Роксана Гедеон
Любовница капитана

Светлой памяти матери посвящается

Глава первая
Врата бездны

1

Луи Жозеф, наследник престола, Сын Франции, как его называли, умер 4 июня 1789 года в первом часу ночи. Мы с госпожой Кампан, старшей горничной, под руки увели шатающуюся, поседевшую королеву из спальни ее первенца, стены которой стали за последний месяц свидетелями стольких душераздирающих сцен, в ее собственные покои. Медонский замок будто вымер. В галереях можно было заметить силуэты служанок и лакеев; удрученные доктора, чье лечение не возымело действия, отправлялись к своим экипажам, – врачебные услуги в Медоне более не требовались, присутствовали так же священники из местного прихода, но вельмож я видела совсем мало. Свита короля была крайне небольшой: камердинер, охрана и герцог де Дрио-Брезе – главный церемониймейстер двора. Именно ему предстояло, увы, вскорости возглавить печальную церемонию погребения юного принца.

Проходя мимо супруга, королева отстранила нас.

–– Мадам… – начал было король, но спазм горя в горле заставил его замолчать. Его лицо было залито слезами.

Мария Антуанетта бросилась к нему. Они горячо обнялись. Я услышала, как королева лихорадочным шепотом сообщает ему, что уже утром покинет Медон: «Мне отныне тяжело здесь находиться».

Он кивнул.

–– Разумеется. Как вам будет угодно, мадам. – Обращаясь ко мне, король добавил: – Берегите королеву, принцесса. Я полагаюсь на вас.

–– Я не оставлю ее величество ни на минуту! – поклялась я пылко.

Мое собственное сердце тоже разрывалось от боли, сострадания и страха. Первые два чувства были понятны, конечно: наблюдать за агонией семилетнего мальчика, прежде нежного и красивого, как херувим, превращенного жестокой болезнью в искореженный, скрюченный скелет, было самым тяжким моральным испытанием за всю мою девятнадцатилетнюю жизнь. Его мать, королева, последние несколько недель не отходила от него ни на шаг. Уже не имея надежды на выздоровление первенца, она хотела насладиться каждым мгновением общения с ним, запомнить звучание его голоса, тем более, что по характеру это был ангел небесный: Луи Жозеф утешал свою мать и в те минуты, когда боли отступали, охотно проводил с ней время. Они рисовали углем и карандашами, читали книги, обедали вместе, причем ребенок сам заботливо придвигал матери кушанья, подавал салфетки. Мария Антуанетта ела, глотая слезы… Трудно было понять, осознает ли мальчик надвигающееся на него небытие. У него, безнадежно больного, хватало сил поддерживать силу духа матери:

–– Живите счастливо и долго, матушка! Не плачьте! Я хочу, чтобы вы улыбались. Мне так легче!

У него было восковое лицо умирающего, заостренный нос, он задыхался, когда говорил это, но тоже силился улыбнуться. У меня мурашки бежали по телу, когда я, стоя в отдалении, слушала подобные разговоры. Мой сын Жанно, которому не исполнилось и двух лет, находился в Париже. Я оставила его на попечение двух служанок, но вырваться проведать его не могла, и меня терзали тревоги. Все ли с ним хорошо? Не заболел ли он? Дети так часто болеют и умирают… А хватит ли у меня мужества перенести потерю ребенка так, как перенесла это Мария Антуанетта? Два года назад у нее умерла крошка дочь. Теперь – старший сын…

В галерее, в окружении священников, всхлипывал герцог д’Аркур – дряхлый воспитатель покойного принца.

–– Дофин умер! – сокрушался он. – Какое несчастье для Франции! Какой умный, добрый ребенок потерян… как много он мог бы сделать для королевства!

Ему глухо отвечал аббат Сежан, священник королевской часовни в Медоне:

–– Несчастье, да… Но кто может до конца понять волю Господа?

–– Что вы хотите этим сказать, господин аббат?

–– То, что иногда ушедшие оказываются счастливее оставшихся…

Мужество Марии Антуанетты между тем было на исходе. По галерее она прошла, еще кое-как сдерживаясь, но в своих покоях упала ничком на постель, закрыв лицо руками, и некоторое время была настолько неподвижна, что мы с мадам Кампан тоже застыли, испуганно переглядываясь. Потом королева глухо сказала:

–– Я сейчас… сейчас снова пойду к нему. Хочу побыть рядом, пока мое дитя… не забрали.

–– Позвольте себе отдохнуть хотя бы несколько часов, ваше величество, – взмолилась горничная. – Вы не спали несколько ночей! И уже утром, как я поняла, собираетесь уехать?

–– Утром – да. Не могу оставаться в Медоне. Здесь умер мой мальчик. О Боже, сжалься надо мной! Как болит у меня сердце…

Королева сделала над собой усилие и продолжила, пытаясь говорить твердо, хотя голос плохо повиновался ей:

–– Мы поедем в Марли.

–– В Марли? – ахнула старшая горничная. – Неужели это возможно, государыня? Там сплошное запустение! Пыли повсюду толщиной в два пальца!

Я резко одернула ее:

–– Оставьте королеву в покое, Анриетта! Неужели вы думаете, что ее величество сейчас может вернуться в Версаль?!

Версаль в нынешнее время напоминал разбойничий вертеп. Мы уехали оттуда в мае, когда депутаты Генеральных штатов сцепились друг с другом в пустых сварах насчет того, как считать голоса: поименно или посословно. Может быть, конечно, эти свары были и не так пусты, как мне в Медоне казалось, ведь поименный подсчет голосов давал бы неоспоримое преимущество третьему сословию, которому король в свое время позволил двойное представительство по сравнению с духовенством и дворянами. Таким образом, буржуа априори имели бы половину голосов при любом голосовании и могли захватить себе всю власть, хотя на это Франция во время выборов и не давала согласия… Но, поскольку страну сотрясали голодные бунты, а Париж был наводнен невесть откуда и кем приведенными южными бандитами (в них перепуганные горожане узнавали марсельцев, генуэзцев, пьемонтцев), эти свары выглядели, мягко говоря, суетными и эгоистичными.

А сам воздух Версаля был напоен интригами герцога Орлеанского и ненавистью к королеве. Как после такой трагедии возвращаться в город, лавки которого заполнены пошлыми гнусными памфлетами против Людовика XVI и Марии Антуанетты? В зале, где собирались депутаты, разносчики свободно раздавали гравюры, на которых королева предавалась разврату с собственными фрейлинами, а король, привязанный к кресту, увенчанному каким-то красным колпаком, готовился к смерти от рук мятежников. Это произведение так и называлось – «Новая Голгофа».

Я склонилась над королевой:

–– Ваше величество, мы сделаем, как вам угодно. Однако, ради всего святого, позвольте прежде приготовить вам что-то для восстановления сил.

Мария Антуанетта не отозвалась. Кампан проговорила:

–– Мята, вербена и несколько зерен кардамона. Одну минуту, мадам, мы все сделаем…

В течение получаса мы с горничной в полутьме спальни колдовали над отваром, который булькал в котелке над очагом. Звать доктора Ле Пти мы не решались, потому что знали, какую моральную усталость чувствовала королева от его присутствия: он ничем не смог помочь ее сыну. Поэтому мы справлялись сами, хотя глаза нам обеим застилали слезы и, порой ничего не видя вокруг, мы натыкались на руки друг друга и обжигали пальцы о горячий котелок.

–– Будь проклят этот граф Прованский, – вырвался у Кампан злой прерывистый шепот. Она вся вздрагивала от ненависти – так, что даже края щегольского плоеного чепца на голове трепетали.

–– Вы его вините? – проговорила я едва слышно. – Разве это не пустые слухи?

–– Как же, пустые! Нет, мадам! – отрезала она. – Я достоверно знаю, что Мадам Пуатрин¹ – кормилица – была назначена дофину как раз после любезной рекомендации принца! Вы тогда еще не были при дворе и, возможно, всего не ведаете… Как мне больно сейчас за королеву! Она никогда никому не делала зла.

«Ох, от всех этих предположений впору вовсе разувериться в людях», – подумала я. Действительно, уже очень давно среди придворных ходили упорные слухи о том, что дофин, при рождении крупный и сильный мальчик, весь в своего пышущего здоровьем отца, был заражен чахоткой намеренно: к нему по совету младшего брата короля, Месье², графа Прованского, была приставлена больная кормилица. По ее виду еще ничего не было заметно, но рекомендовавшие ее люди должны были хорошо знать о том, что один ее ребенок уже умер от туберкулеза. Поскольку граф Прованский, пусть не в той мере, как герцог Орлеанский, но был захвачен преступными мечтами о короне Франции и преисполнен плохо скрываемого презрения к способностям короля как правителя, то эти слухи выглядели не беспочвенными. В случае смерти принцев Луи Жозефа и Шарля Луи наследником Людовика XVI по закону становился именно Месье. Кстати, Эмманюэль говорил мне, что видел его в своей масонской ложе…

Я испустила тяжелый вздох:

–– Господи, помоги ее величеству перенести все это!

Из алькова королевы за все это время не донеслось ни звука. Когда я, держа в руках чашку ароматного напитка, приблизилась к ее кровати, сердце у меня сжалось: королева лежала, как мертвая, наполовину седые волосы разметались по подушке, по лицу разлилась меловая бледность… Жива ли она? Я склонилась над ней:

–– Надо выпить, государыня. Это поддержит вас и успокоит. Вы же говорили, что у вас болит сердце.

Она послушно, как кукла, приняла у меня чашку. Я помогла ей устроиться, подложила ей под спину подушки, потом села рядом, не произнося ни звука. Некоторое время прошло в могильном молчании. Было слышно ход стрелки в часах, потрескивание дров в камине, шипение воды, выливавшейся порой из котелка на огонь. В этом оцепенении глаза у меня начали слипаться, хотя я и твердила про себя, что мне надо держаться любой ценой. Но несколько полубессонных ночей все-таки сказывались на самочувствии, и моя голова поневоле начала клониться на бок.

–– Сюзанна…

Я вздрогнула очнувшись.

–– Что, ваше величество?

–– Сюзанна, вы были со мной в Сен-Дени³?

Нет, конечно, я там не была. Когда умерла принцесса Софи Беатрис, одиннадцати месяцев от роду, я находилась на Мартинике и не присутствовала на похоронах. Но я не успела ответить, потому что королева заговорила снова.

–– Впрочем, зачем я спрашиваю? Конечно, вас там не было, я сейчас вспомнила. И это ваше счастье. Там такая красота – и такая печаль. Такая безнадежность. И такой… такой страшный холод!

Она захлебнулась рыданиями.

–– Софи уже там. А теперь и Жозефа туда унесут. Моего маленького, доброго Жо-Жо! Он будет там совсем один, в холоде и одиночестве. Навечно, навсегда… Мой малыш! Никто не прочтет ему книжку. Не споет песенку… Уж лучше б я ушла туда вместо него! Слышите, Сюзанна? Вы должны понять, вы тоже мать…

Заплакав от острой жалости к ней, пронзившей сердце, я сползла со стула, упала на колени перед кроватью, нарушая этикет, поймала руки королевы, осыпала их поцелуями.

–– Государыня! Я очень хорошо понимаю это. Поэтому я пойду с вами сейчас к вашему мальчику. Мы должны вернуться к нему, пока дофин еще тут, в Медоне. Я буду вместе с вами, если пожелаете, и буду молиться много дней за то, чтобы он у Бога был счастливее, чем был среди нас, а вы… вы – утешились. Хотя бы потому, что у вас есть другие дети!

Она обняла меня так крепко, что я ощутила запах розы – аромат ее волос. А потом заплакала у меня на плече горько, безудержно, безутешно, как плачет мать, потерявшая ребенка, – единственную радость в жизни.

2

Замок Марли был обветшавшим, довольно заброшенным жилищем, которое долгое время если и удостаивалось чести встречать венценосных особ, то только в качестве охотничьего домика. Штат прислуги тут был мизерный, поэтому комнаты имели неухоженный вид, камины дымили, повсюду, несмотря на жаркую погоду, стоял запах сырости. Только фасад, облицованный розовым мрамором, чудесные сады на холмах вокруг и множество белоснежных статуй, выглядывавших то тут, то там из моря зелени, напоминали о том, что Марли – по сути, прообраз Версаля, замок, в котором Людовика Солнце⁴ посетила идея создать Версальское дворцовое чудо.

Мария Антуанетта, конечно, была далека от каких-либо размышлений о роли Марли в становлении королевского архитектурного величия. Версаль был рядом, в часе езды, и там находился ее супруг король, которого изводили своими бесчисленными требованиями депутаты Генеральных штатов. Им наплевать было на то, что король потерял сына. Их наглые, деятельные делегации осаждали его приемную прямо в день смерти дофина; не будучи принятыми 4 июня, они наведывались к нему каждый следующий день, пытаясь взять измором, и, наконец, 7-го числа Людовик XVI вынужденно согласился их принять, при этом горько упрекнув:

–– Как видно, среди депутатов от третьего сословия нет отцов?

Упреки, впрочем, могли лишь на мгновение пристыдить, но не остановить этих людей. Зал, в котором они заседали, был закрыт на замок герцогом де Дрио-Брезе по причине королевского траура: в эти дни не полагалось проводить каких-либо заседаний. Однако по новым, неизвестно кем установленным правилам было решено игнорировать любой королевский траур. Депутаты во главе с графом де Мирабо не только не послушались, но в тот же день самовольно захватили другой зал – для игры в мяч, в котором провозгласили себя Национальным собранием, потом переименовали себя в Учредительное и объявили своей задачей выработку конституции.

Когда во Франции проводились выборы в Генеральные штаты, никакой конституции в повестке дня не значилось, и об Учредительном собрании речь не шла. Король, подавленный личным горем, реагировал на явный захват его власти вяло, порой даже пытался искать забвения в охоте. Главный церемониймейстер герцог де Дрио-Брезе явился в зал для игры в мяч, чтобы прекратить вседозволенность и заставить сторонников графа де Мирабо покинуть помещение, однако в ответ на его требования депутаты-узурпаторы обнажили шпаги. Их храбрость легко было понять – они чувствовали у себя за спиной мощную поддержку Пале Рояль, а герцог не чувствовал за собой даже поддержки короля.

–– Не хотят уходить? – спросил Людовик XVI апатично, узнав о случившемся. – Ну и черт с ними… пускай остаются!

Он хорошо читал по-английски, и его настольной книгой была «Жизнь Карла I Стюарта, короля Англии». Стюарт, столкнувшийся с проявлениями бунта в своей стране, был твердым правителем, ни в чем не уступал требованиям бунтовщиков и в результате был обезглавлен безбожником Кромвелем. Людовик XVI находил такую стратегию ошибочной и решил поступать в подобных случаях ровно наоборот: прислушиваться к народу, быть отзывчивым к новым веяниям… Но что означало прислушиваться к Пале Рояль?

Это место – вотчина герцога Орлеанского – ранее было средоточием праздности и увеселений, а теперь стало центром мятежа. Поскольку доступ полиции сюда был закрыт, здесь можно было сколько угодно призывать толпу к насилиям. Здесь собирались литераторы неудачники, художники, мелкие писцы, демагоги, зеваки, приезжие, обитатели меблированные комнат – словом, пройдохи всех мастей. Пале Рояль притягивал их, как магнит. Бедные, как церковные крысы, и амбициозные, как бесы, они чуяли в его адском бурлении приближение собственного возвышения. Бесполезные в старом мире, полные отвращения к каждодневному рутинному труду, они только от новых веяний могли ждать взлета, власти и обогащения, в то время как тысячи почтенных горожан, обремененных семьей и работой, с опаской поглядывали на этот жужжащий, беспорядочный рой трутней и спрашивали себя: кто и когда наведет там порядок?

К добропорядочным парижанам никто не прислушивался. До наведения порядка у власти никак не доходили руки. Никто не мешал авантюристам со здоровой глоткой взбираться на стул или стол и читать самые забористые места из только что опубликованных статей. Их слушали с жадностью и встречали громом аплодисментов каждое более смелое и наглое, чем обычно, выражение против правительства. Здесь поливали грязью королеву, призывали резать священников и сжигать дома тех, кто был не согласен с мнением Мирабо в Собрании. Сторонников Мирабо теперь называли левыми – они во время заседаний занимали соответствующую половину зала.

Глядя на все это, даже французская гвардия начинала разлагаться и бунтовать. Первыми изменили королю те роты, где были суровые и требовательные начальники. Проститутки из Пале Рояль, посещая солдат и щедро снабжая их вином, внушали им, что бороться с начальством – первейший долг гвардейца. Заниматься военными упражнениями? Изнурять себя муштрой? Нет уж, увольте, куда лучше покинуть казармы и отправиться в Париж гулять с веселыми девицами и пьянствовать, выражая таким образом свою солидарность с третьим сословием. Веселье требовало денег, поэтому гвардейцы часто опускались до кражи лошадей. Задержанных солдат отправляли в тюрьму Аббатства, но, как правило, они не сидели там и двух дней – толпа обычно силой освобождала заключенных.

Королевская власть будто исчезла, государство казалось распадающимся на фрагменты. Конечно, Мария Антуанетта в этих обстоятельствах была счастливее своего супруга. Она могла переживать горе вдалеке от страстей и ненависти, тогда как король, запертый в Версале, не имел и минуты для того, чтобы в одиночестве оплакать сына.

Мы провели в Марли более трех недель, и только тогда я стала замечать в королеве утешительные признаки того, что вскоре она оправится от горя. До сих пор она пугала меня своим безразличием ко всему. Одетая в черное, она бродила по замку с отрешенным лицом, не замечая бытовых неудобств, не вспоминая о других своих детях. Часто лежала, отвернувшись к стене, прижав к груди подушку, на которой умер ее Жо-Жо. Подолгу смотрела на его миниатюрный портрет на эмали, выполненный художницей Виже Лебрен, а потом плакала ночь напролет, отказываясь от всяких лекарств или успокоительных. Ее можно было увидеть в парке, когда она, сидя на скамейке, долго и бесцельно созерцала раскинувшиеся перед ней пейзажи. Отсюда, с высот Марли, можно было наблюдать все великолепие Иль-де-Франса: ровные прямоугольники полей, пересеченные ручьями, кудрявые дубравы, серые каменные дома деревень, голубые пятна прудов… Ветер проносился над этими просторами, шелестели деревья, вверху равнодушно и спокойно сияло солнце, одно за другим проходили по синему небу облака, и казалось, что мир так совершенен и вечен, в отличие от людских страстей, призрачных и преходящих.

Похоже, именно во время таких прогулок королева обретала утешение. В ней крепла вера в то, что Луи Жозеф, покинув родителей, ушел в другой мир, куда более безупречный, чем даже тот, который мы созерцали здесь с холмов.

По вечерам она еще, бывало, играла на клавесине песенку «Мальбрук в поход собрался» – любимую песенку Луи Жозефа, которую она разучила вместе с ним еще в его раннем детстве. Собственно, именно Мария Антуанетта сделала эту немудреную мелодию такой популярной – нынче во Франции ее мотив знал каждый. Мне она всегда казалась странной: мажорный ее настрой не вязался с крайне грустным текстом. В ней говорилось: Мальбрук в поход собрался и пропал, его жена тщетно ждала его – не дождалась ни к Пасхе, ни к Троице. Однажды, стоя на башне, она увидела пажа, который принес ей весть, от которой «заплакали ее прекрасные глаза»… Возлюбленный супруг мадам Мальбрук погиб, и его закопали в глубокой могиле, причем верные пажи несли за гробом шлем и доспехи несчастного… И все это – на фоне веселого маршевого припева:

-– Malborough s-en va-t-en-guerre,

Mironton, mironton, mirontaine-e-e..!

Прямо как полька, честноe слово! К чему такое веселье на фоне гибели героя? Кстати, странным мне казалось и наличие башни Мальборо на озере с лебедями в Малом Трианоне. Почему ее величество, причем еще в годы своей молодости и счастья, назвала ее так? В память о несчастной женщине из песни, ждавшей супруга на высокой башне? Сомнительный выбор для увеселительного парка. Это казалось мне тепер каким-то недобрым предзнаменованием…

Но если раньше королева, наигрывая эту песенку, обрывала мелодию на полуслове и, склонившись над клавишами, плакала, то к концу июня голос ее уже звучал увереннее, а срывы случались все реже. Наступил момент, когда она спросила меня, какие вести приходят из Версаля о новом дофине⁵ и Мадам Руаяль⁶.

–– Они безмерно скучают по вам, ваше величество. Как и ваш супруг…

Сказать по правде, меня тоже безмерно томило желание получить небольшой отпуск. Несмотря на искренне сострадание к королеве, я не могла забыть о потребностях собственного ребенка. В мае я видела его всего несколько часов, пока впопыхах заботилась об устройстве его быта (дом, подаренный королем, кстати, оказался выше всяких похвал) и пыталась нанять достойных служанок. Конечно, я не раз посылала в Сент-Антуанское предместье Маргариту, разузнать, как и что, и она возвращалась с добрыми вестями: Жанно прекрасно себя чувствует, каждый день гуляет с няней в саду бывшего монастыря целестинцев, под сенью старинных вишен, посаженных еще в бытность отеля Сен-Поль, пьет молоко, утром и вечером получает от местного пекаря свои любимые свежие мадленки⁷ и вообще отличается отменным аппетитом, шалит и много смеется.

Но меня мучило то, что я толком не запомнила его черт и тем более ничего не знала о нем. Расстаться с ребенком на полтора года, потом обрести его – и находиться вдалеке, не встречаться с ним! Если он смеется, я хочу смеяться вместе с ним. Хочу тискать его, наконец, целовать его щечки и ножки! Мне казалось, по отношению к королеве я сделала все, что могла. Иногда меня даже разбирала досада: куда подевались ее прежние подруги, Ламбаль, великолепные дамы Полиньяк?! Она раздала им столько денег, что даже погубила собственную репутацию. Понятно, что в нынешних реалиях им приходиться чуть ли не прятаться – слишком много ненависти к ним было разожжено в народе благодаря памфлетам герцога Орлеанского. Но, с другой стороны, мой отец-маршал – тоже мишень для герцога. И я тоже могла бы беспокоиться о собственной безопасности в первую очередь, однако не делаю этого!

Впрочем, несмотря на все эти мысли, я еще ни разу не озвучила их королеве вслух и об отпуске доселе не заикалась. Смолчала я и в тот вечер, рассудив, что ждать осталось недолго: раз Мария Антуанетта вспомнила о детях, наверное, час моего отдыха и без того недалек. Не стоит беспокоить королеву просьбами, скоро все решится без них.

