И – вот удивительно! – сработало. Даже холодно стало, хотя термометр в зале плюс двадцать восемь показывал.

– Где вы этому научились? – заинтересовалась Надя.

– На экологической ферме, – усмехнулась Ирина Андреевна.

– Где-где?!

– Я недавно в Италию ездила и останавливалась не в гостинице, а в частном доме. В деревеньке на озере Комо. Там удивительная хозяйка, бывшая наша. Представляете: в старинном замке – он ее мужу принадлежит – организовала что-то вроде частной гостиницы. Еда – только натуральная, все продукты со своего огорода и фермы. Свое молоко. Лошадки. По утрам – уроки йоги для начинающих, вроде нас с вами. Я сначала боялась ходить, у меня спина проблемная, так Луиза уговорила – теперь бегаю, словно девочка! Ну, и еще много полезных вещей узнала. Про охлаждающее дыхание, например. Плюс Италию посмотрела, Швейцарию – там рядом. Хозяйка такие интересные экскурсии проводит вдали от туристических троп!

– Умеете вы, Ирина Андреевна, жить, – улыбнулась Митрофанова.

– А тебе кто мешает? – усмехнулась женщина. – Могу ссылочку на сайт этой фермы дать. Стоит, между прочим, копейки – Луиза свое дело только начинает, поэтому скидки дает огромные.

И добавила:

– Если на душе тяжело – самое место, куда стоит поехать.

«А ведь мысль! – пронеслось у Митрофановой. – Вдруг к Полуянову моему как раз там просветление придет?»

* * *

Надя даже не поняла – понравилась ли Димке ее идея насчет необычного отпуска?

Поехать на экологическую ферму тот согласился, хотя счастливым совсем не выглядел. Буркнул: «Вечно придумаешь ты, Митрофанова… Ладно. Хоть отосплюсь там, в глуши».

Надя же, наоборот, летала, точно на крыльях. И очень надеялась, что этот их с Димкой совместный отпуск окажется куда удачней, чем предыдущий[2].

* * *

В первый их день в Италии, в экологической деревне на озере Комо, девушка пробудилась, когда часы на ратуше пробили семь утра.

Невозможно спать, если в открытое окно рвется запах свежей травы, озерной сырости, теплых булочек. «Выпить кофе на террасе и посмотреть, как просыпается озеро? Или сбегать искупаться? Или ласково – очень ласково! – вызволить Димку из объятий Морфея?»

Но Полуянов почивал совершенно безмятежно, и Надя решила его не будить. Умылась, оделась в спортивное и тихонько выскользнула из домика. Хозяйка фермы вчера, кажется, что-то говорила про йогу? В 7.15 утра?

До чего удивительно начинать день не по звонку будильника, без спешки, торопливого кофе. Из дома выходить не в угрюмый подъезд, но во влажную от росы траву.

Озеро искрилось у подножия холма, черепаха, обитавшая в искусственном прудике, вылезла из воды, подставила панцирь солнцу, пара гусей-горлопанов в загородке шумно, очень по-итальянски, обсуждала последние новости.

К витавшему в воздухе аромату выпечки теперь примешивался запах отличного кофе. «Лучше начну-ка я – вместо йоги – утро традиционно, – решила Митрофанова. – С завтрака».

И отправилась на террасу с видом на озеро, где подавали еду.

Тут все блистало чистотой, на столах – букеты полевых цветов и белоснежные, с вышивкой, по всем признакам – рукодельные, салфетки. На фарфоровых блюдах белел козий сыр, золотилось домашнее масло, румянилась гигантских размеров черешня.

Надя вспомнила, как ворчал Полуянов («Везешь меня куда-то в колхоз!»), и улыбнулась.

Хорошо, что она решила не нарушать гармонию здешнего утра не очень уместной йогой. Местная, итальянская культура — не в физических упражнениях, а в «ристретто» и свежей выпечке. Одинокий ранний завтрак, что может быть лучше!

Но на террасе Митрофанова оказалась не одна. В самом дальнем углу, в низком шезлонге, восседал, возложив босые ноги на парапет, черноволосый мужчина. Смуглый, глаза – ослепительно-синие, будто небо над тропическим островом. Шелковая гавайская рубаха расстегнута, мускулы и кубики из-под нее выглядывают очень даже аппетитные. Джеймс Бонд, да и только!

– Бонжорно, – смущенно пробормотала Надя.

Русские мужики подобного экстра-класса ее обычно не замечали. Но черноволосый мгновенно вынырнул из нирваны. Сигаретку отложил, кофе отставил, резво вскочил на ноги, заулыбался:

– Бонжорно, синьорина!

Хорош! Глаз горит, на щеках ямочки. И лицо – в отличие от Димкиного, в последнее время постоянно озабоченного – беспечное, просто одна сплошная декларация на тему: «Да здравствует дольче вита!»

Сердчишко сразу дрогнуло. Вечная Надина проблема: ей бы по себе мужчину выбирать, доброго, домашнего, неприметного – но нравились всегда писаные красавцы. Беззаботные, успешные, острые на язык.

Надя растерянно улыбнулась незнакомцу и отправилась наливать себе сок. Но денди – нет, вернуться бы в свой шезлонг! – потянулся за ней, галантно предложил:

– Orange? Apple?

– Оранж, пер фавор, – пролепетала Надя.

Красавчик в ответ радостно улыбнулся:

– Вы наша, что ли?

– Да, – неловко буркнула Митрофанова.

Надеялась: отстанет разочарованно, но фотомодель сиял, будто она – миллионерша, голливудский продюсер и королева красоты в одном флаконе. Взгляд его одновременно и ласкал, и манил, и подбадривал.