Начало июля ознаменовалось долгожданными дождями. Они пошли чередой, перемежаясь летними грозами, освежили парк Марли. Розы в дворцовых садах подняли головы, зазеленели по-новому самшитовые боскеты. Не знаю, связывала ли Мария Антуанетта эту перемену погоды с надеждой на лучшее, но и ей, и всем нам стало дышаться легче. К ней приехал старый аббат Вермон, воспитатель, которого приставила к ней в Вене еще ее великая мать, императрица Мария Терезия. Он знал королеву с детства. Его брат, хирург, был акушером при родах, когда она производила на свет старшего сына, ныне умершего. Приезд аббата немного развлек королеву. Устроившись в одной из беседок парка, они под шум дождя много читали, но если прежде, десять-пятнадцать лет назад, Вермон морочил королеве голову книгами Руссо, то теперь во время этих встреч преобладало духовное чтение. Он читал ей Библию.

–– «Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, – не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря, и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его»⁸.

Я не знала, что это за отрывок из Писания, но звучало это довольно тревожно. Да и сам Вермон был тревожен. Искренне преданный королеве, он тем не менее всегда имел славу не хорошего духовника, а хорошего интригана. По крайней мере, злые языки утверждали, что, когда Мария Антуанетта была дофиной, именно он убеждал ее ссориться с тетками, дочерьми покойного Людовика XV, и всячески высмеивать старинный придворный этикет. Все это – из суетного желания одному иметь на нее влияние. Но теперь влияние, которого он в свое время добился, стало оружием против него самого: ему отовсюду угрожали, толпы бездельников в Париже с проклятиями произносили его имя.

–– «Голод слова Господня», – повторила королева. – Как это может быть, господин аббат? Я даже вообразить не могу. Разве что духовные книги исчезнут?

–– Такого никогда не случится, – твердо заверил он ее.

–– Мы не думали об этом раньше, – печально заметила Мария Антуанетта. – Помнится, когда я была малышкой, вы были добрее других воспитателей и не бранили меня за шалости. Вы знали, что я не очень люблю учиться…

–– Ваше величество любило развлекаться, петь и танцевать, да. Я шел навстречу этому…

–– Может быть, вам надо было бы более строгим. Я бы быстрее поняла, что жизнь – это не путь развлечений, усыпанный розами. В ней столько страдания. Столько слез.

Вермон не нашелся, что ответить. Наклонившись к нему, королева вполголоса спросила, не хочет ли он на время удалиться от двора. Дескать, пока все не уляжется, ему было бы полезно побыть вдали от Парижа.

–– Я похлопочу за вас у августинцев Валансьенна. В свое время я много жертвовала им, они согласятся вас приютить. И хотя мне будет грустно от вашего отсутствия, я буду утешена тем, что вы в безопасности. Видит Бог, я никогда не думала, что произнесу такие слова…

Вермон горячо благодарил и соглашался. Теперь ему уже не хотелось версальского блеска и придворных интриг, он был согласен на безопасную монастырскую келью далеко в Пикардии. Я с досадой отвернулась, неприятно пораженная этой сценой. Его поведение так не вязалось с моим представлением о том, как должен вести себя священник! Аббат Баррюэль, духовник моего отца, был человеком совсем другого склада. Я была уверена, что он не оставил бы свою духовную дочь в час опасности. Но Вермон был из разряда обычных ныне прелатов, тех, что искали доходных мест, обзаводились любовницами, а в Писание заглядывали куда реже, чем в книжонки графа де Мирабо. Да, в Бога нынче не верил почти никто.

–– К вам посетитель, мадам, – тихо сообщила мне служанка, когда я, незаметно выскользнув из беседки, оставила королеву наедине с Вермоном. – Господин де Вильер.

Это имя заставило меня вздрогнуть. Два месяца! Да, почти два месяца минуло с нашей встречи в Эй-де-Беф, приемной короля, но блестящий капитан де Вильер так и не нашел времени нанести мне визит, несмотря на всю страсть, которой пылал ко мне в минувшую зиму. В мае, когда дофин был жив и когда у меня еще оставалось время думать о личной жизни, я очень досадовала по этому поводу. Да что там говорить – я была оскорблена! Мы не виделись остаток зимы и почти всю весну, потому что Франсуа был в море. И вот теперь на пороге стоял июль, а мы так и не встретились. Главным образом – потому что капитан не подавал о себе никаких вестей. Он даже не писал мне!

Конечно, можно было бы тешить себя иллюзиями об его необыкновенной занятости: Франсуа был депутатом Генеральных штатов, как говорили, приятелем самого Мирабо, а уж Мирабо с приятелями нынче не занимался ничем, кроме политики. Однако… не жил же Франсуа монахом? Здравый смысл подсказывал, что ему было с кем утешиться: и на корабле, и сейчас, в Версале. Может быть, эта утешительница и не вызывала в нем того пыла, что я когда-то, но, поскольку она была под рукой, он довольствовался и этим, отставив меня на второй план!

Эта мысль в который раз заставила меня вскипеть. Я уж было повернулась, чтобы возвратиться к королеве; капитан недостоин разговора со мной! Однако его фигура уже показалась из-за поворота аллеи и, будто предвидя мой маневр, он издалека приветствовал меня, галантно снимая высокую шляпу:

–– Мадам д’Энен! Я к вам по просьбе вашего супруга.

При этой сцене присутствовала служанка, и хотя слова, которые он произнес, наверняка не имели ничего общего с правдой, убегать стало как-то неприлично. В свое время я и так достаточно скомпрометировала себя, появляясь с капитаном то у Месмера, то в «Комедии Франсэз». Прислуга в Марли, конечно, ни сном ни духом о том не знала, так не стоит и сейчас давать ей пищу для сплетен нелепым бегством от человека, который утверждает, что принес вести от принца д’Энена.

–– Почему вы не подождали во внутреннем дворе? – проговорила я почти сквозь зубы, когда он приблизился, а служанка удалилась. – Я занята, господин капитан. Сопровождаю королеву на прогулке…

–– Я не люблю дожидаться. Уж вам-то должно быть об этом известно, Сюз!

Если он думал, что это слово всколыхнет во мне бурю чувств, то он ошибся. Это лето изменило меня. Находясь рядом с королевой и пережив с ней ее горе, я чувствовала, что повзрослела. Не то чтобы мужчины вовсе не интересовали меня, нет, но я сейчас хотела чего-то более значимого, чем просто постель и любовные схватки, похожие на случки.

–– Поэтому вы заставили дожидаться меня, – констатировала я слегка насмешливо.

–– Женщине ожидание куда более к лицу. Пример тому – Пенелопа. Разве нет?

–– И вы явились, как Одиссей, разогнать всех женихов? – спросила я, саркастически прищурившись.

–– Дьявольщина, они уже появились? Впрочем, я даже не сомневался. И вы не сомневайтесь: они будут разогнаны. Может, я не буду так жесток, как Одиссей, но от них возле вас и следа не останется, будьте спокойны.

Завладев моей рукой, он слегка сжал мое запястье:

–– На самом деле, дорогая, я хочу отбить вас у мужа. – И добавил после паузы, заметив, как удивили меня эти слова: – Хотя бы на время. Как тогда… Зимой.

Я молчала, разглядывая его. Он был так же высок и силен, как прежде, двигался с той же завораживающей звериной грацией, которая заставляла многих женщин напрягаться в его присутствии и не сводить с него глаз. Однако его наряд… Честно говоря, я впервые видела капитана в гражданском платье. Вот именно что не в придворной, аристократической одежде, а в той, в которую одеваются обычные прохожие на улице. Нельзя было не удивиться: его мощный торс моряка был скрыт под костюмом какого-то мелкого клерка. Синий суконный камзол с двумя рядами пуговиц, жилет с вертикальными красными полосами, серые кюлоты, белые чулки, туфли с медными пряжками, скромный белый галстук без кружев… Он был даже без шпаги.

–– Вы похожи сейчас на адвоката, Франсуа.

–– А, вас удивляет мой костюм? Депутату не мешает быть чуть-чуть похожим на сословие, от которого его избрали. – Он улыбнулся: – Но не бойтесь, я не чиню перья за конторкой и не ношу в кармане чернильницу.

Я тоже улыбнулась, но, честно говоря, все это мне не очень нравилось.

–– На самом деле, Сюз, вы своем добровольном заточении очень отстали от жизни. Вас пора забрать отсюда. За этим я и приехал.

–– Какой обман… Вам столько времени не было до меня дела…

–– Я был занят. Думаю, не надо рассказывать, сколько всего произошло за эти дни. Однако все дела когда-то надоедают, и я хочу увезти вас в Париж. Ваш муж наверняка на службе в своем полку, и мы сможем провести вместе славную неделю. Помните, дорогая? В вашем доме, из которого я как-то ночью так ловко убегал…

–– О Господи, неделю! Неужели вас так надолго отпустят из Собрания?

–– К черту Собрание на эти дни! Если я пропущу десяток заседаний, мир не рухнет. Нам надо побыть вдвоем. Посетить старину Джефферсона. Он сейчас пакует чемоданы, готовится уехать из Франции. Хочу побывать у него вместе с вами, тем более, что он много о вас спрашивал…

Его слова о бегстве из отеля д’Энен волей-неволей пробудили во мне воспоминания. Это было зимней январской ночью; Франсуа бежал просто из моей постели, потому что очень некстати вернулся домой Эмманюэль. Мы разомкнули объятия, и он ринулся из окна вниз, сказал, что спустится благополучно по винограду… Кажется, столько времени прошло, а ведь всего полгода! Те дни были куда более мирными, чем сейчас.

Он заметил полуулыбку у меня на губах и удвоил усилия. Пользуясь тем, что аллея пуста, он увлек меня вглубь зарослей, к дереву, обхватил одной рукой за талию, другой слегка очертил округлость моей щеки, коснулся уха, осторожно пальцами повторил контур губ.

–– Сюз… Соглашайся. Довольно строить из себя ледяную статую. Да, я бываю забывчив. Но тебя я помню всегда…

–– Наверное, какая-то женщина развлекала вас в Версале, – пробормотала я. Это интимное «ты», на которое он перешел, и движения его рук (он хорошо знал мое тело, помнил все чувствительные местечки!) мало-помалу заводили меня. – Приходила к вам в Собрание…

Он рассмеялся, горячим дыханием обжег мне ухо:

–– Ерунда! Увидишь, как я голоден, когда окажешься в постели со мной. Сразу поймешь, что у меня никого не было еще со времени отплытия из Виргинии. То есть четыре месяца… Эта политика забрала меня целиком. Я изголодался, как какой-нибудь каторжник. Но я буду очень нежен, представь…

–– А в Виргинии, стало быть, кто-то был? – спросила я задыхаясь.

–– Пара черных рабынь в Монтичелло. Джефферсон разрешает. Ты же не будешь меня к ним ревновать? Тем более, что мы с тобой не женаты. Твой муж тоже, наверное, получал от тебя… кое-что.

Эмманюэль, честно говоря, получал от меня очень мало, если не сказать ничего: последние три месяца мы вообще не жили под одной крышей. Он командовал своим полком и был крайне занят подавлением смуты среди солдат, я неотлучно находилась при королеве.

–– Нет, мы почти не виделись с ним.

–– Какая хорошая новость! Значит, ты должна быть так же голодна, как и я. Моя горячая девочка! Как я хочу снова увидеть твой цветок… раскрыть твою жемчужину…

Он прижал меня к дереву, его руки скользнули вниз по моей спине, прошлись вдоль швов легкого летнего платья, а потом пропутешествовали еще ниже, к ягодицам, и вот его пальцы прижались к самому сокровенному месту между моими ногами.

–– Вот она, эта жемчужина… Сюз, ты сводишь меня с ума. Черт, я почти плавлюсь.

Я это хорошо чувствовала: его мужская плоть, прижатая к моим бедрам, была напряжена до предела. И меня тоже захватила его страсть. В конце концов, сколько можно жить в печали… Я молодая женщина! Конечно, мне надо согласиться и поехать с Франсуа в Париж. Во-первых, мне с ним хорошо с постели. Во-вторых, мне срочно необходимо повидать Жанно, а в нынешние неспокойные времена в столицу лучше приезжать в сопровождении надежного человека. Имя моего отца вызывает ненависть у мятежников, они проклинают его с того дня, как он расстрелял из пушек бандитов у дома фабриканта Ревейона. Пожалуй, являться в Париж одной было бы для меня небезопасно. А в сопровождении депутата Собрания – в самый раз… Поэтому я не стала более противиться, и ответила на его глубокий, жадный поцелуй, и не отвела его рук, шарящих по моему телу, несмотря на то, что был белый день и парковые заросли не так уж хорошо скрывал нас от посторонних глаз.

–– Вот, я узнаю мою Сюз, – прошептал капитан, бешено лаская мои ягодицы, прижимаясь ко мне всей своей вздыбленной мужской плотью. – Узнаю женщину, которая могла отдаться мне прямо в парке. Может, повторим?.. Помнишь рисунок на моей табакерке? Я поверну тебя задом и…

Нет, сейчас это было бы слишком. С трудом опомнившись, я отстранила его, расцепила кольцо его объятий. Он душил меня поцелуями, не желая отступать.

–– Нет… Ох, нет! Подождите, Франсуа, успокойтесь! Я поговорю с королевой… Она отпустит меня в Париж. Завтра или послезавтра…

–– Завтра или послезавтра? Обещаешь?

–– Да! Ее величество тоже готовится вернуться к супругу в Версаль. Наше пребывание в Марли заканчивается… и я поеду с вами, договорились!

Мы вернулись на аллею и пошли вдоль нее, беседуя уже спокойнее. Франсуа несколько раз спросил меня, действительно ли я уверена, что Эмманюэль в полку, и я еще раз подтвердила это: где же ему еще быть? Если только его полк не вызван в Париж, но это вряд ли. Король не спешит собирать войска.

–– Вы уверены, Сюз? Король не собирает войска?

Франсуа спросил это с особым вниманием. Я пожала плечами:

–– Мы находимся далеко от Версаля и мало что знаем. Но аббат Вермон рассказывал королеве об итогах Государственного совета у короля. Барон де Базенваль⁹ говорил, что с толпами, которые творят бунт в Париже, городские власти уже не способны справиться. Стало быть, нужно защищать добрых подданных и заставлять бунтовщиков чтить законы.

–– И что же ответил король?

–– Его величество сказал, что не ответит на вопли голодного народа картечью.

–– Ваш отец, Сюз, наверняка был сильно разочарован, – сказал капитан де Вильер с непонятным мне выражением.

Я взглянула на него настороженно:

–– Что вы имеете в виду?

Он отвел взгляд.

–– Ничего. Ничего кроме того, что вы очень отстали от событий. Да, таки пора вам побывать в Париже! А сколько, вы говорите, полков вокруг столицы? Слышали вы что-нибудь об этом?

–– Шестнадцать, – без особого внимания обронила я. Военные маневры меня мало занимали, но эту цифру я слышала однажды в мае от Эмманюэля и хорошо запомнила. – Кажется, шестнадцать.

–– Однако это много! Даже странно, что…

–– Что, Франсуа?

–– Что Людовик так нерешителен.

–– Король не нерешителен, а добр.

–– Боюсь, что тут вы приукрашиваете, Сюзанна. Впрочем, посмотрим, чем это закончится.

Резко переменив тему под предлогом желания меня развлечь, Франсуа рассказал мне о курьезе, случившемся недавно в Собрании. Был особо жаркий день, и герцог Орлеанский, кумир простолюдинов, упал в обморок прямо во время заседания. Когда его приводили в себя, выяснилось, что на нем – аж четыре кожаных жилета!

–– Немудрено было упасть без чувств! – сказала я. – Стало быть, он так опасается покушения?

–– Ну да. Пытается обезопасить себя от удара кинжалом.

–– А почему вы смеетесь над ним, Франсуа? Разве не под его знаменами вы действуете в Собрании? Разве это не ваш вождь?

Мне было досадно, конечно, что мой возлюбленный так далек от людей, которых я ценила и уважала. Он не сторонник Людовика и Марии Антуанетты и уж явно противник моего отца. Его друзья – в лагере герцога Орлеанского, кузена короля, гнусного типа, который не пропускает ни одной возможности сделать подлость королеве и все свое огромное состояние употребляет на то, чтобы расшатать королевство. Ему снится корона, и ради нее он готов на любые заговоры… Но Франсуа удивил меня.

–– Я не имею к герцогу Орлеанскому особого отношения. Поэтому и смеюсь над ним.

–– Вот как? Почему же?

–– Потому что он просто пешка в чужой игре. И не понимает этого. Однако вы задаете много вопросов, Сюзанна…

Мой отец тоже так говорил о герцоге: дескать, он напоминает собаку, которую пастухи гонят туда, куда считают нужным. Меня поразило совпадение этих мнений, и я пропустила мимо ушей последнее замечание капитана, которым он, видимо, хотел напомнить мне, что я вмешиваюсь в сферы, куда даме лучше не заглядывать.

–– А как же вы, Франсуа? Кто ваши единомышленники? С кем вы?

Он не ответил, но его лицо посуровело, брови сошлись к переносице. Было видно, что Франсуа не хочет отвечать. Я покачала головой.

–– Как все меняется! Францию просто не узнать. Дофин умер, король и королева скорбят, а французы…

–– Да французы и не заметили этого, – сказал капитан беспечно. – Смерть дофина? Ни на кого это не произвело впечатления, уверяю вас. Жив или мертв этот ребенок – всем безразлично.

Шорох раздался позади нас. Будто ветка треснула под чьими-то ногами. Ахнув, я обернулась и увидела в десяти-пятнадцати шагах от нас, под сенью вековой липы, Марию Антуанетту. Из-за ее плеча выглядывала камеристка госпожа Кампан.

Потрясенная, я смотрела на королеву, лихорадочно гадая, слышала она последнее убийственное замечание капитала де Вильера или нет. Королева была бледна, но только по этому нельзя было сделать выводы. О Господи, какой несчастный случай привел ее сюда! Неужели она стала свидетельницей нашей беседы? От одной мысли об этом у меня захватило дух.

Франсуа склонился в поклоне перед ее величеством. Несмотря на его революционные идеи, он, кажется, тоже был раздосадован тем, что его безтактные слова могли услышать. Я в растерянности переводила взгляд с королевы на него, не имея понятия, как загладить эту неловкую сцену.

Мария Антуанетта ничего не сказала. На поклон капитана она ответила легким кивком головы, а потом подобрала платье и пошла по направлению к замку, так быстро, что Анриетта Кампан с корзинкой для вышивания едва поспевала за своей госпожой. Уходя, старшая камеристка на миг обернулась и сделала мне непонятный знак рукой. Я его полностью не расшифровала, но поняла, что в нем нет ничего одобрительного.

–– О-о, она-таки слышала нас, да! Черт побери, Франсуа, как вы могли?!

В ярости я повернулась к своему любовнику, готовая схватить его за отвороты сюртука.

–– Ваш проклятый язык! Вы могли бы распускать его в своей масонской ложе, а не тут!

Не помня себя от гнева, я сжала кулаки. Он схватил меня за руки, пытаясь умерить мою ярость.

–– Успокойтесь! Королева в трауре. Ей больно, это понятно. Но теперь она постоянно будет в трауре. До конца жизни. Ее участь – никогда уже не быть счастливой. Но вы? Вы же не хотите разделить ее судьбу в свои девятнадцать лет?

Слова капитана так поразили меня, что на миг заставили забыть о происшедшем.

–– Что вы хотите этим сказать? – пробормотала я растерявшись. – Траур до конца жизни? Что… что это вы пророчите?

Его лицо было почти свирепым в этот момент, зеленые глаза метали молнии.

–– Вы статс-дама королевы, но я запрещаю вам драться и повышать на меня голос только потому, что я ненароком задел вашу госпожу. Вы поняли? – Он почти крикнул это, и голос у него был сильный, низкий, повелительный; пожалуй, никогда еще я не слышала от него подобного тона. Разве что на корабле, когда капитан де Вильер командовал матросами на мачтах и отмерял наказание плетьми для нерадивых. – Поняли вы это? Если нет, вы сейчас видите меня в последний раз.

–– Черт возьми, – начала я задыхаясь, – вы ставите мне ультиматумы?

–– Я привожу в чувство наглую девчонку, которая полагает, что весь свет сошелся клином на ее повелительнице. – Он снова повысил голос: – Да, я могу повторить, что никого во Франции особо не взволновала смерть сына этой женщины. Ни-ко-го. И виновата в этом только она сама… недаром ее назвали мадам Дефицит!

–– Назвали ваши друзья! – яростно огрызнулась я. – Я знаю, откуда идут эти выдумки. Из дома в Монруже, где ваш друг Лозен собирает всяких предателей, которые стряпают сплетни о королеве. Ха! Мадам Дефицит! Только безграмотные люди могут поверить, что финансы королевства в расстройстве из-за ее гардероба!

Он схватил меня за подбородок.

–– Глупая гусыня! О чем это вы рассуждаете? Не лучше ли вам думать о тесьме и кружевах? О фасоне шляпок?

Я в ярости оттолкнула его руку:

–– Вы мне не муж, чтобы указывать, капитан де Вильер!

–– Ясное дело, не муж! У вас на самом деле нет мужа. По крайней мере, такого, который был бы способен поставить вас на место.

–– Благодарение Богу, что вы – последний, кому я разрешила бы делать это!

Круто повернувшись, я зашагала по аллее к замку. Сердце у меня колотилось. Ссора с Франсуа, такая крупная, по моему мнению, означала полный разрыв. Финал отношений. Кроме того, мне предстояло объясниться с королевой. С подавленной, несчастной королевой, которая только-только начала приходить в себя! Спрашивается, где во всей этой кутерьме событий отыскать время и навестить, наконец, моего малыша Жанно?!

3

–– Уму непостижимо: эти канальи избрали своим символом цвета герцога Орлеанского. Клянусь святой Анной Орейской, мадам, я видела своими глазами, что они украшают себя сине-красно-белыми кокардами. А что это, если не знак лакеев Орлеанского дома?¹⁰ Именно они одеваются в такие ливреи! И какие еще доказательства нужны для того, чтобы понять, кто все это затеял?

Маргарита аккуратно поставила на поднос чашку с кофе, аккуратно добавила в напиток сливки, щепотку корицы – все как я любила, и, подав все это мне, продолжила свою тираду:

–– А разве можно представить себе вельможу более запятнанного? По Парижу ходят слухи один страшнее другого. Уже ни для кого не секрет, что герцог Орлеанский, устраивая все эти бунты, давно в долгах, и его состояние расстроено. Так вот, чтобы покрыть свои расходы, он рассылает повсюду банды своих головорезов… – Понизив голос, она добавила: – Как говорят, именно он повинен в убийстве мадам Лепуант.

–– Кто это? – спросила я тусклым голосом.

–– Бедняжка, которая когда-то была любовницей этого ненасытного чудовища! Она жила недалеко отсюда, на улице Шартр. Герцог сам в свое время обеспечил ей хорошую ренту. Двенадцать тысяч ливров в год, по слухам… А теперь, прекрасно зная, что она сумела сколотить приличное состояние, подослал к ней ночью грабителей. Ей перерезали горло! И чуть не убили ее племянника… Деньги и драгоценности забрали все подчистую. Бриллианты, как водится, герцог переправил в Лондон и там продал, чтобы иметь средства на свои делишки. То есть на бунты!

Каждое слово Маргариты заставляло меня содрогаться. Месяц начался как нельзя более плохо. Я оказалась в Париже в понедельник, 6 июля 1789 года. Столица клокотала, как адский котел, и поразила меня обилием пьяных, одетых в лохмотья, вооруженных людей на улицах. Над многими заставами поднимались клубы дыма: какие-то бродяги поджигали их, чтобы помешать таможенникам взимать пошлины за вино и ром, ввозимые в город. Никто и не думал заниматься обычной будничной работой. Прекратился даже ремонт дорог: каменщики ушли, бросив неубранными груды щебня и брусчатки.

Лавки, дома горожан были закрыты; каждый, у кого были железные ставни, прикрыл ими окна. Все опасались ограблений. Работали только булочные, но вокруг них собирались целые толпы народа – в Париже невозможно было достать хлеба, и никто среди простых парижан не понимал, в чем причина голода. Зато в гурьбе людей постоянно рыскали какие-то платные агенты, которые указывали на виновников нехватки продовольствия: это – королевский двор, лично король и лично королева!

Прибыв домой, я обнаружила три неприятные вещи. Во-первых, несколько окон в моем особняке были выбиты. Видимо, мое жилище вызывало у кое-кого немалую неприязнь… Во-вторых, в отеле д’Энен до сей поры занимал комнату и столовался философ Николя Шамфор. В свое время, зимой, он помогал мне изображать из себя светскую либеральную даму. Тогда-то я, движимая модой, и пригласила его к себе. Шамфор всегда был известен своей склонностью пожить за чужой счет и даже полагал, что оказывает знатным богачам честь, принимая подобные предложения. Уехав в Версаль, я на некоторое время вообще позабыла об этом острослове, ну а теперь… теперь, когда ситуация в стране стала такой угрожающей, я бы, конечно, с удовольствием его выгнала. Он проявлял чудеса безтактности, оставаясь у меня так долго. И мне теперь приходилось ломать голову над тем, как удалить его из дома и при этом не приобрести опасного недоброжелателя: Шамфор был злопамятен и мстил своим обидчикам язвительными эпиграммами.

О, а в-третьих – и это самое неприятное! – переступив порог отеля д’Энен, я обнаружила, что здесь же находится и мой муж. Здесь, а не во фландрском полку, на службе у барона де Базенваля, как я полагала!

Он объяснил это тем, что устал и взял отпуск. За это я не могла его вслух упрекать, потому что сама поступила так же: последние месяцы, проведенные на службе, измотали и меня, и его. Я, находясь при королеве, перенесла немало моральных страданий, и Эмманюэль пострадал не меньше. Ему, прежде служившему лишь на спокойных должностях командира дворцовой гвардии графа д’Артуа и коменданта отдаленной крепости Жу, теперь довелось вкусить настоящей военной службы, причем в такой обстановке, когда он постоянно чувствовал ненадежность, если не ненависть подчиненных. Армия разлагалась, французские солдаты не подчинялись командованию, проститутки из Пале Рояль хорошо просветили их насчет того, что любой начальник – плох и повиноваться ему – смешно для сторонника свободы… Вдобавок ко всему, какие-то таинственные заговорщики, развешивая по Парижу афиши с перечнем придворных, которых нужно немедленно обезглавить, постоянно включали в этот список и имя Эмманюэля, припоминая ему службу у брата короля (тепер это объявлялось преступлением!) и называя его «прихвостнем д’Артуа». И кому только понадобилось так запугивать ни к чему не причастного и мало на что влияющего молодого человека?

Эмманюэлю не исполнилось еще и двадцяти пяти лет. Ничто в его прошлом не подготовило его к такому сложному повороту в жизни. Не обладая твердостью моего отца, он казался в эти дни почти затравленным. Много часов из своего так называемого отпуска он проводил в оранжерее, среди розовых кустов и амарантов, посаженных еще его матерью, прекрасной Софи д’Энен, и компанию ему там составлял разве что ее портрет в серебряной раме. Мельком заглядывая в это помещение, бросая взор на фигуру своего мужа в старинном кресле, на бледное, несколько женственное лицо, оттененное темными кудрями, на тонкие руки, в которых нынче часто можно было заметить рукопись гороскопа (к нам в особняк уже дважды или трижды являлся по его просьбе астролог), я иногда чувствовала жалость и спрашивала себя: может, мне надо уделить этому юноше, круглому сироте с младенчества, больше нежности и внимания? Ведь он мой муж, и женаты мы уже больше года… Он ничем особо не обидел меня, а то, что насильно стал моим мужем, – так это и его крест тоже, не только мой…

Однако, то ли сердце у меня было черствое, то ли слишком много моего внимания в последнее время забрало горе Марии Антуанетты, но я всегда сознательно останавливала себя в любом сочувственном порыве по отношению к Эмманюэлю, и этот порыв уже через пару секунд сменялся возмущением: ну, зачем он приехал в Париж? Зачем?! Почему столько времени проводит дома? Ведь он ломает мне все планы насчет Жанно!

Да, было именно так: сначала свиданиям с малышом препятствовали болезнь и смерть дофина, теперь – постоянное присутствие мужа… Не могла же я убегать на Вишневую улицу, когда он находился под боком! Тем более, что подавленное настроение отнюдь не сделало его полным отшельником. Вернее сказать, это днем он преображался в садовника и встречался лишь с астрологами, избегая выходить на ставшие для него опасными парижские улицы. Ночью он неизменно искал моего общества, да так, что мои давние страхи забеременеть от него вновь ожили!

«Этого еще не хватало. – думала я с досадой, когда он домогался моих ласк и вслух напоминал о том, что его род – весьма древний и знатный, поэтому нуждается в наследнике. – Я еще не успела разобраться с первым своим сыном… не хватало мне заводить второго!»

Это его постоянное эротическое влечение ко мне отдавало даже чем-то болезненным. Эмманюэль будто хотел спрятаться от чего-то в моей постели, убежать от страхов реальной жизни в вымышленный мир семейного счастья – того, чего я никак ему дать не могла.

–– Было бы хорошо поехать в Пикардию, – фантазировал он вслух, – в наше родовое поместье Буассю.

–– Какое родовое поместье, сударь? – отбивалась я. – Вы сами там никогда не были. Вы выросли в Париже, а мне оно и подавно не нужно! Я не пикардийка.

–– Да, но Жерве много рассказывал мне о нем. – Эмманюэль стоял на своем, будто и не слышал меня. – Моя мама любила это место. Говорят, там великолепные зеленые газоны вокруг замка и чудесные закаты над лугами… По этим лугам будет бегать мой сын. Я обязательно повезу его туда!

Это приводило меня буквально в ярость.

–– К чему эти пустые разговоры? Я не беременна!

–– Однако мы молоды и здоровы, поэтому это когда-нибудь может случиться. В конце концов, разве это не наш долг? Ваш отец, Сюзанна, уже не раз заговаривал со мной об этом. Вы наследница благородного рода, а д’Энены – князья Священной Римской империи! Мой предок, Максимильен д’Энен, был кавалером Ордена Золотого Руна. Кстати, он похоронен в Буассю…

С тех пор, как по весне умер его дядюшка, Ксавье д’Энен-Лиотар, Эмманюэль унаследовал все его эльзасские имения и княжеские регалии, включая титул князя Священной Римской империи. Это подняло его на небывалую высоту, сделало подданным сразу двух престолов – французского и австрийского. Было даже странно, глядя на этого тонкого молодого человека, осознавать, что он – такой вельможа. Как по мне, так ему бы пошла роль приказчика в модном магазине! Или парикмахера… Именно такие сравнения вызывала у меня его внешность, и желать детей от подобного мужчины я никак не могла.

Однако, несмотря на внутреннее неприятие, я была обречена на постоянное присутствие мужа в своей постели и частые разговоры об истории его рода. Что ж, таковы были побочные эффекты невероятно блестящего брака, устроенного моим отцом! Они смягчались разве что тем, что Эмманюэль задаривал меня драгоценностями. Два дня назад, когда от его объятий меня уже мутило, он в утренний час выскочил из моей спальни в халате и домашних туфлях, пробыл у себя не больше четверти часа и вернулся с красным бархатным футляром.

–– Опять вы?! Я ни в чем не нуждаюсь! – заявила я сходу. Его приход помешал мне толком принять ванну, а значит и провести некоторые интимные процедуры, подсказанные мне Маргаритой, которые могли бы помочь избежать беременности. Проведывая Жанно, она заодно посещала и аптекаря на улице Паве, у которого покупала снадобья для этой цели. – Говорю же вам… у меня всего достаточно!

–– Дорогая, – произнес он примирительно, – конечно, вас так украшает скромность. Вы не гонитесь за бриллиантами, как множество дам, хотя ваша красота, бесспорно, превосходит красоту любой женщины во Франции. Однако… м-м, эта вещь – в честь нашего эльзасского наследства. Вы тоже стали княгиней теперь, супругой имперского князя. Мне кажется, она просто создана для вас, мадам!

Он открыл передо мной футляр, в котором хранился подарок, и я не смогла сдержать возгласа восхищения.

Я увидела роскошнейшее из ожерелий, когда-либо сиявших под сводами Версаля. Свыше сорока крупных и мелких брильянтов сливались в созвездия и сверкали так, что, кажется, даже в комнате посветлело. Настоящая алмазная россыпь, бриллиантовый дождь… А какая тонкая работа!

– О! – прошептала я, не в силах вымолвить больше ни слова. У меня перехватило дыхание.

– Вам нравится? – Эмманюэль был явно счастлив видеть выражение моего лица.

– Эмманюэль, вы… вы просто чудо! Какая прелесть! – воскликнула я, вся сияя от счастья и осторожно вынимая ожерелье из футляра. – Никогда не видела ничего прекраснее. Это самое удивительное из моих украшений, такого нет и у Марии Антуанетты… И если в Версале еще когда-нибудь будут балы… О-о, у меня просто нет слов!

Слова у меня действительно закончились, потому что именно в этот момент Эмманюэль справился с застежкой, и я взглянула на себя в зеркало. Конечно, простыня, которую накинула на меня Маргарита, когда я выходила из ванны, – это был наряд не подходящий, но бриллианты, словно сверкающие капли росы, даже сейчас самым чудесным образом оттеняли матовую, чуть смуглую кожу плеч и полуобнаженной груди. Ожерелье было таким тяжелым, полновесным, сразу прибавляло моему в общем-то хрупкому облику величия.

– Знаете что, Сюзанна? Ни у кого в Версале нет такой красивой жены, как у меня. И поверьте, это вы украшаете ожерелье, а не оно вас.

Он ласково коснулся влажного завитка на моей шее. Я слегка отстранилась, потому что комплименты мужа не были так уж важны для меня. Мои мысли были заняты другим.

– Эмманюэль, вы, наверно, совсем разорились, сделав мне такой подарок!

– Нет, Сюзанна. Вовсе нет.

– Сколько же оно стоит?

– Миллион ливров, дорогая.

Услыхав это, я замерла с открытым ртом.

– Святой Боже, Эмманюэль, но ведь эта сумма равна нашему доходу за год! Нет-нет, это невозможно, я даже не знаю, как вы решились на такое… И откуда у вас такие деньги? Кто позволил вам? Неужели мой отец?

Впрочем, я и сама понимала, насколько невероятным является такое предположение. Отец никогда не позволил бы так сорить деньгами, чтобы помочь Эмманюэлю ублажить взбалмошную жену. Недаром он приставил к нам управляющего, который следил за всеми расходами и о каждой подозрительной трате сообщал ему. Из этого управляющего, господина Арну, нельзя было вытянуть ничего лишнего. Наш доход равнялся миллиону в год, и он тщательно планировал, чтобы мы не выходили за рамки этой суммы. Княжеское наследство в карман Эмманюэля еще не поступило – это пока были только титулы. Откуда же деньги?

–– Я провернул кое-какую сделку, – признался мой муж с довольным и, как мне показалось, несколько глупым видом. – Мне удалось провести господина Арну.

–– Каким образом вы исхитрились это сделать?

–– Масоны… ну, в моей масонской ложе меня свели с некоторыми полезными людьми. Я продал кое-что совершенно ненужное.

–– Что это ненужное вы продали и как об этом не узнал Арну?

–– Я продал свое достоинство видама¹¹ Амьена. – Пока я соображала, что все это значит, он легко коснулся застежки на ожерелье, погладил мои плечи и самоуверенно заключил: – Да! Всего лишь старый титул. Пустяк! Это звание мне было ни к чему. А этот еврей просто горел желанием его заполучить. Как по мне, удачное соглашение. У меня их, таких пустяков, хватит на всю жизнь! И я очень рад, что мое членство в м-масонской ложе принесло хоть какую-то пользу.

Хоть он и выглядел довольным, при этих словах все же облачко промелькнуло по его тонкому лицу. Каждый четверг он исправно посещал ложу, и в последний раз был там только позавчера. Чем там занимаются – этого Эмманюэль мне никогда не говорил, хотя обычно отличался словоохотливостью.

–– Какой еврей? Где вы его нашли во Франции? И кто вообще подбил вас на то, чтобы продать титул? Разве… – Запнувшись, я все-таки выговорила то, что вертелось у меня в голове: – Разве это не позорно для нас, сударь?

Никогда за всю жизнь во Франции я не встречала здесь евреев. Я вообще знала об этом народе крайне мало – разве что из Библии, да еще то, что говорили на уроках истории в монастыре: еврейский врач в далекие средневековые времена отравил императора Карла Лысого, и за это евреев изгнали из Франции. Бытовало мнение, что от них не приходится ждать ничего хорошего. Вольтер, опять же, терпеть их не мог…

–– Я же говорю вам, Сюзанна, что титул совершенно пустячный. По крайней мере, бриллиантовое ожерелье на вашей груди – гораздо лучше этого титула. И потом, я же не продал свое достоинство имперского князя! Видам – это нечто такое… ус-старевшее, что м-мне даже неловко было так называться.

Поглаживая кончиками пальцев бриллианты у себя на груди, я молча слушала рассказ Эмманюэля, больше похожий на самооправдания. О том, как друзья масоны свели его с еврейским чудаком, богачом из Гааги, пару лет назад невесть как приобретшим французское гражданство, по имени Лифман Кальмер, как он узнал о желании Кальмера обзавестись еще и титулом и как сговорился продать этот титул за безумную сумму – миллион ливров, которые еврей тут же ему и выложил. Я представляла, какую это вызвало бы бурю, если бы об этом узнал мой отец. О таком при нем нельзя даже заикаться! Но ведь шила в мешке не утаишь. Все равно он узнает… такие вещи нельзя скрыть…

Будто угадывая мои мысли, муж поспешно проговорил:

–– Не думайте, моя дорогая, что я был неосторожен и поставил на кон свою репутацию. Все было обставлено очень ловко.

–– Вот как? И как же?

–– Мне посоветовали продать звание видама и баронство Пикиньи через одного посредника. Так я и сделал. Наше имя не прозвучало напрямую нигде…

–– Так вы и баронство продали?

Отводя глаза, Эмманюэль признался, что таково было условие покупателя – продать оба титула сразу. Я расхохоталась:

–– Видит Бог, сударь, вы создали первого еврейского барона во Франции! Это будет большой скандал, если правда выплывет…

Эмманюэль покраснел:

–– Я вообще-то ожидал большей благодарности за такую жертву, Сюзанна. А вы насмешничаете?

Погладив его по щеке, чтобы успокоить, я снова повернулась к зеркалу, снова залюбовалась собой. Да, конечно, ожерелье было великолепно. Я в нем – как царица Пальмиры, восточная владычица. Но кто станет нынче говорить мне комплименты? Где я появлюсь в нем? Балы в Версале, похоже, прекращены надолго. Королю и королеве так трудно сейчас, Париж – в осаде каких-то опасных голодранцев. И разве стоило в такой момент идти на подобные траты? К чему они? Это уж не говоря о том, что нехорошо связываться с сомнительными покупателями, продавать аристократические титулы, которые достались нам легко, по наследству, но за которые наши предки платили доблестью и кровью на поле боя…

–– И вообще, контроль господина Арну мне порядком осточертел, – пробормотал Эмманюэль. – Я хочу иметь собственные деньги, а у евреев всегда можно их занять. Они не задают лишних вопросов и обходят формальности, в отличие от наших парижских банкиров.

Я живо заинтересовалась этой темой:

–– Выходит, им безразлично, что мы пока не совсем самостоятельны?

–– Да! И это очень удобно. Не могу же я отчитываться перед вашим отцом еще целых три года и клянчить у Арну деньги на любые мои дополнительные потребности! Я не младенец какой-нибудь, черт побери…

Вот-вот, и я могла сказать то же самое. От денег я не отказалсь бы. Во-первых, мне приходилось выплачивать долг банкиру Клавьеру, о котором в семье никто не знал, и это давалось, мягко говоря, не так-то легко. Моих личных средств – жалованья статс-дамы – ни на что не хватало, а остальное было под контролем Арну. Я подумывала о том, что можно было бы перезанять денег, но кто пошел бы на это, не поставив в известность нашего управляющего? С Клавьером связываться я зареклась, а остальные банкиры не стали бы иметь со мной дела.

Кроме долга Клавьеру, у меня, как и у Эмманюэля, была уйма потребностей. Начать с того, что я желала бы вернуть королю сумму, которую он потратил на приобретение дома на Вишневой улице. Это было для меня делом чести. Его величество возвратил мне сына, полагая Жанно своим кровным племянником, и купил ему дом в Париже, но я считала вершиной подлости воспользоваться деньгами короля (тем более, когда казна в такой тяжелой финансовой ситуации!) для обеспечения своего ребенка. Ведь мой сын – и я это прекрасно знала – к Бурбонам не имел никакого отношения…

В общем, сообщение Эмманюэля о евреях заставило мысли в моей голове крутиться быстрее и веселее. Кажется, я скоро найду способ решения своих финансовых проблем… Во мне на миг даже проснулось теплое чувство к мужу. Я запустила руку в его темные кудри, ласково потрепала, потом, поднявшись на цыпочки, поцеловала в губы:

–– Не чертыхайтесь при даме, сударь! Будьте вежливы. И не дуйтесь на меня! Вообще-то вы очень хороший муж. Я ценю, что вы до такой степени меня любите. Поэтому не обижайтесь! Лучше скажите, через какого посредника вы совершили эту сделку. Это, должно быть, какой-нибудь ваш знакомый из масонов?

Эмманюэль вспыхнул от счастья, буквально расцвел, как бывало всегда, когда я его ласкала. Поймав мою руку и покрывая ее поцелуями, он пробормотал, что было бы лучше не говорить об этом, но, раз уж я спросила, так и быть, он скажет: это – граф де Мирабо, тот самый, знаменитый.

–– Так по бумагам получается, что первым покупателем вашего титула стал Мирабо?

–– Да! Разве не ловко обставлено?

–– Прекрасно, – проговорила я, пытаясь заглушить голос аристократической совести у себя в душе. – Очевидно, Мирабо среди евреев свой человек.

–– Еще бы! Он не одну брошюру издал в защиту их прав.

Впрочем, все эти разговоры о чьих-то правах его мало занимали, и мой муж смотрел на меня весьма недвусмысленно. Подавив вздох, я сделала знак Маргарите выйти из комнаты. Уже через мгновение Эмманюэль увлек меня в постель и, путаясь в кружевах на моем корсаже, целуя мою грудь, прошептал:

–– Обещайте… обещайте родить мне сына, Сюзанна. И я клянусь, что такое ожерелье станет не последним из моих подарков! Я имперский князь. Я осыплю вас золотом. Знайте, что я люблю вас. Красивее вас нет женщины в мире…

Эти слова и обещания платить золотом за любовь и сына звучали для моего слуха несколько жалко и не зажигали внутри никакой страсти. Но роскошнейшее из ожерелий все еще было на мне, и это обязывало. Я сочла, что бриллианты – достаточная плата за мою близость. В конце концов, Эмманюэль – мой супруг.

–– Обещаю, – проговорила я не слишком уверенно, не отталкивая принца и терпеливо снося его поцелуи. – Господи, конечно, обещаю. Если будет на то воля Божья…

Он так часто разными способами – то назойливостью, то дорогими подарками – укладывал меня в постель в последнее время, что беременность уже стала казаться мне неизбежностью. Новоявленный имперский князь – о, конечно, ему нужен наследник. И при моей способности быстро беременеть… М-да, роман с Франсуа де Вильером явно нужно будет отодвинуть в долгий ящик, и причиной тому будет не только наша недавняя ссора. А что делать с Жанно? Когда дождется меня мой любимый мальчик, вернувшийся ко мне с другого края земли? Что за дурацкая жизнь у меня, я вечно как кукла в чужой игре! Не будет преувеличением сказать, что я почти ненавидела Эмманюэля в те летние дни и не могла дождаться, когда же он вернется в свой полк.

Развязка проблемы наступила раньше срока, в воскресенье 12 июля. В то самое время, когда я пила кофе и слушала рассказы Маргариты о беспорядках, творящихся в Париже, в наш дом явился посыльный. Он выглядел не как слуга, а скорее как секретарь какого-нибудь вельможи. Сунув шляпу под мышку, незнакомец в сопровождении Жерве прошел в оранжерею и был немедленно принят принцем. Спустя полчаса Эмманюэль, уже одетый, в гражданском, а не военном платье, спустился в гостиную и сообщил, что уйдет из дома до завтрашнего вечера, потому что у него «важная встреча» с друзьями.

С тех пор, как он стал членом масонской ложи, такие его отлучки были явлением обычным.

–– Снова идете к своим заговорщикам?

–– Т-с-с! – Он приложил палец к губам. – Я не должен об этом говорить супруге, это запрещено правилами. Но вам я кое-что скажу. Я еду в Версаль.

–– Зачем? Вас вызвал барон де Базенваль?

–– Нет. Мой отпуск закончится только через пять дней. Меня пригласили посетить заседание в версальской ложе Иоанна Простосердечного.