Налил ей апельсинового соку, посоветовал дружески:

– Вот эти желтые катышки, они «нут» называются, не берите, послушайте старожила. Категорически безвкусные. Лучше козий сыр, с виноградом и медом.

Сигарету свою недокуренную раздавил в пепельнице, подхватил недопитую чашку кофе, молвил:

– Позволите вам компанию составить?

А ей и радостно от того, что писаный красавчик откровенно клеится, и не по себе. Жизненный опыт вкупе с родимыми, российскими традициями шепчут на ухо: «Зачем ты ему сдалась? Что за цель парень преследует? Он вор? Маньяк? Жиголо?»

К тому же у Нади черта: со своими, с тем же Полуяновым, держалась непринужденно, могла поострить, посмеяться. Но в присутствии незнакомых, да столь блестящих, всегда вела себя словно неуклюжая, ершистая девочка-подросток.

– Я Роман. – Мужчина протянул ей теплую, мускулистую руку.

– Надя. Вы тоже здесь отдыхаете? – Митрофанова изо всех сил старалась казаться небрежной, по-европейски расслабленной.

– Ну да, у меня винный тур, – хмыкнул тот. – Хотя Луиза, хозяйка наша, на меня ворчит. И пытается к здоровому образу жизни приобщить. Но как в Италии – без вина домашнего, без миланской салями, без граппы на диджестивчик? – виновато вздохнул. – Сегодня, правда, уговорила. На йогу встал. Но не дошел.

– Аналогично, – растянула губы в улыбке Надя.

Почему, собственно, она всегда ждет подвоха от уверенных в себе красавцев-мужчин? Ну, скучно ему стало медитировать на террасе одному, вот и завел светскую, ни к чему не обязывающую беседу.

– Мясное здесь не подают ни в каких видах, – продолжал болтать Рома. – Экологическая ферма, блин! Салями, хамончик приходится в сельпо покупать. Вчера принес на завтрак, а Луизкина дочка – ей лет шесть – смотрит на меня в ужасе и спрашивает: «Дядя, вы людоед?»

Надя улыбнулась. Внимательно взглянула на Романа. Что-то знакомое ей виделось в разрезе его ослепительных глаз. В манере говорить, усмехаться, выразительно вскидывая правую бровь. Девушка неуверенно произнесла:

– Мы с вами раньше никогда не встречались?

– Если бы я вас увидел – не забыл бы никогда! – последовал мгновенный ответ.

А в глазах мужчины на мгновение вспыхнула искорка довольства.

– Вы… певец? Артист? – предположила Надя.

Молвила – и смутилась. Кажется, все эти звезды жутко обижаются, если их по имени не признают и немедленно автограф не просят.

Но Роман, наоборот, обрадовался. Весело произнес:

– Ура! Слава нашла меня!

И (Наде показалось, что искренне) добавил:

– Даже странно, Надя, что вы меня видели где-то. Артист я начинающий. Парочка ролей второго плана да «Каникулы в Бразилии». И то выгнали практически на третий день. А на хлеб зарабатываю тем, что корпоративы веду. Не в «Газпроме», естественно, – туда Урганта приглашают. А вы чем занимаетесь?

Надя рассказала.

Полуянов всегда шутил, что у любого нормального человека, который название ее должности услышит, должно от скуки скулы сводить. Но Рома пришел в совершеннейший восторг:

– Потрясающе! Столь прекрасная девушка – и библиотекарь! А вы когда-нибудь замечали, что каждая книга пахнет абсолютно по-своему?

– Конечно, – кивнула Надя.

– Я бы прямо курсовую работу об этом написал! У меня вообще что-то типа наркомании: обожаю книжные запахи сравнивать. От желтых, ветхих страниц просто в экстаз прихожу. Пустите к себе в историко-архивную? Первое издание «Путешествия из Петербурга в Москву» понюхать?

– Его на руки не дают. Только фотокопию, – просветила Митрофанова.

– Ну да. Я понимаю. Борьба с наркоманией в разгаре! – сморщил нос Роман.

А Надя не удержалась, произнесла:

– Вы такой смешной!

– А вы – настолько очаровательны! – мгновенно парировал молодой человек. – Не желаете после завтрака вместе отправиться на прогулку?

И Митрофанова – вот она, волшебная сила мужского артистизма и обаяния! – едва не кивнула.

Но тут – вовремя или, наоборот, нет – на террасу ввалился Полуянов. Строго заявил:

– Так, Надька! Бросила меня, исчезла куда-то – нет бы кофе уставшему путешественнику принести!

Впрочем, глаза его улыбались, поэтому Митрофанова шарахаться от Романа или оправдываться не стала. Весело откликнулась:

– Меня вводят в курс местных реалий. Познакомьтесь. Дима – Роман.

Мужчины – слегка настороженно – пожали друг другу руки.

Артист подмигнул Наде и мгновенно начал речь на объявленную ею тему:

– О чем это я? Да. На йогу ходить не советую – это, конечно, сильно на любителя. Зато здесь отличный тренажерный зал. Еще можно на лошадях покататься. А на машине лучше не надо. Дороги узкие экстремально, я уже попробовал и благополучно помял бампер. Пришлось прокатчикам штраф платить. А сегодня хочу с горы на параплане слететь. Не составите компанию?

Дима оживился:

– Одного пустят? Или надо с инструктором?

– Я соврал, что у меня первый разряд, но европейцы – перестраховщики! – международный сертификат предъявить потребовали, – вздохнул Роман. – Поэтому придется пассажиром.