Мне было все равно, какая причина заставляет моего мужа удалиться из дома, – я была бы рада любой. Но визит в Версаль военного такого ранга без охраны в нынешние беспокойные времена показался мне странным.

–– Кто вызвал вас туда?

–– Этого я не могу сказать, дорогая.

–– Но вы, по крайней мере, доверяете людям, которые вас позвали?

–– Да, – ответил он твердо. – Вполне доверяю. Однако как приятно, что вы обо мне беспокоитесь!

Он поцеловал обе мои руки. Его красивое нежное лицо в обрамлении темных кудрей выглядело таким необычно решительным, что невольная улыбка тронула мои губы. Эмманюэль редко бывал таким – волевым, не мямлей.

–– Не бойтесь, мадам. Я вернусь к вам очень скоро, вы не останетесь без защиты.

У меня на миг защемило сердце, потому что сказал он это очень искренне. Мне не часто мужчины говорили такие слова.

–– Берегитесь, сударь, – сказала я, – я не знаю ваших друзей и боюсь, как бы все эти ложи имени иоаннов простосердечных не были ловушкой для простосердечных эмманюэлей.

–– Нет. Нет, никогда. Впрочем, – он понизил голос, – побеспокойтесь, чтобы все наши драгоценности были надежно спрятаны в тайник.

Он имел в виду тайник в спальне его матери, где давно никто не жил. В стену той комнаты был встроен мощный сейф, в котором хранились сокровища покойной Софи д’Энен, ну и мои, конечно, тоже. Особенно важно было перенести туда ожерелье.

–– Я намеревалась сделать это и без вашего напоминания, Эмманюэль. Ведь от грабежей нынче никто не застрахован. Однако я думала вообще-то, что поскольку вы – полковник королевской армии, мы будем под большей защитой, чем кто бы то ни было.

–– Да, – сказал он, но уже не так уверенно. – Так и есть. Но всегда лучше принять меры предосторожности.

Он ушел, сказав напоследок, что гороскоп у него вполне благоприятен и опасаться ему на улицах нечего. Я задумчиво наблюдала в окно, как он идет через двор с незнакомым мне посыльным, как они оба садятся в карету с лакированным верхом – обычную неприметную карету, взятую на улицах Парижа напрокат, ведь ездить по городу в экипажах из нашего собственного каретного сарая стало сейчас опасно. Садясь в карету, Эмманюэль споткнулся… Хотя ему было свойственно иногда спотыкаться, какое-то беспокойство не покидало меня. Некоторое время я молча скребла оконное стекло кончиком ногтя. Потом велела Маргарите пойти узнать, что за человек приходил к принцу.

–– Расспроси прислугу. Может, кто-то знает его.

–– Я прекрасно его знаю сама, – отозвалась она.

Я живо обернулась.

–– И кто же это?

–– Это секретарь графа де Мирабо. Кажется, Декон.

–– Откуда ты знаешь?

–– Когда граф де Мирабо был узником Венсеннского замка и ему угрожала смертная казнь за похищение маркизы де Моннье, ваш отец входил в комиссию по изучению его дела. Это было лет восемь назад. Я часто видела этого секретаря в приемной в доме вашего отца, он вечно ходатайствовал за своего господина и был ему очень верен.

«Как-то этого Мирабо стало вокруг нас очень много», – подумала я. Впрочем, услышанное меня успокоило. По всей видимости, Эмманюэль водит с ним дружбу, и дружба эта уже проверена сделкой по продаже видамского достоинства. Поскольку Мирабо не разболтал о ней, ему до какой-то степени можно верить. И потом, что мне за дело до похождений Эмманюэля!

В конце концов, пусть он делает, что хочет. Я поступлю так же! Я уже завтра отправлюсь к своему мальчику. Едва я подумала об этом, все мысли о муже вылетели у меня из головы, и я почти затанцевала от радости.

–– Завтра, Маргарита! Понимаешь? Завтра! О, наконец-то! Уже завтра утром я смогу вырваться к Жанно, и никто не задаст мне лишних вопросов!

–– Очень рада за вас, мадам. Это чудесный ребенок, который заслуживает того, чтобы видеть маму как можно чаще.

Она была счастливее меня, потому что в последние месяцы видела Жанно почти ежедневно. Я так истосковалась по сыну, что испытывала даже зависть к ней, когда она рассказывала мне подробности о нем. Это казалось какой-то насмешкой судьбы: любой имеет возможность видеть моего ребенка, только не я! Но теперь все эти глупые чувства ушли в прошлое. Я накуплю ему подарков, сладостей… я буду гулять с ним… я ни на секунду не выпущу его ручонки из своей руки!

–– Переоденьтесь только в одежду попроще и будьте осторожны, моя госпожа. Вас никто не должен узнать на улицах. Если хотите, я пойду с вами.

Я приблизилась к ней. Глаза у меня сияли.

–– Я оденусь как последняя служанка, надену даже лохмотья, лишь бы добраться до Жанно. Ты можешь идти со мной, конечно! Но особой необходимости в этом нет. По счастью, все эти бандиты, что бегают по улицам, пока что не включили меня в списки приговоренных к смерти. Да и кто сказал, что им позволят распоясаться? Вокруг столицы стоят десятки королевских полков.

–– Вот только в Париже – ни одного, – обронила Маргарита вполголоса.

Но я была слишком счастлива, чтобы задуматься над этим.

Позже, вечером, я получила нежданное письмо от Франсуа. Я обнаружила его на туалетном столике в спальне – той самой спальне, откуда он зимой убегал, прыгая из окна и цепляясь за высохшие ветви винограда. Доставка послания, конечно, вызывала вопросы: приходилось предположить, что в свое время, когда Дениза тайком от остальной прислуги проводила его через гардеробную в мои апартаменты, Франсуа установил с ней доверительные отношения, и она при случае может передавать для меня записки. Это понравилось мне, и я решила не уточнять у Денизы, ее ли это рук дело. Зачем показывать, что я поняла их сговор? Не стоит пугать Денизу, ведь в этих делах Маргарита ее не заменит: она была настроена к Франсуа неприязненно.

«Мадам, – писал капитан де Вильер, – сейчас, когда в стране кипят такие страсти, немудрено, что это сказалось и на нас, и мы поссорились. Но стоит ли придавать значение размолвкам, если наши чувства не угасли? Насколько я знаю, принц д’Энен покинул ваш дом на некоторое время. Если это так, я готов тут же оказаться у вас, чтобы…»

Далее следовали такие скабрезные подробности этого «чтобы», что я покраснела и, скомкав письмо, бросила его в огонь камина. Этот капитан неисправим! Единственное, что его заботит, – это постельные утехи. Нет, мне льстило, конечно, что в этих утехах я остаюсь для него непревзойденной фавориткой, а еще больше – то, что он сам пошел на попятную и стал, хотя и без извинений, инициатором примирения. Извинений, вероятно, ждать от него было бы слишком… Но, несмотря на его просьбы, я решила дать себе время для раздумий и не спешить с ответом.

«Успеется, – самодовольно подумала я, сидя в кресле и покачивая ногой в домашней туфельке. – Раз написал, значит, никуда этот капитан от меня не денется. Я хочу сейчас к сыну, а не к нему.... Но как же быстро разносятся по Парижу слухи! Не успел Эмманюэль уехать, как об этом знает куча людей».

В тот вечер я заснула только после того, как по совету мужа, не привлекая служанок и Кантэна, перенесла драгоценности в тайник.

4

В понедельник утром 13 июля над Парижем, как и прежде, клубились столбы дыма. Заставы все еще полыхали, особенно пострадала Севрская, связывающая город с Версалем. Синее летнее небо краснело от отблесков пламени и затягивалось темной пеленой, слегка светлеющей у самого своего верха и угольно-черной внизу. Обратив взор на запад, можно было заметить и над заставой Сен-Клу не меньшее темно-алое зарево.

На улицах, прилегающих к заставам, было полным-полно пьяных. Вино и ром лились рекой, благодаря разрушению таможен их ввозили теперь без пошлин. Те бродяги, что еще держались на ногах, подходили к редким королевским гвардейцам, которые ни во что не вмешивались и не защищали заставы, и уговаривали их «присоединяться к третьему сословию».

–– Мы протестуем против отставки Жака Неккера, – провозглашали они.

Эта отставка была у всех на устах. Казалось даже странным, что скучный и постный женевский банкир вызвал у людей столько эмоций и стал им страх как нужен – причем именно тогда, когда король вполне осознал его беспомощность в борьбе с нехваткой хлеба и отправил в отставку. На его место был назначен пожилой, но деятельный Фуллон, тот самый, с которым я в начале мая ехала из Версаля в Париж, и такое назначение казалось мне чрезвычайно разумным. Понятное дело, что руководить делами должен энергичный и принципиальный человек, а не невнятное нечто, подобное Неккеру… Но моего мнения, разумеется, никто и не думал слушать: отставка Неккера, как по мановению руки какого-то закулисного дирижера, выплеснула на улицы столицы толпы оборванных злых людей, и этот страшный и мощный людской поток двигался сейчас по направлению к Пале Рояль и Ратуше.

На мне было простое светло-серое платье, скромная шляпка с прозрачной вуалью; я не надела ни одного украшения, если не считать крошечных золотых сережек в ушах и серебряных пряжек на туфлях. Меня никто не узнал бы в этом наряде. Но это не очень помогло: уже на улице Шартр толпа оборванцев взяла меня в тиски и заставила двигаться в общем потоке. Придерживаться собственного маршрута не было никакой возможности. От криков можно было оглохнуть.

Одно слово повторялось чаще других: «Заговор! Заговор!»

Вопили иногда сущую чепуху, выдумывали всякие небылицы:

–– Австриячка подложила мину под Национальное собрание. Есть свидетели, которые это видели!

–– Австрийская шлюха и ее прихвостень граф д‘Артуа хотят взорвать Париж, а тех, кто уцелеет, – сослать на галеры!

Оглядываясь по сторонам, я видела сплошные разинутые глотки, выкрикивающие сообщения одно глупее другого. Что они несут? Какая мина? Королева после смерти сына сама не своя… Из какого зверинца выпустили этих людей?

Пале Рояль, это логово Орлеанов, встретившееся у меня на пути, гудел от криков и страстных призывов. Люди без определенных занятий, вульгарные рыночные торговки – словом, всякий сброд с разнузданными страстями и исступленной ненавистью к каждому, кто выше по положению и умнее, заполнил здесь все галереи и кафе, жадно внимал каждому выступлению и то и дело разражался шквалом диких аплодисментов. Здесь было мало людей, одетых прилично или хотя бы опрятно, а еще меньше тех, кто обладал трезвым умом, но, если такие и были, они настолько быстро подпадали под настроение толпы, так пропитывались пароксизмами всеобщей ненависти, что вскоре сливались с ней.

–– Войска стоят под Парижем и в Сен-Клу!

–– Завтра королевские гвардейцы вступят в Париж, и парижане будут отданы на расправу иностранным наемникам!

«Самое лучшее, что может сделать король, – это задействовать войска», – подумала я, брезгливо оглядываясь по сторонам. Запахи немытых тел, пота, чеснока душили меня. Вокруг – тысячи гневных, а то и звериных лиц, полных сатанинской злобы, ненормально блестящие глаза, прыгающие губы на дергающихся физиономиях… И крик, крик без конца… Я не привыкла к такому. Страх сдавил мне горло. Что, если во мне узнают аристократку и обвинят во всех грехах двора?

У одного из кафе человек пятьсот жадно слушали какого-то молодого человека, взобравшегося на стол. Оратор был некрасивый, нервный, заикающийся. Он говорил:

–– Раз зверь попал в ловушку, его уб-бивают… Так и мы поступим с аристократами. Никогда еще патриотам не предоставлялась более богатая добыча. Мы заберем у дворян сорок тысяч дворцов, особняков, замков! Две пятых всего имущества Франции – вот стоимость этой д-добычи… Нация будет очищена…

У людей, которые слушали его, горели глаза. Шутка ли – сорок тысяч дворцов! Ради этого стоило бунтовать. Хорошо понимая, что в это число включена и моя собственность, я смотрела на оратора с отвращением. Ничтожество, в свои тридцать лет наверняка ничего не добившееся, не заслужившее никакого положения в обществе, теперь решило компенсировать свои неудачи грабежами. И это называется патриотизмом?!

–– Граждане! – кричал этот негодяй задыхаясь. – Н-неккер изгнан! Можно ли оскорбить нас сильнее? П-п-после такой проделки они решатся на все. Быть может, же сегодня они устроят Варфоломеевскую ночь для патриотов! Батальоны немцев и швейцарцев придут с Марсова поля, чтобы нас перерезать…

«Да уж, – подумала я, – ничего удивительнее и представить нельзя». Как он решается так открыто лгать? Ведь я прекрасно знала, насколько трудно, если не сказать невозможно, уговорить короля на любое применение насилия.

–– Отставка Неккера должна стать для нас гласом колокола к справедливому восстанию… Чтобы избегнуть смерти, у нас остался только один шанс – взяться за оружие!

–– К оружию! – бешено взревели вслед за ним.

Оратор выстрелил из пистолета в воздух. Облако дыма заволокло его, но было видно, что он лихорадочно оглядывается по сторонам, будто ищет кого-то.

–– Видите этого человека? – взвизгнул он наконец. – Это п-полицейский шпион. Подлая полиция здесь! Прекрасно! П-п-пусть она как следует наблюдает за мной… Да, это я, я призываю своих братьев к свободе! Живым я им не дамся в руки, и я сумею умереть со славой…

Закончив эту ахинею, он спрыгнул со стола. Его обнимали, теребили со всех сторон, благодарили и поздравляли. Толпа принялась кричать, что образует вокруг него стражу и не отдаст в руки полиции, что пойдет туда, куда пойдет и он… Бедная полиция! Где она взаправду была в тот час?

Я с ужасом смотрела туда, куда указал этот проходимец, в ту сторону, где якобы стоял полицейский шпион. Как он определил в нем шпиона? Не меньше двух десятков людей с остервенением бросились на несчастного в сером камзоле, били его тростью, пока не выбили ему один глаз, заставляли в виде покаяния целовать землю, забрасывали камнями, катали в пыли. Не удовлетворившись этим, толпа палачей потащила свою жертву к бассейну – топить.

Негодяя, по указанию которого была устроена эта кровавая расправа, происходящее нисколько не заботило. Он купался в лучах славы, наслаждался своим успехом и, решив блеснуть еще раз, прикрепил зеленую ленту к своей шляпе и отчаянно закричал:

–– Да здравствует третье сословие! Да здравствует зеленый цвет! Пусть этот цвет надежды станет знаменем нашей революции…

Это предложение вызвало восторг. Люди как сумасшедшие бросились к деревьям, срывали с ветвей зеленые листья и украшали ими свои шляпы, шарфы, перевязи. Проститутки, которых тут было пруд пруди, навешивали на себя целые гирлянды растительности.

–– Да здравствует Камилл Демулен! Да здравствует наш храбрец! – кричали они, имея в виду, очевидно, недавнего выступающего.

Какой-то человек настойчиво протянул мне кленовый лист:

–– Ну-ка, украсьте себя, да побыстрее!

Я была потрясена таким обращением:

–– Зачем? Я же буду выглядеть как…

«Как чучело», – чуть не сорвалось с моих губ. Однако обстановка вокруг была такая, что я вовремя остановилась. Мне было попросту страшно говорить то, что было в голове. Незнакомец прорычал:

–– А кто вы такая? Может, вы хотите, чтобы вас тоже бросили в воду?

Не возражая уже, я трясущимися пальцами достала шпильку из волос и прицепила лист к шляпе. Тогда этот наглец оставил меня в покое. Я стояла, как вкопанная, чувствуя, что мою гордость редко когда до такой степени уязвляли. Мне совсем не хотелось такого украшения, черт побери! И уж конечно, я была удивлена тем, что этот глупый злой сброд выбрал для себя знаменем зеленый цвет – цвет графа д’Артуа. Так одевались его лакеи.

Вдобавок ко всему мне было очень страшно. Повсюду ездили всадники, кричали и громко бранились женщины. Несмотря на то, что значительная часть народа отправилась на поиски оружия, Пале Рояль отнюдь не опустел. Яблоко, брошенное сверху, наверное, не упало бы на землю: настолько плотной была толпа.

–– Я не должна думать об этом, – прошептала я. – Мне надо во что бы то ни стало выбраться из этого осиного гнезда и добраться до Жанно.

Я пошла вдоль галереи, с трудом пробираясь сквозь галдящие группы людей. Толпа пьяных, выбежавших из какого-то кафе, заставила меня сойти с дороги, и в толчее я была прижата к большому дереву. Обернувшись, я увидела афишу, прибитую к стволу платана.

Я довольно равнодушно прочла первые строки. Это был проскрипционный список, так называемый «приговор французского народа», записанный, вероятно, под неистовые крики толпы. Перечень имен тех, кто был якобы врагом отечества и, следовательно, приговаривался к смерти, был мне знаком. Список возглавлял король, за ним шли королева, д’Артуа, Конде, герцог Бурбонский, принц Конти, Полиньяки…

И вот тут у меня потемнело в глазах. Очень ясно, между именами веселого графа де Водрейля и маркиза дю Шатлэ я увидела следующие строки:

«Принц де ла Тремуйль, известный злодей, убийца, стрелявший в народ в Фоли-Титон и в доме Ревейона.

Принц д’Энен, прихвостень графа д’Артуа, мерзавец и транжира.

Принцесса д’Энен, версальская шлюха, лесбиянка и мотовка».

Итак, мой отец, мой муж и я были приговорены к смерти и подлежали казни сразу, как только попались бы в руки патриотов.

Кровь отхлынула от моего лица. Я стояла напротив своего имени, четко напечатанного на белом листе. Не веря своим глазам, я еще раз прочла написанное.

Мой отец, маршал, – он, оказывается, страшно виновен. Хотя я, его дочь, понятия не имела, когда это он стрелял в «народ». Тогда, когда сметал картечью головорезов, грабивших фабрику и дом Ревейона? А разве был он не прав? И если ему позволили бы повторить, разве разбойники, творящие нынче бунт в Париже, не почувствовали бы немного уважения к власти и порядку? А мой муж? О Господи, Эмманюэль как военный всегда был тише воды, ниже травы.

Что касается меня, то я – «шлюха» и «лесбиянка». Как хорошо, черт побери, что мне сообщили об этом! Написали бы еще, что я – партнерша Марии Антуанетты по постельным играм, ведь именно такую грязную ложь писали о принцессе де Ламбаль!

О, у меня еще хватало духу зло иронизировать… Но от гнева и оскорбления губы у меня дрожали, лицо покрылось бледностью, в глазах стояли злые слезы. Как отвратительно то, что в столице нет войск, что никто не хочет привлечь мятежников к ответственности! А это милосердие короля – будь оно проклято! Я готова была сорвать грязную афишу с дерева, хотя и понимала, что такой поступок может стоить мне жизни.

–– Добрый вечер, мадам, – услышала я чей-то низкий, чуть насмешливый голос. Он прозвучал мягко, с хрипотцой, довольно приятно, надо сказать.

Я увидела рядом с собой высокого мужчину в темно-голубом камзоле, отделанном серебряным галуном. Приветствуя меня, он приподнял дорогую шляпу, солнечные лучи позолотили его белокурые волосы. Я узнала банкира Клавьера.

–– Я очень удивлен, встретив вас здесь.

По спине у меня пробежала дрожь. Стоило ему хоть раз произнести мое имя, назвать меня принцессой или просто вспомнить о моей придворной должности, и внимание толпы было бы привлечено ко мне. А ведь я вела себя с Клавьером довольно высокомерно. Чтобы отплатить мне, ему нужно только вслух узнать меня, и я тут же буду растерзана на тысячи кусков… О, разумеется, со мной обойдутся не лучше, чем с человеком, которого бросили в бассейн. Думая об этом, я стояла молча, сознавая, что нахожусь полностью во власти Клавьера.

–– Дайте мне руку, – произнес он вдруг повелительно.

Я подала ему руку, сама не зная, зачем. Пальцы у меня дрожали.

–– Куда вам нужно идти?

–– Вишневая улица, возле особняка Бомарше, – проговорила я тихо.

–– Я доведу вас до улицы Сент-Оноре, где стоит моя карета. Людей там меньше, и вы легко сможете продолжить путь.

Я была готова идти с кем угодно и куда угодно, лишь бы вон из Пале Рояль. Не выпуская моей руки из своей, Клавьер повел меня сквозь толпу, которая, несмотря на то, что он был одет весьма роскошно, не выказывала к нему ни малейшей неприязни. Я заметила, что многие здесь знают его. Конечно, он же буржуа – стало быть, свой… Кроме того, его сопровождали четверо рослых лакеев, каждый из которых помахивал увесистой тростью.

Испуганная и взволнованная, я понимала, что этот человек оказал мне большую услугу. Он не поддался соблазну выдать меня, чтобы отомстить, значит, он благороден. Правда, употреблять такое слово по отношению к Клавьеру, известному своими махинациями, было немного странно.

–– Какими судьбами вас занесло в Пале Рояль? – спросил он вполголоса.

Я не знала, что ответить. Сказать о Жанно не представлялось возможным, выдумать какую-то ложь сразу не удавалось. Тогда он продолжил:

–– Неужели среди всех мужчин, которые окружают вас, не нашлось ни одного, кто сказал бы вам, что бродить сейчас по Парижу – смертельно опасно?

Я едва не остановилась, услышав это.

–– Мужчины, которые окружают меня? Что вы имеете в виду?

–– Вокруг вас много мужчин, – сказал банкир насмешливо. – У вас есть муж, страстно в вас влюбленный, есть капитан де Вильер, обивающий пороги вашего дома… есть, наконец, добрый десяток аристократов, только и мечтающих о вашей улыбке. Почему никто не поберег вас?

«О Господи, – мелькнуло у меня в голове, – он отлично знает о моей связи с капитаном. Неужели об этом знают все?»

–– Мой муж на службе, а капитан де Вильер – в Собрании, и я…

–– Как же, в Собрании, – прервал он меня. – Капитан сегодня в Париже, и то, что он не сопровождает вас, – возмутительно. По крайней мере, по моей крестьянской логике.

Крестьянская логика… Было удивительно слышать об этом от человека, который ничем не отличался от аристократа.

–– Вы благородный человек, – совершенно искренне сказала я. – У вас, наверное, сохранились обо мне не самые приятные воспоминания, я вела себя не слишком вежливо, и поверьте, сейчас я… я… словом, я сожалею об этом.