– Тогда неинтересно, – отмел Полуянов. Веско добавил: – Я на такси не люблю, лучше за рулем.

– А я бы хотела, – вырвалось у Нади.

– Готов сопроводить и всячески опекать, – мигом предложил свои услуги Роман.

И снова взглядом своим синим ее буквально прожег.

Но разве Полуянов, противный собственник, даст своей женщине свободу? Надю будто не услышал, покачал головой:

– Нет, спасибо. Мы лучше в Беладжио съездим.

– Что ж. Хорошего вам дня! – не стал настаивать Роман.

А Дима – когда новый знакомый отошел – проворчал под нос:

– Хлыщ какой-то!

Надя защищать артиста, конечно, не стала – Полуянов тогда совсем взбесится. Но проводила Романа откровенно заинтересованным взглядом. Она прежде ни разу не общалась вживую с артистами, но считала их заочно примитивными, самовлюбленными созданиями. Но этот оказался очень даже ничего!

Полуянов (противный психолог!) усмешливо поднял бровь:

– Уже замену мне ищешь? Безработному журналисту?

– Глупости, Димка, не говори! – возмутилась она.

Но покраснела.

– И я тебя понимаю, – самоуничижительно буркнул Полуянов. – Зачем я тебе? Неудачник, изгой?

Совершенно очевидно сгущал краски, но обычную в последнее время песню («Не переживай, милый, все устаканится») Надя завести не успела. К их столику подошла хозяйка экологической фермы, Луиза. Несмотря на вычурное имя и начальственный статус, одета женщина была совсем просто: в льняном сарафане, босиком, на шее простенькие, деревянные, но стильные бусы.

Полуянов прошелся взглядом по ее точеной фигурке, задержался на лице со свежим, безо всяких вспомогательных средств, румянцем – и мигом оживился. Вскочил, поцеловал хозяйке ручку, чуть задержал ее ладонь в своих. И продолжил распушать хвост. Уговорил присесть за их столик, начал расспрашивать – давно ли в Италии, как здесь живется. Старательно разыгрывал роль заинтересованного, чуткого журналиста: «Вы мне экскурсию по своим владениям устроите? Я бы где-нибудь в ваших полях денек-другой поработал, на общественных началах! Люблю крестьянский труд!» (Совершеннейшее вранье.)

Хозяйка (уже старушка, лет сорок, сколько ни молодись) атаку Полуянова принимала с видимым удовольствием. И к концу завтрака Луиза с Димой уже запланировали: совместное путешествие на лошадях, прогулку по макушкам деревьев, катание по озеру на виндсерфах. (Хотя Дима прекрасно знал, что Митрофанова подобных увеселений на грани экстрима боится и участвовать в них не будет.)

Луиза перехватила ее взгляд, встревожилась:

– Надя, вы на что-то сердитесь?

– Нет-нет, что вы! – светски улыбнулась библиотекарша.

Но про себя решила: пусть Димка обхаживает старушку, ей не жалко. Укорять журналиста она не будет. Лучше – если получится – ему с красавцем-актером отомстит.

* * *

Ох, нравилась Наде Италия – страна изящная, непринужденная, дружелюбная, слегка взбалмошная. И очень здорово, что они здесь не в отеле живут, а почти что в гостях. Луиза, конечно, ее раздражала – тем, что постоянно ворковала с Полуяновым, но отдых им организовала отменный. Изо всех сил старалась развлечь гостей, показать им все самое интересное. Возила Надю с Димой в городок Варенну, где протекает самая короткая в мире река, длиною всего пару десятков метров. Показала СПА-центр с изумительными термальными ваннами. Наде особенно понравилась одна, где лежишь в бассейне, на открытом воздухе, на спине, уши погружены в воду, а оттуда, из глубин, медитативная музыка доносится. И любуешься снежными шапками гор.

Ну, а помимо экскурсий, отличной домашней еды и хмельного вина[3] очень Надю будоражил Роман. Как она его называла, сосед.

Удивительный человек! Ему бы – с фантастической фигурой и лицом античного бога – взирать на всех, будто сам на Олимпе, а остальные мизинца его не стоят. Но нет: всегда компанейский, галантный, веселый. И анекдот расскажет, и комплиментами осыплет.

Надя всегда радовалась, когда Рома подсаживался за их столик во время ужина. Любовалась им, будто шедевром – прекрасным, но недостижимым. Античный бог, да и только.

Впрочем, вел себя Рома очень даже по-человечески. Как положено русскому туристу на курорте, старался все радости жизни ухватить. Сколько хозяйка экофермы ни пыталась приобщить начинающего актера к упорядоченной жизни, до йоги Роман так и не дошел и на чинные дневные экскурсии не ездил.

– Мне больше нравится ночную жизнь изучать, – признавался он Наде с Димой.

И рассказывал: про танцы на песке в танцевальном клубе Менаджио, про турнир по покеру в казино Лугано, про пивную вечеринку в особняке, куда его пригласили знакомые итальянцы.

«Наверняка и девчонку итальянскую себе завел», – вздыхала про себя Надя.

Впрочем, Рома – по крайней мере, при ней – успехами своими не хвастался. И, пусть был постоянно под газом, вел себя не противно, как большинство выпивших. Наоборот – искрился остроумием, готов был обнять весь мир вокруг.

А как он слушать умел, как расспрашивать:

– У тебя, Надюша, такса? Толстячок? Котлетки небось любит, гулять ленится? А ночью норовит в постель забраться, погреться?

Сразу хотелось все ему рассказать: и про собаку, и про себя.

Тем более что Полуянов тоже не без греха. Едва завидит их хозяйку, Луизу, сразу к ней, светскую беседу вести. И руки ее (пусть натруженной, без маникюра) так и норовит коснуться. Вряд ли, конечно, они целуются или, пуще того, за Надиной спиной вместе спят, но все равно было неприятно.

…В последний их вечер в Италии Надя с Димой расслаблялись в шезлонгах. Днем они ездили – опять в компании Луизы – в Милан. Фотографировались у Дуомского собора, посетили музей театра Ла Скала, прогулялись по улице бутиков Монте Наполеоне.

Полуянов, утомленный впечатлениями, задремал – как и обещал, отсыпался в Италии на год вперед. Митрофанова же смаковала кампари с апельсиновым соком и любовалась бесчисленными яхточками и яхтами, заполонившими озеро.

Настроение – благостное, но немного было ей жаль, что ярко-красное солнце уже упало за горизонт, все тише поют птицы и последний их день в Италии почти закончен.

…Хотя для Романа приключения только начинались. Надя нет-нет да взглядывала в незанавешенное окошко его домика. Вот актер – что за божественный торс! – встал с постели. Побродил по комнате, оделся, закурил. Дымок, который струился из форточки, пах странно: травянисто, резко.

Рома увидел, что Надя на него смотрит, дружески помахал рукой. А через минуту, крадучись, словно пантера – грациозный, опасный, – приблизился к шезлонгам и поманил девушку за собой.

Нехорошо, конечно, шептаться за Диминой спиной, но журналист-то сегодня весь день с Луизой ворковал! И все время получалось, что на узких миланских улочках он все время оказывался с полуитальянкой рядышком, а Митрофановой приходилось плестись позади.

Что ж, представился случай поквитаться.

Надя тихонько встала, приблизилась к актеру.

– У меня для тебя подарок! – одними губами шепнул ей Роман.

И протянул девушке крошечную книжицу в серебряном переплете.

– Старинная, девятнадцатый век. В антикварной лавке купил.

Митрофанова восхищенно распахнула миниатюрное, не больше спичечного коробка, чудо.

Сонеты Петрарки. На итальянском. Бумага – тонюсенькая, пожелтевшая от времени.

– Потрясающе! – искренне выдохнула она.

– Мне тоже понравилась, – улыбнулся Роман. – А понюхай, как пахнет! Стариной. Чужими тайнами. Страстью.

Надя смутилась. Виновато обернулась на спящего Диму. Пробормотала:

– Это же очень дорого, наверное!

– Ерунда! Я вчера в казино джек-пот взял, – отмахнулся Роман.

И – будто никакого Полуянова в десяти метрах от них – требовательно Надю обнял. А она – позор! – оттолкнула его вовсе не сразу. В первые пару секунд – подалась к нему, прижалась, ощутила каждой своей клеточкой молодое, сильное тело. Лишь потом отстранилась, произнесла строго:

– Рома, я не могу. Прости.

– Ты потрясающая. Удивительная. Уникальная, – грустно произнес актер. – Мне очень жаль, что ты не со мной.

Целомудренно поцеловал ее в щеку и, сутулясь, двинулся прочь.

А Надя еле удержалась, чтоб не броситься вслед. Стояла растерянно, на лужайке. То на спящего, пусть ветреного, но такого родного и любимого, Диму посмотрит. То на Романа, который дразнил, манил. И уходил от нее все дальше.

За спиной вдруг раздался сочувственный голос:

– Трудно против него устоять!

Надя резко обернулась – Луиза. Опять босиком, совсем неслышно подкралась.

Митрофанова насупилась, покраснела. Хозяйка экофермы, получается, видела, как они с актером обнимались?

Женщина улыбнулась:

– Надя, не волнуйся. Я слепа и глуха. Хочешь рюмочку граппы?

– Н-нет, спасибо.

Луиза опустилась в свободный шезлонг, пожаловалась:

– Устала… Мы ж сегодня с вами весь день на ногах. А легла я вчера только в три часа ночи. Романа спасала.

– Это как? – удивленно произнесла Надя.

– Он в Лугано отправился. В казино. И все проиграл. А такси оттуда – двести евро. Пришлось ехать, вызволять. Все-таки он постоялец, я в какой-то степени за него отвечаю.

Надя нащупала в кармане сарафана изящную книжицу в серебряном переплете. Пробормотала:

– А мне говорил, что выиграл!

– Ему сегодня деньги переводом из России прислали, – просветила Луиза. – Агента своего, кажется, попросил. В счет будущих гонораров.

Женщина вздохнула:

– И понимаешь, что глупо себя мальчик ведет, жизнь прожигает, здоровье гробит, – но невозможно на него злиться.

– Мне показалось… – неуверенно произнесла Надя, – он сегодня какие-то странные сигареты курил. С необычным запахом.

– Гашиш, – кивнула Луиза. – Вчера купил. У нас же пусть итальянская, но деревня, все на ладони. Мне уже рассказали.

– Я бы постаралась его остановить, – твердо произнесла Надя.

– Я все-таки не нянька ему, – усмехнулась хозяйка. – Как я могу остановить? Запереть? Читать морали, угрожать – взрослому человеку? – Добавила грустно: – Творческим людям, наверно, надо как-то подзаряжаться. А убедить Рому, что йога может помочь лучше наркотиков, я не смогла.

…Где-то совсем близко взревела мотором легковушка.

– Рома. Опять на дискотеку помчался, – с материнской снисходительностью улыбнулась Луиза.

– На машине? – удивилась Надя.