Насмешливо прищурившись, он взглянул мне прямо в лицо:

–– В чем же вы видите мое благородство?

–– Вы могли бы погубить меня, но не сделали этого.

–– Мадам, вы ошибаетесь. Я не могу погубить вас.

–– Но ведь вам стоило сказать лишь одно слово…

–– А кто тогда вернул бы мне долг, те многие десятки тысяч ливров, которые я ссудил вам?

Я сжала зубы. Боже, до каких пор я буду так легковерна? Мало того что я поверила в добрые намерения Клавьера, я еще и высказала свои глупые догадки! Немногого же стоит моя голова… Надо было сразу все понять. Конечно, этот торгаш волнуется о своих деньгах, – ведь это я ставила подпись на векселях.

–– Неужели вы разочарованы? – издевательски спросил он.

–– Нет, – сказала я предельно легко. – Я понимаю вас. Хорошо знать, что твой долг ограничивается только деньгами. Можно не утруждать себя благодарностью.

–– Только деньгами! – Он усмехнулся. – Легко же вы к ним относитесь. Это неправильно, смею вам сказать… Но, по крайней мере, вы должны запомнить, что я вовсе не благороден.

–– Теперь это никогда не вылетит у меня из головы.

Он улыбнулся, словно мой ответ его позабавил.

–– Рене! – окликнул его звучный женский голос. – Долго ли мне еще ожидать тебя?

Мы были уже на улице Сент-Оноре, неподалеку от магазина модной одежды Розы Бертен, где в лучшие для короля времена я заказывала себе умопомрачительные туалеты. Сейчас окна магазина были закрыты железными ставнями. К банкиру обращалась высокая стройная женщина лет тридцати, в великолепном белом платье, в роскошной высокой шляпе с белыми страусовыми перьями. Конечно, она может себе позволить появляться на улице в богатой одежде, раз она не аристократка и находится под защитой Клавьера… Я без труда узнала в этой красивой брюнетке Луизу Конта, скандальную актрису, которая раньше часто выступала перед королевским двором. Быстро же она променяла постель графа д’Артуа на постель банкира!

–– Прошу прощения, – Клавьер галантно приподнял шляпу, – меня ждут, как видите. До встречи, принцесса. До лучших времен.

Он, кажется, хотел сказать еще что-то. Но я, не дослушав и не ответив, быстро пошла прочь. Я и так достаточно скомпрометировала себя, прогуливаясь под руку с банкиром, да еще стала объектом внимания актрисы, его содержанки. Хорошо, что меня, кроме сброда, никто не видел. В такое время, как сейчас, аристократы должны держаться подальше от третьего сословия.

–– У меня нет с ним ничего общего, – прошептала я, облегченно вздыхая, – и очень даже хорошо, что он думал только о деньгах, которых одолжил мне. Но зачем он заговорил о Франсуа?

Я почему-то мельком вспомнила, как зимой мне принесли в подарок Вольтера, попугая, про которого я думала, что это презент от капитана. Потом оказалось, что Франсуа об этом – ни сном ни духом, да и Томас Джефферсон мне ничего не дарил, и попугай оказался не виргинским, потому что в Виргинии они не водятся… Чьи все это проделки? И так ли уж случайно я сегодня встретила банкира?

Впрочем, не время и не место было думать об этом. Подобрав юбки, я бегом устремилась в лабиринт узких старых улочек, ведущих к Центральному рынку. Оттуда оставалось не более получаса ходьбы до квартала Сен-Поль и Вишневой улицы.

У самой калитки дома я была остановлена тремя оборванцами, вооруженными пиками и пистолетами, – вероятно, из разграбленных оружейных лавок. Я почувствовала отвратительный запах дешевого вина и пота, тот самый, что преследовал меня еще с Пале Рояль.

–– Что вам угодно? – проговорила я, пытаясь распахнуть калитку и скрыться за ней.

Они схватили меня за руки, холодное дуло пистолета коснулось моего виска.

–– Нехорошо, дамочка! Куда это вы убегаете от патриотов?

–– Вам, сударыня, не мешало бы пожертвовать чем-нибудь для третьего сословия.

Мерзкая ручища одного из них потянулась к моим золотым сережкам.

–– Хорошая вещица, правда, ребята?

Я поняла, что им нужно, и невольный вздох облегчения вырвался у меня из груди.

–– Безусловно, – выдохнула я, – безусловно, господа, вы это получите.

Я поспешно, чтобы, не дай Бог, они силой не взялись за дело, вынула из ушей серьги, отдала их трем негодяям.

–– Вот теперь бегите. Вы сделали хороший вклад в дело патриотов, нация вас не забудет. Вы отличная дамочка.

Хохоча, они пошли прочь, обмениваясь грубыми замечаниями. Оскорбленная, страдая от собственного бессилия, я смотрела им вслед и сжимала кулаки. Тяжелее всего было сознавать, что сейчас никто и ничто, похоже, не может остановить этих мерзавцев, что нынче обращаться в полицию или взывать к правосудию так же глупо и безнадежно, как и сопротивляться грабителям.

Правительство может быть каким угодно скверным. Но есть на свете вещь – и я это теперь знала точно – гораздо худшая. Это – уничтожение всякого правительства. Мы жили нынче именно в такое время.

Глава вторая
Эмманюэль

1

Вишневая улица в Париже была построена на месте вырубленной фруктовой аллеи – одной из многочисленных таких аллей, которые некогда окружали не существующий ныне королевский дворец Сен-Поль, и служила своеобразной границей между рабочим предместьем Сент-Антуан и аристократическим Марэ. Здесь сохранились старые могучие груши и черешни, сейчас, в июле, усыпанные спелыми плодами, и гулять в этих местах с ребенком было одно удовольствие, потому что можно было, просто протянув руку, сорвать для малыша с ветки сладкое лакомство и дать попробовать его сразу же, лишь обтерев платком. Жанно часто дышал здесь воздухом в сопровождении своей няни Полины и уже стал любимцем чувствительных местных жительниц: бойкий и озорной черноволосый малыш с голубыми глазами, опушенными такими длинными черными ресницами, что впору были бы девочке.

Но в тот день, 14 июля, моя первая в жизни прогулка с сыном по Парижу не заладилась. Жанно, хотя я не спускала его с рук и удовлетворяла любые капризы, казался вялым и плакал без причины. Мне даже показалось, что у ребенка небольшой жар. Иногда он покашливал. Встревожившись, я приказала Полине увести мальчика в дом и на всякий случай поискать доктора.

Прогулка не складывалась, впрочем, еще и потому, что со стороны Бастилии, которая находилась от Вишневой улицы совсем недалеко, с самого утра доносились ружейные выстрелы. Непонятно было, что там происходит. Наверное, какая-то стычка, уж никак не штурм. Так я убеждала себя. Разве можно штурмовать крепость, стреляя из ружей по стенам в сорок футов высотой и тридцать футов толщиной? Так поступать могут разве что глупцы, а уж глупцов маркиз де Лонэ, комендант Бастилии, легко разгонит. Так, по крайней мере, казалось. С другой стороны, комендант тоже слыл довольно бестолковым человеком…

Маргарита запиской уведомила меня, что принц д’Энен вчера вечером, вопреки обещанию, домой не вернулся, поэтому я решила задержаться у Жанно подольше. Я предполагала, что Эмманюэль вообще не скоро покажется в нашем дворце на площади Карусель, потому что отпуск у него заканчивался и он должен был вернуться в свой полк. Возможно, король вскоре отдаст приказ войскам вступить в Париж, чтобы подавить бунт, и тогда служба захватит принца целиком… Что ж, в этом случае я смогу провести с сыном гораздо больше времени, чем рассчитывала, и это было единственное, что радовало меня в происходящих нынче событиях.

Потому что тревоги и ощущения, что надвигается что-то ужасное, было, конечно, больше. Пока Полина бегала в поисках врача, Жанно уснул, и я решила выйти из дома еще раз – уже не для прогулки под черешнями, а в сад Карона де Бомарше. Этот знаменитый драматург, некогда – любимец королевы, автор «Женитьбы Фигаро», которую Мария Антуанетта ставила в своем театре в Трианоне и сама играла в пьесе роль Розины, оказался моим соседом. Высокий, статный, красивый, хотя и пожилой уже человек, он был так любезен, что открыл ворота своего поместья для всех желающих. В большом саду Бомарше – огромном зеленом пространстве, устроенном по китайским мотивам, полном прудов, фонтанов, причудливых беседок-пагод, можно было встретить богатых буржуазок с детьми и даже мадам Жанлис¹² со своими воспитанниками. Тенистые запутанные тропинки, на которых было так приятно укрыться от июльского зноя, перемежались здесь с залитыми солнцем лужайками, весьма пригодными для пикников, а главное – вдоль главного парадного входа была выстроена широкая каменная терраса, с которой открывался вид прямо на Бастилию.

Когда я прибежала туда, чтобы узнать, что происходит, терраса уже была забита зрителями. Крепость заволокло дымом, в воздухе пахло порохом. У подножия Бастилии суетились две-три тысячи человек, казавшиеся муравьями на фоне ее могучих стен. Эти люди действительно стреляли по башням из ружей. Иногда, когда пальба стихала, можно было услышать, как осаждающие строят планы по овладению королевской тюрьмой. Кто-то предлагал зажечь Бастилию, обливая ее из насосов лавандовым и маковым маслом. Кто-то подбивал толпу схватить дочь коменданта де Лонэ и сжечь ее на глазах у отца, если тот не откроет ворота.

В толпе зрителей на террасе обсуждались последние новости.

–– В Париже ограблены все оружейные магазины и баржи с порохом.

–– Да что там говорить! Ограблена даже оружейная палата в Тюильри. Оттуда вынесли все: ружья, сабли, пики, бочонки с порохом, старинные декоративне гизармы, пригодные только для буффонады, алебарды, пищали и прочее старье… Украли даже разукрашенные пушечки, подаренные Людовику XIV королем Сиама.

–– А где королевские войска?

–– Они по-прежнему без движения стоят в Сен-Клу и на Марсовом поле. Никаких приказов из Версаля нет. По сути, в Париже действуют только принц де Ламбеск и принц д’Энен. Ну как действуют? Просто стоят.

Эти разъяснения давал нарядной буржуазной толпе сам Карон де Бомарше – хозяин поместья. Уловив в его речи имя своего мужа, я протиснулась к нему, отозвала в сторону. Он рассказал мне, что драгуны Эмманюэля, выстроенные на площади Людовика XV, сегодня утром наткнулись у входа в Тюильри на баррикаду из стульев и были встречены градом камней и бутылок. Толпа напала первой, и все-таки солдаты отвечали ей лишь выстрелами в воздух. По словам Бомарше, на моего мужа, , едва он утром появился в Тюильри, бросилась дюжина человек и, вцепившись в гриву его лошади, изо всех сил старалась стянуть на землю. Кто-то даже выстрелил в принца из пистолета.

–– Ваш супруг вырывался и отбивался тем, что поднимал лошадь на дыбы и бил плашмя саблей по головам нападающих, – вполголоса рассказал Бомарше. – Он выстрелил только тогда, когда кто-то из мятежников попытался развести мост, чтобы отрезать отступление его отряду. О, не волнуйтесь, мадам: принц пока невредим, а бунтовщик только ранен… Но будьте осторожны. По всему Парижу слышны крики с требованиями четвертовать принца д’Энена без промедления.

Мое сердце заныло. Новости были страшные. Сказать по правде, я вообще не представляла, как Эмманюэль справляется, угодив в такой ад… Немудрено, что он вчера не вернулся домой. Боже мой, но почему именно на него все это свалилось? Неужели среди всех военачальников только он, по сути, мальчик, годился для такой роли? Где барон де Базенваль, маршал де Бройи, маркиз де Буйе, мой отец, в конце концов?

–– Вашего отца король благоразумно держит вдали от столицы, – будто угадав мой вопрос, сказал драматург. – Лишь услышав его имя, Париж встает на дыбы.

–– Париж… – повторила я с сомнением. – Что это за Париж? Город наводнен бандитами.

–– Это уже не имеет значения. Бандиты, как вы их называете, будут теперь вершить судьбу Парижа, это очевидно. Вы поступили предусмотрительно, мадам, переехав из своего дворца сюда.

Я внимательно посмотрела на него.

–– Как вы прекрасно осведомлены обо всем, господин Карон.

–– Вы же знаете, я был агентом его величества по особым поручениям.

Да, я знала это. Не на своих же пьесах бывший часовщик сказочно разбогател и стал владельцем большого столичного поместья. Король посылал его в Лондон изымать пасквили против королевы, которые там печатались. И, наверное, щедро платил за это… Но как так получилось, что король все равно проигрывает, а Бомарше – на пике богатства и славы? О нем говорили, что его пьесы «убили аристократию»… «Нас всех дурачили, – мелькнула у меня в голове мрачная мысль. – Этот человек, и многие другие, говорили, что служат двору, а как было на самом деле? Это заговор, без сомнения.... Но не в том смысле, как сегодня кричат на улицах, обвиняя Марию Антуанетту в кознях против народа, а заговор совсем иного рода – против короля…»

–– Что, в столице не осталось уже никакой власти? – спросила я с хмурым видом.

–– Почему же? Образована народная милиция. В нее записалось уже, как говорят, пятьдесят тысяч уважаемых граждан.

–– Как быстро все организуется! Будто по плану. Но я говорю о старых властях. О Ратуше....

–– В Ратуше чиновник Легран, чтобы предотвратить грабеж, был вынужден обложиться шестью бочонками пороха и грозить, что в случае нападения взорвет не только себя, но и всю Гревскую площадь. – Бомарше насмешливо хмыкнул. – Сомневаюсь, чтоб это можно было назвать властью. За голову мэра, бедняги Флесселя¹³, я не дам нынче и медного гроша.

–– Почему? – проговорила я, чувствуя, что во рту у меня пересохло.

–– Потому что он, и это очевидно, поддерживает коменданта Бастилии. Перехвачена переписка между ним и маркизом де Лонэ…

–– И этого достаточно для расправы?!

Мое возмущение было так сильно, что я овладела своим голосом и почти выкрикнула эти слова. Впрочем, они были тут же заглушены громом радостных возгласов: толпа под Бастилией торжествующе взревела и стала приплясывать, будто празднуя победу. Как оказалось, случайным выстрелом был убит инвалид, стоявший на башне. Потом стало видно, что защитники крепости убирают пушки из амбразур. Комендант, дескать, согласился сделать это и поклялся, что не будет стрелять, если не нападут…

–– Видите, мадам? Бастилия, по сути, уже пала. Пала еще до того, как ее вздумали защищать. Ни один военачальник, не желающий поражения, не поступил бы так.

–– Де Лонэ не желает поражения, я уверена!

–– Возможно, но он один. Один на один с толпой, как и ваш муж. От короля – никаких известий, никаких приказов. Что же ему делать? Как воевать?

Мне нечего было возразить Карону. Но его слова будто свинцом ложились мне на сердце, и его правота вызывала внутренний протест, даже неприязнь к нему самому, хотя он был такой учтивый, лощеный, надушенный. «Где были глаза его величества, когда он нанимал этого человека для особых поручений? Любой сплетник скажет, что в прошлом у Бомарше – два удачных брака… удачных в том смысле, что обе жены были богаты и очень быстро умерли, оставив имущество супругу. Он баснословно разбогател на американской войне, как и Лафайет. Но Лафайет считается открытым врагом трона, а Бомарше почему-то до последнего времени при дворе приветствовали… Какая глупость! Какая неосторожность!»

–– Позвольте дать вам совет, мадам, – вдруг сказал драматург, не подозревавший о том, какие мысли теснились в меня в голове. – Со времен бурной театральной жизни в Трианоне у меня сохранились добрые чувства к вам, и я хочу помочь.

–– Слушаю вас, сударь, – пробормотала я, не глядя на него.

–– Не дожидайтесь здесь, пока крепость падет. Это будет кровавое зрелище. Ступайте домой. Вернее – в тот дом, который арендуете по соседству со мной. Запритесь на все засовы, когда будет смеркаться – погасите все свечи и закройте ставни. Будьте начеку. А в своем дворце на площади Карусель…

Он умолк на миг. Потом сделал жест, который можно было расценить как сожаление.

–– Ваш дворец можно было бы спасти, имея в своем распоряжении хотя бы полк драгун. А без этого…

–– Спасти? – вскричала я встрепенувшись. – А что… что, собственно, ему угрожает?

–– Думаю, по меньшей мере – ограбление. Надеюсь, что не пожар.

–– Откуда вы знаете? Вы – прорицатель?!

Мне вспомнился Франсуа, предрекающий королеве «вечный траур». Не слишком ли много кассандр появляется вокруг меня в последнее время?.. Карон внимательно смотрел на меня, жаркий ветер, прилетающий со стороны Бастилии, трепал его густые седые волосы. Казалось, он хочет сказать что-то, прояснить, но не осмеливается. Потом он отвел взгляд, оперся белыми руками, унизанными кольцами, на парапет террасы, устремил взор на крепость.

–– Да. Вы же знаете, я многое предвидел еще в своих пьесах. Не буду раскрывать подробности. Просто посоветую: держитесь пока подальше и от отеля д’Энен, и от отеля де Ла Тремуйль. Не появляйтесь некоторое время вблизи площади Карусель и Вандомской площади. В эти дни на ваши дворцы может обрушиться вся ненависть, которую народ питает к маршалу.

Он говорил о моем отце. Я ушла не поблагодарив. Да и за что было благодарить? Я не могла избавиться от ощущения, что в лице Карона де Бомарше королевский двор имел не помощника, а шпиона из враждебного лагеря. Шпиона, который теперь, когда пробил час победы его истинных хозяев, наслаждается богатыми плодами искусной работы и не отказывает себе в удовольствии слегка поддержать меня, потому что я по неизвестным причинам (скорее всего, по причине молодости и красивой наружности) вызываю у него больше сочувствия, чем прочие одураченные…

Возле дома меня встрелила запыхавшаяся Полина. Эту девушку родом из Берри, яркую, красивую, на год старше меня, я наняла два месяца назад для присмотра за Жанно. Я была в целом довольна ею, потому что ее полюбил малыш, хотя поначалу ее склонность к кокетству и постоянные заигрывания с мужчинами вызывали у меня сомнения.

–– О мадам! Я не нашла ни одного врача. Все парижане делают вид, что их нет дома, ни до кого не достучишься. Согласился прийти лишь аптекарь, адрес которого вы мне дали…

–– С улицы Паве?

–– Да! Он сказал, что будет у вас еще до захода солнца.

Это было не слишком хорошо. Я отсчитала Полине несколько луидоров и приказала любыми способами добраться до Версаля, отыскать там королевского медика Эсташа Лассона и, посулив ему баснословное вознаграждение, доставить на Вишневую улицу.

–– Ступай! Будь настойчива и назови ему мое имя. Он не откажет мне. Впрочем, погоди, я еще напишу ему записку…

Я осеклась, увидев неожиданную картину. Неподалеку от нашего дома остановилось несколько повозок, из которых высаживались люди необычного для Парижа вида. Черноволосые, смуглые, с крупными носами женщины в темных шалях, куча таких же черноволосых детей в длиннополых темных сюртуках… Они приехали в соседний дом, по всей видимости. Главой этого огромного семейства, совсем не похожего на французское, был худой, подвижный, носатый старик с густой и длинной неряшливой бородой, в полосатой длинной накидке и странной шапочке на темени.

–– Что это, Полина? Кто это такие? – Честное слово, я даже предположить не могла, кто передо мной. Никогда прежде мне не встречались люди подобной наружности. – Это турки, может быть? Египтяне?

–– Это евреи, – сказала она почти равнодушно. – Уже вторая семья. Евреи из Страсбурга.

–– Они будут здесь жить?

–– Ну да. – Полине это уже не казалось удивительным. – Кажется, это семья какого-то их кюре.

–– У них есть священники?

–– Да. Они хотят сделать поблизости свою церковь.

Засмеявшись, она поведала, что старший сын еврейского кюре весьма любезен и даже заигрывает с нею, но от него плохо пахнет и его плечи слишком густо усыпаны перхотью.

–– А так он довольно богат. Они все охотно ссужают парижанам деньги в долг. Под проценты. Но ведут себя тихо и прилично. Так что в квартале все ими довольны.

Это казалось мне чрезвычайно странным. Евреям было запрещено проживание в Париже, и вот, на фоне последних беспорядков, я уже дважды слышала об их появлении: сначала от Эмманюэля, тепер сама столкнулась с ними… Кто позволил им переехать в столицу и, главное, что заманчивого для них в Париже теперь, когда здесь все рушится?

Из дома донесся плач Жанно, и я поспешила к ребенку, забыв о своих новых соседях.

2

Был второй час ночи 15 июля. В доме стояла тишина, и только Жанно хрипло посапывал во сне. Я подошла к постели, губами прикоснулась ко лбу ребенка. Жар был меньше, чем час назад, но малыш все еще горел, и сон у него был тяжелый. Жанно сбросил с себя одеяло, его спутанные волосы розметались по подушке, дыхание было прерывистым, маленькие губы пересохли. Сдерживая слезы, я присела рядом, не зная уже, что делать.

Аптекарь с улицы Паве, побывав у нас вечером, оставил какой-то белый порошок, но он оказался бесполезным. Вечер прошел ужасно. Жанно кашлял до судорог и даже до рвоты, не мог спать и страшно мучился, а мое сердце при этом разрывалось от боли. Сейчас, ночью, я была совсем одна. Полина еще не вернулась из Версаля, кухарка должна была прийти только утром, так что меня окружали только мрак и тишина, и беспокойство мое все возрастало. Не в силах сдержать волнения, я поднялась и, ломая руки, зашагала из угла в угол.

Где, черт побери, эта проклятая Полина? Разве я дала ей мало денег? Не ошиблась ли я в ее преданности? Может быть, вместо того, чтобы искать Лассона, она тратит мои луидоры в кабаке с каким-нибудь офицером?.. Тысяча чертей, уже половина третьего, скоро светает!.. Сегодня же утром надо уволить эту девку!

Плач Жанно раздался в ночной тишине неожиданно громко. Я подбежала к кроватке, склонилась над ребенком.

–– Я здесь, моя радость, я здесь, я всегда с тобой.

Увы, мое присутствие помогало мало. Жанно снова так зашелся кашлем, что я помертвела от ужаса и готова была закричать от бессилия и отчаяния. Подавляя панику в душе, я бросилась к камину, на полке которого стояла чашка с теплым молоком.

–– Сейчас, любовь моя, тебе сейчас же станет легче. Твоя мама будет рядом, она не отдаст тебя болезни.