– Ну да. Я ему ключи от своего «Фольксвагена» дала, – объяснила хозяйка экофермы. – Пусть сам себя возит. Не могу же я ночами таксистом работать!

– Он ведь травку курил! – встревожилась Митрофанова.

– Легкий, натуральный продукт, – отмахнулась Луиза. – У надежного человека купил. А полицейских у нас тут почти не бывает.

У Нади же в голове пронеслось: «Лучше б я не отталкивала его! Остался бы здесь. Как он поедет – ночью, нетрезвый, по узким дорогам?!»

Укоризненно произнесла:

– Зря вы его отпустили!

Луиза твердо выдержала гневный Надин взгляд. Пожала плечами:

– Надя, концепция моей экофермы: чтобы все гости, любой из них, были здесь счастливы. Делали то, что приносит им, всем и каждому, удовольствие. У вас – свое понятие о хорошем отдыхе. У Ромы – другое. Ваша позиция, не скрою, мне ближе, но и против его воли я пойти не могу.

Она легко поднялась, взглянула на часы:

– Время ужинать. Буди Димочку, приходите.

И заторопилась в сторону кухни.

А Надя бегом бросилась в домик. Еще раз полюбовалась серебряной книжечкой. Спрятала ее в дальний уголок чемодана.

На сердце было одновременно и радостно, и тревожно. Может быть, ей все же встретиться с Романом? В Москве, когда Дима не будет постоянно с ней рядом?

…За ужином Митрофанова сидела нервная, настороженная. Против обычая, позволила себе целых три кампари, хотя никогда больше одного коктейля не пила.

– Что-то ты сегодня сама не своя, – удивленно констатировал Полуянов.

Сам сидит добрый, благостный – отъелся на экологически чистых кормах, отоспался, помолодел.

Ответить Надя не успела – к их столику подошла Луиза. Обратилась к Диме:

– Не хотите в ночной клуб сходить? Суббота, будет весело!

– Только если с вами! – оживился журналист. – Поехали, Луиза!

Женщина развела руками:

– Нет. Сегодня никак не могу. Но вас, если хотите, отвезу. Мне все равно нужно в город по делам, ночной клуб по пути.

И – за Димкиной спиной – заговорщицки Наде подмигнула. Кажется, Луизу откровенно забавляло наблюдать, как Митрофанова борется со своей симпатией к беспутному актеру Роману.

«Но я к нему – на дискотеке – даже не подойду», – решила Надежда.

И подумала: «Ох, глупо я себя веду! Как сумасшедшая – лет пятнадцати от роду! – девчонка».

Вихрем бросилась в домик, извлекла из чемодана косметичку, накрасилась – куда ярче, чем обычно. Платье с открытой спиной, каблуки. Зачем, казалось бы, – все равно Романа, в присутствии Димы, обольщать не получится! Но то ли кампари на нее действовал, то ли просто раздражала Димкина святая уверенность, что она навечно при нем, никуда не денется, пока сам не прогонит.

…Но, когда приехали в ночной клуб, поняла: Роман ее вовсе не ждал. Молодой актер сидел за столиком в окружении трех девчонок – одна другой краше. Разноцветные коктейли в бокалах, заразительный смех. Ей – будто неприкаянной дальней родственнице – дружески помахал рукой и больше внимания не обращал.

Димка, конечно, не удержался от злорадной реплики:

– Твой Ромео не теряется.

– Свободный человек, имеет право. – Надя изо всех сил постаралась, чтобы фраза получилась равнодушной.

Что, интересно, сказала бы по поводу сложившейся ситуации ее мудрая приятельница из библиотеки Ирина Андреевна? Даже думать не надо: «Радуйся тому, что есть! Ты ведь не одна здесь, а с собственным, замечательным молодым человеком».

И Надя потянула Димку на танцпол, крепко прижалась во время медленного танца, нежно пробежалась пальчиками по его густым бровям, точеному профилю. Промурлыкала:

– Ты у меня… настоящий итальянский мачо!

– Ты тоже – очень даже аппетитная штучка, – он по-свойски ущипнул Надю за попку.

Косил, конечно, журналист глазом на симпатичных, совсем юных девиц, которые переполняли клуб. Но танцулек с посторонними себе не позволял. Послушно бегал к стойке за коктейлями для Надежды. Когда к ним привязался пожилой, очень нетрезвый итальянец, продававший вяловатые розы, безропотно купил своей спутнице букет.

А Романовы девчушки (по виду – американские школьницы в европейском турне, во всяком случае, говорили по-английски) своему единственному кавалеру просто в рот смотрели. Дружно хихикали над анекдотами (бородатейшими, Надя подслушала). Смешно отпихивали друг друга, когда диджей ставил медленные композиции.

Надя же с непонятной злостью подумала: «Надо будет книжку ему вернуть. Завтра с утра на порог его домика положу».

…Веселились до закрытия клуба. В три часа ночи диджей с типично итальянской фамильярностью предложил всем посетителям «дружно выйти вон». Роман вдруг отставил своих поклонниц. Пошатываясь, подошел к Наде с Димой. Ослепительно улыбнулся:

– На посошок?

– Давай, – согласился Полуянов. Великодушно предложил: – Если ты сейчас домой, можем вместе на такси.

– Лучше вы со мной! – браво отозвался Роман. – Я н-на м-машине.

И покачнулся.

Надя занервничала. Актерчик, конечно, проявил себя ветреной сволочью, но все равно они должны его остановить. Нельзя ему сейчас за руль!

Она шепнула Полуянову:

– Дима, скажи ему!

Но журналист лишь плечами пожал:

– Нет, Рома, мы с тобой не поедем.

– Оставь машину здесь, – поспешно добавила Надя. – Завтра с утра заберешь!

– Д-делать мне больше нечего! Я в отличной форме! – пьяновато ухмыльнулся актер.

– Счастливой тебе дороги, – холодно улыбнулся Полуянов. И потянул свою спутницу: – Пошли, Надюшка.

Что ей оставалось? Только последовать за своим невенчанным мужем.

Такси пришлось ждать довольно долго, и Надя прекрасно видела, как Роман, точно курочек, грузит своих девчонок в Луизин «Фольксваген». Лихо трогается с места. Цепляет бампером высокий бордюр, выезжает на шоссе. И тут же его обгоняет, вспыхивая проблесковыми маячками, полицейская машина. Тормозит впереди, останавливается.

А Дима с легким злорадством резюмировал:

– Кажется, мальчик попал.

Добавил задумчиво:

– Написать, что ли, про твоего Романа в нашу «Свет. ж.»? – Так Дима фамильярно называл газетную рубрику «Светская жизнь». – Они мои заметки с руками отрывают!

И еле успел увернуться от Надиного кулачка.

…Впрочем, Полуянов проявил благородство, добивать поверженного соперника не стал. Надя узнала из другой газеты – бульварной «ХХХ-пресс» – о том, как гуляют за границей начинающие российские актеры. Неведомый девушке журналист, смакуя, писал, что анализ крови на алкоголь и наркотики, взятый у Романа Черепанова, показал превышение всех мыслимых норм. Актер предстал перед судом, был приговорен к максимальному штрафу в одиннадцать тысяч евро и выдворен из Италии. Также его внесли в черный список на получение шенгенской визы, в связи с чем господина Черепанова спешно сняли с уже утвержденной роли в новом сериале, предполагавшем съемки в Европе. Менеджер актера, к которому мы обратились за комментариями, заявил, что Роман глубоко сожалеет о случившемся.

– Сам виноват, – жестко прокомментировал Полуянов.

…Надя, конечно, далека была от того, чтобы самонадеянно думать: ответь она тем вечером на поцелуй актера, и тот бы ни в какой ночной клуб не поехал. Она просто чувствовала себя неловко. Из-за того, что сама вернулась из Италии посвежевшей и счастливой, а ее почти что поклоннику поездка на озеро Комо стоила карьеры.

Димка, наверно, прав: Рома сам виноват.

Но все-таки очень жаль, что они с ним больше никогда не увидятся.

* * *

Полгода назад

Дочка, любимая Аленушка, действительно возвращалась к жизни. Но как!

Она – сама, перед зеркалом – отрезала свои роскошные, медового цвета волосы.

И мама почему-то не сомневалась, что все увещевания из прежней жизни – «цени, что дала тебе природа, в косе – твоя уникальность!» – сейчас не сработают.

Но даже короткой, под мальчика, стрижки ей оказалось мало. Накупила пакетиков с красками, поколдовала – и цвет волос в итоге получился убийственным. Ярко-морковный, с вкраплениями желтого. Лицо – прежде одухотворенное, тонкое – сразу стало казаться простеньким, одутловатым.

И косметику (хотя прежде почти не пользовалась) Аленка начала накладывать щедро и неумело. Обводила ядовитым черным глаза, в несколько слоев красила ресницы, малевала ослепительно-красным губы. Будто клоун получался – несчастный и некрасивый.

Но если прежде мамин арсенал воздействия был огромен – не убедить, так высмеять, а в крайнем случае, силком отволочь в ванную да умыть, теперь противоречить дочери она боялась. У Аленки ведь нервный срыв, и методы, которые можно применять к обычным зарвавшимся подросткам, с нею, очевидно, не сработают. Не зря ведь доктор, когда выписывались из клиники, напутствовал: «Лучшее, что вы можете сейчас сделать, – просто оставить ее в покое».

Прежде мать думала: хуже, чем дочкина апатия, ее долгие часы бездействия, глаза уставлены в потолок – ничего быть не может. Но то хотя бы была ее дочь – пусть несчастная, холодная, отстраненная. А эту новую девицу – вульгарную, злую на язык – она не знала. И не умела с ней обращаться.

Прежде у них никогда не бывало финансовых споров. Деньги на хозяйство – с тех пор, как Аленке исполнилось двенадцать – лежали в ящике буфета. Девочка сама брала – на школьные обеды, изредка – на кино, маечку, изящную заколку для волос. А если пачечка купюр таяла и до маминой зарплаты было еще далеко – умеряла, безо всяких напоминаний, аппетиты.

…Покуда Аленка молча страдала в своей комнате, деньги оставались нетронутыми. Но едва она решила выйти из заточения – вся пачка, в один день, исчезла. Новой Алене и в голову не пришло, что до следующей зарплаты больше двух недель. Явилась домой с грузом пакетов – одежда и обувь. Будто специально самое вульгарное подбирала! Короткие юбки, вызывающие кофточки, туфли на шпильках, сапоги-чулки. Строчки кривые, краски кричащие – с ее невеликой зарплатой гардероб только на рынке можно сменить, никак не в бутике.

И снова – мать про себя ужаснулась, но не стала перечить. Пусть хотя бы косо простроченная будет у дочери жизнь – только не печальное, молчаливое заточение.

Алена же – не замечая отчаяния матери – все больше входила во вкус новой, примитивно-уличной жизни. Начала курить. Исчезать по вечерам. От нее частенько попахивало спиртным. Ей домой стали звонить парни, и очень далеко им было до прекрасного принца, которым когда-то грезила дочь.