Когда приступ прошел, я прилегла рядом с ним, осторожно укрыла одеялом. Жанно притих, как будто снова забылся тяжелым сном, но его личико, которое я ощущала у своей груди, было очень горячим, я чувствовала его жар даже сквозь одежду. Это опасная болезнь, наверняка… Святой Боже, что же я должна сделать, чтобы это прекратилось, чтобы Жанно не страдал? Тепер я не могла даже плакать, чтобы не потривожить уснувшего мальчика. Отчаявшись, я стала молиться, но слова молитвы не приносили облегчения, и я умолкла.

Мне вспомнились Мария Антуанетта и смерть дофина. Как часто и жарко молилась королева об его здоровье! Но ребенок умер, причем в таких мучениях, что каждый, кто это видел, поневоле думал: поскорее бы все закончилось! Потому что даже момент смерти и похороны не были так ужасны, как сама болезнь… Почему Господь был так суров с королевой, почему дважды послал ей такое испытание – потерю ребенка?! Аббат Сежан, священник королевской часовни в Медоне, объяснял это тем, что мы, люди, не знаем, какая участь нас ждет, не можем заглянуть так далеко, как это может Господь, и иногда умереть – это лучше для человека, чем продолжать жить… Но можно ли объяснить это матери, когда речь идет о жизни ее собственного сына?

Пальчики Жанно лежали в моей руке и казались такими горячими… Внизу хлопнула дверь. Я не шелохнулась, думая, что мне это померещилось. Но вслед за этим раздался приглушенный голос Полины и насмешливый, веселый баритон Эсташа Лассона. Вот и ответ на мои жалкие неумелые молитвы!

–– Слава Богу! – сказала я шепотом, сбегая по лестнице. – Я думала, что вы умерли уже!

–– Никому не давал повода так думать, мадам. Я примчался сюда по первому же зову, как только служанка передала мне от вас записку. Правда, мне пришлось еще заглянуть к принцу де Монбарей, поэтому я немного задержался…

С лихорадочным нетерпением я наблюдала, как Лассон сбрасывает дорожный сюртук, тщательно моет руки, потом схватила его за рукав и потащила наверх.

–– Как вы спешите, мадам! Не волнуйтесь, я уверен, что с ребенком ничего страшного. Если бы это была просто кровь Бурбонов – я бы еще за это не ручался, но в вашем случае кровь Бурбонов смешана с кровью аристократии, а это обещает отменное здоровье и долголетие.

–– Сейчас не время для острот! Умоляю вас, быстрее, вы просто несносны в своей медлительности!

Лассон долго слушал больного мальчика с помощью своей медицинской трубки, выслушивал шумы сердца и хрипы в груди, проверял пульс и зрачки. Я стояла молча, наблюдая за каждым его действием. Он отложил трубку и повернулся ко мне.

–– Ну? – прошептала я.

–– Нужно сделать небольшое кровопускание, мадам. Вы, мадемуазель, – он обратился к Полине, – вы должны помогать мне.

–– Кровопускание? – проговорила я в ужасе. – О, у вас, врачей, на все один ответ – кровопускание… других приемов вы просто не знаете! Но пускать кровь маленькому ребенку?

–– Что же прикажете делать, если у него такой жар? Он может скончаться от судорог или спазмов в мозгу.

–– Вы скорее убьете его своим кровопусканием. Нет-нет, я ни за что не позво…

Не вступая со мной в разговоры, Лассон довольно грубо взял меня за плечи и, вытолкнув за порог, запер дверь на засов.

–– Вы знатная дама, конечно, но я не люблю даже знатных мамаш, которые вмешиваются не в свое дело.

–– Вы не смеете так поступать! – закричала я, изо всех сил дергая дверь.

–– А вас никто и не спрашивает.

Побежденная, я присела на мягкий пуф, прислушиваясь ко всему, что происходило в комнате. К моему удивлению, Жанно не плакал, я слышала только его жалобное лепетание. Потом дверь отворилась, выпорхнула Полина с миской крови, а за ней, вытирая руки, вышел Лассон.

–– Вы сидели тихо, мадам. Это весьма похвально.

–– Что с ребенком?

–– Кровь пущена, и я надеюсь, что вскоре жар спадет, и лихорадка прекратится. Лекарство я оставил на столике, мадемуазель Полина знает, когда и как его принимать. Там Доверов порошок. Его производят из ипекакуаны и рвотного корня, он обладает свойством успокаивать кашель. В остальном положимся на Провидение.

–– Но… что же это за болезнь?

–– Коклюш, сударыня. Обыкновенный коклюш. Не скажу, чтоб это было совсем безопасно, но кое-какие методы по борьбе с коклюшем у современной медицины есть. К счастью, ребенок уже не так мал, и удушение кашлем ему вряд ли угрожает…

Я содрогнулась, услышав про «удушение кашлем». Лассон спокойно продолжал:

–– Мальчику необходим покой. Через неделю, когда жар исчезнет окончательно, нужно будет гулять с ним на свежем воздухе, желательно у водоемов, где влажно. Увезите его из Парижа, здесь слишком пыльно и душно летом, а Сена – слишком грязна. Если будет задыхаться от кашля ночью – повесьте мокрую марлю над кроваткой…

«Боже мой, какая беда! – подумала я, выслушав все это. – Куда же мне ехать с больным Жанно? Версаль – как осиное гнездо, в Париже – и того хуже. Податься в Бретань? Но безопасно ли на дорогах? Бомарше советовал нигде не показываться и покрепче закрывать двери…»

Отыскав шкатулку с деньгами, я расплатилась с лекарем, предложила ему восстановить силы вином и жареным каплуном, приготовленным кухаркой с вечера, и дождаться рассвета под моим кровом. Лассон не возражал. Он устроился внизу, в гостиной, в большом уютном кресле; Полина принесла ему плед. Было видно, что, несмотря на природное остроумие, лекарь устал и встревожен. Выждав, пока он осушит бокал с вином, но не дожидаясь, пока от вина он задремлет, я задала Лассону вопрос, который тревожил меня, – о дорогах.

Он оживился, причем не сказать, что радостно.

–– Если вы думаете выезжать вскорости, – поостерегитесь. Вы плохо представляете, что происходит вокруг. Никакой власти в Париже нет, повсюду одни убийства…

–– Убийства? Господи, кого же убили?

–– Разве вы не знаете, что бандиты захватили Бастилию и всю столицу? Коменданту крепости и гарнизону эти канальи обещали жизнь и свободу, но, ворвавшись в Бастилию, нарушили обещание. Де Лонэ тоже хорош: позволил им осмотреть крепость, не отвечал на залпы, дал овладеть первым мостом!.. Невозможно представить, сколько глупостей наделано… И как его величество допустил это?!

Такая же мысль, похожая на беззвучный крик, билась и в моем мозгу. Что делает Людовик? Неужели он вообще ничего не понимает? Я всегда считала короля здравомыслящим, рассудительным, взвешенным человеком. Но то, как он вел себя сейчас, выглядело как безумие, как полная потеря воли!..

Лассон рассказал мне, как толпа, ворвавшись в крепость, пощадила стрелявших по мятежникам швейцарцев, потому что те были одеты в синие балахоны и смахивали на заключенных, зато с остервенением зарубила всех инвалидов, открывших ей ворота. Маркиз де Лонэ схватил факел и, бросившись в пороховой погреб, хотел взорвать Бастилию вместе с бунтовщиками. Его остановил какой-то ловкий гвардеец из числа изменивших королю. Полчаса спустя этого самого гвардейца в общей суматохе приняли за кого-то другого, пронзили саблями, повесили, отрубили руку, спасшую, по сути, целый квартал, и таскали ее по улицам.

–– И поделом ему, – вырвалось у меня. – Пусть знает, как изменять!

–– Так-то оно так, но столько крови Париж не видел уже давно. Я только медик, мадам, и мало во всем этом разбираюсь, но, на мой скромный взгляд, мы стоим на пороге краха королевства. Слишком мрачные события происходят…

Избитого, изувеченного маркиза де Лонэ и его помощника де Лома с позором вели по городу, били и оскорбляли так, что они сами умоляли о смерти. Не выдержав мучений, маркиз ударил кого-то в низ живота, желая этим спровоцировать расправу над собой и положить конец страданиям. В мгновение ока де Лонэ был пронзен штыками и утоплен в ручье. Человека, которого он ударил, пригласили докончить казнь. Им оказался какой-то безработный повар, посчитавший, что, если уж такое требование выражается всеми, значит, оно «патриотично». Сабля рубила плохо, поэтому повар достал короткий нож, бывший всегда при нем в силу профессии, и, по локти в крови, с поварским умением резать говядину, отделил голову де Лонэ от тела. Окровавленная голова была тут же водружена на пику. Перед статуей Генриха IV палачи дважды опускали ее, весело выкрикивая: «Кланяйся своему хозяину!»

Глаза у меня расширились от ужаса, когда я выслушала Лассона.

–– Вы хотите сказать, что… что человеку… отрезали г-голову?

–– Человеку? Маркизу де Лонэ!

–– Отрезали голову… прямо посреди улицы? Без суда? – Я не могла представить того, что он говорил. Резать головы людям, будто быкам на бойне, – как это возможно? В Париже, не где-нибудь в диком языческом Вавилоне… Если б мне довелось своими глазами увидеть что-то подобное, это, наверное, вызвало бы у меня судороги.

–– Сударыня, вы меня удивляете. Да, это было сделано посреди улицы, на глазах у всех, и уж конечно без суда. И разве только де Лонэ пострадал? Явившись в Ратуше, эти ублюдки точно так же расправились с мэром де Флесселем. Его голова тоже оказалась на пике. Принц де Монбарей, случайно проезжавший рядом, – кстати, я знаю, что он либерал и вольтерьянец по убеждением, вот потеха, – чудом вырвался из рук палачей и чудом не был разорван в клочки. Я перевязывал его раны перед тем, как прийти к вам.

Натягивая на себя плед, Лассон добавил:

–– Они останавливают каждого приличного и хорошо одетого человека и спрашивают имя. От их патрулей не скрыться. Эти, с позволения сказать, патриоты постоянно составляют списки приговоренных и назначают награду за их головы… Так что поостерегитесь высовываться на улицу. Это счастье, что вы с ребенком здесь, а не у себя в отеле…

Потрясенная, я встала, подошла к окну. Оно по совету Бомарше было тщательно занавешено, но, приподняв штору, можно было видеть, что над Парижем уже занимается рассвет. Кровавое солнце.... Его уже не увидят де Лонэ и мэр де Флессель, вся вина которых состояла в том, что они не были согласны с толпой и пытались в меру сил охранять правопорядок. Стоило мне хотя бы отдаленно представить сцену их гибели, как тошнота подкатывала в горлу.

«Как точен был Бомарше! И суток не прошло с тех пор, как он в разговоре со мной предрек Флесселю гибель. Прорицатель ли он? Или бунт просто идет по плану, а имена обреченных давно определены?»

–– А что Лафайет? Он хотя бы пытался спасти этих несчастных?! Он же любимец толпы!

–– Не думаю, – отозвался лекарь сонно. – Да он и не смог бы. Пусть теперь этот пресловутый герой двух миров сравнит революцию в США, которую видел собственными глазами, и революцию во Франции, которой сам способствовал…

«Какая же это революция, – подумала я мрачно. – Это не революция, а какое-то разрушение…».

3

Лассон ушел утром. Кровопускание возымело действие: жар у Жанно уменьшился. Личико ребенка с тенями под глазами казалось спокойным, он тихо спал. До ухода лекаря я, не сомкнув глаз, сидела у кроватки сына, но потом усталость сломила меня. Умирая от желания поспать, я оставила мальчика на попечение Полины и, устроившись в кресле, которое только что покинул лекарь, уснула на несколько часов.

Проснулась я от шума. Кто-то громко стучал в дверь. Открыв глаза, я обвела взглядом комнату. Из кухни не доносилось никаких звуков – видимо, сегодня кухарка так и не пришла на службу. Перепуганная, я быстро поднялась на второй этаж, в спальню сына, поглядеть, что с ним. Жанно по-прежнему спал, губы у него были полуоткрыты, лоб снова горячий, голые ножки выскользнули из-под одеяла. Полины рядом с ним не было. Стук, опять раздавшийся снизу, был такой сильный, что я вздрогнула.

–– Мадам! Мадам! Ради Бога, идите сюда, я не знаю, что мне делать!

Это кричала Полина из прихожей. Я опрометью спустилась вниз.

–– Открывайте, черт побери! – послышались за дверью грубые голоса. – Именем третьего сословия!

Я удивленно взглянула на служанку.

–– Это какая-то пьяная банда, – зашептала Полина, – они грозятся выбить дверь. Это грабители… Что прикажете делать?

–– Бегите через черный ход в полицию… если в Париже нет больше полиции, приведите какой-нибудь патруль… или, может быть, нескольких королевских гвардейцев.

–– Слушаюсь, сударыня.

–– Или вот еще что… Бегите лучше на Марсово поле, там, насколько я знаю, вместе с принцем де Ламбеском несет службу мой муж. Пусть он едет сюда, немедленно!

–– Но как же… как же вы объясните, что делаете здесь? Вы же говорили, что ваш муж ничего не знает о ребенке.

Я на миг задумалась. Конечно, она права. Эмманюэлю я так ничего и не сказала о Жанно. Но к кому я могла нынче обратиться за вооруженной защитой? Все-таки под началом принца д’Энена – целый полк, а это немаловажно в то время, когда в Париже людям режут головы.

–– Это моя забота. Бегите скорее, Полина!

–– А эти люди – неужели вы их впустите?

–– Когда таких людей не впускают, они обычно входят сами.

Я подошла к двери и, прислушавшись, спросила, придавая голосу металлический оттенок:

–– Что вам угодно, господа, и по какому праву…

Договорить я не смогла. Ответом мне стала такая площадная брань, что кровь отхлынула от моего лица. Раздался ужасный стук: негодяи били в дверь прикладами. Черт побери, они же могут потревожить Жанно!

–– Открывайте! Мы – патриоты! Мы пришли требовать в этом доме помощи!

Разъяренная не меньше, чем испуганная, я не подчинилась, только отошла в сторону, предвидя, что дверь будут выбивать. Кто-то из бандитов выстрелил в замок, и замок, перебитый надвое, сорвался. Они вломились в прихожую, едва не пришибив меня тяжелой дубовой дверью, висевшей в этом доме, наверное, уже лет сто.

–– Ну и мерзкая же вы хозяйка, сударыня!

Сказав это, самый высокий и отвратительный из них ударил меня по щеке. Я вскрикнула, хватаясь рукой за лицо, вне себя от бешенства. Меня чуть не бросило к нему навстречу – тоже драться, вцепиться ногтями в его физиономию. Страшным усилием воли я сдержалась, хотя перед глазами все плыло от ярости. Я не имела права ни на один неверный поступок. Там, наверху, – Жанно…

–– Что вам нужно? Как вы смеете врываться в чужие дома? Я позову слуг!

–– Гм, мы отлично знаем, что никаких слуг и лакеев здесь нет. Не так уж вы богаты! А вот к вам пришли свободные граждане Франции, и вам придется потрудиться, чтобы хорошо принять нас, иначе вам не поздоровится. Мы живо научим вас гостеприимству!

Их было пятеро, этих бродяг и оборванцев, и выглядели они как дикари: полураздетые, полупьяные, с ужасными отталкивающими лицами. «Мы научим вас гостеприимству…» Почему-то эта фраза врезалась мне в мозг. Я тогда не представляла, что слышу впервые то, что мне доведется впоследствии слышать на разные лады тысячи раз.

–– Что же вы хотите? – вскричала я в бешенстве.

–– Мы требуем, чтобы нас накормили, напоили, дали нам денег и оружия.

–– Оружия? У меня нет никакого оружия. А насчет выпивки, так мне кажется, что вам уже достаточно…

–– Это нам решать, черт побери! И ты, дамочка, лучше прикуси язык, если не хочешь получить еще одну оплеуху.

–– Что бы вы ни говорили, у нас в доме все равно нет того, что вам нужно…

Один из них толкнул меня так грубо и сильно, что я едва удержалась на ногах.

–– Убирайся с дороги, дура! Похоже, нам самим придется взять то, что нужно.

Они, бранясь и чертыхаясь, ввалились на кухню, по-дикарски нетерпеливо сбрасывали крышки с горшков и кастрюль, рылись в буфетах. Найдя вчерашнюю снедь, они принялись есть все подряд, жадно, вульгарно чавкая и облизывая пальцы. Я смотрела на них с отвращением. Мне не жаль было вчерашних котлет, подкисшего супа и остатков телятины, но как можно было смириться с тем, что эти мерзавцы так открыто и смело грабят меня, хозяйничают в моем доме?

–– Видишь, Гаспарен, как живут богатенькие?

–– Угу, у патриотов нет хлеба, а они обжираются мясом!

Кухня после их вторжения представляла собой кошмарное зрелище: перебитая посуда, развороченные шкафы, пятна и грязь, оставленные башмаками новоявленных патриотов.

–– Мы восстанавливаем справедливость, гражданка. Сам Господь Бог велел делиться с бедняками, не так ли?

Он назвал меня гражданкой. Ошеломленная таким обращением, впервые мною услышанным, я молчала.

–– Где у вас вино? Ну-ка, показывайте! Мы хотим пить.

–– Я не держу вина, – сказала я как можно спокойнее. – То есть винного погреба нет. В буфете в гостиной есть початая бутылка бордосского.

–– Вас следовало бы повесить за то, что у вас нет вина.

Бутылку бордосского, из которого я наливала бокал Лассону, они прикончили мгновенно и вновь обрушились на меня с требованиями.

–– Давай нам денег! Давай добровольно, если не хочешь, чтоб мы тут все перевернули вверх дном!

Я молчала открыла перед ними бюро, отдала шкатулку. Мне оставалось только исполнять приказания этих негодяев. Денег было не очень много: два золотых луидора (хотя, впрочем, на эту сумму обычная парижская семья могла бы прожить целый месяц) и триста экю серебром. Патриоты быстро наполнили ими свои карманы.

–– Ну, теперь вы довольны? Оружия здесь нет, сколько бы вы ни искали.

Один из них, по-видимому, главный, окинул меня внимательным взглядом.

–– Нет, еще не все. Смотрите-ка, ребята, какие у нее туфли!

–– Ага, с серебряными пряжками…

–– Снимай пряжки, живо!

Я наклонилась и, отстегнув пряжки от туфель, протянула их патриотам.

–– Шикарные пряжки! Пойдут за двадцать ливров, не меньше.

–– А что это у тебя наверху, гражданка?

Я похолодела от страха. Не хватало еще, чтобы Жанно увидел эти ужасные лица, услышал эти противные голоса! Заметив, что они направляются к лестнице, я опрометью бросилась им наперерез, загородила им дорогу.

–– Господа, умоляю вас, не ходите туда! Там маленький, очень больной мальчик. У него лихорадка, его нельзя тревожить! От него можно заразиться. Там нет ничего ценного, клянусь вам!

Они легко отшвырнули меня в сторону, так сильно, что я больно ударилась головой о стену. Их ничто теперь не могло остановить. Мне показалось, я уже слышу жалобный плач Жанно…

Входная дверь распахнулась. С невероятной радостью я увидела Полину и идущих вслед за ней вооруженных людей.

–– Вот они! – торжествующе воскликнула девушка. – Они ограбили несколько лавок окрест, а теперь они грабят мадам. Пожалуйста, господин сержант, арестуйте их!

Я пока не понимала, кого это она привела мне на помощь. Это не были королевские гвардейцы, солдаты Эмманюэля… У них не было одинаковой формы, каждый нарядился во что горазд – в обыкновенную повседневную одежду буржуа. Тем не менее они очень решительно вскинули ружья, наведя их на грабителей.

–– Ах вы, подлые мародеры, позорящие третье сословие! Бросайте оружие, вы арестованы!

Под яростную, но бессильную брань моих обидчиков все было кончено в два счета. Их вывели во двор. Сержант подошел ко мне, слегка приподнял треугольную шляпу:

–– Мы – парижская милиция, гражданка. Наш отряд образован всего двадцать четыре часа назад, но мы уже многое успели.

–– Да-да, – проговорила я машинально, уяснив, что имею дело с тем же третьим сословием, только более цивилизованным. Должно быть, это люди из той «народной милиции», о которой упоминал Бомарше. Я тогда еще заметила: «Быстро же они организовались», – и организовались в то время, когда большинство парижан вообще не понимало, что происходит на улицах!

Сержант воодушевленно продолжил описывать свои подвиги:

–– Эти люди и их товарищи грабили булочные и винные магазины, наводили страх на весь квартал. Такая же шайка разгромила монастырь лазаристов, уничтожила там библиотеку и картины. А вот отель де Бретейль и Бурбонский дворец были спасены нами от разграбления. Мы поддерживаем тех, кто борется за свободу, и не позволим королевским войскам посягать на наши права, но мы в то же время не хотим беспорядка.

–– Да, беспорядок – это зло, – сказала я без особого выражения. На самом деле мне хотелось сказать совсем другое. Например, спросить, уцелел ли мой собственный дворец. Или сыронизировать: где он видел поблизости королевские войска? И почему вдруг все решили, что эти войска – враги каких-то прав? Но мне уже становилось ясно, что в нынешние времена лучше кое о чем промолчать.

Тем более, что сержант был озабочен совсем другим. Он попросил меня выйти во двор и опознать вожака грабителей.

–– Взгляните внимательно, гражданка: можете ли вы узнать в них главного?

Злость всколыхнулась во мне. Не раздумывая, я указала на того, высокого, который ударил меня и больше всех оскорблял:

–– Это наверняка он! Я его навсегда запомнила!

Сержант дал знак, и, не успела я и глазом моргнуть, как тому, на кого я указала, набросили на шею веревку и, подтащив к ближайшему старому вязу, вздернули на суке. Остальные грабители молча стояли, притихшие и присмиревшие.

–– Ах, да неужели это нужно было делать именно перед моим домом! – воскликнула я с досадой, в ужасе отворачиваясь. – Здесь живет ребенок. Разве в Париже уже нет судов, тюрем, Гревской площади… специальных мест для таких дел?!

–– Не беспокойтесь, – сурово остановил меня сержант. – Мы сейчас же снимем его. А остальные, конечно, пойдут в тюрьму… Мы должны были сделать это немедленно, гражданка, чтобы навести страх на приятелей этого мерзавца. Они компрометируют революцию, с ними надо не в судах разбираться – их надо кончать!

Я вернулась в дом, полагая, что уже достаточно сегодня насмотрелась ужасов.

–– С вами все в порядке, сударыня? – спросила Полина.