– Аленушка, – однажды решилась мать, – это не выход.

Но лицо девушки немедленно исказилось гневом:

– Отстань от меня!

Материнская интуиция подсказывала: нужно срочно Аленку остановить. Пока ее не затянуло окончательно в болото, пока она еще не напивается, а просто выпивает, пока не подсела на наркотики.

Только как можно остановить уже почти взрослого, без малого семнадцатилетнего человека? Говорить – бесполезно, слушать Алена отказывалась. Запереть в квартире, чтобы дочь, как когда-то, сразу после беды, начала бить посуду и крушить мебель? Заинтересовать – учебой, театром, каким-нибудь кружком, спортом? Однако дочь, очевидно, полагала: все, что исходит от матери, – это пустое, зло.

Но только возвращать к жизни дочь все равно было надо.

* * *

Сашка

Учиться в гимназии – сплошная морока. В обычных школах учителя сами ждут не дождутся, когда уроки закончатся и можно будет домой сбежать. А у них – мало что уроков полно, еще и постоянные мероприятия, социализация, адаптация к взрослой жизни и прочая заумь. Едва отгремел «Гамлет» на английском языке (Сашке досталась почетная роль Полония), так новая напасть: американские подростки приехали, по обмену.

То, что они на уроках вместе, даже прикольно, есть над кем поржать. Но чужеземцев еще и поселить оказалось надо – желательно в те семьи, где по-английски говорят!

Сашка с мамой, учительницей английского, оказались первыми кандидатами.

– Куда мы его возьмем, в «двушку», самим места мало! – попытался взбунтоваться он.

Но маман отрезала:

– В быту американцы неприхотливы. А тебе будет полезно язык подтянуть.

И взяла – видно, назло! – к ним в дом Стива, самого бестолкового, который по-русски – вообще ни бум-бум. Даже «доброе утро» только на английском! Хотя во всем остальном, Сашке пришлось признать, парень нормальный. Носки не воняют, ночью не храпит, фильмы смотрит правильные. И не особый ботаник. Мамины песни про Ленинскую библиотеку и Пушкинский музей выслушал вполуха и в первый же вечер потребовал на типично русскую дискотеку его сводить.

Сашка опасливо покосился на маму – та танцульки не жаловала. Но сейчас спокойно кивнула:

– Идите. Только пива ему не покупай. Американцам вообще до двадцати одного года спиртное нельзя.

– …Зануда у меня маман, да? – вздохнул Сашка, когда вышли из дома.

– Брось, – отмахнулся американец. – Нормальная тетка. К тому же я ее английский понимаю, – ткнул русского друга в бок, хмыкнул: – В отличие от твоего!

И впредь – к Сашкиному огромному удивлению! – к маме его почти кадрился! Всегда улыбнется, то сумки тяжелые подхватит (хотя в Америке вроде бы не принято), то сэндвичи с копченой индейкой приготовит на завтрак, то терпеливо объясняет ей новейшие тенденции в области подросткового жаргона.

А однажды, когда уже спать укладывались (Стив – на Сашкиной кровати, гостеприимный хозяин, вздыхая, на жесткой раскладушке), произнес мечтательно:

– Красивая она у тебя!

Сашка даже опешил:

– Кто?

– Mummy. На Шэрон Стоун похожа.

Вот уж что Сашке никогда даже в голову не приходило! Следующим вечером, когда мама овощи на салат резала, даже специально рассмотрел. Нос, правда, прямой, рот аккуратненький. Но вокруг глаз – паутинка морщинок, а меж бровей вообще целая борозда. Посоветовать ей, что ли? Какую-то специальную, омолаживающую кислоту в лицо уколоть, он слышал, девчонки в школе болтали.

Но едва рот раскрыл, мама цыкнула:

– Хватит без дела сидеть. Иди, салат заправь. И отбивные пожарь.

– А ты? – возмутился Сашка.

– А я ухожу, – усмехнулась маман.

– Куда это еще? – Сын взглянул на часы: девять вечера.

– Дела, – пожала плечами она.

Но оделась для своих дел — просто упасть! Кофточка в обтяжку, лицо разукрашено (так хитро, что глазищи совсем огромными кажутся, и даже пресловутых морщинок не видать). И, главное, – юбка до коленок не достает! Хотя прежде Сашка маму даже в джинсах видел редко – всегда, даже дома, носила скучные платья как минимум до середины голени.

– Что это у тебя за дела такие? – подленько усмехнулся сын.

А Стив тут же завопил:

– Алекзандер, не смей! У твоей мамы тоже должна быть privacy![4]

– Понял? – Маман снисходительно щелкнула его по кончику носа.

Нацепила сапожки на каблуках – новые, Сашка прежде их не видел – и триумфально отбыла.

Стив прилепился к окну, наблюдал безотрывно, как мамуля в сторону метро цокает. А когда скрылась изящная (этого не отнять) фигурка в глухих октябрьских сумерках, произнес назидательно:

– Ты должен обязательно выделять ей day off. Полностью свободный от хозяйства – чтобы мама свою личную жизнь устраивала.

– Этого еще не хватало! – буркнул Сашка.

Но и гордость определенная появилась за мамулю. Он-то всегда считал ее рабочей лошадкой, давно вышедшей в тираж. А маман, оказывается, еще умеет головы кружить!

И очень интересно стало разведать, для кого она в мини-юбки рядится. Что за перец в мамашкиной жизни появился?

…Подкараулил, когда родительница домой вернулась (между прочим, в час ночи!). Спросил вкрадчиво:

– Чего папу нового с собой не привела?

– Фу, Сашка, о чем ты говоришь! – сердито прошептала маман.

Выглядела она сейчас хуже, чем вечером: лицо усталое, морщинки снова во всей красе.

– Ну, скажи, куда ты ходила-то? – заныл сын.

– Саша! У меня важное дело, – отрезала мама. – И к мужчинам оно отношения не имеет.

– А для кого тогда наряжаешься?

– Меня попросили… – мамуля запнулась, – помочь.

– Кто?

– Не имеет значения. Кстати, – задумчиво посмотрела на сына, – от вас со Стивом тоже помощь потребуется.

– И чего надо делать? – подозрительно протянул Сашка.

– Очень сложное будет задание. И ответственное. Когда время придет, расскажу.

* * *

…Сашке всегда казалось: мамаша у него – вся, как на ладони, незыблемая в своей правильности и скучности.

Но с тех пор, как поселился у них в квартире американский турист-школьник Стив, родительница продолжала удивлять чуть не каждый день.

Все молодится, прихорашивается. Комплименты заморского гостя принимает с удовольствием. А главное, privacy завела. Еще какую privacy!

Сашка даже не знал, что у нее есть наряды на выход. Что на каблуках умеет ходить. Что улыбаться может, будто Джоконда, очень загадочно.

Расфуфырится, убегает на какие-то встречи. Дома однажды не ночевала. А как-то позвонил ей дядька. Сашка успел схватить трубку параллельного аппарата, услышал:

– Ох, Танюшка, тряхнем стариной! Квалификацию еще не потеряла?!

От любопытства просто сгорал, но Стив, противный демократ, помешал разговор дослушать. Вырвал трубку из рук, вернул ее на рычаг, произнес назидательно:

– За подслушивание чужих разговоров можно и под суд угодить.

– Это только у вас, в Америке! – разозлился Сашка.

Но снова снять трубку параллельного телефона не рискнул. Мамка щелчок услышит – про демократию рассуждать не будет, просто оставит на месяц без дискотек и компьютера.

Во что же родительница, училка средней школы, вляпалась?

Хотя не выглядит она расстроенной или убитой. Скорее – сосредоточенной и деловой.

А сегодня за ужином объявила:

– Помните, я говорила, что мне ваша помощь потребуется?

– Мы всегда к вашим услугам, мэм! – галантно отозвался Стив.

А она деловито, будто крестная мамаша какая-то, изрекла:

– Мне нужно, чтобы вы оба… познакомились с одной девушкой.

– С какой целью? – серьезно вопросил американец.

– Она утратила веру в себя, – грустно отозвалась маман. – Я хочу, чтобы вы помогли ей понять: все хорошо, жизнь не кончилась.

– Какая-нибудь очередная дочка твоей подружки? Одинокая ботаничка очкастая? – ощетинился Сашка. – Вся из себя правильная?

– Не угадал! – покачала головою маман. – Очков она не носит и вообще… – замялась, – девица продвинутая. По крайней мере, выглядит так. Курит, волосы в ярко-морковный цвет покрасила. Одевается, м-мм… слишком ярко.

– А в чем здесь твой интерес? – потребовал сын. – Зачем тебе какую-то шала… то есть, пардон, суфражистку спасать?

– Ничего не могу объяснить, – отрезала мама. – Считайте, что участвуете в соревновании. По пик-апу. Ваше дело – познакомиться с ней и уговорить, чтобы с вами в кино сходила. Поп-корн, анекдоты, обязательно комплименты. Потом – проводите домой. И руки не распускать, даже если она сама будет вас провоцировать. Распрощались – свободны. Телефончик можете не просить.

Саша растерянно взглянул на Стива, пробормотал:

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Not at all![5] – отозвался друг. И жизнерадостно добавил: – Но разве Тому Крузу всегда объясняют, в чем заключается суть его миссии? Приказ дан, и его следует выполнять!

Но Сашка не был готов сдаться столь легко. Коварно прищурился на мамулю:

– А что взамен?

– Вот вам три тысячи, – щедро шлепнула деньги на стол родительница. – На кино, чипсы, сдачу оставьте себе.

– Нет уж, – продолжал упрямиться Сашка, – представительские расходы – это само собой. Нам еще премия нужна. Например… – его осенило, – ты сыграешь с нами в блэк-джек!

– Вы умеете?! – Стив взглянул на маму, просто как на богиню.

– Обыграет тебя на раз! – заверил Сашка.

– Тогда я готов даже баллады петь этой вашей девице с красными волосами! – твердо отозвался американец.

…И уже на следующий день приятели отправились «на задание», караулить загадочную девицу.

Мама снабдила их фотографией, очень шпионской (красноволосая, с мрачным лицом, курила и явно не ведала, что ее снимают).

– Крокодилина, – пригвоздил Сашка.

А Стив (хотя всячески принижал курящих девчонок) задумчиво произнес:

– Да, не красотка. Но у нее такие грустные глаза…

– Вы, американцы, любите всех спасать. Лучше – весь мир. Лавры Брюса Уиллиса стучат в ваше сердце, – поддел русский друг. Но так как френд не ответил, добавил серьезно, даже задумчиво: – Никак понять не могу: мамке-то это зачем?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. одноименный роман Анны и Сергея Литвиновых.

Вернуться

2

Читайте об этом в романе А. и С. Литвиновых «Небесный остров».

Вернуться

3

Молодого вина летом быть не может. (Прим. С.Л.)

Вернуться

4

Частная жизнь.

Вернуться

5

Нисколько (англ.).

Вернуться