–– Да, теперь, когда мы от бандитов избавились, – просто отлично. Вы вернулись как раз вовремя…

Служанка, довольная похвалой, затараторила очень бойко и быстро:

–– Вы велели мне бежать на Марсово поле, а ведь это очень далеко! Вас и убить могли бы за это время. Я прошла только половину дороги и возле отеля де Сальм увидела этот патруль. Стало быть, я правильно сделала, что не искала его сиятельство?

–– Да. Я очень вам благодарна.

То, что Полина не встретила Эмманюэля, действительно было к лучшему. По крайней мере, мне не придется ставить мужа в известность о своем сыне. Жанно так болен сейчас, а я так устала, что лучше, конечно, отложить объяснения на потом, когда все уляжется.

–– А знали бы вы, что творится в городе! Повсюду грабежи, шатание, королевских войск днем с огнем не сыщешь, изредка попадаются отряды швейцарцев. Одному Богу известно, что из этого выйдет.

«Наверное, я не буду ждать конца этой свистопляски, – подумала я мрачно. – Мне нужно позаботиться о Жанно. В Париже становится слишком невыносимо. Два ограбления за три дня! И это еще пустяк, ведь можно потерять не серебро, а голову, как маркиз де Лонэ и мэр. Я уеду… да, сразу же, как только ребенок чуть-чуть поправится. Королева, должно быть, позволит мне это».

–– Вот еще что, Полина. Передохните немного и отправляйтесь в отель д’Энен.

–– За госпожой Маргаритой? – догадалась служанка.

–– Да. Доставьте ее сюда. Тогда я, наконец, смогу перевести дух.

4

С появлением Маргариты действительно все стало легче. Она муштровала прислугу с умением камеристки, тридцать пять лет прослужившей при знатных дамах в Версале, и смогла наладить жизнь в маленьком доме на Вишневой улице не хуже, чем во дворце д’Энен: так, чтобы кухарка приходила вовремя и экономно расходовала вверенную ей снедь, чтобы молочница в назначенный час приносила сливки, а водонос – свежую воду. Здесь не было старого опытного дворецкого Жерве, но появление Маргариты волшебным образом дисциплинировало каждого, кто получал у меня деньги: разносчик дров теперь всегда являлся в шесть утра и не задерживал утреннюю растопку плиты, зеленщицы из Севра ровно в семь приносили свежий редис и фрукты, Полина получала выпечку у местного пекаря ровно в девять – к моему завтраку, и поскольку жизнь была упорядочена, я смогла посвятить себя Жанно и его выздоровлению.

Высокая температура еще несколько дней терзала малыша, потом мои молитвы возымели действие, и из всех проблем остался только кашель. Доверов порошок, прописанный Лассоном, хорошо помогал; на пятый день я рискнула на руках вынести малыша в сад перед домом. Бледный, исхудавший, вялый Жанно тихо сидел у меня на коленях, подставляя лицо солнышку, а я радовалась, что он не кашляет, что в Париже не слишком жарко и что погода даже иногда балует нас дождем. Когда воздух был насыщен влажностью, Жанно чувствовал себя значительно лучше.

–– Вот уж где несложно найти дождь, так это в Бретани, – говорила Маргарита, с сочувствием глядя на моего сынишку. – Думаю, нынче против вашей поездки туда не возражали бы ни ваш муж, ни ваш отец, ни ее величество.

–– Найти бы время с ними встретиться, – устало улыбалась я. – Понятия не имею, что они думают о моем исчезновении.

Мы больше недели прожили, не выходя за ворота и не получая ниоткуда никаких известий. Когда Маргарита приехала ко мне, она сообщила отрадную новость: наш с Эмманюэлем отель цел, не ограблен. Правда, она рассказала так же и то, что мой муж так с 12 июля домой и не возвращался и не присылал никаких распоряжений. Никто из прислуги не знал, где он.

–– Даже господин Арну был не в курсе. И Кантэн в недоумении. Так что не одна вы пропали, мадам.

–– Никто из нас не пропал, надеюсь. Я просто нахожусь с сыном и не могу никого об этом предупредить, а Эмманюэль – наверняка на службе. Куда он мог деться? Где его полк, там и он.

Впрочем, я понимала, что мое затворчество долго не продлится. Мне нужно вернуться домой, на площадь Карусель, дать о себе знать королеве, то есть появиться в Версале. Службу статс-дамы никто не отменял, разве не так? Кроме того, на содержание дома на Вишневой улице нужны были деньги. Я должна была заехать за ними в отель д’Энен. А еще в моих планах значилось встретиться с каким-нибудь еврейским ростовщиком и взять взаймы для того, чтобы вернуть королю деньги за дом, в котором живет мой сын. Я помнила имя, названное Эмманюэлем, – Лифман Кальмер, и намерена была узнать его адрес. Когда со всеми этими делами будет покончено, я тут же уеду.

–– Уеду в Бретань, – повторяла я вслух. – Полагаю, останусь там до поздней осени.

Эти дни, хоть и наполненные неприятностями, принесли мне уверенность в том, что я не беременна. Вот и славно! Пусть Эмманюэль немного подождет с наследником. Я выиграю несколько месяцев свободы от мужа, если уеду в провинцию. Что касается Франсуа… Честно говоря, его образ поблек в моей памяти, и я не видела ничего дурного и в том, чтобы отложить продолжение нашего романа хоть до самой зимы.

Однако ночь с 22 на 23 июля изменила все мои планы.

В ту ночь я проснулась оттого, что ощутила чье-то присутствие рядом с собой. Кто-то осторожно присел на моей постели. Моя спальня находилась на втором этаже, и без разрешения Маргариты сюда никто не мог бы войти. Однако вошел же… Вскинувшись, я дрожащими руками зажгла ночник.

–– Вы?

Это был мой отец: постаревший, усталый, с синевой под глазами и резкими, старческими морщинами на лбу. Я была неприятно поражена его появлением. Во-первых, как он узнал о существовании этого дома? Я не видела отца уже очень долгое время и совершенно этим не терзалась. Отношения между нами оставались очень натянутыми, я никак не могла простить ему моей разлуки с Жанно. Во-вторых, зачем он устраивает мне такие сюрпризы и проходит прямо в мои покои, заставляя Маргариту, мою верную Маргариту, молчать и не предупреждать меня?!

–– Чем обязана? Разве вы не на службе?

–– На службе? Как смешно это нынче звучит… Сюзанна, успокойтесь и не распаляйте себя. Перед вами маршал Франции, который не стал бы попусту ездить по домам в предместье Сен-Поль. Случилось нечто такое, из-за чего я должен был приехать…

Его голос звучал очень серьезно и очень устало. Я насторожилась, зная, что мой отец не склонен к сентиментальности и преувеличенным чувствам. Стало быть, есть важная причина для его приезда?

–– Как… как вы нашли меня здесь?

–– Не было ничего легче. Я знал об этом доме еще с той поры, как вас сюда проводил мой адъютант.

«Ах да, – припомнила я. – Адъютант отца, синеглазый маркиз де Лескюр! Тогда бандиты осаждали дом и фабрику Ревейона, и отец помог мне и мэтру Фуллону выбраться из опасного места. Я еще тогда предположила, что Лескюр не станет молчать…»

–– Вы сказали мне тогда, что направляетесь в Компьень, а приехали сюда, – напомнил принц де Тальмон с легким укором в голосе.

–– Ну, ваш Лескюр мог бы и не выступать доносчиком!

–– Какая чепуха! Лескюр и доносительство – несовместны. Он просто беспокоился о вас и решил держать меня в курсе событий.

–– Ладно, – прервала я его. – Бог с ним, с Лескюром… Что случилось?

–– А что случилось в последние дни в Париже и во Франции, вы знаете это, Сюзанна?

Я пожала плечами.

–– Конечно, известно. Вкратце. Кое-что я наблюдала сама у Бастилии, еще некоторые известия мне сообщил Лассон. Но что это значит, сударь? К чему обсуждать ночью все эти события?

–– Но как вы относитесь к ним, к этим событиям?

Он внимательно наблюдал за выражением моего лица. Меня все это начинало немного злить.

–– Как же можно к ним относиться? Я аристократка. Меня возмущает бездействие короля… Я знаю, что моя жизнь в опасности, что за мою голову назначают награду. Конечно, этот бунт не вызывает никакой радости. Я – принцесса, милостивый государь.

–– Рад это слышать. Зная о вашей интрижке с капитаном де Вильером, можно было опасаться, что он склонит вас на свою сторону.

Невозможно описать, какую я почувствовала досаду. Ну, скажите пожалуйста, что это за допрос? К чему следить за мной, взрослой женщиной, знать, с кем у меня «интрижка»? Тем более, не представляя толком, что именно связало меня с капитаном и осталось ли от этого еще хоть что-то… Больше всего на свете я ненавидела тот контроль, который отец вечно желал установить надо мной. То финансовый – через своих управляющих, то личный – через соглядатаев вроде аббата Баррюэля… Но почему, почему этот контроль достает меня даже здесь, в тайном доме моего внебрачного сына, в котором, казалось бы, я могу получить полное убежище и покой?

–– Почему вы пришли сюда? – спросила я холодно и резко.

–– Потому что все изменилось. И вы теперь – не замужняя женщина, жена принца д’Энена. Ведь именно так вы хотели себя назвать, когда я стал задавать вам ненужные, по вашему мнению, вопросы?

–– А что, собственно, изменилось и почему я теперь не…

Я не успела договорить, потому что отец резко, отчетливо произнес, прервав меня:

–– Вы теперь – вдова. И я снова должен заботиться о вас, потому что мужа у вас теперь нет.

Мороз пробежал у меня по спине. Потрясенная, я поспешно спустила ноги на пол, наощупь нашла свои домашние туфли.

–– Вы… что вы говорите? Как это нет мужа? Что значит – в-вдова?

Голос не повиновался мне. Я не могла осознать то, что услышала. Если я вдова, значит, Эмманюэль – мертв? Ерунда какая! Что могло с ним случиться?

–– У вас достаточно мужества?

–– Да… Я полагаю, да.

–– Тогда пойдемте вниз.

Держа меня за руку, он спускался по лестнице, вдоль которой, как печальные каменные статуи, выстроились Маргарита, Полина и еще одна служанка из отеля д’Энен, Дениза. Одни их лица, полные ужаса, заставили меня поверить в то, что случилось нечто ужасное. Меня охватила сильнейшая тревога. Я споткнулась в темноте, потеряла туфельку, а когда увидела у двери в гостиную двух гвардейцев, то ощутила настоящую панику.

Отец обернулся:

–– Я предупреждаю, Сюзанна! Вам придется собрать все ваше мужество.

–– О Господи, мне от ваших слов просто жутко! Еще немного, и у меня сдадут нервы. Что все это значит? Может быть, мне лучше ничего не видеть?

–– Можете отказаться смотреть. Но тогда вы не будете знать до конца, на что они способны.

Он рывком распахнул дверь в гостиную и пропустил меня вперед. Я вошла на трясущихся ногах, и в первый момент стояла зажмурившись, не отваживаясь смотреть. Конечно, я была не дура и понимала, что сейчас столкнусь со смертью. Вдова… Если я вдова (отец же не шутит такими вещами?), значит, без смерти Эмманюэля не обошлось. Все эти умозаключения сделать было несложно. Но со смертью я не сталкивалась так давно (в последний раз это было в другой, итальянской моей жизни), что я не представляла уже ни как она выглядит, ни как мне самой жить и вести себя после нового столкновения с ней.

Усилием воли я открыла глаза. И первое, что увидела в свете ночника, – это крупные капли крови, медленно скатывающиеся с большого стола на пол и впитывающиеся в шерсть ковра. На столе, на темном тяжелом плаще, лежал человек. Я с дрожью узнала в нем Эмманюэля.

Лицо его, тонкое и вытянутое, было того воскового цвета, какой бывает у мертвых, на губах застыла странная жалкая гримаса – смесь страха и невероятного удивления. Но почему же он мертв? Он же не болел? В ту же секунду, задохнувшись от ужаса, я нашла ответ на свой вопрос: неровная красная полоса была у него на шее. Его голова была отделена от тела. Проще говоря – отрублена. А потом – приставлена на место… Кровь еще капала, но с каждой минутой все меньше. Большая лужа крови алела на ковре, и запах от нее исходил жуткий, могильный.

И тогда я закричала.

Я не кричала так, наверное, никогда в жизни, – судорожно, коротко и громко. А потом – закрыв лицо руками, бросилась вон из гостиной, в последний момент заметив, как отец подошел к столу и прикрыл тело Эмманюэля плащом.

Маргарита, тоже вся дрожа, перехватила меня, обняла. Она обо всем узнала раньше меня, поэтому у нее наготове были какие-то лекарства, стакан воды, успокоительное.

–– Эмманюэль мертв, – повторяла я то, что билось у меня в мозгу. – Не просто мертв. Его убили, ты понимаешь, Маргарита? Убили! Ему… ему…

Я не могла выговорить эту фразу: «Ему отрезали голову». Это звучало как нечто дикарское, как кошмар из снов. Слез у меня не было, только страх – за себя, за своего ребенка. Ведь если мой муж встретил такую ужасную смерть, то кто поручится, что нас эта чаша минует?

–– Сюзанна, мне надо поговорить с вами. Долго и серьезно. Теперь все изменилось, вы же понимаете.

Медленно, еще дрожа от ужаса, я подошла к отцу:

–– Как это случилось?

–– Это и для меня загадка, Сюзанна. Понятно, что имя Эмманюэля было в списках приговоренных к смерти. Но кто так ловко выследил его? Когда он с тремя гвардейцами вчера ехал из казармы мимо Военной школы, какая-то вооруженная банда напала на них. Одного гвардейца застрелили, вашему мужу – отрезали голову…

Я содрогнулась, услышав эти слова. К горлу подступила тошнота.

–– Не надо… не произносите этого больше, прошу вас.

–– Хорошо. Второй гвардеец чудом спасся и успел добежать до моего полка. Я двинулся на выручку, но успел только спасти тело своего несчастного зятя от растерзания. Его голову готовились носить на пике по Парижу… – Помолчав, принц с горечью добавил: – Я даже не мог доставить тело в его родной дом. Там вряд ли можно было бы избежать поругания. Так что ваш маленький домик – это удача. Здесь у Эмманюэля, по крайней мере, не вырвут сердце.

–– Боже, что вы говорите? Какое сердце?!

–– Это не фигуральная фраза, дочь моя. Вчера толпа именно вырвала сердце у мэтра Фуллона. А потом обезумевшие от крови торговки отнесли это сердце в букете белых гвоздик в Ратушу и подарили новому мэру столицы.

–– Мэтр Фуллон мертв?!

–– Да. Так же, как и Эмманюэль.

–– Но разве не Фуллона король назначил новым контролем финансов вместо Неккера? Получается, убит первый министр?

–– Получается, что убит. И это еще мягкое слово для обозначения того, что с ним сделали. Бедный старик! Ему семьдесят пять лет, а они издевались над ним: обтирали лицо крапивой, когда он изнемогал от жары, совали в рот пучки соломы, а когда он просил пить – подавали стакан с перцовым уксусом… Вы представляете теперь, Сюзанна, какие дьявольские силы пришли в движение? Мы на пороге бездны.

Меня тошнило от каждого слова, которое он произносил, – настолько ярко я представляла все эти кровавые картины. Фуллон, оказывается, убит, как и его зять Бертье, – единственные чиновники, реально воюющие с дефицитом продовольствия. Какие-то злые силы искусно распространили слух о том, что Фуллон якобы советовал голодающим есть вместо хлеба солому (байка, подобная той, которую уже давно распространяли о Марии Антуанетте: дескать, она говорила «ешьте пирожные, если у вас нет хлеба»), и плебс, свезенный в Париж со всех уголков Франции, жадный до крови и грабежей, охотно подхватил эту басню. Потому несчастному старику, всю жизнь служившему государству, и совали в рот солому… У Фуллона вырвали сердце, его зятя расчленили…

–– Расчленили! – я повторила это слово, немыслимое в нашем веке. Мучительные спазмы сжали желудок, тошнота стала невыносимой, и меня в конце концов вырвало прямо на ковер. Я сползла с кресла, в котором сидела, захлебываясь рвотой; все мое тело сотрясала дрожь ужаса.

–– Маргарита! Дениза! Все сюда! – слышала я повелительный голос отца. – Помогите своей госпоже, ей дурно!

Они долго хлопотали надо мной, отпаивали водой, помогали сменить одежду. Я сидела, как кукла, с трудом веря, что все услышанное – правда, что мертвое тело моего мужа в гостиной – реальность, с которой мне придется смириться, и что я сама оказалась столь слабой перед лицом подобных испытаний.

–– Вы не беременны? – прямо спросил меня маршал. – Это было бы отрадно… ввиду гибели вашего мужа.

Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Беременна? Какая же это была бы отрада? В такое время оказаться беременной!

–– Я не знаю, как спасти уже имеющегося ребенка, – выговорила я с усилием, – а вы… вы мечтаете о новом? Что за вздор…

–– Раз ваш брак с Эмманюэлем остался бездетным, нас ждут судебные тяжбы по поводу огромного имущества, наследником которого он недавно стал. Лотарингская ветвь д’Эненов не оставит все это вам, не признает условия брачного контракта.

Я ничего не ответила. Меня это сейчас нисколько не занимало. Маргарита, взглянув на маршала, сказала почти негодующе:

–– Не стоит докучать мадам подобными разговорами, ваше сиятельство. И то, что мадам стошнило, – это не признак беременности, так случилось бы с любым нормальным человеком, который услышал бы ужасы, которые ваше сиятельство нынче рассказывали…

Я благодарно сжала ее руку. Конечно, богатства д’Эненов во многом от меня уплывут. Ну и черт с ними… В эту минуту совсем другие мысли посещали меня. Сколько мы с Эмманюэлем были женаты? Четырнадцать месяцев – даже не полных полтора года. В моей голове проносились обрывки воспоминаний. Вот робкий юноша заходит в мои покои в день венчания, а я, узнав о его затруднениях, с радостью отправляю его прочь. А вот наша поездка по Бургундии, по дороге в крепость Жу, – единственное, по сути, время, которое мы провели не ссорясь. Эмманюэль так заботился обо мне в этом путешествии, дарил букеты полевых цветов… Но это было недолго. Потом пошло-поехало: супружеские скандалы в Жу, моя раздражительность и постоянное желание сбежать от мужа, грандиозная зимняя ссора, когда Эмманюэль почти поймал меня с любовником… На эти воспоминания наслаивались нынешние кровавые сцены: человеческое сердце в букете белых гвоздик (зачем, зачем эти изверги носили сердце Фуллона в Ратушу?!), мертвое обезглавленное тело у меня в доме на столе.... и такая страшная тяжесть навалилась на меня, что я невольно согнулась, скукожилась, опустив голову едва ли не до колен.

«Как я виновата! Я просто дьяволица какая-то… Где было мое сердце все эти полтора года? Я отравляла Эмманюэлю жизнь, как только могла. И то, что он болезненно любил меня, ничуть меня не оправдывает. Я думала даже порой, что была бы рада его смерти, что мне нужен другой муж. И вот – все свершилось. Этот мальчик убит… И никакого сына у него уже не будет. И поедет он в свой замок Буассю в гробу. И встретят там его не зеленые лужайки, которые так любила его мать, а холод семейного склепа, темная могила по соседству с захоронением принца Максимильена, кавалера Ордена Золотого Руна…»

–– Я не хотела этого! – пронзительно воскликнула я сквозь слезы. – Я вам клянусь, что не хотела! Вы верите мне?!

–– Конечно. Но разве вас кто-то обвиняет? В том, что случилось с вашим супругом, вы нисколько не виноваты.

–– О нет. Я виновата. Я не любила Эмманюэля, я была так жестока, так невыносимо капризна, мне никто этого не простит!

–– Но этого же никто не знает, – невозмутимо произнес мой отец, явно не понимая, какое страшное чувство вины мучает меня в этот миг. – Ваша жестокость, если она и имела место, существует только в вашей памяти, для публики ваш брак выглядел довольно прилично.

–– Я вела себя с ним отвратительно, – прошептала я, задыхаясь от рыданий. – И пожалуйста, не надо меня утешать. Мне гореть в аду после всего того, что я сделала…

–– Всем нам гореть в аду, – мрачно отозвался отец. – Очень мало кто из нас заслуживает на Божье снисхождение. По крайней мере, таково мнение аббата Баррюэля, а к нему в этих вопросах стоит прислушаться.

На миг я словно отрешилась от мира, оглушенная собственными переживаниями. Эмманюэль умер, его смерть была ужасна. А ведь моему мужу не исполнилось еще и двадцати пяти лет, и он не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобную участь! Это всю санкюлоты¹⁴, это зверье, эта проклятая чернь!

–– Как быстро и безошибочно они убивают тех, кого наметили в жертву, – размышлял маршал вслух, нервно, резко закуривая сигару. Я посмотрела на отца сквозь пальцы, которыми закрывала залитое слезами лицо, и только сейчас заметила, что он не в военной форме, а в обычном гражданском сюртуке. Светло-серый камзол с едва заметной вышивкой в виде колосьев и белый шелковый галстук, впрочем, хоть и маскировали его маршальское звание, но искусность их кроя сразу выдавала аристократа и богача.

–– Что вы имеете в виду?

– Слежку. Постоянную слежку. О всех передвижениях Эмманюэля они прекрасно знали, поэтому легко выследили. Без сомнения, в его окружении были предатели. Но разве речь только о моем зяте? Бедняга де Флессель был убит выстрелом из пистолета на ступенях Ратуши, и убил его неизвестный, который тоже хорошо знал, когда мэр покинет здание. Один меткий выстрел, потом отрубленная голова на пике – и вот Париже уже новый мэр, старый масон Байи… Причем никто не виновен, никого не судят! Ведь про убийство говорят, что его совершил народ… Что до Фуллона, то тут все вообще искусно сработано. Фуллон был человек осторожный и понимал, что король, дав ему должность первого министра, и не подумает его защитить. Поэтому он нашел убежище у своего друга Сартина, бывшего генерал-лейтенанта полиции, в замке Вире-Шатийон. Это, казалось бы, далеко от столицы. Однако его и там опознали некие люди, когда он вечером, уже почти в сумерки, вышел на прогулку в парк. Они схватили и передали в руки прибывшей из Парижа шайке бандитов… Какая прекрасная организация убийств! Ускользнуть от этих загадочных злоумышленников непросто.

Сбросив пепел с сигары, маршал сказал, что сам удивляется, почему руки убийц еще не дотянулись до него самого.

–– Но вы же переодеватесь, – заметила я глухо. – Вы сейчас в гражданском…

Отец усмехнулся.

–– Это не спасло бы меня. Догадываюсь, что своей жизнью я обязан маркизу де Лескюру, который давно создал вокруг меня секретную службу охраны. Такую службу, которую надо было создать в государстве королю, если бы он до конца осознавал свои обязанности…

–– Я знаю, кто убил Эмманюэля, – внезапно вырвалось у меня.

–– Знаете предателей среди прислуги или среди его военного окружения?

–– Нет. Я знаю, что еще в конце зимы он стал масоном. У него появилось много странных знакомых. Он мало мне рассказывал обо всем этом и мало называл имен, но чувствовалось: то, что он видел в масонской ложе, тревожило его.

Отец слушал меня с нескрываемым интересом. Всхлипнув, я продолжила:

–– Но я все равно не понимаю, кому нужна была смерть такого молодого… н-наивного человека.

–– О, дочь моя, это вы наивны, если вы говорите такое. Причин для убийства такого вельможи может быть очень много. Во-первых, тем дьяволам, которые рвутся сейчас к власти, нужно убить каждого военачальника, который не поет с ними заодно. Так они ослабляют короля… Да, ослабляют, хотя, казалось бы, куда уж больше ослаблять… Во-вторых, они могли пытаться перетянуть его полк на свою сторону и, получив отказ, отомстили. В-третьих, это может быть попытка навести ужас на аристократов, которые еще верны королю. Наконец, в-четвертых, дело может быть в деньгах… В австрийском наследстве.

Услышав это, я поежилась. Именно деньги беспокоили Эмманюэля в последнее время больше всего.

–– Мирабо, отец, – вот с кем Эмманюэль имел дело! Мирабо и организовал его убийство! Удивительно только, что наш дворец еще не ограблен. Но это до поры до времени. Этот Мирабо еще приведет туда бандитов…

Я сказала это горячо, с ненавистью. Но моя догадка не возымела отклика у отца. Отложив сигару, маршал устало потер лоб и сказал, что не верит в версию о причастности Мирабо к расправе.

–– Я возглавлял когда-то следственную комиссию по делу Мирабо в Венсеннском замке и имел возможность познакомиться с ним. Это авантюрист, вечно нуждающийся в деньгах, но его сердце не потеряло благородства и, как подобает аристократу, он далек от низости. Разве может храбрец, заядлый дуэлянт унизиться до убийства из-за угла и грабежей? Кроме того, в последние две недели его нет в Париже. У него умер отец, и он уехал на родину, чтобы похоронить его.

–– Но Эмманюэля увел из дома секретарь Мирабо! – воскликнула я с яростью.

–– Не буду спорить. Но это и не столь важно сейчас.

–– А что важно? Что может быть важнее смерти моего мужа?!

–– Ваше будущее. Вы должны уехать.

–– О, – проговорила я, – куда же мы уедем, если повсюду наверняка творится то же самое, что и в Париже? Даже по Бретани, я уверена, бегают толпы смутьянов…

–– Я говорю об эмиграции, Сюзанна.

Я посмотрела на него сквозь слезы, не совсем понимая слова отца. Эмиграция! Это слово, кажется, означает отъезд в другую страну.

–– Неужели… неужели все настолько плохо?

–– Посудите сами, дочь моя. Во Франции ни вы, ни я не можем чувствовать себя в безопасности. Не будем же мы бегать, как зайцы, в чужом платье и прятаться в тайных убежищах? Нужно уехать и подождать за границей, когда в королевстве снова наступит порядок.

–– Черт побери! – возмутилась я. – Разве вы не можете собрать войска и покончить с этим бунтом?

Мой вопрос, в свою очередь, возмутил отца. Резко поднявшись, он буквально загремел, возвышаясь надо мной:

–– Покончить с бунтом? А как, позвольте узнать? Как с ним покончить, если бандиты без опаски льют кровь, а король запретил нам даже стрелять? Это что за война такая неравная? Правительство абсолютно бессильно. И бессильна армия. А восстание – всесильно! Вернее, его сделал таким именно король, потому что, имея силу, боялся применить ее. Как можно покончить с бунтом, если даже главнокомандующий Базенваль нынче в тюрьме, а его величество и не собирается вызволять его?! Или вы полагаете, что тюремные оковы сделают меня стройнее, а вас – румяней?

–– Барон де Базенваль в тюрьме? – пролепетала я пораженно.

–– Да, его заключили туда, по сути, друзья, чтобы спасти от расправы. Но армия Иль-де-Франса нынче обезглавлена. А маркиз де Сомбрейль, предательски сдавший бунтовщикам Дом инвалидов и позволивший им вынести оттуда все оружие, – на своем месте и на свободе. Король и не собирается призывать его к ответу!

–– Вы в который раз презрительно отзываетесь об его величестве, – проговорила я неодобрительно. – Конечно, он особо ничего не делает…

–– Да он просто спит! По крайней мере, такое создается впечатление. Он предал в руки убийц Фуллона, своего первого министра! Чего еще мне ждать? Король так низко кланялся своим врагам, что с его головы уже слетела корона. Возможно, его самого вскоре убьют.

–– Пресвятая Дева! Как вы можете даже предполагать такое?

–– Это вполне возможно, – резко бросил отец. – Убили же Генриха Третьего. И Генриха Четвертого. Людовик, как и они, не бессмертен. Кто-то уже палил по нему из пистолета во время его недавней, отнюдь не триумфальной поездки в Париж. И если Орлеаны хотят захватить трон, убийство Людовика – это первое, на что они должны быть нацелены. Во всеобщем хаосе легко убить даже короля…

Маршал рассказал мне поразительные вещи, о которых я, сидя в доме на Вишневой улице, и не подозревала. Оказывается, неделю назад, когда еще не остыли камни разгромленной Бастилии и не высохла кровь Флесселя и де Лонэ, король по требованию «парижан» (имелась в виду новая власть в лице Лафайета, главы новосозданной Национальной гвардии, и старика Байи, нового мэра столицы) приехал в Ратушу, принял из рук Байи революционную кокарду – наподобие той, что раздавали на моих глазах в Пале Рояль, только не зеленую, а трехцветную, символ лакеев герцога Орлеанского. Он согласился со всем, что было сделано вПариже в эти дни, утвердил новые власти и никого не призвал к ответу за кровопролитие.

–– В благодарность за это, не побоюсь сказать, предательство кто-то стрелял в него, когда он был в карете. Пуля прошла совсем рядом с головой и застряла в обшивке… – Отец усмехнулся. – Кто знает, может, эта пуля, будь она пущена более меткой рукой, многое изменила бы.

–– Замолчите! Вы должны сочувствовать королю, а вы злорадствуете! И не предательство это вовсе, а…

–– … а глупость? Вы это хотите сказать? О святой Бенуа! Что же за радость иметь глупого короля? Повторяю, дочь моя: все дело было за ним. Я присутствовал на последнем совете в Марли и знаю, как все принцы крови уговаривали его, склоняли к решительному шагу! Даже Талейран, этот довольно-таки гнусный епископ Отенский, забеспокоился о судьбе королевства и изощрялся в красноречии, пытаясь убедить короля быть решительным. Однако в самую последнюю минуту король отказался от всех разумных и решительных мер!

–– А что вы ему предлагали? – спросила я довольно безучастно.

–– Стоило всего лишь арестовать десяток смутьянов, в первую очередь – герцога Орлеанского и Мирабо. А Генеральные штаты пинком под зад выгнать из Версаля в Компьень! У нас были на это силы. Но Людовик из всех предложенных ему разумных мер выбрал собственную – идиотскую. Приказал отвести наши войска и отправился на поклон к врагам! На этом все кончено, Сюзанна, король покрыл себя позором, он не желает защищаться, и мы должны позаботиться хотя бы о себе.

–– Бросив монархию на произвол судьбы?

–– Что же нам сейчас остается? Или вы не видели, что случилось с Эмманюэлем?

–– Но эмиграция – это же трусость....

–– Эмиграция – это единственное разумное решение в ситуации, когда из тебя делают мишень. Принцы и я и за границей останемся верными монархии. Я верю, что наступит момент, когда король одумается и призовет нас. А может быть, мы сами приведем во Францию аристократическую армию и покончим с бунтом. Для этого будет достаточно трех месяцев – при условии, что нас поддержат иностранные государи.

–– Принцы? – переспросила я. – О каких именно принцах вы говорите?

–– О тех, что уже эмигрировали.

–– Но кто же это, кто? Я ничего не знала!

–– Уехали граф д’Артуа с женой и детьми. В его защиту могу сказать, что его отъезд был следствием прямого приказа короля. Людовик, по-видимому, в глубине души понимает всю опасность своего положения, поэтому негласно возложил на младшего брата право представлять его за границей. А в случае чего – и продолжить династию, ведь д’Артуа – единственный среди трех братьев, кого Бог благословил детьми.

Я ничего не ответила. В то, что принц крови, мой бывший любовник, уехал не из трусости, я вполне верила. Несмотря на всю свою ветреность, он порой мог удивить окружающих твердостью нрава. Скажем, когда умирал от оспы его дед, Людовик XV, и Версаль опустел, охваченный страхом перед смертельной болезнью, юный принц был единственным, кто посетил венценосного старика. Умирающего, дурно пахнущего короля тогда окружали только самоотверженные монахи капуцины. Они же и провели для него последний обряд Причащения Святых Тайн. Каково же было их изумление, когда в опустевших темных королевских покоях они увидели тонкий силуэт 16-летнего юноши и узнали в нем внука короля. Юный граф д’Артуа смело подошел к деду и без всякого страха смерти поднес к губам его покрытую язвами руку… И, кстати говоря, продемонстрировав такое мужество и почтение к предку, он вовсе не заразился!

Отец продолжал:

–– Уехали так же принц Конде с сыном и внуком, их друзья и фаворитки. Семейство Полиньяков – Жюль, Габриэль, Диана – уехало самым первым. Да и граф де Водрейль с семьей…

–– Все мужчины уезжают! – вспылила я. – Они, похоже, совсем забыли о том, что у них есть шпаги, что они могут сражаться!

–– А вы забыли о том, что вашей жизни угрожает нешуточная опасность, что у вас есть сын, на котором тоже лежит печать аристократизма и которого чернь не пощадит!

Я вздрогнула, словно от укуса. Жанно! Разве способны те люди, что побывали здесь недавно, что убили Эмманюэля, пощадить моего ребенка?!

–– Послушайте, Сюзанна. Я доставлю тело вашего мужа в Пикардию и вернусь. Вы откажетесь от должности статс-дамы и попросите прощения у королевы. Она будет огорчена, но поймет вас. Я улажу по возможности финансовые дела, какую-то часть нашей недвижимости переведу в деньги, и мы уедем в Турин, к его величеству королю Сардинии… Вы наполовину итальянка, вам приятно будет побывать в тех краях. Впрочем, я уверен, что мы скоро вернемся.

Я долго сидела задумавшись. Невероятная тяжесть была у меня на сердце, и я не могла бы точно сказать, что именно больше всего меня гнетет: внезапное вдовство, картины залитого кровью Парижа или.... Или слова отца о короле. Какой тон он позволил себе, говоря о Людовике! И ведь вроде бы был прав. Что можно было возразить? Король и вправду удручающе слаб, нерешителен, он не смог спасти лучших своих слуг от рук убийц, он ничего не предпринял, чтобы защитить столицу от бунта и практически добровольно отдал ее в руки революционеров. Разве так король должен выполнять свои обязанности?

Но ведь было и другое. Я знала Людовика как честнейшего и добросовестнейшего человека. Нерешительного и скромного, конечно, но ничуть не труса и не равнодушного. Как он отличался от всего двора хотя бы тем, что регулярно слушал литургию и причащался! Разве не значило это, что все мы, от простого пекаря до герцога, сначала предали и высмеяли доброго набожного короля – еще до того, как он отстранился от нас? Может, потому и отстранился, потому что видел, что опереться, по сути, уже не на кого?

«Если все так рухнуло в одночасье, – думала я удрученно, – если нескольких месяцев хватило, чтобы разрушить тысячелетнее здание монархии, то в каком же состоянии оно было, это здание? Оно насквозь прогнило и держалось на нескольких уцелевших перегородках. Король, возможно, был одной из них. А аристократия в целом только то и делала, что подкапывалась под фундамент… Кто был главным героем последние пятьдесят лет в салонах? Вольтер. Что читали французы? Энциклопедию и просветителей. Чему поклонялись? Разуму. Так вот оно и наступает – королевство Разума. Радуйтесь, французы…»

Так зачем король, если он сознавал все это, пытался бы стать на пути катастрофы? Ее все равно остановить было, наверное, нельзя, ведь он не всесилен. И даже беспощадное применение оружия не помогло бы там, где изменились души.

Что до меня и Жанно, то нам предстоит покинуть Францию. Это казалось мне правильным, но и ужасным. Я не привыкла ни к какой другой жизни, я стала такой француженкой, что все остальные страны казались мне краем света. Но, с другой стороны, отец абсолютно прав: эти несколько июльских недель были сплошным кошмаром. Если порядок не восстановится, я так долго не выдержу. Мне повезло (и это твердили все вокруг), что я нашла приют в этом маленьком домике. Будь я в своем отеле д’Энен или в отцовском дворце, еще неизвестно, осталась бы я жива или нет. Без сомнения, надо уехать. Как можно скорее. Надо переждать беспорядки подальше от Франции. А потом я обязательно вернусь – тогда, когда моей жизни уже ничто не будет угрожать и здесь утвердится новое прочное правительство.

–– Что же вы решили, Сюзанна?

Я подняла голову, тяжело вздохнула:

–– На днях, отец, я отправлюсь в Версаль.

–– Зачем?

–– За заграничным паспортом.

–– Вот как? Это верное решение. Я попрошу Лескюра обеспечить вашу безопасность.

5

Хотя Париж казался почти умиротворенным, а лавки в нем наполнились хлебом, ни в один из последующих дней я не поехала в отель д’Энен. Отец отправился в Буассю вместе с гробом Эмманюэля, а я не выходила из дома на Вишневой улице даже в сад, переживая, без преувеличения сказать, худшее время в своей жизни. От последних событий я ощущала себя разбитой даже физически: меня постоянно мутило, я едва могла есть и по комнатам передвигалась, как сомнамбула, а чаще просто лежала, закутавшись вместе с головой в плед, на кушетке, поджав ноги, – до того мне хотелось спрятаться, забыться. Вот бы заснуть, а проснувшись, осознать, что ничего не было, что убийство Эмманюэля – только кошмарный сон… Но нет, с пробуждением ничего не менялось. По улицам маршировали патрули новосозданной Национальной гвардии, по-дурацки стучали в барабаны, а в моей гостиной, несмотря на то, что полы были неоднократно вымыты, а ковер, впитавший целую лужу крови моего мужа, – выброшен, стоял тошнотворный запах смерти, который я чувствовала очень отчетливо, а почувствовав – едва сдерживала позывы в рвоте.

«Надо продать этот дом. Избавиться от него. Не могу же я воспитывать сына в таком месте… Но, Боже мой, как можно продать подарок короля? Это же будет неуважение? Оказать неуважение королю сейчас, в такое время?»

Из этого дома мне и хотелось бы перебраться в свой дворец, но мешал страх. Сонные ночные кошмары (труп Эмманюэля, окровавленные сердца в букетах белых гвоздик) сменялись дневными, не менее зловещими, размышлениями: кто выманил его из дома? Если не Мирабо, то кто этот таинственный враг? И что он замышлял? Почему наш отель до сих пор не ограблен? В Париже разорены были десятки дворцов аристократов, а наш – хранила чья-то неизвестная мне добрая воля. Но добрая ли? В спальне покойной Софи д’Энен стоял тайный мощный сейф с умопомрачительными сокровищами. Сейф был сделан настолько умело, что, наверное, мог бы противостоять самым изощренным грабителям. Они не справились бы с ним, разве что выстрелили бы из пушки. А я… я могла бы открыть его очень легко, поскольку знала шифры секретных замков. Но о том, чтобы наведаться туда, я и подумать сейчас не могла.

Потом, отвлекаясь от дум о драгоценностях, я снова вспоминала об Эмманюэле. Мысль о том, что он попал туда, куда мечтал, – в Буассю, но только не в замок, а в могилу, обдавала меня ледяным холодом. Мне теперь все, что говорил он в последние дни, казалось подозрительным, двусмысленным. «Гороскоп у меня хорош», «в масонской ложе меня свели с некоторыми полезными людьми», «я теперь имперский князь, Сюзанна, я осыплю вас золотом».... Он признался мне в одной, на его взгляд, удачной сделке, но была ли она удачной? И сколько их вообще было? Что он делал за моей спиной, куда увлекали его странные новые друзья – евреи-ростовщики?

Можно было бы сделать попытку найти Франсуа. Ведь он жаждал встретиться со мной… тогда, в последний вечер моего пребывания в отеле д’Энен, я получила от него довольно страстную записку. Наверное, Франсуа мог бы стать для меня хоть какой-то защитой. Но, к сожалению, все портило это слово – «хоть какой-то». После крови и ужасов последних дней для меня это было недостаточно. И с каждым часом в душе крепло желание уехать.

Уехать! Спешно, нигде особо не появляясь. Пусть сейф стоит себе, как стоял, – раз его не тронули до сих пор, наверное, так будет и дальше. Отец позаботится о деньгах, он обещал это. А уехать надо именно в Пьемонт. Туда, где все обстоит, как раньше было во Франции: король, королевский двор, порядок на улицах, аристократические балы в Турине, долина реки По, холмы вдоль которой усыпаны прекрасными замками, мирные дворянские усадьбы, в которых возделывается лучшее в мире вино – да, лучшее, потому что теперь и французское вино казалось мне отвратительным. Меня тошнило от всего парижского.

Жанно поправлялся. И в конце июля я, преодолев страх перед столичными улицами, выбралась в Версаль – за заграничным паспортом.

При королевском дворе почти не осталось моих знакомых. Все они подумали об отъезде раньше меня. Уехали поспешно, не заботясь о поместьях и имуществе, бросив все на произвол судьбы. Куаньи, Понтиевр, Барантен, маршалы де Кастри и де Бройи, де Дюра, Мортемар – всех их и след простыл, не говоря уже о Конде, младшем принце крови и их окружении. Уехали первые красавицы двора, в том числе принцесса де Монако и графиня д’Эгриньи. В приемной Неккера я узнала, что выдано уже около шести тысяч заграничных паспортов.

Выдали его и мне – за подписью маркиза де Лафайета, нынешнего командующего Национальной гвардией. Теперь мне был понятен тот смысл взгляда победителя, которым он окидывал меня прошлой зимой в Венсеннском лесу, когда я сорвала дуэль между капитаном де Вильером и графом де Водрейлем. Да, прошло полгода, и теперь Лафайет действительно стал победителем, а я – отправлялась в изгнание.

Я медленно шла по галерее Версаля – бледная, печальная, очень стройная в своем траурном платье из черного бархата и черном кружевном крепе, накинутом на золотистые волосы. В девятнадцать лет я уже стала вдовой. Моя бабушка, принцесса Даниэль, в первом браке овдовела в шестнадцать лет. Мне часто говорили, что я похожа на нее. Сходство, как видно, будет прослеживаться и в судьбах?

–– Итак, вы уезжаете, Сюзанна? – спросила Изабелла де Шатенуа, обнимая меня на прощание.

–– Да. И не понимаю, как у вас хватает мужества оставаться. Ваш муж уехал, не так ли?

–– Он смешон, этот мой муж! Во всяком случае, ему уже шестьдесят пять лет и не в его возрасте так панически бояться смерти. Все мы когда-то умрем. Я предпочитаю остаться во Франции…

Мне, впрочем, ее бравада была не совсем понятна. Конечно, она рискует куда меньше меня: Изабелла – не дочь маршала, «стрелявшего в народ», не жена бывшего начальника гвардии графа д’Артуа и не статс-дама королевы (все эти три ипостаси достались мне и стали причиной попадания в списки приговоренных к смерти). Но в нынешнее время опасности подвергается вообще-то любой аристократ, потому что палачи не разбираются в подробностях, когда отрезают головы…

–– Да, мы умрем все, но все-таки желательно не в молодости, – пробормотала я горестно, с удивлением замечая, что глаза Изабеллы сияют. – Чему вы радуетесь, дорогая подруга?

–– Вы сочтете меня, дурочкой, Сюзанна, но я влюблена до безумия и вскоре встречаюсь со своим возлюбленным в Бресте. Мы проведем там несколько жарких недель, и ради этого я готова даже рисковать головой. Это будет тем более удобно, что мой муж бежал…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Госпожа Грудь (фр.). Так называли женщин, которым поручалось кормление дофина.

Вернуться

2

Титул младшего брата короля.

Вернуться

3

Аббатство на севере Парижа, усыпальница королей Франции. Там покоились тела французских государей, начиная еще с Хлодвига (V век).

Вернуться

4

Король Франции Людовик XIV (1638-1715).

Вернуться

5

После смерти Луи Жозефа наследником престола Франции (дофином) стал второй сын Людовика XVI и Марии Антуанетты, 4-летний Луи Шарль, до этого – герцог Нормандский, будущий Людовик XVII, никогда реально не царствовавший.

Вернуться

6

Титул старшей дочери короля и Марии Антуанетты, 11-летней Мари Терезы Шарлотты.

Вернуться

7

Сдобное печенье.

Вернуться

8

Библия, Книга Амоса 8:11,12.

Вернуться

9

Тогдашний командующий швейцарской гвардией короля. В его подчинении, кроме того, находились войска Иль-де-Франса и гарнизон Парижа.

Вернуться

10

Сине-красно-серебристые цвета действительно были обычной расцветкой одежды слуг герцога Орлеанского. Ливрею его лакеев, именно такую, и в наше время можно увидеть, посетив выставку в цокольном этаже Малого Трианона в Версале. Революционеры, не заморачиваясь долго, на первых порах сделали именно эти цвета своей эмблемой. Позже триколор лакеев Орлеанов стал «символом» и «флагом» новой Франции.

Вернуться

11

Видам – титул времен раннего средневековья, обозначавший сеньора, который, кроме феодальных прав, имел и некоторую церковную власть, в частности, он имел право распределять церковные доходы.

Вернуться

12

Мадам Жанлис – гувернантка детей герцога Орлеанского, одновременно и его любовница, и авторша нравоучительных книг. В то время и в течение многих лет позже была авторитетом в области воспитания детей.

Вернуться

13

Флессель в де дни был мэром Парижа.

Вернуться

14

Прозвище парижской бедноты, главной движущей силы революции.

Вернуться